Валентина Белякова
Ловец кошмаров

Охотники за мирами

© Беляков В., текст, 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

Глава 1
Моя кара

В то утро я даже не посмотрел на неё. Вернее сказать, не посмотрел даже на неё. Не стал отыскивать взглядом вечно всклокоченную шапочку чёрно-красных волос среди передних парт, а тупо уставился в свой конспект. Больше всего мне хотелось просто поспать, но для этого я бы предпочёл оказаться в своей постели. А как только попаду домой, буду мечтать сбежать. Порочный круг.

Наушники разрядились ещё в автобусе, и я их вытащил, но все звуки аудитории (кваканье голосов, шарканье ног, скрип стульев по полу) доносились как будто издалека.

– Выглядишь хреново.

Я подпрыгнул на неудобной скамье и едва успел поймать ручку, покатившуюся к краю парты.

– Прости…

– Прости? – Судя по голосу, она удивилась.

Я и раньше не раз слышал вблизи её голос: в столовой, в раздевалке, в толпе на выходе из аудитории. Негромкий, хрипловатый, как будто ворчливый или немного простуженный, для меня этот голос был бежевого цвета, пах разогретым на солнце деревом и гвоздикой и имел температуру около тридцати семи градусов. Как тело. И сейчас я растерялся, потому что впервые она обращалась ко мне.

– Это не претензия. Я к тому, что по тебе будто асфальтоукладчик проехал.

– А обычно не так?

Глупый вопрос. Чтобы знать, как я обычно выгляжу, нужно регулярно на меня смотреть.

– Обычно не асфальтоукладчик. Максимум газонокосилка.

Я рискнул поднять взгляд. Из-за её небольшого роста наши лица были почти на одном уровне. Мне нравилась её привычка поднимать одну бровь удивлённой дугой, а вторую требовательно хмурить: не лицо, а сплошной вопросительный знак.

– А ты обычно выглядишь, как будто хочешь улететь в своё драконье гнездо.

Уж не знаю, зачем я это сказал. Но, видимо, слова пришлись ей по вкусу, потому что в тёмно-серых глазах зажглись смешливые искорки.

– И затащить туда на растерзание какую-нибудь невинную жертву, да? Чего ты так напрягся? Да, я замечаю, когда ты пытаешься просверлить взглядом дыру в моём затылке. Или виске. Смотря где мы сидим на лекциях. Это сложно не заметить.

Она не дала мне вставить очередное нелепое «прости». Ободряюще улыбнулась, как всегда, когда мы случайно встречались взглядами.

– …А сегодня ходишь как зомби не первой свежести.

– Не выспался. Да и тяжёлый выдался день.

– Тяжёлый день последние пару месяцев, видимо. – Она помолчала несколько секунд. – Понимаю, что лезу не в своё дело. К тому же сейчас явно не время и не место допытываться… Но если захочешь поговорить и сходить кое-куда развеяться, можем встретиться после четвёртой пары у главного входа.

– Что? Сходить? Я…

Я десятки раз воображал этот момент, строил планы и продумывал окольные пути, но уж точно не ожидал, что она сама меня куда-то пригласит. В чём подвох?

– Уверен, моё имя ты слышал на перекличках, но называй меня Кара. Это моё единственное условие.

– Хорошо… Кара. А у меня, к сожалению, нет никакого прозвища.

– Не загадывай, может, и будет. Но пока на ум приходит только Зомби.

Она погрузила руки в карман огромной толстовки почти до середины предплечий, развернулась на пятках и, не сказав больше ни слова, вернулась на своё место на три ряда ниже.

Я опасался, что Кара сразу начнёт расспрашивать о причинах моего подавленного состояния, усилившегося в последние недели, но она будто забыла о причине нашей сегодняшней встречи. Или это был всего лишь повод? Подозрительно, конечно, но я рад хоть какому-то разнообразию в алгоритме «учёба – подработка – дом».

– Будешь?

Из бездонного кармана чёрного пуховика Кара извлекла открытую банку энергетика. Пахнуло химозными ягодами. Обычно я не пью энергетики (предпочитаю кофе), поэтому сам себе ни разу их не покупал, но сейчас был явно не в том состоянии, чтобы отказываться. К тому же приятно осознавать, что она тоже пила из этой банки.

– Так куда мы идём? – спросил я, сделав несколько длинных глотков и поёжившись: весна выдалась промозглой, а теперь и внутри у меня тоже стало холодно.

– Туда, куда стоит водить грустных друзей, чтобы немного развеялись. «Паучий подвал» знаешь?

– Нет… Это что, бюро ритуальных услуг? Звучит не очень радужно.

– Это бар, кафе, клуб… Место, где играют андерграундные группы. Он и правда в полуподвальном помещении, но всё не так жутко, как звучит.

Кара сбавила шаг, взглянула на меня из-за красной пряди, рваным контуром обводящей лицо.

– Мы там тоже играем. Классное место, правда.

– Ты играешь в группе?! – восхищённо выдохнул я.

– На ударных. Ну-ну, не делай такое лицо – уверена, всё не так круто, как ты вообразил.

– Теперь я мечтаю это увидеть!

– Если сегодняшний вечер свободен, то мечта сбудется через пару часов. Приятно слышать. Пока у нас каждый зритель на счету. – Тон оставался чуть ворчливым, но я готов был биться об заклад, ей действительно приятно.

– Только я… Никогда не ходил в бары. И я не пью. Вообще, – спохватился я и постарался, чтобы последние слова прозвучали твёрдо.

– Жаль, конечно. Но пить и необязательно, думаю, тебе всё равно понравится. Тем более это недалеко.

Я бы не назвал полчаса на автобусе «недалеко», да и потом мы плутали по улочкам, которые мне не удалось запомнить. С каждым поворотом улицы становились у2же, дома – обшарпаннее, дорога пестрела лужами и выбоинами.

– Наверное, этот бар не пользуется популярностью?

– Те, кому надо, легко находят «Подвал», – загадочно ответила Кара.

Глава 2
«Паучий подвал»

Мы наконец остановились у двери, в два слоя покрытой разнообразными потёртыми наклейками: от лейблов неизвестных рок-групп до анимешных стикеров и подозрительных QR-кодов. Над дверью красовалась небольшая вывеска с мультяшным тарантулом в разноцветной паутине, больше похожей на вязаную салфетку.

– А почему он «паучий»? – спросил я немного напряжённо.

– Эту историю тебе лучше расскажу не я, а те, кто его так окрестил.

Кара нажала на кнопку звонка и подняла голову, чтобы показать лицо камере, притаившейся под вывеской. Дверь тут же открылась. Короткая пологая лестница вела в тускло освещённое приглушённым тёплым светом помещение, размеры которого нельзя было оценить навскидку.

Мне сразу пришлись по душе мягкие диваны и кресла-мешки, длинная лакированная стойка с маленькими полочками по сторонам, стеллажи с книгами и необычными вещицами, разделявшие «Подвал» на отдельные зоны. У меня дома не хватало подобного уюта. Наша квартира словно до сих пор ждала настоящих жильцов и терпела нас с мамой только из вежливости.

Старый рок-н-ролл ненавязчиво доносился из колонок возле маленькой сцены, не заглушая голоса. Кроме нас с Карой в «Паучьем подвале» было человек пять. Проходя мимо бара, Кара поздоровалась с девушкой за стойкой:

– Привет, Рин, – и пояснила мне: – Это Си₂рин, одна из владелиц бара.

– Здравствуйте. – Я выдавил улыбку, и Сирин улыбнулась в ответ, хотя в её тёмно-карих глазах затаилась настороженность.

Да и вся её хрупкая фигурка выглядела напряжённой, как у птички, готовой вспорхнуть. Пёстрая рубашка с широкими рукавами, острый нос с горбинкой и натурально-рыжие волосы, короткие и всклокоченные, как пёрышки, усиливали ассоциацию с пернатыми.

– Тебе как обычно? – обратилась она к Каре.

– Да. А он не пьёт. И не спал сегодняшнюю ночь, а возможно, и несколько предыдущих.

– Поняла. – Сирин коротко кивнула и принялась колдовать над бутылочками и бокалами своими миниатюрными сухими руками.

Прежде чем отойти, я заметил, что её пальцы с коротко остриженными ногтями осыпаны веснушками почти так же щедро, как лицо.

– Кара, совсем забыл, у меня сейчас напряжёнка с карманными деньгами… – вполголоса начал я.

– Я угощаю, – перебила она тоном, не терпящим возражений.

Кара уверенно направилась к одному из столиков, и я последовал за ней, пытаясь разглядеть всё одновременно и при этом не споткнуться. За столиком сидели двое: невысокий тощий парень, как будто одолживший всю одежду у кого-то гораздо крупнее его, так что она висела на нём мешком, и суровый здоровяк, бритый почти наголо, с какими-то стилизованными рунами на футболке и в огромных берцах. Ну только белых шнурков не хватает. Перед здоровяком стояла полупустая кружка пива размером с небольшое ведро. Перед помятым любителем оверсайза – стакан с чем-то прозрачным (даже не принюхиваясь, я догадался, что это не вода).

– Здорово, Грифон, похоже, вам тут весело. – Кара протянула невысокому руку для пожатия, и он потряс её с энтузиазмом. – Только постарайся не ужраться до концерта, чтобы не как в тот раз.

– Не душни, Кара, это первый и последний.

Я не понял, что он имел в виду – случай или стакан.

– Это Грифон, басист нашей группы, – сказала Кара, обращаясь ко мне.

Я не знал, как представиться Грифону: казалось, настоящее имя будет звучать неуместно. Поэтому немного потянул время:

– А как, кстати, группа называется?

– Мы пока думаем, но черновое название – «Депрессивное бессознательное».

– В каких жанрах играете?

– Постпанк, постхард-кор, альтернативный метал, да хер его знает, короче, что придумается, то и играем, – философски ответил Грифон, чуть сощурив круглые глаза жёлто-карего оттенка.

– А почему именно «Грифон», можно спросить?

Он открыл было рот, но Кара опередила:

– Голова помойного голубя, тело драного кота.

– Кара, блин, – возмутился Грифон и дёрнул головой. Как голубь.

– А я Слэм, – вклинился в разговор здоровяк, тремя чудовищными глотками отправив в себя почти пол-литра пива, – ударник «Вербного потрясения». Кара, что за палочника ты привела?

– Палочника… – задумчиво повторила Кара, – ну да, пусть будет Палочник.

– Будем знакомы, значит. – Слэм с усмешкой протянул мне огромную руку.

Я пожал его лапищу, чувствуя, что мои пальцы вот-вот захрустят. Потом обменялся рукопожатием с Грифоном, его рука оказалась холодной и чуть влажной. Большинство ногтей обводила тёмно-красная каёмочка запёкшейся крови от сорванных заусенцев. Хотя Грифон широко улыбался, показывая желтоватые зубы, мне показалось, что я ему не понравился.

– Ещё в «Бессознательном» играют Курт, он же Серый, и Радуга, – рассказывала Кара, пока мы скидывали куртки в кучу и рассаживались.

– Серый – наш гитарист, вокалист, секс-символ и маскот – фронтмен, в общем. Радуга – вторая гитара, иногда синтезатор. Надеюсь, сегодня они не опоздают.

– Кара, твой мартини с тоником, – раздался глубокий, как море, голос у меня над ухом. Как будто мягкая и мощная волна ударила в бок. Голос пах морской солью и спелой пшеницей.

Подняв голову, я увидел огромный бюст, затянутый в мужскую рубашку, широкие плечи и круглое, как луна, лицо, обрамлённое светлыми косами. Настоящая женщина-викинг. Она неожиданно кротко улыбнулась и протянула Каре бокал. Рукава рубашки были закатаны, поэтому я невольно раcсмотрел руку, державшую бокал: под гладкой бледной кожей и внушительной жировой прослойкой угадывались развитые мышцы. К плечу уходила татуировка, позволяя увидеть под рукавом только золотисто-зелёный рыбий хвост. «Коня на скаку остановит, к победе драккар поведёт» – почему-то промелькнуло у меня в голове.

– Спасибо, Уна. Палочник, это Ундина, вторая владелица «Паучьего подвала».

– А я Палочник, очень приятно. Уютный у вас бар, – осмелел я и сам протянул Уне руку.

Уж не знаю, у кого было крепче рукопожатие: у неё или у Слэма. Но Ундина не внушала чувство угрозы. То ли дело было в мягких чертах светлобрового лица и открытой улыбке, то ли в спокойных движениях, исполненных плавной грации, как у ламантина в своей стихии.

– Очень приятно. Для тебя Рин сделала чёрный тоник с лимоном, мятой и пряностями.

Я поблагодарил, но с некоторым недоверием поглядел на тёмную жидкость в высоком прямом стакане. Пузырьки отчаянно цеплялись за кубики льда, но потом всё же уносились к поверхности, и только некоторым удавалось спрятаться под листочком мяты и не лопнуть.

– Ну что, за рок? – вскинулся Грифон, произнеся слово «рок» так, будто в нём минимум три буквы «к».

– За рок! – хором согласились Кара и Слэм и протянули бокалы к центру стола.

Я чокнулся со всеми, и пришлось пить. Терпкий кисло-сладкий коктейль мне неожиданно понравился. Он был будто «про меня», вместил долгие ночные прогулки в наушниках, холодные вечера на качелях, темноту и тишину балкона, горькие запахи парфюма, которые остаются надолго после ухода людей и смешиваются в какофонию запахов… Как Рин это удалось? Может быть, у неё тоже некая форма синестезии? Или просто научилась чувствовать настроение и характер клиентов за время долгой работы в баре? Я свежим взглядом окинул напитки людей, сидевших со мной за одним столом, и попытался произвести обратную операцию: по содержимому бокалов, подобранному Рин, угадать что-то об их личности. Но отвлёкся на разглядывание Кары, которая через голову стянула толстовку и закинула ногу на ногу, явно чувствуя себя здесь вольготно, не то что на учёбе.

Хлопнула входная дверь, и все головы на секунду повернулись к ней.

– Се-еры-ый! – завопила вдруг Кара, протиснулась мимо меня и быстро протопала к лестнице. Тяжёлые ботинки оставляли рельефные грязные следы. – О, и Радуга с тобой!

В «Паучий подвал» спустились несколько человек: высокий парень в ярко-жёлтой дутой куртке и с модно зачёсанными серебристо-серыми волосами, девушка в жемчужно-розовом, похожая на пухлое облачко, и ещё человек пять разношёрстного народа. Первых двоих у подножия лестницы обняла Кара и указала на наш столик. Пришлось потесниться.

– Курт. Или Серый, – представился сероволосый, не дожидаясь, пока нас познакомит Кара.

Под его яркой курткой оказалась чёрная рубашка с красным галстуком, которая отлично подчёркивала его спортивное телосложение. Глаза у него были такие же серые, как у Кары, почти в тон к явно крашенным волосам. Интересно, его поэтому прозвали Серым? Или это производное от имени? Может, всё-таки настоящее имя – Курт? Я решил, что лучше спросить, чем гадать.

– Не, Курт – это тоже прозвище. В честь Кобейна.

– Потому что… Восходящая рок-звезда? – предположил я.

– Если бы! – рассмеялась Кара. – Я этого раздолбая с детства знаю. Лет в десять он на спор постриг себе карешку под Кобейна и обесцветил. Волосы потом клоками вылезали. И с тех пор он Курт.

– Два месяца ходил весь плешивый, – сообщил Курт-Серый заговорщицким полушёпотом.

Кажется, это последний раз, когда я слышал, чтобы он говорил тихо.

– А ты, я так понимаю, Радуга. Я Палочник.

– Как ми-и-ило! – протянула Радуга, снимая светло-розовую шапочку с помпоном.

И как только она не запачкала свой светлый наряд в грязе-снежном мартовском месиве. Под шапочкой оказалось облако золотисто-персиковых волос, а под курткой – весёленький и легкомысленный полосатый свитер. Пока что я представить не мог, как эти четверо будут смотреться на сцене!

– Вижу, ты уже приняла свою микстуру от боязни сцены, – Радуга кивнула на напиток Кары, – а Грифон уже превысил литраж… Ну что, пойдём готовиться?

– Ещё звук настраивать, – заметил Серый, – ладно, Палочник, ты пока отдыхай, скоро увидишь нас в блеске славы!

– Ну да… Ты пока тут… – поспешно согласилась Кара. – Ничего?

– Всё в порядке, – заверил я. Хотя знал, что без знакомых буду чувствовать себя не в своей тарелке.

Посетители всё прибывали. Никакой афиши о выступлении «Депрессивного бессознательного» я не заметил, но люди явно знали, на что шли. Наверное, из анонсов в соцсетях. К Слэму подсели трое: красивая молодая женщина с длинными чёрными волосами, обвешанная бусами и браслетами, как новогодняя ёлка; кудрявый смуглый паренёк, который ни секунды не мог усидеть неподвижно и говорил быстро и сбивчиво; и меланхоличный молодой человек в джинсовой куртке с нашивками и с волосами, свалянными в разноцветные дреды. Видимо, остальные члены его группы (как там она называлась… «Потряси вербу»?). Между ними сразу же завязался оживлённый разговор.

Я заскучал и продолжил рассматривать интерьер бара (клеёнки с рисунком паутины, проволочные и пластмассовые паучки на полках, страницы из энциклопедии с пауками, приколотые кнопками к стенам), изредка вылавливал взглядом Кару или Курта, суетящихся на сцене и около неё. Усталость прошедших ночей плавно навалилась на плечи, заставив откинуться на высокую спинку дивана. Тут же мой затылок наткнулся на что-то маленькое и твёрдое. Я с удивлением повернул голову и увидел грязно-белую вещицу, свисавшую до самой спинки дивана на толстой нитке. Взял её в руки, вгляделся… И с удивлением понял, что сжимаю в пальцах маленький позвонок. «Кошачий, наверное, или кроличий», – машинально подумал я, прикинув размер. И только потом удивился: кто и зачем подвесил позвонок к потолку бара?! Проследив взглядом за цветастой ниткой, я чуть не уронил стакан.

Как высокий человек, я редко поднимаю голову вверх и рассматриваю потолки, если нет непосредственной угрозы удариться головой о притолоку. И, похоже, зря, потому что изучение «Паучьего подвала» следовало начинать именно с потолка. Он оказался заметно выше, чем я представлял, и оставался в тени, так как основное освещение располагалось на стенах и балках примерно на метр ниже его. Похоже, именно поэтому не бросалась в глаза чудовищная конструкция из ниток, пряжи, шнурков, верёвок и проводов, формировавших причудливые многослойные переплетения. Эта «паутина» не имела чётких границ, забрасывая отдельные отростки во все уголки потолка. О симметрии тоже говорить не приходилось, но прослеживалась некая внутренняя ритмика: равномерно встречались небольшие оплетённые обручи с более-менее правильным концентрическим узором нитей внутри. Правда, далеко не всегда обручи имели правильную круглую форму.

И, разумеется, особые акценты создавали вещицы, вплетённые в сеть. Многие из них были неподвижно закреплены, некоторые свисали, а отдельные почти касались голов посетителей, как позвонок на нашем диване. При беглом рассмотрении я успел заметить кучу бусин всех цветов и размеров, ракушку, наушники, чайный пакетик, презерватив, точилку для карандашей… И ощерившуюся осколками «розочку» из бутылки. Последняя, к счастью, достаточно далеко от меня.

– А это… Что за херня? – потрясённо спросил я, ни к кому конкретно не обращаясь.

Несмотря на шум в баре (людей к этому моменту стало ещё больше), меня услышал Слэм.

– Сам ты херня! – Он толкнул меня в плечо, чем привёл в чувство, но чуть не спихнул с дивана. – Палочник, ты чё? Это ж Ловец!

Сказал как о чём-то само собой разумеющемся. Как будто в ЛЮБОМ баре половину потолка занимает хтонический ком из десятков километров ниток, да ещё и с вплетённой в него барахолкой!

– В смысле ловец снов или типа того?

– Верба, поясни человеку за Ловец, – обратился Слэм к черноволосой.

Девушка перегнулась через него и облокотилась на стол, заглянув мне прямо в глаза. Я никак не мог определить её возраст: по гладкой загорелой коже лица и рук Вербе можно было дать двадцать два – двадцать четыре. Но тёмно-карие, почти чёрные глаза казались окнами в таинственное древнее измерение. Я почти ожидал, что она заговорит глубоким грудным голосом на давно забытом языке. Верба имела с ловцом на потолке нечто общее: кулоны на бусах и браслетах, фенечки с бусинами, вплетённые в гриву чёрных волос. Когда она наклонилась ко мне, одна из бусин забавно брякнула по столешнице, и наваждение развеялось. Девушка заговорила, и голос действительно оказался глубоким, но ничего потустороннего в нём, конечно, не было.

– Ловец снов – это индейский амулет, который защищает владельца от кошмаров. Ловец в «Паучьем подвале», конечно, необычно большой. Но людей сюда приходит много, и кошмары у многих внушительные. Он уже несколько лет их впитывает.

Метафизика меня не впечатляла, но в качестве рекламного хода идея хороша. Создать достопримечательность из ничего – наверняка это Рин додумалась.

– Рин и Уна сами его плетут?

– Они тоже участвуют, разумеется. Но каждый посетитель «Подвала» может добавить в Ловец что-то значимое для себя. А он взамен заберёт то, от чего хочется избавиться.

– В каком смысле «заберёт»? – насторожился я. – Типа погасит задолженность по кредиту или похитит вредную тёщу?

– Не в физическом плане. Хотя кто знает… – Она загадочно улыбнулась, и глаза на секунду вновь превратились в тёмные омуты. Интересные тут эффекты освещения.

Верба вновь села прямо, и я на секунду залюбовался её профилем: высокий лоб, нос с аккуратной горбинкой, благородно изогнутые тонкие губы. Похоже, она из тех, кто верит в Таро, гороскопы, нумерологию, вуду и прочий фэншуй. Отчасти я поддался её обаянию, но не воспринял рассуждения Вербы всерьёз. Наверняка у них какая-нибудь фолк-рок-группа, вот она и старается не выходить из образа. Или, может, владелицы бара подговорили её «просвещать» впечатлительных новичков. Надо будет спросить у Кары, что она думает про эту штуку.

Я допил свой коктейль и продолжил рассматривать Ловец. Нити переплетались настолько густо, что иногда казалось, будто они шевелятся. Может, и правда покачиваются от сквозняка. Или там уже завелись жуки. Будет неприятно, если жирный таракан упадёт в чьё-нибудь пиво…

Слева от меня и чуть сзади в Ловец был вплетён маленький серебряный колокольчик. Благодаря ему я заметил, что нити в том районе и впрямь сильно раскачиваются – тараканам даже компанией такую тряску не произвести. Может, там мышь или крыса запуталась? Колокольчик наверняка заливался звоном, но я не мог слышать его из-за шума в баре, и этот диссонанс действовал на мозг очень неприятно. Я опустил голову, чтобы не видеть колокольчик, но он продолжал прыгать перед внутренним взором, и его звон напоминал тонкий, беспомощный крик потерявшегося в лесу ребёнка.

У меня всегда так: если уж засело в голове, то не отпустит. Я выделил взглядом группу волокон, которые дёргались сильнее всего, и проследил за ними взглядом. Они уходили в дальний угол зала, где два стеллажа располагались слишком близко, чтобы втиснуть между ними столик. Группа «Вербное потрясение» оттеснила меня на самый край дивана, так что не пришлось ни через кого перелезать. Чтобы не привлекать лишнего внимания, я аккуратно лавировал между столиками, лишь иногда поглядывая наверх.

Угол, возле которого стояли стеллажи, явно был меньше прямого и походил на архитектурную ошибку. Ещё больше усиливала это впечатление глубокая ниша, куда почти не проникал свет. Дно ниши образовывало широкую полку, на которой лежали коробки с настольными играми, воздушными шариками и прочей мишурой для мероприятий. Сверху свешивался пыльный рваный тюль, похожий на ошмётки паутины. Похоже, «Паучьему подвалу» не помешает генеральная уборка! Несколько шнурков и ниток сплетались в нелепый канат, уходивший в темноту ниши. И за него кто-то дёргал. Я прислушался, но не уловил ни звука.

– Кто там?

Никто не откликнулся, дёрганье на секунду прервалось, но потом возобновилось с новой силой. Поскольку подойти вплотную не позволял хлам на полу, я опёрся пальцами о край ниши, встал на цыпочки и наклонился в темноту, вытянув шею и напрягая зрение и слух. Сначала различить ничего не удалось, только слабый шорох дёргаюшихся нитей.

Но вдруг шорох прекратился, и на меня уставились глаза. Их было пять: два сверху и три снизу. Они слегка светились в темноте: верхние – золотисто-жёлтым, а нижние – жёлто-зелёным. Верхние уставились огромными зрачками прямо на меня, а нижние будто остекленели.

Глава 3
Депрессивное бессознательное

Я даже не успел ничего подумать, удивиться, испугаться, прежде чем существо прыгнуло на меня.

С высоким вскриком я отшатнулся от ниши, что-то чёрное и весьма тяжёлое ринулось из неё, всколыхнув тюль, оттолкнулось от моей груди и скакнуло на шкаф. Сделав шаг назад, я поскользнулся на чём-то, издавшем металлическое дребезжание, и сел прямо на пол. Кто-то подбежал ко мне сзади и положил руку на плечо, вновь заставив вздрогнуть.

– Не ушибся? – Это оказалась Рин, владелица бара.

– Несильно… – ошарашенно ответил я, провожая взглядом катящуюся по полу железную миску. У неё на боку чем-то вроде лака для ногтей была выведена надпись. – Та-ран-ту-ла? – попытался разобрать я.

– Тарантелла, – поправила Рин, убрав свою птичью лапку с моего плеча, – когда мы с Уной её только нашли, то действительно назвали Тарантулом. Но потом киса подросла и оказалась девочкой, так что пришлось придумать новое имя.

– Киса…

Тарантелла – жирная косматая чёрная кошка – подозрительно пялилась на меня со шкафа большими круглыми глазами. Двумя, разумеется. Три нижних были нарисованы у неё на ошейнике светящейся краской.

– Но мы обычно зовём её Тарахтелкой, – с улыбкой продолжала Рин, помогая мне подняться. Тонкая веснушчатая рука оказалась на удивление сильной, – за то, что громко мурчит.

Мне с трудом верилось, что это чудовище способно мурчать, а тем более громко.

– Советую найти себе место поближе, – тихо сказала Рин, неожиданно наклонившись ко мне. – Каре будет приятно увидеть, что ты слушаешь. Если, конечно, у неё будет время поднять взгляд: сегодня «Бессознательное» играют две новые песни, так что будет жарко.

– Вряд ли я найду свободное место, – я оглянулся на столики и тесный танцпол, – но это и хорошо, много людей пришло.

– В «Паучьем подвале» место всегда найдётся. Для тех, кому оно нужно, – серьёзно ответила Сирин.

Я кивнул, но в душе усмехнулся. Милый девиз для кафе-бара, но он больше подходит какому-нибудь братству или ордену в фэнтези. Хотя это неплохо, когда владельцы так горят своим делом. Что забавно, место и правда нашлось: столик на одного сбоку от сцены, совсем близко. Встань, сделай пару шагов, протяни руку – и сможешь дать пять Радуге. Если, конечно, впереди не вклинится несколько подпрыгивающих тел.

Мне было трудно понять, что заставляет людей выходить на тесное пространство перед сценой, толкаться локтями и скакать. Раньше я ни разу не был в таком заведении. Должно быть, просто алкоголь в их крови требует движения.

«Дорогая, потанцуем?» – «Отстань, убери руки, я иду спать!» – «Алкоголь в крови требует движения». – «Вот и двигай отсюда подальше! Ты отвратителен… Отпусти, отпусти, поставь меня! Ты пугаешь сына!»

Я потряс головой, прогоняя отвратительные воспоминания. Только сейчас я почувствовал, как здесь воняет перегаром и потом, – и почему мой нос не уловил этого раньше? Знакомая вонь: она звучит как хриплый, слишком громкий голос, она сальная и колючая, как щетина. Я осознал, что хочу уйти. Немедленно. Каре скажу, что вспомнил о делах, что резко заболел, да что угодно.

За секунду до того, как я решился встать и пойти за курткой, «Депрессивное бессознательное» вынырнули из неприметной боковой двери на сцену. Свет резко стёкся в одно яркое пятно, погрузив углы зала в темноту (по крайней мере, непривычным к полумраку глазам было ничего не разглядеть).

Серый, в своей строгой чёрной рубашке и состоявших из кастомных дыр джинсах, резко шагнул на самый край сцены. Его галстук при этом мотнулся флагом, языком пламени, красной тряпкой тореадора. Он ударил по струнам, и звук прошил меня до костного мозга. Оказывается, я сидел совсем рядом с одной из двух больших колонок, поэтому казалось, что от музыки вибрирует каждая клетка в организме.

Мне тут же стало наплевать и на запах, и на духоту, и на назойливые голоса, и на тела в некомфортной близости от меня.

Ударили барабанные палочки: «Раз. Два. Раз-два-три-четыре». Я перевёл вгляд на Кару… И пропал.

Хотя она не сменила одежду и даже не накрасилась на выступление, внутреннее преображение сделало её едва узнаваемой. Кара светилась изнутри, хотя выражение лица можно было назвать яростным. Руки летали без устали, и растрёпанная голова с чёрно-алыми волосами моталась в такт музыке. Из-за алых прядей по обе стороны от лица казалось, что оно освещено жарким костром. Или даже что костёр пылает внутри Кары и вырывается через музыку. Я почти видел в сосредоточенных серых глазах отблески пламени.

«Сожги меня», – пронеслась в голове непрошеная мысль.

Мир вне освещённого пятна перестал существовать. Теперь была только яростная электрогитара Курта, которой вторила электрогитара Радуги – выше и чище. Бас Грифона делал музыку глубже, заставлял нервы вибрировать, как от подземных толчков. Звук бас-гитары я воспринимал скорее всем телом, чем ушами. Вокал Курта – не низкий, но и не слишком высокий, с лёгким расщеплением, собирал песню воедино и отправлял моё сознание в неведомые дали, в космос. Но при этом сохранялось ощущение, что поют именно про меня, про мою жизнь. Что если бы я был талантлив, то сам бы сочинил эту песню. Правда, слов я почти не разбирал из-за шума, который поднялся в зале.

Ударные Кары служили скелетом песни, задавали форму, гнали вперёд. Они были её пульсом и дыханием. И мне хотелось жить вместе с ней, бежать, как за огромным космическим существом – к свободе, к счастью… Или к безумию?

Я и сам не заметил, как встал и оказался прямо перед сценой среди танцующих людей. Как поймал их ритм. В первых рядах явно собрались приятели участников «Бессознательного», можно сказать, их первые фанаты, поэтому они знали все слова. Я никогда не умел ни танцевать, ни петь и поверить бы не смог, что буду добровольно делать это в общественном месте. Но тело, похоже, решило за меня. Один раз послушав припев, в следующий раз я уже выкрикивал его наравне со всеми. Хитрый мозг, оказывается, ещё не разучился быстро запоминать информацию, просто ждал особого случая.

Время теперь измерялось только песнями. Через семь-восемь песен мне стало слишком жарко. Я снял толстовку, протолкнулся обратно к своему столику и оставил её на спинке стула. Теперь мой запах, очевидно, не лучше, чем у остальных, но он больше не кажется неприятным. Как и случайные прикосновения незнакомцев и незнакомок. Наоборот, когда мы толкались плечами, когда чьи-то длинные цветные волосы хлестнули меня по лицу, когда я помог споткнувшейся девушке подняться, почувствовав жар и мягкость её тела, меня охватила эйфория. Нервная система была взвинчена до предела, так что хотелось подпевать до хрипоты и прыгать, прыгать, прыгать, как будто иначе взорвёшься.

Я даже не испугался, когда кто-то огромный и тяжёлый сбил меня с ног. Не почувствовал боли. К тому же несколько пар рук почти сразу подняли меня на ноги. Подняв взгляд, я на секунду встретился глазами с Карой, и мурашки побежали по спине под намокшей футболкой, по рукам, ушам и затылку. Продлился наш зрительный контакт недолго: «Депрессивное бессознательное» не терпело больших перерывов между треками.

Они сыграли все песни, которые сочинили – их пока было двенадцать, – и пару каверов. Потом ещё две песни на бис. За этот вечер я совершил движений больше, чем на всех парах по физкультуре за последний год, но ни капли не устал. Только дыхание сбилось, но у меня было время восстановить его во время медленной песни, пока я топтался в обнимку с незнакомой девушкой, которая – о чудо – сама ко мне подошла. По окончании песни она снова растворилась в толпе, а я подумал, удастся ли так же потанцевать с Карой, когда в следующий раз будет выступать другая группа. В том, что я приду в «Паучий подвал» снова, сомнений не возникало.

Когда выступление кончилось, четвёрка сошла со сцены в зал и вскоре смешалась с посетителями. Перед этим Серый сказал несколько слов: поблагодарил слушателей, ещё раз представил участников группы и призвал подписываться на «Депрессивное бессознательное» в социальных сетях. Рин на минуту вышла из-за стойки и напомнила о коробке для донатов, декорированной под увитый паутиной почтовый ящик. Я видел, как несколько человек положили туда деньги, но не смог присоединиться – карманные кончились ещё на прошлой неделе.

В ушах всё ещё стучало, но постепенно я выходил из транса. В голове и в мышцах чувствовалось приятное опустошение. Я заозирался, ища глазами Кару, но первым увидел Курта: его всклокоченная серебристая голова возвышалась над окружающими. Четвёрка уже облюбовала себе столик. Поскольку его никто не занял, я предположил, что они всегда там сидят и большинство посетителей об этом знает. Преодолев робость, я подошёл к ним. За столиком «Депрессивного бессознательного» как раз остался свободный краешек дивана: прямо рядом с Карой. Сбоку от меня, повернув стул спинкой вперёд и лихо оседлав его, сидел Грифон.

Как только сел между ними, я сразу ощутил жар тел, услышал дыхание, не успевшее успокоиться. Кара и Радуга перекидывались шутливыми фразами, и их голоса были необычно высокими и звенящими. Персиковые волосы Радуги слиплись от пота и походили теперь скорее на влажную сахарную вату, чем на закатное облачко, а у Кары на голове получилось гнездо пьяной вороны. Но мне всё равно было сложно оторвать взгляд от прилипших к лицу алых прядей, раскрасневшихся щёк, лихорадочно блестящих глаз.

– Грифон, тебе хватит отвёртки. Отвертел себе уже всё что можно. Делись!

Кара протянула руку через меня, ловко выхватила у Грифона высокий запотевший стакан и поднесла к губам под его громкое возмущённое «Э-э-эй!». Она выпила коктейль длинными, жадными глотками, словно это был просто апельсиновый сок. Только сейчас я заметил, как сильно дрожат её руки. Пока Кара деловито суетилась перед выступлением, я и не догадывался, как она волнуется, но теперь пережитое эмоциональное напряжение дало о себе знать. Сделав пару медленных вдохов, она откинулась на спинку дивана и немного стекла вниз, словно все кости в теле размягчились. Я хотел сказать ей про музыкальные дали, про бегущее космическое существо и тысячу тугих пружин, обнаружившихся в моём теле, и уже открыл рот, но смог выдать только:

– Ты была… крута.

– Спасибо, – Кара произнесла это почти шёпотом, но я понял, что сказал именно то, что нужно, – тебе самому-то полегчало?

Я прислушался к своим ощущениям. За время концерта я даже успел забыть, от чего мне должно было полегчать. А это многого стоит.

– Определённо.

– Можешь ещё рассказать Ловцу, что тебя так доконало. А в следующий раз что-нибудь принести и оставить в нитях.

– Зачем? Ты прямо серьёзно к этому относишься?

– Я… – Кара на секунду задумалась. – Это местный прикол. Локальный мем, арт-терапия или традиция – называй как хочешь. Если чувствуешь, что это не твоё, то не стоит и пытаться.

А ведь она смотрит, запрокинув лицо, прямо на Ловец – понял я. Высматривает то, что сама там оставила? Или просто ищет ответ на что-то в переплетении нитей?

– И как ему рассказать, словами, что ли? Пробурчать себе под нос или послать телепатически? – усмехнулся я, тоже поднимая голову.

Прямо надо мной, прошитая шнурком, покачивалась карточка из какой-то настольной игры. На карточке был нарисован большой белый знак вопроса. Забавное совпадение. Может, Кара специально подгадала?

«Ну, что тебе рассказать, чудо? – подумал я и тут же ощутил на вспотевшей голове дуновение сквозняка. Карточка медленно повернулась, и на обратной стороне показался рисунок: асимметричное чёрное пятно на белом фоне. Клякса состояла как бы из двух вытянутых частей, расположенных под углом друг к другу и соединённых тонким мостиком. Похоже, как будто одна человеческая фигура держит на руках вторую, поменьше. И из-за того, что вращалась карточка, они тоже кружились в пьяном тошнотворном ритме. Кружились, и кружились, и кружились…

«…Потанцуем?» – «Поставь меня, поставь, дышать трудно!» – «Алкоголь в крови требует движения». – «Вот и двигай отсюда подальше! Ты пугаешь…»

Домашний халат развевается, как флаг, топот крупного мужчины похож на глухие барабанные удары. Столкновение ноги с цветочным горшком: цветок падает на пол, с хрустом ломая стебель, а тапочка улетает в раковину. Раздаётся плеск. Но почему-то это несмешно.

Вращение останавливается, мама рывком отстраняется и отбегает в угол кухни. Она прошлась по земле из горшка, поэтому оставляет грязные следы.

«Совсем с ума сошёл. Что ещё сломаешь?» – «Что захочу. Может, эту хрень? Она всегда меня бесила».

Неуклюжим, глупым, злым движением он опрокидывает на пол заварочный чайник в виде домика. Звон. Ароматическую свечку. Звон. С силой дёргает за штору. Треск.

Я хочу уйти, очень хочу. Но не могу пошевелиться.

«Ещё что-нибудь?» – Спокойствие в её голосе горькое, как самый опасный в мире яд.

«Может, твоё сучье лицо?!»

Гранёный стакан летит мимо её головы, мимо моей головы… К моей он был гораздо ближе. Позади взрывается об стену. Именно взрывается, разнося в клочья мой мир. Кто хранит в стаканах водородные бомбы?

Я наконец-то бочком прокрадываюсь к двери, разворачиваюсь и бегу, не чуя ног. Останавливаюсь только в своей комнате, задвинув щеколду двери и забравшись с ногами на кровать, и тут замечаю, что за мной тянется дорожка кровавых следов.

Почему-то первой моей мыслью было, что кровь оставило нечто, бежавшее за мной. Оно успело проскользнуть в дверь и теперь сидит вместе со мной в постели. Онемение всего тела сменилось крупной дрожью. И только тут я обратил внимание на жгучую боль в стопе. В глубоком порезе торчал продолговатый осколок стекла. К счастью, он вошёл вдоль, иначе представить страшно, как глубоко мог воткнуться.

Мысли метались в лихорадочном тумане. Задержав дыхание, я медленно вытянул осколок и долго рассматривал рану, боясь, что внутри могли остаться его части. Кровь заливала простыню, и перед глазами, от периферии к центру поля зрения, пополз белый шум. Каким-то образом я догадался сорвать с подушки наволочку и перевязать стопу так туго, как только мог. После чего в изнеможении лёг, чувствуя, как тёплое кровавое пятно переходит с простыни на футболку и липнет к спине, слыша два кричащих друг на друга голоса, словно из другого измерения.

Карточка повернулась. Двойное пятно похоже на бутылку, из которой в стакан переливается струйка жидкости. Ну да, всё началось не в тот самый вечер восемь лет назад, а гораздо раньше. И постепенно усугублялось.

Карточка повернулась. Это снова два человечка. Может быть, они лежат в постели? Что их соединяет?

Карточка повернулась. Это я и моя тень. Длинная-длинная чёрная тень, отбрасываемая фонарём. Кругом ночь, я иду по знакомому парку в наушниках. Не хочу возвращаться домой.

Карточка повернулась. И снова. Между пятнами, словно издеваясь, мелькал знак вопроса. Хватит спрашивать, пожалуйста, хватит. Потому что я не могу не показывать, но и показывать тошно. Я как кошка, которая пытается выблевать комок шерсти. Или, скорее, целый клубок пряжи.

Зачем она вам, эта гадость, товарищ Ловец, неужто в себя вплести? Зачем вы хотите, чтобы я вывернулся наизнанку? Или я сам этого хочу?

Нет. Не хочу. Не тяните!

Не тяните.

Нити, нити, нити, нити…

– Эй, эй, Палочник! Приём! Земля вызывает Палочника!

Кто-то легонько хлопал меня ладонью по щекам.

– Что ты вошкаешься?! Вот так надо!

Хлёсткая пощёчина и правда привела меня в чувство. Правда, пока непонятно, в какое.

– На, выпей. – Лицо Серого склонилось надо мной.

Серебристые волосы торчали дерзкими иглами. Это ж надо таким смазливым родиться. Девчонки, наверно, сами в гарем записываются…

– Оно алкогольное? Не буду, – ответил я, с трудом ворочая языком.

– Считай, что это анестезия. – Лицо Серого сменилось лицом Кары.

Я глупо улыбнулся, и между приоткрытыми губами таки влили несколько глотков горького напитка. Он будто не хотел попадать в желудок и цеплялся за глотку когтями. Чтобы как следует откашляться, пришлось сесть ровно. Голова наконец начала проясняться.

Сфокусировав взгляд, я увидел, что над столом прямо передо мной свешивается тонкая бечёвка. Посмотреть наверх я не рискнул, поэтому просто подумал, обращаясь к верёвочке: «Осколок ещё у меня. Я сохранил его в качестве напоминания. Мысль уловил, так что в следующий раз принесу его тебе. Если обещаешь больше так не делать!»

Глава 4
«Вербное потрясение»

Я сидел перед открытым «Вордом» и пялился в пустой лист. Реферат нужно закончить к понедельнику, а я ещё даже не начал. Впрочем, есть ещё завтрашний день. Так что дайте мне хоть какой-нибудь повод, и я буду прокрастинировать. Хоть самый ничтожный. Любой.

Квакнуло новое уведомление.

«Го сегодня в “Паучий”? ВП играют. Вход бесплатный», – это Кара.

За эту неделю я разговаривал больше, чем за последние полгода суммарно. Мы садились вместе на лекциях, пару раз сходили гулять – погода как раз налаживалась, – посидели на фуд-корте, где я проел последние карманные. Ещё и проблемы со сном ушли (жаль, что ненадолго). Если бы у меня спросили, я бы сказал, что о большем и мечтать нельзя, но в глубине души снова хотел посетить «Паучий подвал». А один, без приглашения Кары, зайти бы туда не решился. Возможно, я бы даже не смог его найти. И дело даже не в топографическом кретинизме, просто я ещё не стал для него своим человеком.

«Пойдём, – написал я, не раздумывая, – во сколько?»

«Начало в 11, но можно прийти пораньше».

Это немного остудило мой пыл. Мама считает, что одиннадцать вечера – как раз подходящее время для меня, чтобы быть дома. А если я припрусь среди ночи, ещё и напитавшись алкогольными ароматами от моих новых друзей… Хотя сама она не ночевала дома уже двое суток – мне будет что предъявить.

Наверняка нашла очередного хахаля. Значит, квартира вот-вот заполнится громким басом, мужскими рубашками размера ХL, косматой бородой с застрявшими крошками и стонами по ночам. А через пару недель, от силы месяцев, всё закончится скандалом. На это время я был бы не прочь хоть насовсем поселиться в «Паучьем подвале». Только вряд ли Сирин и Ундине понравится эта идея. «А как бы к ней отнёсся Ловец?» – всплыл в голове неожиданный вопрос.

С Ловцом мне ещё предстоит наладить отношения. Если, конечно, наше краткое общение не было просто результатом эмоционального напряжения от концерта. Я достал из нижнего ящика прикроватной тумбочки маленький неаккуратный свёрток. Кроме него, в ящике ничего не хранилось, словно я подсознательно не хотел «заражать» им другие свои вещи. Похоже на инкапсулированную занозу или паразита: организм хотел бы от неё избавиться, но не может, поэтому старается хотя бы оградить от себя. Так же поступал мой мозг с воспоминаниями, которые оставил этот осколок и всё с ним связанное.

Но это был мой выбор – не выбрасывать его. Я доставал его и несильно, но ощутимо сжимал в кулаке каждый раз, когда из телефонной трубки доносился знакомый голос: «Сын, ну ты же понимаешь… Ну таким уж человеком я был, зато теперь-то… Хоть ты-то не игнорируй меня, у тебя ж, в отличие от неё, мозги и сердце на месте…» Даже если я скормлю стекляшку Ловцу, в этом плане ничего не изменится. Зато в тумбочке освободится полка.

Кара предложила встретиться в пол-одиннадцатого, и мне нужно было как-то убить время до выхода. Я лихо накопировал информации для реферата, уйдя с головой в работу, иногда всё же косясь на перемотанный скотчем свёрток, ожидавший своего часа.

Когда я написал слово «Введение» и процесс снова застопорился, с работы вернулась мама. Она не стала переодеваться в домашнее, зато начала суетиться и заказала доставку еды. Плохой знак, очень плохой. Ну почему именно сегодня, зачем обязательно портить настроение перед концертом?

– Сегодня я тебя кое с кем познакомлю! – сообщила мама с наигранной радостью, примеряя новые серьги перед зеркалом в коридоре.

– Две недели, – бросил я.

– Чего две недели?

Прямо вижу, как она поджала губы.

– Исходя из моих расчётов, каждый новый кавалер задерживается на срок на двадцать процентов меньше, поэтому отношения с этим продлятся что-то типа… Пятнадцать дней.

– Только попробуй при нём ляпнуть что-то подобное!

– Не переживай, я всё равно скоро уйду гулять.

– На ночь глядя?! – С каждой репликой она всё повышала голос, как и я, хотя на таком расстоянии мы и так друг друга прекрасно слышали.

– Мне вроде уже не двенадцать.

– А ведёшь себя именно так.

– Кто бы говорил!

– Куда собрался-то?

– В бордель. Со своими друзьями-алкашами.

Секундная пауза. Переборщил? Ну нет, она тоже за словом в карман не полезет.

– С друзьями, говоришь? Как будто я поверю, что у тебя есть друзья!

– Это говорит человек, у которого из социальных связей только случайные потра…

Меня перебил звонок в дверь.

– Заткнись!

Я, в общем-то, и так не собирался продолжать.

– Приве-етик. О-о, это мне?! – Это она обращалась уже к пришедшему. Голос изменился, как будто секунду назад я разговаривал с другой женщиной.

Я знаю эту пьесу наизусть: сейчас будет «О-о-о, как мило! Мои любимые!» на очередной букет, который через пару дней отправится в мусорку. А может, серьги, бусы или брошку, которые через месяц отнесут в ломбард. А потом раздадутся низкий голос и слоновий топот.

По продолжительной паузе я понял, что что-то пошло не так. Через секунду мама появилась в дверях моей комнаты с растерянным видом и маленьким цветочным горшком в руке.

– Я пока на твой подоконник поставлю? На кухне у меня хорошего места уже нет, а ему нужен тщательный уход, да и свет должен падать с той же стороны, придётся всё переставлять, но как же он догадался… – взволнованно бормотала она.

– Что за зверь? – Я скептически покосился на торчащие из горшка стебельки и листики.

– Орхидея зигопеталум макулатум! – торжественно возвестила она.

– Но-но, сейчас кого-нибудь вызовешь из преисподней. Выглядит не так впечатляюще, как звучит.

– Ну разумеется, сейчас он не цветёт! Кто же будет пересаживать орхидею во время цветения!

Пока мама устраивала на подоконнике своего зигопеталума, я тихонько встал и вышел в коридор. Даже интересно посмотреть на такого же замороченного человека. К тому же я до сих пор не услышал характерного топота и баса. Да и всё равно скоро выходить на встречу в «Подвал».

В коридоре среди обуви скромно притулились незнакомые кроссовки. Не огромные сапоги, не пафосные ботинки? Странно. Кажется, размер у них даже меньше моего. Я осторожно заглянул на кухню.

– Привет, много о тебе слышал. Меня зовут…

Я не запомнил его имени. Очевидно, я всё неправильно понял, потому что на кухне сидел молодой человек, возможно, мой ровесник, на полголовы ниже мамы. В толстовке и ярких жёлтых носках с кружками пива. Почему-то больше всего мой взгляд приковали именно носки.

– Вы, должно быть, мамин новый ученик? – высказал я очевидное предположение. Мама преподавала в университете и иногда оказывала услуги репетитора нерадивым студентам.

– Нет, мы познакомились в приложении для знакомств, я увидела в графе «хобби» разведение комнатных растений и… – быстро заговорила мама, словно оправдываясь.

Я медленно обернулся и посмотрел на неё – она как раз заходила в кухню. Потом снова уставился на этого студента-скейтера из «Тиндера».

– Это… Розыгрыш? – наконец выдавил я.

– Вот только не начинай… – Знакомые интонации, первые звоночки истерики.

– Да господи, делайте что хотите, мне-то какое дело! Выращивайте свои орхидеи, гоните самогон на балконе, в следующий раз можешь привести первокурсника, чтоб было ещё веселее! Каждый дрочит, как хочет.

Студиозус зигопеталум не растерялся, даже не изменился в лице и явно хотел что-то ответить на мою тираду, но я уже вылетел в коридор. И правда, какое моё дело! Спасибо хоть, что не одногруппник! Как же эталонно у всех в этом доме едет крыша! Зато будет что рассказать Ловцу в следующий раз да ещё и привязать какой-нибудь сраный орхидейный листик. Я натянул кроссовки, набросил пуховик на плечи, сунув в карман свёрток с осколком, и захлопнул за собой входную дверь.

Мне расхотелось идти в «Подвал», видеть Кару и остальных, слушать «Вербное потрясение». На всякий случай я написал, что опоздаю, и около часа выгуливал свой гнев по району, разбрызгивая весеннюю жижу. Когда гнев превратился в глухое раздражение, я немного покачал его на качелях, вливая музыку себе в уши, как анестетик через капельницу.

Примерно без четверти одиннадцать я снова стал похож на человека. На пути попалась потрёпанная верба, уже выпустившая пушистые лапки. Несколько минут я тупо разглядывал их, затем осторожно пощупал и задумался, не отломать ли веточку на память. Вместо этого развернулся и пошёл в сторону автобусной остановки – от дома до «Паучьего подвала» путь всё-таки неблизкий.

За окнами автобуса пронёсся корпус института, а затем поле зрения заполнили дымящие трубы Завода. В городе вообще мало мест, откуда их не видно. Есть у него, конечно, и официальное название, какая-то перенасыщенная согласными аббревиатура, но мы называем его просто «Завод». Перепутать всё равно не с чем. Он снабжает каждого пятого жителя города работой и каждого первого – дымом для дыхания вместо воздуха. Что ж, за всё приходится платить.

За очередным поворотом Завод скрылся, оставив в напоминание о себе облако над крышами, выделявшееся своей чернотой даже среди сумрачных туч. Я вышел из полупустого автобуса и оказался в полном одиночестве. Как ни странно, мне удалось отыскать вход в бар среди путаницы улочек. Каждый раз, когда казалось, что я заблудился, из полумрака выныривала смутно знакомая вывеска или характерный кривой поворот. Пожалуй, это хороший знак.

Выступление уже началось. Я даже не успел спуститься по лестнице, а взгляд уже приковала Верба, метавшаяся по маленькой сцене. В своём экстравагантном одеянии она была похожа на цыганку, пиратку или ведьму. Её сильный, яростный голос пах дурманящими колдовскими травами и ромом.

За барабанами возвышался Слэм, грозный, как горный тролль. Парень с разноцветными дредами походил на экзотическую птицу, которой гитара служила голосом (играть он был мастер, и звуки тоже выходили экзотические). Миниатюрный кудрявый паренёк играл на скрипке, но не как пай-мальчик, а как маленький демонёнок, которому некуда девать бешеную энергию.

Я споткнулся и чуть не упал с последних ступенек лестницы. Этого никто не заметил, потому что посетители либо неотрывно смотрели на сцену со своих мест, либо прыгали на пятачке перед ней. Сложно сказать, было ли в этот вечер больше или меньше людей, чем на «Депрессивном бессознательном», но на недостаток внимания ребята не могли пожаловаться. В прошлую пятницу Кара сказала, что я принёс им удачу – такой аншлаг и количество донатов у них впервые. Может, и «Потрясение» нашло себе человека-талисмана.

Невольно двигаясь в такт музыке, чтобы удобнее было пробираться сквозь толпу, я дошёл до столика с диваном, где развалилась четвёрка из «Депрессивного бессознательного». Уж не знаю, насколько они на тот момент были депрессивны, но к бессознательности шли уверенно: на столе столпились пустые шоты, бокалы и пивные кружки. Группа друзей представляла собой очень живописную композицию: Грифон как раз помещался на самой продавленной части дивана так, чтобы перекинуть ноги через подлокотник, а голову положить на колени Каре. Глаза его были закрыты, он едва ли не мурлыкал – действительно, как тощий уличный кот. Кара была как раз такого роста, чтобы приклонить голову на плечо Серого и заглядывать снизу вверх ему в лицо. А её кисть прекрасно умещалась в руку Серого и переплеталась с ней пальцами. Кара улыбалась почти блаженно. Серый, он же Курт, рассказывал какую-то длинную и, судя по всему, очень смешную байку из жизни, потому что Радуга, которую он фамильярно обхватил за талию, то и дело заливалась мелодичным смехом. От смеха у неё на глазах выступили слёзы, и она вытирала их тыльной стороной ладони, размазывая модные белые стрелки.

Я понаблюдал пару минут за этим коллективным существом из четырёх составляющих. Неделю назад, на сцене, я уже видел их такими, но тогда был восхищён, а сейчас вдруг испытал совсем не белую зависть. Я знал, как звучит их дружба. Но даже моя синестезия не могла подсказать, как она ощущается, потому что сам я никогда не испытывал ничего подобного. Хотел уже пойти попрыгать на танцпол, чтобы не быть пятым колесом, но тут Радуга потянулась за своим бокалом и заметила меня.

– О-о, какие люди! – Улыбка Радуги стала ещё шире, и на мягких щёчках заметнее обозначились ямочки. – Иди, садись.

Сесть с её стороны явно лучше, чем со стороны Грифона, где он загадил весь подлокотник своими промокшими драными кроссовками, так что я принял приглашение. Кара по-прежнему не замечала меня, увлечённая историей Курта. Сощурив серые глаза и чуть прикрыв рот рукой, она наконец засмеялась, да так, что затряслись плечи, и вибрация ощущалась через спинку дивана.

Это был первый раз, когда я услышал смех Кары. Интересно, на что я вообще надеялся всю эту неделю после того, как в пятницу впервые увидел её вместе с Куртом. То, как она побежала встречать его к лестнице «Подвала», то, как они чувствовали друг друга на сцене, «Я этого раздолбая с детства знаю»… А со мной её связывает пара прогулок, пара разговоров о сериалах и музыкальном вкусе, один поход на фуд-корт и отчаянные взгляды на лекциях. Просто однокурсник, которого из жалости притащили в любимый бар… а он даже не пьёт.

– Расскажешь о себе? – спросила Радуга и посмотрела на меня сквозь бокал, ожидая ответа.

– Ну, мы с Карой однокурсники, но у нас немного разные направления. На некоторых лекциях пересекаемся. Я люблю рок… Аниме… Гулять. Раньше пытался заниматься рисованием. Немного. Но бросил.

Вопрос застал меня врасплох, да и немного смущала рука Курта, которая бесцеремонно мяла Радугу почти за грудь. Хотя с её небольшим ростом и четвёртым-пятым размером всё её туловище было либо грудь, либо почти грудь. Ещё она была заметно пьяна, как и вся компания, а мне не нравилось разговаривать с пьяными людьми.

– А ты чем занимаешься помимо группы? Учишься где-то или работаешь?

– Ну, я поступала в универ на физмат. Вот этот, который МФМ… МГИ… – аббревиатуры в таком состоянии явно давались ей с трудом, – ну ты понял, короче. Комплекс отличницы, мамина радость. Выгорела и отчислилась к чертям на первой же сессии. Сейчас на заочке в дизайнерском колледже, помаленьку даже принимаю заказики по графическому дизайну. Но вообще я веб-камщица.

– Ч-чего? – Я думал, что ослышался.

– Это когда ты наряжаешься, запускаешь стрим и… – Она начала объяснять как ни в чём не бывало, сохраняя вид невинного персикового облачка с ямочками на щеках.

– Я знаю, что такое веб-кам, – поспешно перебил я. Наверно, слишком громко. Повисла неловкая пауза. – И как… Нравится?

– Конечно! Я же приношу людям столько радости! – Похоже, Радуга говорила искренне. – К тому же могу оплачивать квартиру – мы с подругой снимаем – и репетиционную базу для группы. Остальные ребята тоже скидываются. Кроме Грифона, конечно… Но у них возможностей поменьше.

– Серый и Кара тоже где-то работают? – Я перевёл разговор на них, чтобы подобраться к тому, что не давало мне покоя.

– Курт учится на звукорежиссёра, параллельно бегает курьером. Иногда устаёт ужасно, хотя и не показывает. Кара раньше подрабатывала лаборантом в вашем же вузе, я думала, ты знаешь. Но быстро выгорела, теперь признаёт только игру в переходах. Но тут раз на раз не приходится, сам понимаешь. Да и с гитарой она пока на «вы», если честно.

– На личную жизнь не так уж много времени остаётся? – предположил я.

– О-о, эти двое время найдут. А я тем более.

– Они… Встречаются?

Радуга рассмеялась. Я пока не понял, над чем именно.

– Кара и Курт не встречаются, они всю жизнь вместе.

– Ну я… Так и понял.

– А чего ты сегодня опять грустный? Может, возьмёшь что-нибудь попить?

– Во-первых, я не пью алкоголь, во‑вторых, карманные потратил и новых не предвидится. Тоже не работаю сейчас: с последней подработки выперли три недели назад, даже не заплатив. А так я не грустный, скорее, зол. Но не думаю, что стоит вас этим грузить.

– Можешь продегустировать у меня, – Радуга пододвинула ко мне пивной бокал со сладко пахнущим золотистым напитком, – а потом иди попрыгай, выпусти пар.

– Ну разве что продегустировать. А что это?

– Медовуха.

Я отхлебнул из бокала Радуги. Напиток мне в принципе понравился, но никакого эффекта не ощущалось. Внимательно прислушавшись к голосу своего организма, я понял лишь, что мне нужно в туалет. Встал из-за столика, поискал глазами туалет и кое-как добрался до него. На двери были нарисованы два паучка: маленький синий и большой розовый. Если бы не надпись WC, я бы не догадался, что они так обозначили мужчину и женщину. К тому же сбоку полз третий паучок, зелёный и продолговатый. Также дверь была оклеена постерами рок-групп и прямо по ним исписана маркерами. Прелестно!

Открыв дверь, я попал в каморку, облицованную фиолетовой плиткой, с раковиной и сушилкой для рук. А за коротким коридорчиком и поворотом вправо, должно быть, прятались кабинки. Я зашёл за угол. Коридорчик делал второй поворот вправо. Что ж, зато даже длинная очередь не будет выходить в основной зал. Ещё один правый поворот привёл меня в каморку с раковиной и сушилкой для рук.

Несколько секунд я растерянно стоял посреди комнатки и озирался. В ней было всего два прохода: в туалет и на выход. Не мог же я развернуться незаметно для себя и вернуться сюда? Или мог? Но с чего бы мозг выдал такую ошибку после всего одного глотка медовухи? Выругавшись про себя, я снова попытался дойти до кабинок, но на этот раз меня ждали три поворота влево, за ними – дверь, а за дверью – основной зал бара.

– Да вы гоните… – сказал я себе под нос и опять стал штурмовать туалет.

Три поворота – комната с раковиной. Три поворота – комната с раковиной. Три поворота – четвёртый. Пятый. И все в одну и ту же сторону. Я ускорил шаг. Шестой, седьмой…

У меня появилась безумная мысль кое-что проверить. Я достал из кармана завалявшийся фантик, бросил на пол и стал от него уходить. Фиолетовый коридор вскоре вывел меня к тому же месту. Приглядевшись к истоптанному полу, я обнаружил несколько рядов собственных следов, и все в одну сторону. Я хожу по кругу. Но вот вопрос – по кругу где? Вот тут началась паника. Я перешёл на бег, ещё раз десять повернул, пару раз увидел проклятый фантик, чуть не врезался в дверь и пулей вылетел в основной зал.

В дверях я чуть не столкнулся с Ундиной.

– Палочник, что там такое? На тебе лица нет.

Я не смог бы объяснить Уне, что там такое, так как и сам абсолютно ничего не понимал. С трудом поборол желание взять её за руку и потащить за собой, как детсадовец воспитательицу, чтобы она увидела аномалию своими глазами. Мы зашли в туалет. Уна задумчиво покачала головой, подняла и выкинула в мусорку фантик и зашла в одну из двух кабинок. Я зашёл во вторую, очень надеясь, что толчок не окажется кроличьей норой или звёздными вратами.

За столиком «Депрессивного бессознательного» никто, кажется, не заметил моего долгого отсутствия и встревоженного вида. Я подсел со стороны Радуги и уставился на свои руки. Грифон украдкой достал вейп и выпустил небольшое облачко пара. Кара, не глядя, ловко выхватила электронную сигарету у него из рук. Он расслабленно потянулся за ней, издав характерный ноющий звук.

– Сейчас Рин увидит, в жопу тебе засунет твою дуделку. – Кара отдала вейп Серому, и тот держал его в вытянутой руке, чтобы Грифон точно не дотянулся. – Ну нельзя курить в баре, тем более в «ПП», или хочешь, как в тот раз?

– Да почему, что бы я ни делал, ты всегда напоминаешь про какой-нибудь «тот раз»?! – заныл Грифон.

– А кто виноват, что ты на своих ошибках не учишься и постоянно наступаешь на одни и те же грабли?

– Обижаешь. Я и на новые регулярно наступаю.

Он попытался добраться до вейпа по руке Кары, но она положила ладонь ему на глаза, и пьяный Грифон окончательно потерял ориентацию в пространстве. Я поймал себя на том, что безумно хочу ощутить её руку у себя на лице. Я бы лизнул её. Или укусил.

– А ты что пьёшь? – спросил я у Кары.

– Хочешь, дам попробовать?

«Из твоих рук я бы и чашу с ядом принял», – подумал я, а вслух ответил:

– Давай.

Я продегустировал напиток Кары. Потом Курта. И Грифона. А потом снова Радуги. А затем что-то щекотнуло меня по уху, и, подняв голову, я увидел помятую купюру, свисавшую на одной из нитей Ловца.

– Это кто сделал? – спросил я, подозрительно оглядев компанию. – Споить меня хотите?

– А чем с тебя поживиться? – протянул Грифон. – Ты ж такой же нищий, как мы. А Ловец он такой, иногда и меня подкармливает, когда я совсем на мели. Ладно, пойду в слэм, зря, что ли, ребята стараются.

– Ты же на ногах не стоишь, – заметила Кара, – хочешь, чтобы…

– Да, чтобы как в тот раз, – усмехнулся он, выползая из-за столика.

Пока они в шутку пререкались, я отвязал деньги и на ту же верёвочку привязал свой осколок стекла. Я вплёл его тщательно, как муху в паутину, и сделал много крепких узлов: нехорошо будет, если такая острая штука на кого-нибудь упадёт. Надеюсь, предыдущие дарители колющих и режущих предметов были столь же осторожны. На купюру (так кстати свалившуюся мне на голову) я заказал пару шотов, которые посоветовала Кара. Правда, не был уверен, как поступить со сдачей. Принято ли здесь возвращать её Ловцу или оставлять в качестве чаевых?..

Радуга потрепала меня по голове, зачем-то обняла и пошла танцевать. Я хотел последовать за ней, чтобы не мешать Каре с Куртом, но Курт тоже пошёл танцевать. Провожаемый моим до-о-олгим тяжёлым взглядом. Я прикончил второй шот, не почувствовав вкуса, поднял голову, ставшую вдруг очень лёгкой, будто вот-вот улетит, как гелевый шарик, и стал наблюдать за Ловцом. Нити подрагивали в такт музыке, как волокна напряжённой мышцы, тонкие шланги и трубочки пульсировали, как если бы по ним бежала горячая бурная кровь. Думаю, если бы я коснулся проводков и проволок, то почувствовал бы ток нервных импульсов. Какой у него медленный пульс… Как у кита. Интересно, когда меня отпустит.

Сбоку стало очень мягко и тепло – это прижалась ко мне Кара. Голова с лохматым каре опустилась мне на плечо, она была тяжёлой и довольно горячей, почти такой же горячей, как её дыхание на моей шее. По сравнению с Ловцом мой пульс стал как у колибри.

– Ты ч-чего? – Голос будто не принадлежал мне, а губы пересохли.

– А ты чего на Серого волком смотришь? Ревнуешь?

– Ревную. – Я ни за что не произнёс бы этого вслух, если бы не алкоголь в моей крови. Всё-таки он действует, и это пугает.

– Ну и дурак.

– Знаю. Вы же всю жизнь вместе, так что у меня даже права такого нет.

– Ты чего городишь? – Кара запустила пальцы мне в волосы и принудительно повернула голову к себе.

Я почти никогда не смотрю людям в глаза, разве что сбоку, пока они меня не замечают, а то мне некомфортно. И давно заметил, что и Кара обычно не смотрит. Но сейчас я был навеселе, а она (будем называть вещи своими именами) – в сопли, поэтому мы пялились друг на друга, будто играли в гляделки. Наконец она улыбнулась и беззвучно рассмеялась. Я сдался первым в поединке взглядов.

– Радуга сказала, да? Умеет же завернуть. Конечно, мы всю жизнь вместе, он же мой троюродный брат!

Я пару раз судорожно вздохнул, как выброшенная на лёд рыба. Если не знать, ни за что не догадаешься. А если знать, то очевидно. Те же лукавые серые глаза, те же густые выразительные брови, острые скулы и упрямая челюсть. Пухлая нижняя губа, которую так и хочется поцеловать…

– …Хотя в детстве мы жили в разных городах, на общей даче проводили вместе каждое лето. В старших классах Серый основал группу – можно сказать, насильно всучил мне палочки, хотя я всё твердила, что у меня ничего не получится. – Кара изобразила в воздухе какую-то сложную барабанную сбивку, но получилось скорее неуклюжее отмахивание от воображаемой мухи.

– Но ты ведь его любишь? Это видно. – Ну куда делся барьер между мозгом и языком?! Почему я мгновенно озвучиваю всё, что приходит в голову?!

– Конечно, обожаю. Он классный парень. Но чтобы быть типичной парочкой, мы слишком близки. Он помнит, как я ела муравьёв и козявки, я помню, как он описался на детской площадке и весь день ждал, пока высохнет, потому что стыдился матери показаться. Я утешала его, когда он ревел белугой и разбил гитару после первой неудачи, как последняя истеричка, он держал мои волосы, когда я блевала от кишечного гриппа. Я его люблю, а он меня. Но влечения нет, если ты об этом. А ты об этом. Конечно, целоваться пробовали по фану, но нас это не впечатлило.

– А Грифон? – на всякий случай спросил я, хотя уже таял от облегчения и даже закинул руку Каре на плечо.

Кара фыркнула:

– Мы вчетвером что только не пробовали и в итоге пришли к самому ценному: мы группа. Мы друзья. Мы «Депрессивное бессознательное».

– Я раньше думал, что такое бывает только в американских подростковых сериалах.

– Я тоже. А потом Серый взял и воплотил это. Хотя Радугу нашла я, мы познакомились на аниме-фестивале и дружили по переписке. А он – Грифона. Просто притащил его в один дождливый осенний вечер и сказал: знакомьтесь, наш басист. Реально как уличного кота подобрал: пьяного, драного, промокшего…

– Думаю, басисты так и появляются, – рискнул пошутить я. Кара, как раз пытавшаяся отхлебнуть сидра в этот момент, хрюкнула.

– Такими и рождаются, ага. А теперь серьёзно, Палочник. Вот что мне объясни: почему я? Немного пустышечности, снаружи немного альтушечности – не слишком ли мало, чтобы залипать полкурса?

– На прошлом курсе тоже.

Зачем? Вот зачем сказал?! Может, она не услышала из-за музыки? Нет, услышала. Странное дело: хотя «Вербное потрясение» играли во всю громкость, музыка совсем не мешала нам разговаривать, будто столик находился в невидимом, полупроницаемом пузыре.

– Тем более. Вопрос тот же.

Пришлось собрать растекающиеся мысли в кучу, чтобы вспомнить самые яркие случаи.

– Помнишь, в прошлом году, когда только началась вся эта кутерьма с Заводом: работники бастовали, директор выбил разрешение на вырубку леса у озера?

– Конечно, помню. Оно тогда только начало превращаться в токсичное болото. Мы тем летом даже купались…

– В последний раз, видимо. Той осенью весь курс согнали в актовый зал, и мы думали, что будет какая-нибудь конференция. А они начали: «Ситуация сложная, и независимо от вашего мнения нужно поддерживать градообразующее предприятие, поэтому сейчас мы запишем видео и скажем слова», – и всё в этом духе. И ты просто встала и вышла. С вещами, без единого слова. Деканша ещё так задохнулась и лицо сделала, как будто ей дерьма под нос подсунули. И такая тишина настала…

– Там же потом ещё несколько человек вышло, – буркнула Кара, смущённо отмахнувшись.

– Да, но хрен бы они пошевелились, если бы не ты. А я даже так и не пошевелился, только хотел.

– То есть понравилось то, что я типа смелая? Типа панк? – Она делала особый акцент на слове «типа». – Спешу разочаровать: сразу оттуда я пошла в туалет и проблевалась от нервов. Я то ещё ссыкло. Разочарован?

– Наоборот.

Я хотел сказать, что самая большая смелость – преодоление страха, но не смог сформулировать не банально, поэтому привёл другой случай:

– Улитки и черви.

Кара вопросительно приподняла бровь, но я подозреваю, что она сразу поняла, о чём я.

– В мае, когда были дожди, их много выползло на территории вуза, много было и раздавленных. Живых ты пересаживала с асфальта на траву, подальше от дороги. Голыми руками.

– Не, ну это сверхъестественно, конечно, – произнесла она с сарказмом и осушила стакан кого-то из группы. Принялась с преувеличенным интересом рассматривать свои ногти.

– Кто-то поржал, кто-то «фукал», кто-то даже снял на видео. Но ты вообще не обращала внимания, – упрямо продолжал я, – ещё танец на лестнице. На летней сессии ты вышла с последнего экза, у тебя принимал завкафедрой, который всех валил. Ты получила «отлично», вышла с таким покерфейсом, воткнула наушники и пошла на боковую лестницу. Ну, где часто заперто и все курят. Я последовал за тобой, хотел заговорить, но у тебя же была музыка… И ты стала смешно танцевать, почти как Джокер, только неуклюже, и чуть не упала пару раз, но дотанцевала до первого этажа.

Я заметил, что она снова пристально смотрит на меня.

– Ещё когда у твоей одногруппницы была подруга, которая отпускала обидные шутки, и никто не встревал. Одногруппница делала вид, что тоже не против «посмеяться над собой». И только ты сказала той девушке: «Эй, да что за хрень ты вообще несёшь? На её месте я бы тебе врезала. Ни хрена ты ей не подруга. Отвали от неё». Или что-то вроде этого. Теперь вы вместе тусите между пар, и ты её вроде как… Защищаешь. А ещё ты иногда залипаешь вдаль, как будто ты не здесь. А когда жарко и ты в майке, на плечах и ключицах виднеются татуировки со всякими… Насекомышами. Хотелось бы рассмотреть их вблизи. Всех. А ещё я подглядывал в твою электронную книгу и телефон, когда ты включала музыку, так что знаю, что у нас похожий вкус.

Я наконец заткнулся, но лишь потому, что в лёгких закончился воздух.

– Ты тоже в дрова, да? – благодушно спросила Кара после долгой паузы.

– Похоже, что да.

– Похоже. Пойдём потанцуем.

Когда я встал, пол вдруг оказался о-о-очень далеко, и мне пришла мысль, что неудобно быть таким высоким. Особенно когда пол качается, как палуба корабля, и кругом углы, и люди, и углы людей. Всякие плечи, локти и затылки…

– У-у, Сириусу больше не наливать! – изрекла Кара загадочную фразу, крепко схватила меня за руку и уверенно потащила сквозь толпу к сцене. Правда, подозрительно заваливаясь вперёд. – Сейчас они устроят…

– Кто устроит? Что?

– Курт и Слэм. Устроят слэм, соответственно, – из её уст прозвучало как «соотэс-сна».

Кара была права: как только мы оказались на пятачке перед сценой, «Потрясение» грянуло особенно забойную песню, и вокруг нас образовалась группа яростно толкающихся людей. Слэм вытворял на своих барабанах нечто адское, а Курт, как шаман, заклинал толпу, закручивая её в водоворот. Поначалу я даже испугался. Но потом увидел, как лёгонькая Кара отлетает в сторону с радостным визгом, когда её толкает Серый или другие крупные ребята, а потом снова бросается в куча-малу, и расслабился. Наверняка утром найду на руках и рёбрах немало синяков, но пока что я даже не чувствовал боли.

В какой-то момент маленькое, но бурное человеческое море вынесло меня на отмель, в полумраке я увидел Рин и Уну. Они вышли из незаметной дверки с надписью «Только для персонала». Лицо Уны я не успел рассмотреть, а у Рин было странное выражение: блаженное, не от мира сего, как будто она долгое время была далеко-далеко и теперь плохо представляет, где находится. Может быть, они там что-то употребили? Прежде чем я успел это обдумать, снова оказался втянут в тёплую мешанину тел.

Музыка замедлилась, стала тише. Я снова оказался близко к Каре, прямо за ней. Её спина полностью прилегала к моему животу, голова – к шее, поэтому возникал большой соблазн положить подбородок ей на макушку. А руки – на плечи. Свободы движения мне почти не осталось, поэтому приходилось синхронизировать ритм с Карой, которая извивалась в такт песне. Её голова была запрокинута, и на губах застыла глупая улыбка. Смотрела Кара, к сожалению, не на меня, а на Ловец.

Я встретился взглядом с Вербой, царившей над сценой. Её длинные смуглые пальцы вцепились в микрофон так, будто пытались его раскрошить. Вопли с расщеплением сменились чётким хрипловатым речитативом. Теперь Верба была больше похожа не на пиратку, а на ведьму или даже индейскую шаманку, и в тёмных гротах её глаз снова сверкала зловещая древность. У меня возникло стойкое ощущение, что она обращается именно ко мне, причём вместе с её собственными эмоциями транслируется ещё чья-то властная, нечеловеческая воля:

…Где бы мы ни были, что бы ни делали,
Петлями тленное тело оплетено.
Пена на стенах, бесплотные тени, но
Крепок их плен, это демоны, демоны…

Я покачивался под её взглядом и голосом, как кролик перед удавом. Даже не смутился, когда всё-таки заключил Кару в объятия, вцепился пальцами в её плечи, почувствовав тонкие, как у птички, косточки. Моё тело требовало прикосновений. Моя душа требовала музыки.

Следуй за мной, не медли,
Вслушайся, не дыши.
Я уведу тебя в петли,
Петли моей души.

Неожиданно мелодично пропела Верба, и припев подхватило несколько десятков голосов. На втором припеве я тоже присоединился, а потом Кара начала утаскивать меня куда-то в сторону. В спину нам неслась гипнотическая кричалка:

– Ответов

Нет ли?

Меток

Нет ли?

Жизнь ли, смерть ли?!

Петли, петли, петли, петли…

Глава 5
Петли, петли

– Петли, петли, петли, – как зачарованный, прошептал я.

Из ниоткуда появился шатающийся Грифон, заплетающимся языком промямлил «подержи, пэжэ» и, слегка облив меня, всучил свой стакан. Затем опять слился с извивающимися, нереалистичными в разноцветном освещении тенями. Мы отделились от толпы и оказались перед дверью с вывеской V. I. P. За ней оказался ещё один маленький, пустой зал с низкими столиками и бесформенными креслами. По потолку продолжался Ловец, формируя густые сплетения в центре комнаты и спускаясь по подвесным светильникам. Я думал, что мы завалимся на одно из кресел, хотел этого, но Кара вела меня дальше, к двери «Только для персонала».

– Нам точно туда можно?

– Точно. Там лестница в подсобку, где часто выступающие группы хранят оборудование.

– И что мы там… будем делать?

– А что ты хочешь?

По спине побежали мурашки, и я смог выдавить из себя только что-то вроде «Ух-х-ф». Для храбрости отхлебнул из стакана Грифона, но там была настолько мерзкая бурда, что я инстинктивно выплюнул её обратно и поставил стакан на ближайший столик. Часть жижи выплеснулась на тёмную лакированную поверхность. Одинокий шнурок из Ловца, протянувшийся через всю столешницу, как корень, тут же начал её впитывать. Но Кара, что вот-вот растворится в полумраке лестницы, в тот момент интересовала меня куда больше, чем странности «Паучьего подвала».

Я поймал дверь «Для персонала» в последний момент, чтобы не хлопнула, и тоже стал осторожно спускаться в подсобку. Видимо, Кара нажимала на незаметные для меня выключатели, или датчики реагировали на движение, потому что тусклый свет преследовал нас и на лестнице, и в длинном коридоре за ней. Мы прошли мимо каморки, где действительно стояли усилители и висела на стенах парочка гитар, свернули раз, другой, и обстановка стала похожа на интерьер дешёвого отеля, а потом смутно напомнила квартиру, которую я видел в раннем детстве или в скучном отечественном сериале. Я смутно чувствовал, что происходит нечто странное.

– А «Паучий подвал» больше, чем кажется на первый взгляд… – сказал я, непонятно зачем понизив голос до шёпота.

– Он больше, чем ты можешь вообразить, – ответила Кара.

На странной развилке из трёх коридоров, пересекавшихся с основным под острым углом, мы свернули в самый левый. Музыка, которая почти перестала до нас доноситься, снова стала громче, будто концерт проходил в соседней комнате. Только теперь я не был уверен, что поёт именно Верба, даже слов не мог различить. Низкие частоты заставляли моё и без того напряжённое тело сладостно вибрировать. Нити Ловца всё это время стлались над головой, будто преследовали нас. Они щетинились свободными кончиками и курчавились петлями, как кустистый лишайник, пёстрая паутина, полоска волос от пупка до паха. Наконец Кара остановилась в одной из комнат, пропустила меня вперёд и заперла за нами дверь.

Мебели в комнате не было, только валялся на полу огромный двуспальный матрас, как попало закиданный одеялами, подушками и пледами, на полу лежал ковёр, а на стене висел гобелен со стилизованным пауком и несколько постеров. Ну и, конечно, Ловец на потолке. Мне показалось, что здесь он даже обширнее и запутаннее, чем в основном зале.

– Порядок. – Кара с удовлетворённым видом бухнулась на матрас.

– Тут можно оставаться даже после закрытия? – уточнил я.

– До закрытия ещё полно времени, – заверила она, – но если что – да.

Голая лампочка чуть покачивалась, а Ловец будто специально окружил её цветными стекляшками, фольгой и узорчатой жаропрочной бумагой, так что по стенам непрерывно ползли пёстрые блики. Комната терпко пахла панк-роком и юностью. Хотя, возможно, это от Кары. Развалившись на кровати, она без помощи рук сбросила массивные чёрные ботинки и пошевелила пальцами в разных носках. Затем, сложив руки крест-накрест, стянула через голову толстовку. Из-под растянутой чёрной футболки с каким-то чертилой выглянули татуировки: кузнечик, божья коровка… Только сейчас я разглядел, что насекомые не просто сидят на травинках, а оплетены ниточками паутины.

– Уф-ф, наконец-то поваляться. Напрыгалась на месяц вперёд. – Кара потянулась, и лицо её приняло ужасно довольное выражение. – Что ты стоишь там, как неродной?

Она похлопала по матрасу рядом с собой. Медленно, как во сне или под водой, я опустился на мягкую поверхность, разулся, лёг. Потолок начал предательски вращаться – пришлось закрыть глаза.

– Где мы вообще?

– А не всё ли равно?

Я не знал, что ответить. Повернулся в её сторону и притянул к себе. По-прежнему не открывая глаз, нашёл её губы по запаху мартини с тоником. Почувствовал, что это именно то, чего мне не хватало.

– Всего год назад я верил, что никогда никого не захочу, – признался я, закончив поцелуй, который перерос в подробное взаимное исследование ротовой полости длиной в десять минут, – что в этом только наигранные стоны, скандалы и грязь. Наверно, я ошибся.

– Негативный пример перед глазами?

– Постоянно.

Она спросила, не жарко ли мне. Я ответил, что жарко, и снял рубашку. Кара прижалась ко мне лицом и начала методично покрывать поцелуями шею, плечи, ключицы. Я безумно хотел отплатить той же монетой, но пока не решался.

– Почему тебя… зовут Кара?

Она на секунду подняла глаза:

– Потому что я неизбежна.

Она невесело усмехнулась в ответ на мой недоумённый взгляд. Отстранилась на секунду, чтобы снять футболку.

– Ты вроде хотел их рассмотреть. Смотри. Но давай сразу раскрою все карты: каждая татуировка обозначает человека.

– Ты… Э-э-э… Серийный убийца?

Кара со смехом толкнула меня, так что моё податливое нетрезвое тело перевернулось на спину.

– Ага, убийца. Девственности.

Ловким движением она оказалась на мне. Тёплая тяжесть мешала соображать.

– Моя коллекция часто пополняется. И я могу быть с несколькими людьми параллельно.

Я не стал отвечать сразу. Нужно было переварить. В итоге решил не отвечать вовсе.

– Кто это? – Кончики пальцев накрыли крупного майского жука на левом плече.

– Одноклассник.

– А это? – Кузнечик под ключицей.

– Грифон, прости господи.

– Мотылёк? – Не дыша, я коснулся рисунка на полукружии левой груди, провёл по ажурному крылышку, уходившему под лифчик.

– А это было давно и неправда.

– Ничего себе… Где набьёшь Палочника?

– Можешь выбрать.

– Ну-у… Давай где-нибудь… Тут. – Я поднял голову, вытянул шею и поцеловал её прямо в солнечное сплетение.

– Где-где? – со смехом переспросила Кара.

– Ждещ, – шепеляво ответил я, обводя языком выбранное место.

Она тихонько смеялась и ёжилась, ерошила пальцами мои волосы, и каждое её движение запускало по спине новую партию мурашек. Я начал дрожать, как от холода.

– Мёрзнешь?

– Не-а.

Кара всё равно накинула на нас одно из одеял. Не сговариваясь, мы на минуту оторвались друг от друга и завозились, снимая джинсы. Снова слиплись, ещё плотнее, и ласкались ещё пару минут, а может, и часов, прислушиваясь к дыханию друг друга и таинственной музыке за стеной. Кара вдруг подскочила, как ужаленная, дотянулась до Ловца на потолке и достала оттуда что-то, похожее на чайный пакетик. Когда она привычным движением вскрыла его, я понял, что пакетик был не чайный.

– Какой он заботливый, – усмехнулся я, кивнув на Ловец.

– Конечно. Он нас любит, – серьёзно ответила Кара. – Сможешь надеть?

– Это не должно быть сложно, – предположил я.

Но пальцы плохо слушались, так что пришлось всё-таки повозиться. Теперь мне нужно было оказаться сверху. Я немного запутался в наших коленях, их было слишком много, как будто мы два паука. Но в итоге вроде получилось. Я поднял руки Кары и прижал их своими – попалась.

Теперь Кара лежала подо мной, распростёртая, как бабочка под лупой, и я мог рассмотреть и запечатлеть в памяти всё до мельчайших подробностей. Каждую родинку, розоватую вмятину от бретельки лифчика, шрамик от ветрянки, трещинки на губах. Её левая рука выскользнула из моей ловушки и метнулась вниз, чтобы направить меня. На ум пришла глупая шутка про бабочку, пронзённую булавкой.

Она охнула и на секунду зажмурила глаза, как от боли.

– Извини.

Тело требовало начать двигаться.

– Всё хорошо, – прошептала Кара, – тем более у меня от алко болевой порог повышен. Смотри.

Она поднесла руку ко рту и укусила, продолжая смотреть мне в глаза как ни в чём не бывало. Я ждал.

(Начать, начать двигаться, пожалуйста.)

С дурацкой гордостью Кара продемонстрировала два ряда глубоких фиолетовых ямок от зубов на предплечье.

– Вот это ты шиз.

– Лучше тебе узнать об этом сейчас, чем позже.

– В следующий раз кусай меня.

(Двигаться-двигаться-двигаться!)

– Хорошо.

– Можно я… Начну?

– Конечно.

Как и любой новичок, я переживал, что всё закончится слишком быстро. Но то ли с непривычки, то ли из-за адреналина или алкоголя в крови мне казалось, что мы занимались любовью целую вечность. Несколько раз я был близко, даже на грани, особенно когда смотрел на её выгнувшуюся спину и крепко держал за узкую талию. Тихие нежные стоны, которые Кара иногда издавала, имели вкус солёной карамели.

Иногда в Каре проскакивали чужие черты: Радуги, Вербы, Рин, сотен других прекрасных девушек, каких только могло нарисовать моё воображение. Наверно, дело в здешнем безумном свете. И алкоголе. Спасибо, конечно, но мне этого не нужно. Усилием воли я прогонял наваждения. Я хотел только её.

В какой-то момент Кара снова оказалась сверху. Пригладила волосы, но они только сильнее встопорщились. На фоне голой лампочки её голова была похожа на сияющего чёрного паука, который качался в паутине Ловца вверх-вниз, вверх-вниз, вверх-вниз… Бесконечное ритмичное удовольствие. Серые глаза необъяснимым образом отражали блики, превратившись в осколки звёздного неба. Мой космический паук, моя Небесная Кара… Если это ловушка, я не хочу из неё выбираться.

Момент, когда мы уснули, стёрся из моей памяти. Но пробуждение было явно менее приятным, чем засыпание: я проснулся от тошноты.

– Кара! Где ближайший туалет? – Я толкнул её в плечо, тут уж было не до церемоний.

Она застонала недовольно и махнула рукой в сторону. Придерживая рукой голову (чтобы не отвалилась), я сел и действительно увидел справа дверь туалета. Могу поклясться, что вчера в комнате была только одна дверь, та, через которую мы вошли. Хотя, возможно, я просто был слишком пьян, чтобы заметить её.

В любом случае размышлять о происхождении туалета не было времени, я едва успел добежать до унитаза, как меня вывернуло наизнанку. Я вспомнил своего отца по воскресным утрам, и к телесной тошноте добавилась ментальная: мне стало мерзко от самого себя. Извергнув из себя весь алкоголь, вчерашний ужин и обед, я тщательно прополоскал рот, но это не особо помогло. Сунул горящую, распухшую голову под кран, включив ледяную воду.

Вскоре до меня донеслось, как за стенкой шумит вода и блюёт Кара. Выйдя из туалета, я увидел рядом ещё одну дверь – в ванную. Её точно тут не было минут десять назад. Ну да чёрт с ней. Я зашёл в ванную и подержал Каре волосы, чтобы она могла опереться о ванну двумя руками.

– Надо… Попить водички, – сказала она с трудом.

– Я не запихну в себя ни глотка…

– Надо, – повторила Кара, – и можешь почистить зубы.

– Чьи это щётки?

– Ловца. Я сейчас тоже почищу, попью и попрошу у него таблеток.

– Да тут прямо универмаг.

Закончив воскрешение себя из мёртвых, мы доползли до матраса и легли досыпать. Разумеется, я поклялся себе, что не буду пить больше никогда в жизни.

Второй раз я проснулся от того, что Кара расслабленно гладила меня, не открывая глаз, и понял, что снова хочу её. Музыка стихла, и психоделический свет сменился мягким полумраком. В Каре больше не было ничего таинственного и неземного, но от нежности у меня всё равно перехватывало дыхание. Теперь Кара была собой и только собой. Она казалась совсем беззащитной, мягкой и пахла, как маленький угревшийся зверёк.

Во второй раз я дошёл за несколько минут и вцепился в Кару, как утопающий – в спасительную соломинку. Приступ нежности был так силён, что перед глазами потемнело.

– Да тут я, тут, не убегу, – немного придушенно заверяла она, смеясь и гладя меня по голове.

Я хотел сказать что-нибудь хорошее, но в голове крутилось только «моя неизбежная».

Ещё немного сна. Ещё пара часов ленивого лежания.

– Кушать хочется… – пробормотала Кара.

– Может, тут и кухня есть с полным холодильником?

– Вряд ли, обычно нет, – непонятно ответила она, – но какую-нибудь пачку крекеров или шоколадные батончики, сухофрукты вполне можно найти. Заодно покажу тебе близкие петли.

– Петли чего?

– Одевайся – узнаешь.

Мы натянули помятую пропотевшую одежду, Кара разыскала расчёску и попыталась продрать новообразовавшиеся колтуны. Поняв тщетность этого занятия, отдала расчёску мне.

Выйдя из комнаты, мы снова попали в длинный узкий коридор и дошли до тройной развилки. Там Кара, подумав секунду, выбрала центральный проход. Я взглянул на потолок и сделал вывод, что Ловец в этих местах разросся ещё сильнее: занимая весь потолок коридора, он спускался отдельными нитями на стены и дверные косяки.

Двери, кстати, стали встречаться чаще. Большинство из них были закрыты и имели таблички с подписями. «Кладовая, – читал я, – Котельная, Комната отдыха, Операционная…»

– Операционная?!

– Кого тут только не бывает. – Кара опять говорила загадками.

Я заглянул за дверь, и там действительно оказался кабинет с операционным столом и эндоскопической стойкой. Пожалуй, в нём реально можно было бы провести операцию, если бы не паутина из шовного материала и бинтов на потолке. Они также спускались на круглый хирургический светильник, мигавший в неправильном ритме. В медицинскую вариацию Ловца были вплетены шприцы, катетеры, блистеры таблеток и ещё почему-то маленькие черепки: рыбьи, мышиные… Не слишком гигиенично.

– Мне кажется, «странно» – не то слово, – пробормотал я.

За поворотом нас ждал ещё один «узел»: комната со столиками, похожая на VIP-зал «Паучьего подвала», от которой отходило два новых коридора. Здесь даже была копия барной стойки из основного зала, только очень маленькая, кривая – какая-то недоразвитая. Ловец оплетал бутылки на верхних полках.

– Может, тут есть еда?

– Возможно. – Кара уже шарила по полкам.

– Что вообще будет, если здесь что-то съесть или выпить?

– Наешься или напьёшься.

– А если еду вынести наружу? Я, конечно, не физик, но с сохранением энергии какая-то проблема.

– Быстро протухнет, засохнет, истлеет. Разложится в пыль. Таблетки превратятся в кругляшки из сахара или муки – без лекарственных веществ, алкоголь выветрится. И вскоре распылятся тоже. Грифон проверял, он по неопытности хотел сделать из Ловца ларёк с бесконечным ассортиментом. Очень сильно, помню, разочаровался.

– А почему бы не водить сюда экскурсии? Ундина и Сирин рассматривали такую идею? Я не совсем понимаю, отпустило меня или это всё ещё опьянение, но место в любом случае аномальное. Можно квесты устраивать.

– Так он не пустит.

– Ловец?

– Да. Многие даже «Паучий подвал» не смогут найти, что уж говорить о погружении в петли. Я удивлена, что тебя он так глубоко впустил с первого раза.

– Знаешь, кто ещё меня глубоко впустил с первого раза?

Кара закатила глаза:

– Кого попало в «Паучий подвал» мы тоже не приводим. Ловец же всё без разбора впитывает, испортится ещё. Поэтому драться и отмечать поминки в «ПП» тоже нельзя, это правило Рин учредила.

Между подушками продавленного диванчика я нашёл пачку печенья. Мы позавтракали и запили его водой из-под крана – пробовать жидкости из переплетённых Ловцом бутылок никому из нас не хотелось.

– Где вообще всё это находится? Что вокруг? Что будет, если проломить стену? – Я продолжил допытывать Кару вопросами, когда мы вышли из зала и продолжили осмотр.

– Будет соседняя петля, скорее всего. – Она пожала плечами.

– А центр Ловца в основном зале «Паучьего подвала» или это, наоборот, самый край?

– Не думаю, что с Ловцом можно оперировать такими категориями. В нём всё сильно перепутано.

Мы прошли мимо дверей с надписью «Парикмахерская» и «Кабинет химии», миновали балкон-лоджию с замазанными стёклами. Ради интереса я приоткрыл одно из окон: там оказалась кирпичная стена вплотную к стеклу.

Иногда до нас доносились музыка и голоса. Я даже узнал голос Серого, но на всякий случай уточнил:

– Это Серый или мне кажется?

Кара замедлила шаг, прислушалась:

– Он самый. В соседней петле, похоже, развлекается с кем-то. Не волнуйся, мы вряд ли пересечёмся.

В какой-то момент мне показалось, что в кровь поступила новая порция алкоголя: коридор изгибался плавной дугой, стены с потолком сходились не под прямым углом. Надписи на дверях тоже становились всё чуднее: «День рождения», «Ссора с сестрой», «Квартира того чела с той тусы», «Зоомагазинтимпортные товарыба», «Вокзалкомаркетеатрюмочная».

Кара предложила задержаться в комнате «Дачный чердак», и мы долго лежали там прямо на тёплом дощатом полу и смотрели старый пузатый телевизор. Он показывал странные, обрывочные передачи с квакающим звуком и ни к чему не был подключён. По телевизору показали концерт: полный зал рукоплещет, на сцене видный парень с серебряными волосами, яркая девчонка со второй гитарой, тощий басист, а за ударными…

– Вы выступали для такой толпы?! – поразился я. – Это у нас такой стадион или в другом городе?

– Этого не было, к сожалению, – ответила Кара, – по крайней мере, пока.

Она заговорщицки подмигнула.

Я услышал позади себя шорох, лениво обернулся и тут же вскочил, врезавшись головой в потолок. По полу вальяжно и неторопливо бежала крупная чёрно-белая крыса.

– Да чего ты всполошился? Она же декоративная.

Кара подманила крысу крошками от печенья, припасёнными в кармане, взяла на руки, стала гладить. Крыса вылизывала ей пальцы. Потом свернулась калачиком, постепенно уменьшилась, превратившись в хомячка, и в конце концов у Кары остался просто пушистый помпон. Она осторожно положила его на телевизор. Я пытался как-то это прокомментировать, но малость мешала отпавшая челюсть.

– Как накопит энергии, снова забегает, – объяснила Кара. – В Ловце порой встречаются симулякры, но они не живые в полном смысле этого слова. С некоторыми из них лучше не пересекаться.

В последней фразе мне померещилось что-то зловещее.

Чем дальше мы шли, тем больше на полу становилось пыли, тем причудливее надписи на дверях и обстановка в узлах. Ловец уже вился по стенам, как плющ. Мы снова проголодались и перекусили сухариками из автомата. Кроме них в автомате продавались книги в мягких обложках, кукла без головы, мумифицированная ящерица и сухие цветы.

Вскоре через нити Ловца пришлось перешагивать: они нет-нет да пересекали коридор по полу, заползали под плинтусы и двери. Потолочные отростки спускались на уровень лица, и их нужно было раздвигать руками. Там я и увидел первую дверь без названия.

– Интересно, а там… – начал я, потянувшись к ручке.

– Нет! – Кара резко отвела мою руку, почти ударила по ней. – Никогда, слышишь, никогда не открывай безымянные двери!

– А что за ними? – Я непроизвольно перешёл на шёпот.

– То, о чём люди предпочли забыть навсегда.

Я нервно сглотнул. О подобных правилах поведения лучше предупреждать заранее. Мало ли чего тут ещё ни в коем случае нельзя делать. Мы прошли по коридору ещё несколько метров и уткнулись в ещё одну дверь, оплетённую Ловцом. Дверь без названия.

– Значит, дальше нельзя. Можно было бы поискать обходной путь, но с тебя, наверное, хватит? Для первого раза.

– Пожалуй, – кивнул я.

На обратном пути я упросил Кару заглянуть в несколько ответвлений.

– Кто кроме тебя и Серого знает об истинных размерах Ловца?

– Истинных?! – прыснула она. – Да разве что Уна и Рин знают его истинные масштабы, и то не факт.

– Ну ладно, кто ещё может зайти в петли на такой же уровень, как мы сейчас?

– Точно вся наша группа и группа Вербы, разве что кроме Некрюка, его недавно взяли.

– Кто такой Некрюк?

– Скрипач «Вербного потрясения». Также ещё пара человек из других часто выступающих в «ПП» групп и пять-семь постоянных посетителей. Ещё несколько десятков человек подметили странности или о чём-то догадываются. Для остальных «Паучий подвал» – просто прикольный бар.

– А не знаешь, существуют ли ещё похожие места?

– Об этом давай лучше спросим у Рин или Уны, когда выйдем. Я не так уж много тусуюсь где-либо, кроме «Подвала». Да и вообще раньше была сычом.

– А давно вы вообще начали выступать в «Подвале»? И сколько он вообще уже существует?

– Начали выступать три года назад, почти сразу, как впервые пришли в качестве клиентов. Рин что-то увидела в нас. Поговорила, узнала про группу, предложила выступить. Но для нас прошло больше трёх лет… Когда Ловец стал пускать нас глубоко в петли, мы начали устраивать настоящие «дальние плавания»: брали с собой кучу еды, инструменты, находили в Ловце что-нибудь похожее на репетиционную базу и разбивали там лагерь. Мы так писали целые альбомы, выпили, наверно, кубометр местного алкоголя, перетрахались во всех возможных комбинациях, общались с симулякрами…

Кара мечтательно замолчала.

– И почему перестали? Или сейчас у вас просто творческий отпуск для восстановления печени?

– Мы начали терять себя. Чем дольше находишься в Петлях и чем глубже заходишь, тем больше Ловец даёт тебе, но тем больше и забирает. В определённый момент пришлось сделать выбор, и мы выбрали реальность. Пока что.

Только когда мы вернулись в комнату с матрасом, я осознал, насколько устал. Ноги гудели, голова кружилась от впечатлений. Мы забрались под одеяла, даже не раздеваясь, и через несколько минут я почувствовал, что разум уплывает. Окончательно меня убаюкало сопение Кары, уткнувшейся в плечо.

Проснувшись, я был полностью дезориентирован и не понимал, где нахожусь. Что это за комната, что это за девушка? И тут я резко всё вспомнил и даже сел на постели, откинув одеяла.

– Ты чего-о? Холодно. – Кара недовольно заморгала и попыталась снова укрыться.

– Сколько мы уже здесь?

– Без понятия, можешь сам прикинуть.

«Так, я успел полностью протрезветь, мы переспали дважды, засыпали два раза… Или три? – лихорадочно думал я. – Два раза ели, и теперь я опять голодный, но печенье и сухарики не могут как следует утолить голод, так что, возможно, промежутки между приёмами пищи были небольшими. Но я действительно устал от ходьбы, хотя обычно я довольно вынослив…»

– Ночь субботы уже точно прошла, и воскресенье тоже. А мне в понедельник к первой паре… Ещё и реферат дописывать! Вот чёрт, давай вернёмся поскорее!

Я почти бегом вышел из комнаты. Кара снисходительно усмехнулась, как будто ей самой не нужно через несколько часов бежать на учёбу, и неторопливо последовала за мной.

Коридор, подсобка с инструментами, лестница, VIP-зал. Дверь в основной. Уже на лестнице до меня донеслась музыка. Когда я выскочил в зал, то отчётливо услышал голос Вербы:

– Думал, будешь и дальше
Воду в ступе толочь,
Но завыла, как баньши,
Луноликая ночь.

Ты не сможешь оставить нас,
Сказать «всего доброго».
Глянь, как звёзды оскалились,
Точно мыши из погреба.

«Сколько ж энергии у людей, – подумал я, – второй день подряд дают концерт». Но оставаться до конца мне не захотелось, хватит с меня странностей. После таких выходных нужны ещё одни выходные.

– Пал-чник… – окликнул гнусавый голос.

– Привет, Грифон. И пока.

– Па-ал-чник!

Грифон схватил меня за рукав и тут же перенёс на меня свой пьяный вес. От одного его дыхания можно было получить цирроз печени.

– Ну чего тебе?

– Где мой стакан?

– Какой… стакан?.. – опешил я.

Он, кажется, тоже удивился:

– Бухаю я, а развезло тебя. Я ж тебе его дал подержать. Вылакал, что ли?

Меня прошиб холодный пот.

– А когда конкретно ты мне его дал?

– Да я хер его знает, – Грифон передёрнул плечами, – я вроде сходил послэмился, посидел, потом стал тебя искать… Полчаса?

– Он в VIP-зале, – на автомате ответил я и деревянными шагами направился к вешалкам. Снял своё пальто. У меня даже не было моральных сил пойти попрощаться с Карой, которая ещё не вышла в главный зал. Без неё я туда ни ногой!

К счастью, Кара догнала меня сама.

– С меня тоже хватит на сегодня, – заявила она, – можем вместе дойти до остановки.

– Оно всегда так… Со временем?

– Коэффициент разный, – она сразу поняла, о чём я, – довольно близко – всего в два раза, дальше – доходит до суток за час, а где-то и за минуту. Но туда мы даже в самых смелых турах не рисковали заходить.

Теперь я, кажется, понял, почему у Уны и Рин было такое отрешённое выражение на лицах, когда они вышли накануне из служебного помещения. Возможно, они и правда вспоминали, где находятся. Кто знает, сколько они провели в петлях Ловца: недели, месяцы или целую жизнь…

Глава 6
Нити запутываются

Следующие две недели мы с Карой почти не говорили ни о «Паучьем подвале», ни о Ловце, ни о том, что произошло в петлях. Весенний семестр набрал обороты и оказался куда сложнее предыдущего. Мы просиживали вечера за унылыми заданиями, рефератами и курсовой.

В выходные удалось выбраться в кино, где я получил свою порцию тактильности, без которой уже начал испытывать самую настоящую ломку. Во вторник пошли погулять, потому что погода наконец-то улучшилась и в воздухе чувствовалась весна. А в четверг Кара позвала меня в бар:

– Не хочешь сегодня в «Паучий»?

– Ничего не путаешь? Сегодня же четверг, а не пятница, – удивился я, – как потом на пары?

– А мы пить и не будем. По будням там немного людей, поэтому «ПП» превращается во что-то вроде антикафе. Чем больше компания, тем меньше платит каждый участник. Наверняка сегодня будут почти все из «Бессознательного» и «Потрясения». Попьём чаю, поиграем в настолки, заодно познакомишься со всеми поближе. Возможно, Рин с Уной тоже посидят с нами, у них же немного работы.

– Звучит здорово! – обрадовался я. – А то этот курсач уже весь мозг вытрахал.

Кара помрачнела:

– Настоящее изнасилование мозга и унижение человеческого достоинства нас ждёт на защите. Видел в распоряжении, кто у вашей группы принимает? Вот и у моей он же. Но чему быть, того не миновать.

Я лишь тяжко вздохнул. Мы вышли с территории универа и неторопливо направились к автобусной остановке. Кара расстегнула куртку.

– Как думаешь, ничего, что я заплатил в прошлый раз за шоты деньгами из Ловца? Они не растворятся у Сирин в кассе или у клиента в кошельке, если она выдаст ими сдачу?

– Ты же нашёл их в главном зале. Это реальная купюра, которую оставил реальный человек. Возможно, будет немного быстрее изнашиваться, чем обычные, но не более того. Чем дальше в петли, тем более экзотические вещи можно налутать. Но тем они эфемернее.

– Я бы хотел увидеть воочию, как вещи исчезают. И побольше узнать про эти… как их… симулякры. Чтобы как следует отвлечься от учёбы, может, заглянем в петли? Я бы с удовольствием провёл пару ночёвок вне дома.

– Да что у тебя там происходит, что возвращаться не хочется? Соседи организовали оркестр перфораторов? Или родили тройню?

– Лучше уж тройня с перфораторами, чем какой-то милфхантер с манерами интеллигентишки, который вечерами напролёт клеит твою мать.

– Ого… Что, прям такая разница в возрасте? – сочувственно спросила Кара.

– Сначала я вообще решил, что он наш ровесник. Но на самом деле ему что-то типа двадцати семи… Не знаю, всё равно это напрягает. Мама на сайте знакомств написала, что ей тридцать пять, но он же не совсем идиот и понимает, что я уже студент, так что его обманули почти на десять лет. И всё равно продолжает с ней…

– Твои родители в разводе? – помогла Кара, когда я замялся.

– Да, уже почти восемь лет.

– И до недавнего времени она ни с кем не встречалась?

Я выдавил из себя саркастический смешок.

– В нашем доме за это время перебывало с десяток мужиков, похожих на отца. Их как будто на одном заводе клепают. Причём завод раньше производил племенных хряков, тестостерон и громкоговорители.

– Так может, в данном случае разнообразие – это неплохо? – неуверенно предположила Кара.

– Но не такое же!

– А какое? Ты хотел, чтоб она столетнего деда привела?

– Напомни, зачем я вообще с тобой это обсуждаю?! – Во мне начал закипать гнев.

– Извини. Я и сама не люблю обсуждать дела семейные на трезвую голову.

Мы еле втиснулись в автобус и всю дорогу стояли, плотно прижавшись друг к другу. Я положил подбородок ей на голову и вдыхал фруктовый, немного приторно-химический аромат шампуня.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.