Наталья Масальская
Четыре мертвых сестры

О маньяках-гениях. Психологический триллер

© Масальская Н. Е., 2025

©  Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

Глава 1

В подъезде темно хоть глаз выколи, опять мальчишки с четвертого этажа разбили лампочку. Я снова вставила ключ в замочную скважину. Замок старенький, часто заедает, но не сегодня. Стараюсь прогнать тревожные мысли. Вдохнула, выдохнула и снова забарабанила в обитую дерматином дверь. Тишина.

– Юля? Ты чего шумишь так поздно, случилось чего? – Из квартиры напротив, кутаясь в ворот стеганого халата, выглянула пожилая соседка.

– Здрасте, теть Дусь. Папа не открывает, заперся на собачку и не открывает.

– Так, может, спит?

– Не спит. – Голос мой дрогнул, а уголки губ поползли вниз. Я снова сделала глубокий вдох.

– Ну-ну, – поспешила успокоить соседка. – Батька-то твой мужик здоровый. Небось принял на грудь да на боковую. Не плачь, сейчас сына позову. Вовка! – крикнула она вглубь квартиры.

Через минуту позади ее маленькой щуплой фигурки появился здоровенный дядя Володя в майке и растянутых трениках.

– Что за шум, а драки нет? – весело спросил он и откусил большой кусок от бутерброда, который держал в руке.

– Да вот Юленька волнуется, Пашка дверь не открывает, – объяснила ему мать. – Да хорош уже хлеб-то таскать, окаянный, сейчас суп согреется. Иди лучше девочке пока помоги, – сказала она строго и забрала из его рук остатки недоеденного хлеба с маслом.

– Юлек, да ты не переживай, сейчас откроем.

Дядя Володя подошел к двери, оглядел дверь и покачал головой:

– Опять Веркины сорванцы лампочку разбили. Завтра зайду к ней, все выскажу. – Он забрал из моей руки ключ и вставил в замочную скважину.

– На собачку закрылся, – со слезами в голосе объяснила я.

– Так ты к нам заходи, а я пока слесаря вызову, – сказал дядя Володя и неожиданно цыкнул: – Отставить слезы!

– Я лучше тут постою, может, действительно спит.

– Ну конечно! Спит! – поддакнул он и скрылся в недрах квартиры, оставив открытой дверь – единственный источник света на тонущей в темноте лестничной клетке.

Я присела на корточки и привалилась к стене.

«И зачем ходила сегодня к Натуське? Ну что, в другой день не могли поболтать? Видела же, папа в последние дни сам не свой. Никогда себе не прощу, если… Тьфу, тьфу, тьфу! Отставить нюни распускать!» – строго оборвал внутренний голос тоном дяди Володи.

– Так, Юлек, подвинься-ка. – Сосед поставил на плиточный пол ящик с инструментами. – Иди-ка пока чаю с матерью попей. Мать! – гаркнул он, обернувшись к открытой двери.

– Юль, и то правда, зайди, чего в подъезде стенки-то подпирать, – снова позвала соседка.

– Спасибо, теть Дусь, я лучше тут.

– Ну, как знаешь.

– А что, слесаря нет? – поинтересовалась я, глядя, как дядя Володя пытается отжать дверь длинной отверткой.

– Да опять зенки залил. Ничего, и без него справимся, – проговорил он, кряхтя от напряжения. – Нет, тут другой инструмент нужен. Ну-ка, помоги, – всунул мне в руку фонарик, а сам достал из ящика ломик, вставил в щель между косяком и дверным полотном и надавил. Послышался хруст ломающегося дерева, и, осыпав пол щепками, дверь открылась.

– Даже замок не сломал, – оглядел он выломанный язычком ночной задвижки кусок косяка и, первым войдя внутрь, щелкнул выключателем.

– Папа! – Я в ужасе остановилась посреди зала.

Отец лежал на узком диване, выпучив остекленевшие глаза, в которых застыл ужас. Руки вытянуты по швам, а на грязной, с бурыми разводами рубашке ярко белели маленькие кружки таблеток.

– Что это? – Я невольно приблизилась еще на шаг и тут же оказалась в медвежьих объятиях соседа. – Что с ним? Почему он такой?!

– Подожди-ка, дочка, – рассеянно проговорил дядя Володя и вышел, оставив меня стоять посреди комнаты.

Осознание вдруг нагнало меня, и, рухнув на колени, я закрыла лицо ладонями. Даже несмотря на неестественную позу и ужасающую гримасу отца, я все еще надеялась, что папа жив, просто сердечный приступ, такой же, как год назад. И, глотая соленые слезы, мысленно подгоняла скорую.

– Юль. – Крепкие руки обхватили меня за плечи и рванули вверх. Закружилась голова, и, не чувствуя ног, я пошатнулась, теряя равновесие. – Пойдем на кухню, там подождем. Ну же, все будет хорошо. Скорая уже едет. – Придерживая за плечи, дядя Володя вывел меня из зала.

В коридоре послышалась возня, чьи-то голоса, и мы с соседом одновременно вскочили с табуреток.

В узкий коридорчик друг за другом вошли люди в белых халатах.

– Там, – указал рукой в зал дядя Володя.

Доктор, за ним фельдшер и медсестра прошли дальше и точно так же, как мы до этого, остановились посреди зала в недоумении.

– Вы уже таким его нашли? – обратился врач к дяде Володе.

– Мы здесь ничего не трогали, – кивнул тот. – У него больное сердце, инфаркт в прошлом году перенес.

– Отстучало, – прощупав пульс и проверив реакцию зрачков, с холодной прямолинейностью констатировал врач. – Время смерти, – он посмотрел на наручные часы, – примерно час назад: двадцать один десять. Плюс-минус пятнадцать минут.

– Почему смерти? – дрожа всем телом, прошептала я сквозь слезы. Горло сдавило спазмом, я задыхалась, хватая воздух ртом. – Какой смерти?!

– Дочь? – послышался равнодушный голос доктора. – Уберите ее, не надо ей здесь находиться.

И комнату, и врачей – все заслонила пахнущая табаком грудь соседа. Он втащил меня на кухню и снова усадил на табурет. Истерика прекратилась не сразу, а потом наступило оцепенение, холодное, тяжелое, сквозь которое я слышала людские голоса, шорох шагов, мелькание лиц.

– …застарелые следы крови и грунт. Скорее всего, известняк… – прорвался сквозь туман в голове мужской голос.

Пошатываясь, я поднялась на ноги и направилась в зал. В углу у окна, безмолвно шевеля губами, едва заметно крестилась тетя Дуся. На корточках у дивана сидел криминалист в белых медицинских перчатках. Я старалась не смотреть на отца. Борясь с тем, чтобы вновь не расплакаться, и с тошнотой, я вслушивалась в слова мужчин.

– С чего так решил? – спросил коренастый милиционер с широким восточным лицом и сделал запись в блокноте. Криминалиста я видела впервые, а молодой следователь был мне знаком. Папа работал с ним по нескольким делам. Фамилия у него какая-то нерусская. Ахмедов?.. Нет, вспомнила я, Мамедов.

– Похоже на обломок ракушки. Совсем недавно я видел точно такой же. Точнее скажу в лаборатории.

– Это то, о чем я думаю? – спросил его следователь и подошел ближе, еще сильнее сощурив раскосые глаза.

– Пока рано говорить, но… – Криминалист многозначительно посмотрел на Мамедова и не стал продолжать.

– Еще на рубашке найден волос. Женский. – Он заметил меня и, кивнув следователю, убрал волос в один из мешочков для сбора улик.

Волос был длинный и темный, точно не мой, у меня уже полгода каре. Да и по цвету не подходит. Я блондинка, а волос явно принадлежал брюнетке. Неужели здесь была женщина?

– Иванихин, – тут же окликнул следователь. – Уведи девушку!

– Ты как? – спросил дядя Володя, подходя ко мне, и, обняв меня за плечи, попытался вывести из комнаты.

– Нормально, – просипела я. – Почему здесь милиция? Что они делают?

– Твой отец из бывших. Они должны убедиться, что… – Он на мгновение замолчал, виновато глядя мне в глаза. – Что твоему папе никто не навредил. Понимаешь?

– Думаешь, кто-то желал ему смерти? За что? – Голос провалился в образовавшуюся в груди пустоту, горло снова свело судорогой, и я отвернулась, пытаясь успокоиться.

Сосед вывел меня в коридор.

– Пойдем, посидишь пока у нас.

Я считала своим долгом остаться и разобраться в случившемся, но, чувствуя себя совершенно разбитой, малодушно поддалась уговорам. Когда мы вышли из квартиры, я почувствовала облегчение. Наверное, это ужасно – я плохая дочь…

* * *

На следующий день я встала ближе к обеду. В институт, конечно, опоздала, но этот факт тревожил меня меньше всего. Я снова вспомнила вчерашний вечер, и горе с новой силой обрушилось на меня, усиливая головную боль. Тяжело поднялась c постели и поплелась на кухню, откуда доносился аромат супа с фрикадельками.

– Проснулась? – повернулась ко мне тетя Дуся. – Садись, сейчас обедать будем.

– Спасибо, – кутаясь в кофту, сипло ответила я. Аппетита совсем не было.

– Садись, садись, надо поесть, – захлопотала она у плиты, наливая в тарелку горячий суп.

Это обычное проявление человеческого тепла и заботы диссонировало с холодной пустотой у меня внутри и вызывало апатию. Я отказывалась верить, что папы больше нет.

Чтобы не обижать хозяйку, съела пару ложек супа, совершенно не ощущая вкуса.

Тут в прихожей щелкнул замок, и в кухне появился дядя Володя в милицейской форме.

Выражение его лица было виновато-встревоженным, будто он что-то знал о смерти папы, но не хотел говорить.

– Ты что-то узнал?

Под внимательным взглядом матери он сел напротив, придвинул к себе тарелку и принялся неспешно ломать в бульон мягкий хлебный мякиш.

– Пожалуйста, не молчи! – взмолилась я.

– Твой отец умер от сердечного приступа, – не поднимая на меня глаз, ответил дядя Володя и стал неспешно есть суп, загребая в ложку вместе с бульоном размокшие хлебные кусочки. – Крепись, Юль, тебе все же нужно будет завтра с утра к следователю зайти.

Он выглядел угнетенным, но это была не скорбь, как у меня, а чувство вины, словно оно грызло его изнутри, не давая смотреть мне в глаза.

– Если сердце, зачем в милицию? – выдавила я, охваченная непонятным предчувствием. И, вторя моей тревоге, у окна тихо запричитала тетя Дуся.

– Мать, оставь-ка нас. Мне надо с Юлей поговорить, – сказал Иванихин, и старушка, покачивая головой, вышла из кухни.

– Юль, я сам ничего не знаю. Следователь тебе все объяснит, – начал дядя Володя.

– Все – это что? – не унималась я. Эти недомолвки пугали меня больше, чем правда, которую он боялся сказать. – Это все из-за его позы и рубашки? Ты тоже считаешь, что он умер от сердечного приступа?

– Заключение судмедэксперта – сердце. Почему я должен в нем сомневаться?

– Потому что в такой позе и с таким лицом не умирают от сердечного приступа! – в сердцах выпалила я. – Его так кто-то положил. А рубашка? Я видела, на ней нашли женский волос. Он что, был не один?

– Эй, стоп, стоп! – Дядя Володя поднял руки, останавливая шквал моих вопросов. – Я сам знаю не больше тебя. Но… – Он вдруг замолчал.

– Но?..

– Ты права, на рубашке нашли женский волос и кровь, об этом и хотел расспросить тебя следователь. Мамедов, помнишь его? Отец твой с ним пару раз работал, пока из органов не ушел.

– Скажи честно, что ты об этом думаешь?

– У твоего папки было слабое сердце, и лезть тебе в это дело точно не надо, вот что я думаю.

– Да всем просто наплевать, вот и все! – бросила я ему в лицо и выбежала из кухни.

Я стояла у открытого окна, молча глядя на улицу. На веревках сушились простыни, надуваясь цветастыми парусами на ветру, ребятня играла в салочки, а воробьи устроили драку за четвертинку булки. Вся эта картина, которая обычно вызывала интерес и умиление, сейчас не трогала меня, будто мой мир сжался в твердый комок боли в груди.

– Юль, ты чего?

– Простите, я не должна была так говорить. На самом деле я так не думаю. Просто мне плохо. Паршиво от осознания того, что для всех это просто еще одна смерть, а для меня – рухнула целая вселенная. Кажется, что с меня кожу живьем содрали.

– Я понимаю. – Дядя Володя подошел ближе и положил свои огромные ручищи мне на плечи. – Но ты не одна.

– Спасибо. – Я похлопала его по руке и развернулась, чтобы выйти. – Пойду домой. Спасибо, что приютили.

– Юль, следствие не закончено, квартира опечатана. Не дури, оставайся.

– Опечатана? Почему? Ты же сказал, он умер от сердечного приступа, – развернулась я.

– Ты сама сказала, что в такой позе не умирают от сердечного приступа. Видимо, у следователя тоже появились сомнения.

Я видела, что сосед чего-то недоговаривает, но промолчала.

– Спасибо, дядя Володь, со мной все в порядке. Переночую у подружки. Я могу кое-что забрать из квартиры?

– Конечно. Пойдем.

Глава 2

– Ох, Юлька, как же я тебе сочувствую…

Натуся сидела с ногами в кресле, грея ладони о бока теплой чашки с чаем, и так же, как все, бросала на меня настороженные взгляды. – А милиция что?

– Завтра пойду.

– Я вообще не понимаю, зачем тебя вызывают. Или ты что-то недоговариваешь?

– Натусь, давай не сейчас. Ну правда. У меня в груди дыра размером с Московскую область. Я дышать не могу. Кажется, часть меня умерла вместе с ним, и эта пустота никогда не заполнится.

– Ну, прости меня, дуру, – виновато проговорила подруга. Подсела рядом и обняла, положив голову мне на плечо.

Мы с Натуськой дружим с пеленок. Сначала ходили в один садик, потом десять лет просидели за одной партой, а теперь учимся в одном институте. Правда, профессии выбрали разные. А после смерти матери я буквально поселилась в их двушке вместе с ее мамой и бабушкой. Так что если на земле и существовало место, где я чувствовала себя как дома, так это здесь.

– Девочки, у вас все хорошо? – В комнату вошла Натусина мама со стопкой постельного белья в руках. Увидев нас, сидящих в обнимку, положила белье на край дивана и тоже подсела рядом. – Юль, все устроится. Нужно жить дальше. – Она положила руку мне на спину, и я постаралась улыбнуться в ответ. – Оставайся столько, сколько нужно. Слышишь? – строго произнесла она, выходя из комнаты.

Мы еще немного поболтали об учебе – это здорово отвлекало меня – и погасили свет. Последние сутки я толком не спала, проваливаясь в тяжелое забытье, и чувствовала себя разбитой. Но, несмотря на усталость, сон не приходил, и мои мысли снова устремились к папе. Что за женщина была в нашей квартире, откуда у него такая поза? А взгляд? Его что-то до смерти напугало! Я, наверное, никогда не забуду выражение ужаса на его лице. Горькая слеза выкатилась из уголка глаза и стекла по виску. Я начала перебирать пути, которыми предполагаемый убийца мог бы скрыться с места преступления, но каждый раз приходила к выводу, что он мог покинуть квартиру только через входную дверь. Что же получается, папа действительно умер от сердечного приступа? Я повернулась на бок и уткнулась носом в подушку. Место отчаяния в моей душе заняла вина. Я была нужна ему, но предпочла компанию подруг.

Часы до рассвета тянулись мучительно медленно. Я лежала без сна, глядя на круглый глаз луны, заглядывающий в окно…

* * *

Проглотив на ходу по бутерброду, мы с Натусей вышли из подъезда. На улице было уже по-летнему тепло, пели птицы, а деревья покрылись молодой листвой, которая весело шелестела, подбадривая заспанных прохожих. Срезав через дворы, мы направились к остановке. Натуся поехала в институт, а я по знакомому маршруту – на встречу со следователем. С безразличием глядя на мелькающие за пыльными окнами троллейбуса дома и скверы, я обдумывала вопросы, которые непременно должна задать Мамедову.

Двухэтажное здание районного отдела милиции серело в окружении молодых тополей и казалось суетливым муравейником. Беспрестанно открывались и закрывались двери, пропуская людей в форме. От обилия погон и красных околышей форменных фуражек закружилась голова. Почти все бывшие папины сослуживцы замолкали, встретившись со мной взглядом, и старались отвернуться или сдержанно кивали в знак соболезнования. Признаться честно, я была им благодарна за такой прохладный прием, новой порции сочувствий я бы не перенесла.

Дежурный долго изучал мой паспорт, прежде чем пропустить. Я поднялась на второй этаж и прошла по узкому длинному коридору к кабинету следователя Мамедова Исмаила Алиевича. Я несколько раз повторила про себя его имя-отчество, написанное на табличке, и все равно, заглянув в кабинет, напрочь забыла, как его зовут.

– Можно?

– Да, Юль, заходи. – Следователь вытащил кипятильник из литровой банки с водой и, стряхнув, положил на подоконник. – Чай будешь? – спросил он и, плеснув кипяток в стакан, бросил в него щепотку заварки из открытой пачки. Похоже, он был чем-то озадачен. Я наблюдала, как, обхватив горячий стакан двумя пальцами, он быстро вернулся за стол.

– Прости, не успел позавтракать, – сказал Мамедов, помешал чай ложкой и принялся наводить порядок на столе, собирая лежавшие на нем папки и бумаги в аккуратную стопку, пока я наблюдала, как кружащиеся в воде чаинки медленно оседают на дно стакана.

– Юль, я знал твоего папу, – наконец начал он. – Работал с ним по нескольким делам. Искренне сочувствую твоей утрате и очень надеюсь, что ты поможешь нам прояснить кое-какие моменты.

– Но я ничего не знаю. Вообще не понимаю, зачем вы меня вызвали.

– Видишь ли, смерть твоего отца произошла при странных обстоятельствах.

– Но дядя Володя, то есть капитан Иванихин, сказал, что папа умер от сердечного приступа. Разве нет?

– Все верно. Заключения врача скорой и нашего эксперта совпадают – сердечный приступ. Но ты, наверное, заметила таблетки, разбросанные на груди отца и на диване, где он лежал. Можно предположить, что он почувствовал себя плохо и хотел выпить лекарство, но экспертиза показала, что твой отец принимал совсем другие лекарства. Да и в его крови следов лекарства не обнаружено, за исключением тех, что он принимал накануне.

– Да, но я не ходила с ним за ручку к врачу. Возможно, ему назначили новый препарат. А что это за лекарство? Оно опасное?

– Нет, и твоему отцу его вполне могли назначить. Но оно не продается без рецепта, а лечащий врач Павла Константиновича сказал, что не прописывал его. При передозировке безадиксин вызывает остановку сердца.

– Я все равно не понимаю, при чем тут этот ваш безадиксин.

– Есть версия, что Павел Константинович хотел покончить с собой, но что-то ему помешало. Возможно, внезапный сердечный приступ.

Я отвернулась и слепо уставилась на закрытую дверь. Да, мне хотелось возразить, что папа не мог покончить с собой. Нет, нет и еще раз нет! Но я вспомнила его позу и выражение лица, которые и мне не давали покоя все эти дни.

– А вы не думали о том, что его могли убить?

– Исключено, – без раздумий ответил Мамедов. – Дверь была закрыта изнутри. Квартира на пятом этаже, поблизости ни пожарной лестницы, ни балкона.

– А с крыши? Он мог проникнуть в квартиру с крыши. Привязал веревку к трубе и спустился. Папе всегда было жарко, поэтому окно в зале не закрывалось, даже зимой.

– Мы проверили эту версию. Накануне приходили ремонтники и покрыли крышу гудроном. Он еще не застыл, а значит, на нем непременно должны были остаться следы, но их нет. Юля, я понимаю, тебе не хочется верить в смерть близкого человека, и ты всеми доступными средствами ищешь виноватых.

– Хорошо, а как вы объясните его позу и ужас в глазах? – возразила я и упрямо скрестила руки на груди.

– Такое бывает при внезапной смерти. Расскажи мне про тот день с самого утра. Все, что вы делали. Как вел себя твой отец. Возможно, в его поведении было что-то странное. Пригодится любая мелочь.

– Проснулись около девяти, было же воскресенье. Я приготовила блинчики. Я всегда по выходным готовлю блины, папа их очень любит. Любил, – поправилась я.

– А дальше?

– Дальше он сел на диван у телевизора, а я пошла в свою комнату, надо было доделать курсовую. Ну и все. Доделала и пошла к подружке, мы договаривались. А папа остался дома.

– Он никуда не собирался?

– Собирался после обеда к дяде Володе в гараж, но пошел или нет, я не знаю.

– Павел Константинович когда-нибудь обсуждал с тобой свою работу? Дело о случившемся в писательском поселке Перепелкин Луг, ты что-то о нем слышала?

– Это где писателя топором зарубили?

– Да.

– Вскользь упомянул, когда увидел, что я читаю его повесть. А при чем тут это?

– Может быть, что-то еще говорил? – Голос следователя стал нарочито мягким, даже вкрадчивым, но руки, напротив, стали нервными, и он принялся крутить между пальцами карандаш, чем очень меня раздражал.

– Нет. Он не любил обсуждать работу. Говорил, не для женских ушей, – глядя на танцующий в его руке карандаш, ответила я.

– И то верно, – кивнул следователь, отложил карандаш и взял из стопки самую верхнюю картонную папку.

Я успела увидеть только часть надписи: «Дело № 83. Исаев П. К.».

– Твоя мама умерла пять лет назад, – прочитал он по бумаге.

– Что? Не понимаю, при чем тут мама? – забеспокоилась я. – Что это за дело? Это все из-за женского волоса и следов крови на его рубашке, да?

– Юля, советую тебе успокоиться и попытаться максимально честно ответить на мои вопросы. Хорошо?

– Нет, не хорошо, – заартачилась я. – Или объясните, что происходит, или я отказываюсь отвечать на ваши вопросы.

Лицо Мамедова сделалось строгим.

– Твой отец подозревается в серии жестоких убийств. Если ты откажешься помочь следствию, я оформлю тебя как соучастницу, – холодно сказал он, и от его вкрадчивого радушного тона не осталось и следа.

Все внутри меня похолодело от возмущения и абсолютной незащищенности. Я проглотила слюну и вперила в следователя упрямый взгляд.

– Пожалуйста, скажите, что происходит? В чем вы обвиняете папу?

– Два года назад в подмосковном поселке Перепелкин Луг убили семью писателя Иволгина – его жену и четырех дочерей. И не просто убили, а сделали это в точности так, как Иволгин описал в созданном им же обряде. Эти записи нашли при обыске его кабинета. Логично предположить, что это сделал сам Иволгин, но к моменту убийства семьи он был уже две недели как мертв.

– Точно, я помню, его зарубили топором. Но при чем тут папа? – не уловила я связи.

– На форменной рубашке твоего отца найдены следы крови вдовы Иволгина и другие улики с места преступления, где были найдены останки дочерей писателя. Как ты все это можешь объяснить?

– Его могли подставить. Это точно его рубашка?

– Точно. Экспертиза подтвердила. А еще его отпечатки пальцев совпали с отпечатками неизвестного, который был в квартире вдовы Иволгина в день, когда ее убили. Юль, причастность Павла Константиновича по двум из пяти эпизодов доказана, – уверенно проговорил Мамедов, и в выражении его лица появилась жесткость.

– Ну, конечно, два из пяти – это же так много, остальные паровозиком пойдут?

– Юля! – оборвал меня Мамедов, ноздри его широкого носа побелели от возмущения.

– Что, я не знаю, как это делается? Особенно когда за него некому заступиться. Только знайте, есть кому его защитить. Я сама найду настоящего убийцу! – выпалила я и упрямо уставилась ему в глаза, показывая, что не боюсь. Я была так возмущена, что полезла бы драться, если потребовалось бы. Даже перспектива пару дней отдохнуть в обезьяннике не пугала.

– Твой отец не вел себя странно? Может быть, у него появились новые знакомые? – монотонно проговорил Мамедов, возвращаясь к вопросам. Я лишь качала головой, глядя на свои переплетенные пальцы. – В день его смерти ты ничего необычного не увидела, когда вошла в квартиру?

– Мы зашли вместе с Иванихиным, – зло бросила я. – Наверняка дядя Володя уже дал свои показания.

– Но он там не живет. Возможно, ты увидела что-то? Например, вещи не на своем месте…

– У меня отец умер… – Возмущение сдавило горло, и я почувствовала, как лицо мое вспыхнуло жаром. – Я ничего не видела, кроме его взгляда, в котором застыл ужас! – выкрикнула я и с силой сжала руками край сумочки, лежащей на коленях, чтобы следователь не заметил, как дрожат мои руки.

Мамедов опустил глаза, затем подписал пропуск и, подвинув его ко мне, сказал:

– Если что-то вспомнишь, телефон мой знаешь. Юль! – окликнул он меня уже в дверях. – Удачи тебе, и еще раз прими мои искренние соболезнования.

Я решила не идти на остановку, а пройтись пешком, немного развеяться. В голове была такая каша, что самой впору прикупить каких-нибудь таблеток. Но если я хочу доказать невиновность папы, мне нужна ясная голова. Я завернула за угол и направилась в сторону парка.

В детстве мы с мамой чуть ли не каждый день ходили сюда кормить уток. Всегда перед этим заходили в гастроном, который находился рядом с нашим домом, и покупали еще теплую ароматную сайку, половину которой я съедала по дороге. Вторая половина доставалась утиной семье, живущей на небольшом озере все лето, до самых холодов. Потом мы садились на лавочку и ели пломбир. Когда мамы не стало, я снова начала приходить сюда, но уток больше не видела. Они улетели отсюда навсегда – вместе с мамой и моим детством.

Я съела стаканчик мороженого и долго смотрела на блестящую в лучах солнца поверхность воды, которую ветер то и дело покрывал мелкой серебристой рябью. Сегодня она не успокаивала меня, как обычно, а, напротив, вызывала беспокойство.

Наконец я поднялась и зашагала в сторону своего временного прибежища, полная решимости поскорее взяться за расследование. Пока во мне говорило лишь упрямство и досада, но я знала, к кому могу обратиться. Дядя Володя! Надеюсь, его дружба не разбилась о те нелепые обвинения, к которым с такой уверенностью апеллировал Мамедов. Теперь я горела желанием узнать все об этих убийствах в писательском поселке. Уверена, этим нелепым совпадениям есть объяснение.

* * *

На плите засвистел чайник, выпуская из тонкого носика клубы белого пара. Натуся погасила огонь и налила кипяток в фарфоровый заварной чайничек, наполняя маленькую кухню ароматом тепла и уюта.

– Что, так и сказал: подозревается в ритуальном убийстве?

– Да, так и сказал. – Я знала, как бы ужасно ни звучала правда, Натусе можно доверять. Она не будет косо смотреть на меня из-за того, что моего папу подозревают черт знает в чем. – Только ты маме пока ничего не говори.

– Ты же знаешь, я – могила. Что собираешься делать?

– Проведу свое расследование, – твердо ответила я. – Для начала уговорю папиного друга дядю Володю рассказать мне о том ритуальном убийстве. А потом… – Я немного сникла и, чтобы разбавить паузу, налила себе в чашку заварку.

Натуся тут же поднялась и долила мне в чашку кипятку. Потом снова села за стол и, подперев рукой подбородок, с тем же вниманием уставилась на меня. Как же все-таки хорошо, что она у меня есть!

– Уверена, что он поможет? – несмело спросила подруга.

– Нет, не уверена. Но больше мне не к кому обратиться. К тому же он уверен, что папа умер от сердечного приступа, и где-то я его понимаю. Его будет очень сложно переубедить, он же меня считает ребенком, который занимается одними глупостями.

– Слушай, а помнишь нашего классного всезнайку Егорку Москвина. Ну, того, который на детективах был помешан. Он к нам в десятом классе перешел, еще к тебе клинья подбивал, – напомнила Натуся, заметив мой вопросительный взгляд. – А ведь он умным парнем был, одно слово – ботаник. Я слышала, он в нашей местной газете работает. А тебе сейчас нужен опытный помощник.

– А это идея! – просияла я и отхлебнула чай. – Да, я его вспомнила. Он и книжки какие-то по криминалистике читал, просил с отцом познакомить.

– Ну вот и познакомишь, – поджала губы Натуся.

Глава 3

Первым делом с утра я поехала в редакцию «Подмосковного вестника», где, по словам Натуси, работал мой будущий напарник. Я весь вечер пыталась воспроизвести в памяти хоть какие-то моменты школьной жизни, в которых участвовал Егор, но все равно помнила его смутно. Просто так прийти, сказать «привет» и попросить помощи не получится. Из всех хоть как-то связывающих нас моментов была лишь просьба познакомить его с папой, с чем я его благополучно продинамила. Я даже вспомнила слова подруги о его симпатии ко мне, которую, признаться, не замечала, но флиртовать даже ради благого дела противно, и я отмела эту идею.

Здание редакции располагалось в самом центре Егорьевска, на улице Маршала Ворошилова, и представляло собой трехэтажное современное здание со стеклянным фасадом. Я столько раз видела его из окна троллейбуса по дороге в институт, но внутри оказалась впервые. Подошла к старичку-вахтеру, чтобы узнать, как мне найти Егора Москвина. Тот показал на телефон у входа и спросил:

– Внутренний номер его знаешь?

– Нет, – с досадой ответила я. – А как мне его узнать?

– Дочка, здесь работает много людей. Нужно знать внутренний номер отдела.

– Ну, может быть, есть какой-то способ? Я приехала издалека и очень хотела повидаться с другом, – соврала я и сделала самый умоляющий взгляд из всех возможных.

– Попробуй набрать сто шестнадцать, это отдел кадров. Может быть, они смогут помочь.

Я несколько минут выслушивала завуалированные под деловой язык проклятия, врала и пресмыкалась, но все же раздобыла внутренний номер отдела культуры и спорта, в которой и числился на полставки помощником редактора Москвин Егор Андреевич.

Мой бывший одноклассник с большим трудом вспомнил меня, но выйти в холл все же согласился. Это хорошо, не пришлось брать здание редакции штурмом. Уже минут десять я наблюдала за людьми, спускавшимися по широкой каменной лестнице, надеясь увидеть знакомые черты, и все равно пропустила появление моего новоявленного помощника.

– Ну надо же, Исаева, сколько лет, сколько зим!

– Всего-то пять лет не виделись, – не сдержала я улыбку.

– Уже пять? Вот время летит!

А Егорка-то наш изменился, уже не тот долговязый ботаник. Костюм, галстук, очочки модные.

Я постаралась перейти от нахлынувших воспоминаний к сути визита.

– Короче, мне нужна твоя помощь.

– Моя? Помощь? Ну выкладывай, заинтриговала, – со своей коронной предвзятой улыбочкой произнес Егор и, скрестив руки на груди, оперся на отделанную мрамором колонну.

– Может быть, ты слышал, что у меня недавно умер отец, – начала я бодро, стараясь проскочить пугающие своей циничностью слова. – Его смерть была странной… – Я никак не могла собраться и выложить свою версию. А Егор лишь таращил на меня глаза через линзы прямоугольных очков. – В общем, моего папу обвиняют в страшном преступлении, но он этого не совершал.

– Прямо так – не совершал!

– Да! – упрямо ответила я. – Слушай, мы можем где-то присесть поговорить, а то стоим здесь как три тополя на Плющихе?

– Да, здесь неподалеку есть кафе-мороженое. Годится?

– Вполне.

Кафе «Льдинка» блестело на солнце футуристичной «стекляшкой» – драгоценным камнем, застрявшим между серых пятиэтажек. Вошли внутрь и направились к свободному столику. Здесь, как обычно, было людно, светло и радостно.

– Помнишь, как бегали сюда после уроков, мороженое есть? – улыбнулась я, оглядывая знакомый интерьер.

– Я был не очень популярным парнем в школе, так что посещал это заведение с вами только один раз, – сказал Егор и машинально коснулся побелевшего от времени шрама, разделяющего его бровь пополам.

Я постаралась сдержать смешок, вспомнив, как он сцепился с Ванькой Тапиковым из-за какой-то своей новой теории. Ванька не располагал такими фактами, как Егор, но быстро объяснил ему, что не все вопросы решаются путем переговоров.

– Да, – заметив мою улыбку, сказал он. – Зрелище, наверное, было феерическое. Я потом неделю мыл здесь посуду, чтобы рассчитаться за разбитые стаканы.

Я неопределенно дернула плечом, не зная, что ответить. Егор всегда был очень прямолинейным. Рубил правду-матку прямо в лицо, независимо от того, кому это лицо принадлежало. Странно, что шрам у него всего один.

– Что ты будешь?

– Не знаю, – растерялась я. – Стакан тархуна.

– Два тархуна, пожалуйста, – заказал Егор, подойдя к буфетчице. Та недовольно поднялась и достала стаканы. – Ну вот, готов тебя слушать. – Он сел напротив и, откинувшись на спинку стула, вонзил в меня свой взгляд.

– Как я тебе уже говорила, мой отец недавно умер. По версии следствия – сердечный приступ. Но следователь обмолвился, есть подозрение, что он хотел покончить с собой, чтобы избежать обвинений в убийстве. Я уверена, ничего такого он не совершал, и я намерена это доказать. Как ты, наверное, догадываешься, мне нужен помощник. Кроме тебя, не знаю никого, кто бы так здорово разбирался в тонкостях расследования преступлений, – постаралась подольститься я. Расслабленная поза и некоторая показная отрешенность моего собеседника говорили о том, что передо мной все тот же выпендрежник. А они всегда рады лести.

– Твоя попытка воззвать к моему тщеславию, конечно, похвальна, но меня немного настораживает твоя уверенность в невиновности отца. Давай по порядку, с чего следствие решило, что он мог покончить с собой, и почему ты решила, что это не так?

– В начале июня мы собирались ехать рыбачить на Волгу. Папа очень ждал эту поездку, даже удочки новые купил. Ну не мог он, понимаешь. Не знаю, насколько это важно, но в последние дни отец был какой-то дерганый. А неделю назад кого-то увидел на улице и бросился догонять. Вернулся минут через десять и сказал, что обознался. Я тогда не обратила на это внимания, но сейчас все это выглядит совсем по-другому. А еще папу обвиняют в каком-то ужасном ритуальном убийстве… – Я замолчала, ожидая реакцию собеседника, но, похоже, Егора не напугали мои слова. Напротив, он выпрямился, и лицо его стало очень внимательным.

– Ты можешь выключить эмоции и пройтись четко по фактам? – остановил меня Егор.

«Отключить эмоции» – легко ему говорить!

– Хорошо. Но я и сама почти ничего не знаю. Два года назад в Подмосковье произошло убийство семьи писателя Иволгина…

И я подробно рассказала все, что услышала от Мамедова. И про испачканную кровью рубашку, и про обряд, и про таинственного подражателя, который воплотил в жизнь безумную идею Иволгина.

– А главное – поза, в которой я нашла папу, и ужас в его глазах. Он не мог сам так лечь, ровно по струнке, и взгляд – он был чем-то напуган. Папа лежал на диване в зале, на нем была рваная, вся в грязи и бурых пятнах рубашка. После того как сделали анализ улик, его обвинили во всех этих подмосковных убийствах. Следователь сказал, что на папиной рубашке нашли следы крови жены Иволгина и волосы его дочери. Они считают, что по двум эпизодам вина отца уже доказана. Ты же знаешь, как это бывает, свалят на него эти преступления и закроют дело. Им премия, а моему папе позор. Егор, а вдруг отец увидел тогда на улице настоящего убийцу? А потом тот пришел к нам домой. Ты просто не видел выражения лица папы. Его обуял настоящий ужас!

– А как тебе такое объяснение: твой отец увидел тогда на улице никакого не убийцу, а, к примеру, того, кто мог разоблачить его самого? Погнался за ним, но потерял из вида. Тогда и его нервозность можно запросто списать на волнение из-за возможной поимки. У него не выдержали нервы, и, чтобы не быть с позором схваченным полицией, твой отец решил уйти из жизни на своих условиях, – с оглушающей прямолинейностью выдал Егор.

Он никогда не отличался тактом, но сейчас просто превзошел себя. Только усилием воли я сдержалась, чтобы не выплеснуть остатки газировки ему в лицо. До Егора, видимо, дошло, что он перешел границы, и, сцепив пальцы в замок, он мягко продолжил:

– Ты сказала, следователь решил, что твой отец мог покончить с собой. Почему?

– Дверь в квартиру была закрыта изнутри на собачку, а по дивану и по полу разбросаны сильнодействующие таблетки.

– А если это, как ты утверждаешь, убийство, как злодей мог покинуть место преступления? Через окно, по пожарной лестнице? – Егор в точности повторил вопросы, которые задавал мне вчера Мамедов, еще раз убедив меня в том, что я правильно выбрала помощника. Осталась самая малость – убедить его помочь мне.

– Нет, ничего этого нет, мы ведь живем на пятом этаже, и из квартиры можно выйти только через дверь, – немного сникла я, но решила, что сдавать позиции не стану.

– Почему тогда ты думаешь, что это убийство? Из-за новых удочек? Кто-то пришел к твоему отцу, напугал до смерти, уложил на диван, не забыв переодеть его в испачканную кровью рубашку, чтобы все подумали, что это самоубийство. Затем наш преступник закрыл изнутри дверь на собачку, а сам вылетел в окно на метле. Точно! – вдруг усмехнулся он. – Ты же говорила про женский волос. Поздравляю, ты раскрыла дело, это ведьма!

А я, закипая от гнева, мысленно рисовала на его лице еще одну разбитую бровь. С другой стороны, хотя его версия казалась безумной, но было в ней и рациональное зерно. Конечно, никакой ведьмы с метлой не могло быть, значит, мы просто еще не поняли, как преступнику удалось улизнуть с места преступления.

– Ты что, действительно так думаешь? – поинтересовался Егор, наблюдая, как гримаса злости на моем лице сменяется задумчивым интересом.

Прежде чем ответить, я набрала в грудь побольше воздуха, чтобы не наговорить гадостей и не испортить отношения еще до их начала. Да, Егорка тот еще твердолобый баран, но его помощь мне была по-прежнему необходима.

– Не веришь?

– Нет.

– Ладно, давай на миг представим, что папа действительно решил свести счеты с жизнью. Зачем надел грязную рубашку?

– Признание вины. Тут и записку писать не нужно, все и так понятно. Он же был судмедэкспертом, если я не ошибаюсь? – тут же парировал Егор.

– А поза?

– Решил выпить таблетки, но разнервничался, и у него случился сердечный приступ, – невозмутимо отчеканил Егор.

– А глаза? Ты себе даже не представляешь, какой ужас в них читался!

– У моего дяди было больное сердце. Каждый раз, когда его прихватывало, его лицо чего только не выражало. Это банальный страх смерти. Даже если человек сам решает покончить с собой, в последний момент у него включаются инстинкты, а главный из них – самосохранение.

– А вода? – просияла я. – Он хотел принять таблетки, почему не принес воды, чтобы запить?

– Не успел. Сел на диван, откупорил пузырек с лекарством, вспомнил про воду. Хотел встать, чтобы сходить на кухню, тут его и прихватило. Поэтому такое жуткое выражение лица – все случилось неожиданно.

– Знаешь что? – Я уже была готова наброситься на него с кулаками, только бы стереть это выражение бахвальства с его лица. Неудивительно, что в школе с ним никто не дружил, он же просто невыносим. Однако у меня оставалась еще одна просьба, и с рукоприкладством я решила повременить.

– Ладно, ты считаешь мои теории бредовыми, а меня саму набитой дурой, которая читает только любовные романчики. Помоги мне узнать, от чего он. – Я вытащила из сумочки небольшой ключ и протянула Егору.

– Да без проблем. Скорее всего, от камеры хранения. Откуда он у тебя?

– Папа за пару дней до смерти оставил.

– Не думаю, что он ездил в Москву, чтобы что-то для тебя спрятать. Скорее всего, оставил в камере хранения егорьевского железнодорожного вокзала. Так что тебе повезло.

– Почему?

– Он у нас один. Это все или у тебя есть ко мне еще какие-то вопросы?

– Все, – злобно бросила я, сунула ключ обратно в сумочку и направилась к выходу.

– Юль! – крикнул мне в спину Егор.

Я обернулась, решив, что он решил извиниться.

– Ты действительно считаешь, что твоего отца убили?

– За те полчаса, что я пыталась тебе это доказать, ты этого не понял?

– Я подумаю над твоими словами. – Егор поднялся из-за стола и вышел на улицу, оставив меня в одиночестве.

Странный он все-таки, всю дорогу доказывал несостоятельность моей гипотезы, а в конце согласился помочь. Интересно, что он услышал в моем рассказе такого, что решил изменить свое мнение? Ладно, он прав в одном: нужно съездить на вокзал.

Глава 4

Сейчас, когда я наконец выговорилась и упорядочила все теснящиеся в моей голове теории, стало заметно легче. Вместо холодного оцепенения и жалости к себе у меня появилась решимость. Хотелось казаться сильной и независимой. «Отец невиновен, и я не дам списать на него все висяки», – твердо решила я и зашагала на автобусную остановку.

Странное место вокзал, ты здесь всегда между. Между прошлым и будущим, между одним городом и другим. Наверное, поэтому чувствуешь себя здесь неуютно, все время чужой. Маневрируя между пассажирами с детьми и собачками, между тюками и чемоданами, я вошла в шумное, пропахшее креозотом здание вокзала. Огляделась вокруг и двинулась к табличке с надписью «Камеры хранения». Сердце мое стучало в груди почти так же тяжело и часто, как колеса проезжающего мимо станции товарного состава.

Пройдя небольшим полутемным коридором, я оказалась в помещении с искусственным освещением без окон. Справа у стены располагались ячейки для хранения. Я вытащила из кармана ключ. По форме должен подойти, но как выбрать нужную ячейку, их тут полсотни.

– Что-то потеряла?

Я обернулась на голос и только сейчас увидела сидящую в углу с книжкой женщину в синей униформе.

– Да. – Я показала ей ключ. – А как понять, от какой он дверцы?

– На нем номер, – опустив руку с книгой на колени, ответила она.

– Точно, – приглядевшись, я заметила почти стершуюся цифру 11 на потемневшем металле. – Спасибо.

Я быстро пошла вдоль ячеек в поисках нужного номерка. Вставила ключ в замочную скважину и, переведя дыхание, повернула. Дверца отскочила, и я увидела аккуратно сложенные друг на дружку папки, такие же, как в кабинете Мамедова. Сердце мое подпрыгнуло до самого горла. Я выгребла документы и, обхватив обеими руками, поспешила к выходу. Хотелось поскорее убраться отсюда, казалось, меня сейчас кто-нибудь обязательно остановит и отберет мое сокровище и я так и не узнаю, что же на самом деле случилось с папой.

Я едва дождалась, когда доберусь до дома. Пару раз даже хотела присесть на скамейку и просмотреть содержимое хоть одной папки. Неопределенность убивала. Правда, я была почти уверена, эти бумаги имеют отношение к делу, в котором обвиняют отца.

Я вошла в прохладный, пахнущий плесенью подъезд, взбежала по лестнице на третий этаж и захлопнула входную дверь. На пару минут плюхнулась на обувную полку, чтобы унять пульсирующее сердце, одну за другой сбросила с ног туфли и зашла в нашу с Натуськой спальню.

Хорошо, что дома никого, можно спокойно изучить бумаги. Я сгрузила папки на стол и села, придвинув к себе первую. С самого верха на стопке бумаг лежал неподписанный конверт. Мое желание прочесть находящееся внутри письмо было почти так же велико, как и страх перед ним. Я взяла конверт трясущимися пальцами за уголки и достала несколько сложенных пополам тетрадных листков. Почерк папы я узнала сразу и, борясь с окатившей меня с ног до головы тревогой, вцепилась взглядом в синие закорючки букв, пожирая их целыми предложениями.

«Здравствуй, дочка.

Родная, прости моя. Если ты держишь это письмо, значит, я далеко от тебя. Мне не хочется думать, что я за решеткой, мысль о смерти мне ближе. Но, что бы ни произошло, я знаю, тебе одинаково больно. Поэтому я прошу у тебя прощения за все то зло, что причинил тебе. Мысль о самоубийстве посещает меня не в первый раз. Два года назад я был на грани. И только ты, Юлька, вытащила меня с самого края. Я не знаю, как ты обо всем узнала, но уверен, что ты точно все знаешь. Вот сейчас пишу тебе, а разум продолжает сопротивляться правде. Но заверяю тебя, родная моя, все в этом письме чистая правда. Все до последней буквы, как бы ни сложно было в это поверить. Постараюсь быть беспристрастным наблюдателем, хотя и по прошествии двух лет та страшная картина стоит перед моими глазами, лишая трезвости мысли. Перехожу к делу Далис.

Эта история началась в июне 1968 года. Нашу группу вызвали в подмосковный поселок Перепелкин Луг. Возле калитки, ведущей к дому, зарубили известного писателя Владлена Семеновича Иволгина. Мы прибыли на место через час после убийства. Писателя уже успели перенести с улицы в дом, и сейчас он лежал на диване мертвый. Удар топора пришелся ему в лицо и раздробил лобную и лицевую кости. Опознала его, как ни странно, соседка, которая встретила Иволгина, уже смертельно раненного, у калитки. Она даже успела перекинуться с ним парой слов. Заметив кровь, женщина, естественно, спросила: «Что случилось?» Но вот ответ Иволгина привел в замешательство не только пожилую соседку, но и опергруппу: «Ничего страшного, это я сам». Странная фраза для человека, который через минуту свалится замертво на землю, не дойдя до дома несколько метров.

Конечно, возможные улики, которые могли остаться у калитки и на дорожке, ведущей в дом, были затоптаны посельчанами, которые слетелись к месту преступления чуть не всем поселком. Да и без улик было понятно, что это злодеяние совершил кто-то из своих (вспомни слова покойного).

Пока я возился с телом, следователь опрашивал родных и соседей. У Иволгина было четыре дочери: старшая Яна – его дочь от первого брака. Его первая жена захворала и померла, а дочку-подростка он забрал к себе. На момент гибели отца ей было восемнадцать. Две девочки-двойняшки – шестнадцатилетние Майя и Лариса, и дочка его второй супруги Ирины Иволгиной от первого брака – Ада. Ей на момент смерти отчима было почти двадцать. Все пять женщин были убиты горем. Никто ничего существенного сказать следствию не мог. У всех пятерых было алиби. Яна готовила обед и все время находилась на кухне. Майя и Лариса только что вернулись из Дворца пионеров, где уже три года занимались в танцевальном кружке. Жена Ирина с Адой ездили в город за покупками и вернулись спустя час после убийства. Из всех домочадцев именно у них мог быть мотив убить Иволгина. Его жена жаловалась, что супруг – скупердяй и дает ей на жизнь сущие копейки. Ада же хоть и любила отчима, была ему не родной. Однако их алиби подтвердил и водитель рейсового автобуса, и продавцы промтоварного магазина в Егорьевске.

Перебрав родственников (как оказалось, у покойного Иволгина кроме семьи никого и не осталось), следователь начал опрос соседей и друзей. Выяснилось, что писатель был человеком очень замкнутым и нелюдимым. Почти ни с кем в поселке не общался, да и из дома выходил редко, только по крайней нужде. Даже в общем доме не жил. За год до смерти он переселился в небольшой флигель рядом с домом, там и обитал, вплоть до того рокового дня 10 июня 1968 года. Вот только кто мог выманить этого отшельника на улицу, так и не выяснили.

Юленька, я почти уверен, что ты не понимаешь, зачем я так подробно тебе обо всем рассказываю. Но уверяю тебя, совсем скоро ты это поймешь. Для меня очень важно, чтобы у тебя в голове сложилась полная картина произошедшего два года назад в писательском поселке. Думаю, ты начала догадываться, к чему я веду свой рассказ. Да, он будет касаться убийства семьи Иволгиных, которое осталось нераскрытым и в котором (я это предчувствую) обвинят меня, твоего слабого, нерешительного, запутавшегося отца. Прости, я продолжаю.

Самым запутанным и непонятным моментом всего расследования были записи Иволгина, найденные при обыске в его кабинете. Кроме личных заметок, набросков новых романов, в его бумагах было найдено подробное описание странного, почти сатанинского обряда по созданию советского сверхчеловека – идеальной женщины, которую Иволгин называл Далис – от сокращения лозунга «Да здравствует Ленин и Сталин!». Нужно ли говорить, что эти записи вызвали неподдельный интерес у всей следственной группы, включая и твоего покорного слугу. Мы даже на какое-то время поверили в помешательство писателя, о котором поведала нам его вдова. Если бы… Если бы через неделю после похорон не нашли убитой саму Ирину, а все их четыре дочери не исчезли.

Я не хочу сейчас подробно останавливаться на том зловещем обряде, все записи покойного Иволгина ты найдешь в одной из папок и сама сможешь узнать всю эту историю из первоисточника, а хочу поподробнее остановиться на самом первом убийстве – убийстве его вдовы.

Признаюсь честно, с тяжелым сердцем я пишу эти строки. Но в глубине души надеюсь на твою любовь и понимание. Единственное, что мне осталось, – это правда. Это не просто мой рассказ. Считай эти строки моими показаниями по делу об убийстве Ирины Иволгиной. Да, я стал свидетелем этого преступления. Свидетелем и невольным пособником настоящего убийцы. Но заклинаю тебя, заверяю всем самым для тебя дорогим, что не делал ничего из того, что собираюсь тебе рассказать. И хоть сердце мое волнуется, совесть моя чиста.

Прости, если мой рассказ будет немного путаным, но я не хочу пропустить ни единой минуты того злополучного дня, ни единой улики.

Перед тем как рассказать все как есть, я хочу сказать тебе, Юленька, в моей жизни были женщины, но твоя мама осталась единственной, кого я любил.

С Ириной Иволгиной я случайно познакомился за год до произошедших событий. Не стану утомлять тебя подробностями, но почти сразу мы поняли, что нам хорошо вместе. Я – вдовец, у Ирины странный, замкнутый муж, от которого, как она говорила, остался только штамп в паспорте. Однако я не хотел волновать тебя, а Ирина, хоть и не любила супруга, продолжала зависеть от него финансово, да и дети не поняли бы нашей связи. Мы, как два шпиона в тылу врага, тщательно скрывали наши чувства. И, надо сказать, эта скрытность помогла мне позже.

Итак, я снова мысленно переношусь в тот день 23 июня 1968 года. Прошло уже достаточно времени после похорон Иволгина. Мы с Ириной встречались на ее городской квартире, здесь, в нашем Егорьевске. Я отлучился в душ, а она оставалась в постели. Именно этот момент разделил мою жизнь на до и после, стал точкой невозврата, которая и привела меня к заслуженному концу.

Когда я вышел из ванной, то увидел Ирину в луже крови, а в ее груди торчала рукоять кухонного ножа, которым преступник ударил ее восемь раз. Хотя смертельным стал самый первый удар, он продолжал ее резать снова и снова, словно был ослеплен яростью. Конечно, первой в голове мелькнула мысль – позвонить в милицию. Но я не смогу объяснить, как здесь оказался, рассказать об отношениях с Ириной, которые начались задолго до убийства ее мужа. И вдруг меня осенило – а ведь это мотив: я решил избавиться от конкурента и зарубил его топором. Следствие готовилось к очередному висяку. Улик не было, подозреваемых тоже не осталось, а тут такой подарок! Да, я испугался и поступил малодушно: стер отпечатки пальцев, похватал вещи и убежал. Только когда оказался на чердаке дома, где решил одеться, понял, что оставил в квартире свою рубашку. Внутри все рухнуло, я представил, как меня заковывают в наручники и ведут в изолятор. Я в тот день не ночевал дома, слонялся по улицам как шальной. Напился. На работу опоздал. За это время я сочинил вполне правдоподобный рассказ, который хотел предъявить следователю, когда за мной придут. Но с удивлением понял, что никто ни о чем не знает. Пока. Я ходил кругами вокруг следователя, пытался вспомнить события, предшествующие убийству, но ничего подозрительного в них не нашел. Все было как всегда. А на следующий день у меня на столе оказалось тело Ирины.

Я работаю в органах уже двадцать лет, видел разные трупы, но тогда… Это было мое самое тяжелое вскрытие за все эти годы. А еще я понял, что оставил кучу следов. Отпечатки на бутылке вина и бокалах, о которых в спешке забыл, простыни. В общем, никудышный я преступник. Но главное – ее поза. В спешке покидая место преступления, я не обратил на это внимания. Ира полулежала в подушках и должна была видеть входящего преступника – дверь располагалась прямо напротив кровати. Почему она не попыталась встать или закрыться, закричать, в конце концов? Я ведь был в душе и непременно пришел бы ей на помощь. Эта загадка мучила меня все эти годы.

Если бы экспертом по делу был не я, меня бы давно арестовали. Но мне снова повезло. Моих отпечатков в базе не оказалось, группа крови, которую я получил из антигенов в сперме, самая распространенная – первая положительная. Но рубашку я так и не нашел и стал ждать. Преступник, кем бы он ни был, обязательно воспользуется такой уликой, чтобы надавить на меня в нужный момент.

Да, я не сказал тебе главное: в тот же день, когда следователь позвонил в поселок дочерям покойной, никто не ответил. Позже выяснилось, что все четыре девочки пропали. И вот тут-то следственная группа вспомнила обряд по созданию Далис, и с замиранием сердца мы стали ждать.

Ты скажешь, мы плохо работали, пропустили улики, возможно, мы могли бы их спасти. На все эти обвинения я могу сказать: нет, не могли. Записи по созданию сверхчеловека были настолько бредовыми, что никто из группы не воспринял их всерьез, тем более что Иволгина убили. Мысль о том, что у безумного писателя может появиться подражатель, даже в голову никому не пришла.

У нас намечалось очередное тупиковое дело. Улик почти не было. Девочки уезжали к подруге, но вечером вернулись в поселок. Кроме водителя автобуса и пары пассажиров, их никто не видел. Как выяснилось, к подруге ездили только три девочки. Четвертая – Яна, дочка Иволгина от первого брака, – оставалась дома, соседи видели ее. Девочки пропали в промежутке между десятью часами вечера двадцать третьего июня, то есть в день, когда убили их мать, и утром двадцать четвертого июня. Я уверен, что убийца один и тот же человек. Ирину он убил в четыре часа дня, вполне мог доехать до поселка, дождаться в засаде, когда все четыре дочери писателя соберутся вместе, и воплотить свой жуткий план в жизнь. Логичным было бы предположить, что все это сделал сам писатель, но он был мертв. Тогда кому в голову пришла идея воплотить его идею по созданию сверхсущества в жизнь? Как злоумышленник смог удерживать четырех взрослых девушек? Он был не один? Где он их держал и где убивал? Ритуал предполагал расчленение тел, а значит, много крови. И последнее, где Далис?

Через неделю после смерти матери была найдена первая жертва обряда – одна из двойняшек без ног на ветке дерева. И тут произошло то, чего я больше всего опасался: при вскрытии во рту у жертвы обнаружил пуговицу от своей потерянной рубашки, той самой, с места преступления в квартире Ирины, и понял, что на крючке.

Все эти годы я сам пытался вычислить убийцу, но, похоже, сыщик из меня еще хуже, чем преступник. В собранных мной документах по делу ты сможешь найти все, что относится к убийству семьи Иволгиных: протоколы осмотра и допросов, мои заключения, личные записи. Мне не удалось разгадать загадку Далис. Конечно, я не могу просить об этом тебя и по известным тебе причинам не могу оставить бумаги милиции. Возможно, кто-нибудь когда-нибудь сможет раскрыть это запутанное преступление.

С любовью, твой непутевый отец».

Я смахнула выступившие на глаза слезы. Сейчас не время раскисать. Отец не просто так оставил мне бумаги по делу Далис. Они словно знак с того света, папа хочет, чтобы я взялась за расследование. Прежде чем звонить Егору, а теперь я была уверена, что он возьмется мне помочь, я решила пробежать глазами документы в других папках. Но больше всего меня сейчас занимали записи Иволгина по созданию Далис.

– Эй!

Я вздрогнула и подняла голову от стола, где, похоже, уснула, изучая документы. Надо мной в розовых лучах заходящего солнца стояла Натуся.

– Чем занималась? – спросила она, с любопытством рассматривая разбросанные по столу бумаги.

– Да так, – спешно сгребая записи и наспех утрамбовывая их обратно в папки, ответила я. Не хватало еще, чтобы Натуська влезла в это дело. Сначала разберусь во всем сама.

– Ну, как знаешь, – фыркнула обиженная подруга, – не хочешь – не рассказывай. Пойдем ужинать, мама борщ сварила.

За ужином я выслушала планы подруги на совместную поездку к ее бабушке, чтобы провести там недельку-другую в праздности и лени.

– Будем есть клубнику, каждый день ходить на речку купаться. Там, как на море, мелкий песочек. Балдеж!

– А в огороде кто бабуле поможет? – напомнила мама.

– Ну вот, как обычно. Если мы будем в огороде копаться, то ни на речку, ни на отдых времени не останется. Ну что, мы не можем хоть недельку отдохнуть? – насупилась подруга. – В институте вкалывай, дома вкалывай, еще и в огороде вкалывай.

– Ты же хотела поскорее стать взрослой. – Натуськина мама поднялась из-за стола и потрепала дочку по волосам. – Посуду вымой, бунтарка, – сказала она и вышла из кухни, оставив нас одних.

Я тоже поднялась из-за стола и направилась к раковине. Мне сейчас не хотелось разговаривать о клубнике и речке, а мытье посуды – хороший способ побыть в одиночестве и подумать.

– Если ты не хочешь, я сама помою, – сказала Натуська и добавила к грязной посуде свою тарелку.

– Иди уже! – отмахнулась я.

– Кстати, зайди в институт, все, конечно, понимают, что у тебя горе, но экзамены никто не отменял. Тебе нужно либо академический отпуск взять, либо договориться о переносе.

– Да, на днях зайду, – пообещала я. – Слушай, а как бы мне позвонить? – окликнула я подругу уже в дверях. – Не хочу на улицу идти.

– У соседки напротив телефон есть. Закончишь, – сходим.

Я кивнула и вернулась к тарелкам.

– Добрый вечер, я могу услышать Егора? – произнесла я, когда на другом конце провода ответили. Скорее всего, бабушка, если судить по голосу. В трубку буркнули что-то невнятное, и повисла тишина, которую нарушали далекие голоса и музыка. Видимо, я позвонила не вовремя и у Егора сейчас вечеринка.

– Я слушаю. – Голос будущего напарника был уставшим, и мне стало неловко за поздний звонок.

– Привет! Нам срочно нужно встретиться, – бросила я в трубку.

– Исаева, это ты?

– Я. А что, не ждал?

– Снова теории заговоров? – усмехнулся Егор, но я пропустила его издевку мимо ушей.

– Ха-ха, смешно! Но ты ни за что не догадаешься, что я нашла в камере хранения.

– Очередное подтверждение твоей бредовой теории?

– Смейся, смейся. Уверена, когда ты прочтешь бумаги, будешь прощения у меня просить за свой издевательский тон. А я еще подумаю, стоит ли тебя в дело брать.

– В дело? Не льсти себе, Исаева.

– Вообще, меня Юля зовут, или забыл?

– Тебя, если и захочешь, не забудешь.

– Да, Натуська мне сказала, что я тебе в школе вроде как нравилась, – в отместку бросила я, и в трубке на мгновение повисла тишина. – Эй, ты что, язык проглотил?

– По-моему, ты меня с кем-то путаешь.

– Правда? Жаль. А я думала, что позвонила Егору Москвину – любителю запутанных преступлений, а, оказывается, просто ошиблась номером. Моему Егору понравилась бы моя загадка.

– Что-то я тебя не пойму, ты меня на слабо, что ли, взять пытаешься?

– Я пытаюсь дело раскрыть, а ты, как петух гамбургский, перья распушил. Тебя девушка о помощи просит, а ты… Эх, Егорка, не быть тебе Шерлоком Холмсом, – вздохнула я в трубку, жалея, что попыталась сыграть на его чувствах. Тем более что совсем не была в них уверена.

– Не тебе судить, кем мне стать, а кем нет, – бросил в трубку Егор. – Но, принимая во внимание, что ты девушка, встречусь с тобой еще раз. Завтра на том же месте, в тот же час.

Я рта не успела открыть, как в трубке послышались гудки.

– Хам! – Положив трубку на рычаг, я заглянула, в комнату, где громко работал телевизор, поблагодарила хозяйку и вернулась в квартиру подруги.

– Ну и как?

– Ты уверена, что я нравилась ему в школе?

– Кому?

– Москвину.

– Еще как, подруга, – ехидно улыбнулась Натуся. – Глаз с тебя не сводил. А что, ты сейчас ему звонила? Все-таки решила начать расследование? Правильно! Злость лучше отчаяния.

Глава 5

Записи Иволгина. Лидочка. 23 ноября 1966 года (отпечатано на машинке)

Это случилось не в одночасье, не поразило меня, как молния, не было неожиданным. Мысли о том, что внутри живет еще кто-то, начали посещать меня давно, еще в молодости. Сначала я списывал все на внутренний голос, чутье, писательское вдохновение, которое порой нашептывало мне новые сюжеты. Но в один прекрасный момент я понял, что этот кто-то реален. Он овладел моей душой, моим сознанием и даже телом. Но все по порядку.

Вы думаете, это дьявол, монстр, чудовище, что, овладев человеком, толкает его на безумные поступки? Почти так. Но у моего чудовища было имя. Лидочка. Прекрасное создание с блестящей тугой косой и васильковыми глазами. Ее семья жила по соседству.

Наверное, именно с ней я впервые понял, что такое вожделение. Нет, не то возвышенное чувство, что соединяет двух людей, о котором я читал столько книг. Не любовь к родине, не преданность, не самопожертвование – то, чему нас учили с самого детства. Нет. Наоборот, страшное, низменное и ненасытное, что толкает на безумства. Оно выжигало внутренности, кислило на языке, вызывало под кожей страшный зуд. Я был одержим Лидочкой. Ее темной косой, что при каждом шаге змеей извивалась по спине, худыми плечами, тонкими руками, еще не сформировавшейся грудью, просвечивающей через тонкий ситец ее любимого платья в цветочек, узкими, совсем еще детскими бедрами. Разглядывая в окно, как она кормит кур или, согнувшись под тяжестью ведер, идет от колодца, я искал тайные знаки, метки нечистого, хоть что-то, что объяснило бы мне силу ее притяжения. А потом меня осенило – совершенство. Она – само совершенство. Вся из света и любви.

Как-то раз я проследил за ней до озера. Было на берегу одно тайное место, скрытое от любопытных глаз спускающимися к самой воде ветвями плакучей ивы. И вот, сидя в густых зарослях мятника, я смотрел, как девочки, смеясь и брызгаясь, резвились в озере. Но среди мелькающих в зеленоватой воде тел видел только ее – с прилипшими к худой спине волосами, округлыми ягодицами, тонкими руками. И голос. Мне всегда хотелось узнать, где рождается этот чистый, жемчужный голос – такой же округлый и искрящийся…

Однажды я застал свое совершенство за тонкими ветвями ивы одну и понял – момент настал. Момент, когда я смогу сказать ей о своих чувствах. Я вышел из кустов и направился к берегу, где в прилипшем к телу платье стояла моя Лидочка. Именно в тот момент я почувствовал того, кто все это время жил внутри меня. Он зашевелился, заворочался внутри и, цепляясь холодными когтями желания, стал подниматься из низа живота к самому горлу, покалывая тело горячим ужасом восторга.

Я видел только блестящие на солнце капельки на ее матово-бледной коже; ресницы слиплись от воды и напоминали сейчас мягкие паучьи лапки; темные волосы, как водоросли, облепили шею и руки, а васильковые глаза смотрели в небо над нами…

Теперь она вся была в моей власти, неподвижная и смиренная. Ее чарующий звонкий голос растворился в моей ладони. Я отнял руку от ее лица, осторожно надавил на острый подбородок и заглянул в раскрытый рот, пытаясь рассмотреть внутри его источник, но ничего не нашел. Прикоснулся губами к ее холодным губам. И, наконец, разорвал цветастое платье. Мне нужно было ее видеть. Всю. Я трогал, скользил, оглаживал, целовал… Ее тонкие руки, ее маленькие груди, ямку пупка на плоском, белом, как парное молоко, животе, проникал пальцами в ее все еще хранящую тепло плоть. Но чем дольше я находился с ней, тем сильнее становилось разочарование. В ней не оказалось ничего необычного, просто кукла. Грязная, похотливая дрянь. Она лежала обнаженная, вытянув вдоль тела худенькие ручки, с открытым ртом, и смотрела на меня, призывая к греху, но теперь вызывала лишь оторопь и отвращение. Наконец меня вывернуло на мокрый истоптанный песок. Раз, другой – это я пытался исторгнуть из себя скверну, которой она заразила меня. Я едва смог подняться на дрожащие ноги и побежал. Бежал, и падал, и снова бежал.

Я заболел. Впервые за долгое время. Метался в бреду, стонал и снова проваливался в забытье. Мой организм сопротивлялся, пытаясь изгнать из себя моего маленького монстра. Но ее васильковые глаза продолжали смотреть на меня пустым, ничего не выражающим взглядом.

Очнулся я спустя две недели. Такое тяжелое состояние врачи могли объяснить лишь симптомами тяжелой нервической лихорадки, связанной с поражением мозга менингитом. Но, к счастью, болезнь не сказалась на моем умственном здоровье, напротив, оказала положительное влияние на мою профессиональную жизнь. Я решил во что бы то ни стало создать образ идеальной женщины на страницах моих книг и наконец забыть грязную, полную похоти и животных инстинктов куклу на берегу озера.

Она будет совершенной: чистой, не запятнанной, идеальной.

14 марта 1967 года (написано от руки)

С недавних пор я снова почувствовал ее внутри – Лидочку. Она вновь завладела моим умом, как нечистый. Да, советская власть отвергает религию как мракобесие, но я своими глазами видел, как она смотрит на меня из темного угла своими васильковыми глазами, стоит только последнему лучу закатного солнца, вспыхнув, раствориться за горизонтом. Ее глаза смотрят прямо на меня, и я чувствую, что не могу сопротивляться. Не могу бежать, спрятаться, спастись от этих горящих в темноте глаз. Всю ночь она терзает мою плоть и душу, оставляя на коже непроходящие экземы. Иной раз мне приходится связывать себя, чтобы не поддаться ее призывам. Лишь с первым лучом солнца мой личный демон начинает терять надо мною силу и, сжимаясь в тонкую линию абсолютной тьмы, скользит вниз, в зазоры между досками. С тех пор она поселилась там, в подвале, и каждый день я чувствовал ее незримое присутствие, как чувствует носитель смертельной болезни, как она поедает его изнутри, как наполняет его своей скверной, как иссякают силы, чтобы даже помыслить о сопротивлении, как-то побороть свой недуг. Она требовала чистоты, которую я отнял у нее…

С тех пор я находился как во сне под властью моего незримого демона. Он был во всем, к чему я прикасался, о чем думал.

Ложась вечером спать, я видел жуткие вещи: обнаженные девушки с козьими головами плясали вокруг огромного чана с кипящей водой, помешивали его, пока я не начинал ощущать страшный жар. Это я был в том чане, адское пламя охватывало все вокруг. Комната наполнялась жаром преисподней и страшным, лающим хохотом.

Это продолжалось до того времени, пока я не осознал, что это неизбежная деформация, своего рода перерождение для перехода на новый уровень. Я вдруг понял, что все эти годы писал о новых и старых вождях, героях-комсомольцах, доярках и скотниках, чтобы понять единственную мысль – время перемен настало. Бог умер, да здравствует новый бог! Это моя миссия, мое призвание, то, ради чего я родился с этим вечным огнем в груди. И это был совсем не демон, это был новый я, который уже понял и осознал, осмелился и готов. Он вытесняет мои старые привычки, мои привязанности и слабость. Новый я – сродни мессии – должен спасти род человеческий. Создать нового советского человека, как когда-то Бог создал Еву – прародительницу рода, так и я создам новую Еву – плоть от плоти моей.

Не зря мы всей страной поем: «Мы наш, мы новый мир построим…» Новый мир, новый человек, новый бог!

Я всегда чувствовал в себе задатки чего-то большего, чем просто пролетарский писатель. Но то, что я стал трибуном нового класса, делает меня идеальным кандидатом на нового мессию. В моих книгах совершенные люди строят совершенное общество. Не об этом ли писал Филипченко в своих трудах по евгенике? Не об этом ли еще недавно говорил весь прогрессивный мир? Идеальный человек. Ради чего в Швеции принудительно стерилизовали более шестидесяти тысяч граждан? А теория Рюдина? Да, фашисты превратили ее в массовый геноцид, но я понял их ошибки: идеальный человек должен начаться с идеальной матери. С новой Евы. С моей Далис!

После революции труды по евгенике имели большую популярность, но эта наука, по моему мнению, была рождена раньше срока. В итоге блестящие идеи так ни к чему и не привели, разве что попытка создать идеального ребенка, осеменяя женщин спермой вождей, должна была стать началом чего-то великого. Однако этому не суждено было случиться, страна была слишком молода, чтобы осознать силу евгеники. Тогда Союз был полон предрассудков, никому не нужной морали. Мои слова могут показаться жестокими, но, когда стоишь на пороге открытия, не время сомневаться в методах.

Само понятие «сверхчеловек» вывел еще Ницше в своей работе «Так говорил Заратустра». Именно он впервые провозглашает сверхчеловека как цель, которую человечество может поставить перед собой. Существо, которое по своему могуществу должно превзойти современного гомо сапиенс настолько, насколько последний превзошел обезьяну. Так и моя Далис превзойдет всех когда-либо существовавших женщин.

Эта теория настолько незыблема, что в нее начинают верить миллионы, словно зерно идеи, добытое одним гением, попадает в благодатную почву, подготовленную другим. Так через годы тысячи сверхновых людей зашагают по Европе, принося униженным и порабощенным свет освобождения и новой жизни. Именно сверхчеловек сможет задать вектор исторического развития всего человечества.

Каким же было мое удивление и восторг одновременно, когда мне на глаза попались труды Платона. Многие великие обращались к термину «сверхчеловек», но заблуждения их были так же велики, как и их невежество. Его можно объяснить застоем нравов, закостенелостью суждений о возвышенном и земном, о достойных и недостойных. И только наш двадцатый век дал человечеству новый шанс. Новую возможность, не воспользоваться которой было бы преступлением.

Изучив труды основателя первой в СССР кафедры генетики Филипченко, я понял – это знак. Я не имею права бездействовать. «Чем больше некая социальная группа – тем выше шанс, что в ней возникнут люди с необходимыми стране и миру качествами». Идеальным он считал четырех детей, рожденных в семье. Именно такое количество отпрысков дает наибольшие шансы, что каждый из них унаследует как можно больше нужных стране качеств. Так уж вышло, что у меня четыре дочери от разных браков, но это не важно. Я всю свою жизнь искал ее – идеальную женщину. Моя первая жена Вера, брак с которой продлился чуть больше двух лет, была одной из тех тружениц коммунизма, о которых я с таким упоением (сейчас в моих словах прозвучал сарказм) писал последние пятнадцать лет. Я надеялся, что она смирит животное внутри меня. Ее сдержанность и холодность поначалу успокаивали меня. Она родила мне Яну. Девочка унаследовала от матери хрупкое здоровье и умную голову от вашего покорного слуги. Из всех моих детей она самая одаренная. Второй моей супругой стала Ирина – женщина с нежным именем и необузданным нравом. Не этим ли она приворожила меня? Писатель – человек творческий, а что нужно творческой личности, чтобы творить? Конечно, гореть страстями. Для холодной и слабой Веры это было невыполнимо. Я без сожаления бросил ее, хотя она всегда понимала меня. Вера всегда была мне больше другом или соратником, нежели любимой женщиной, и, как верный друг, я думаю, она меня поняла и простила. После ее смерти я забрал Яну к себе, это единственное, чем я мог облегчить девочке горечь расставания с родным человеком. Сейчас ничто не напоминает ей о болезненном периоде ее жизни.

Ирина ворвалась в мою жизнь как ураган. Я всегда был немного стеснительный, потому как вечно пребывал в собственных мыслях, а Ира в первую же ночь осталась в моей постели. Она приручила моего зверя и кормила его с руки. Я вдруг осознал, что могу не прятаться, могу быть самим собой, и это делало меня счастливым. В наших отношениях были и взлеты, и падения, и времена безудержной страсти, и периоды страшных скандалов, которые тем не менее заряжали меня на творчество. Этот союз принес мне еще двух дочерей, если не считать старшую дочь супруги от первого брака. Ада стала мне родной, как и наши двойняшки – Майя и Лариса.

Ложась спать, я часто думал: почему судьба дала мне только дочерей? Не потому ли, что у нее были на меня грандиозные планы? Сейчас, когда я думаю о своих девочках, я все больше убеждаюсь в своей правоте. Новой Еве быть!

Самой близкой мне и самой умной я, конечно же, вижу Яночку. Мою верную помощницу, мою музу. Ей почти восемнадцать, она подарит Далис свою голову.

Майя и Лариса – сестры-двойняшки, похожие друг на друга как две капли воды. Месяц назад им стукнуло шестнадцать, и они отдадут Далис руки и ноги. И, наконец, Ада (неспроста девочка носит такое имя) отдаст матери нового сверхчеловека свое совершенное тело. Из всех девочек она самая старшая. Ей уже двадцать, а значит, ее чрево созрело для того, чтобы выносить совершенное дитя.

Медлить нельзя. Мои девочки все еще чисты и непорочны. Но стоит помедлить, и тела их наполнятся скверной, станут вместилищем порока. Сейчас самое время действовать…

В Натуськиной кухне было тихо. За все то время, пока я читала записи Иволгина, Москвин не произнес ни звука, только мои собственные слова все еще звенели в воздухе электричеством.

– Что скажешь? – спросила я, прервавшись на время, чтобы перевести дух. Я читала записи безумного писателя не в первый раз, но вместо отвращения ощущала зудящий на кончиках пальцев интерес и жажду действия. Затаив дыхание, я ждала вердикта моего язвительного коллеги.

– Бредни сумасшедшего, – изрек Егор после небольшой паузы. – Ты понимаешь, что сейчас делаешь? Ты же любую ахинею готова выдать за теорию сумасшедшего убийцы только потому, что она прекрасно укладывается в твою собственную бредовую идею убийства отца. Ты хочешь сказать, что Иволгину удалось создать своего сверхчеловека, и именно его увидел твой отец тогда на улице? И он же пришел в тот роковой день его смерти к вам домой?

Я молчала, просто ждала, когда сарказм моего собеседника иссякнет и он будет готов меня слушать дальше. Ведь прочитанные мной записки Иволгина были лишь малой толикой того вороха документов, которые оставил мне папа.

Поза моего визави и его любимая предвзятая улыбочка говорили о том, что мне нужно запастись терпением, но, похоже, я начала привыкать к его подозрительности, которая прямо-таки граничила с манией. Я чувствовала, что не просто оказалась права насчет смерти папы, наугад ткнув пальцем в небо, а что у меня есть шанс это доказать. Ради этого я готова стерпеть и сарказм, и улыбочки, и еще много чего. Моя главная задача сейчас – уговорить Москвина помочь. В одном он прав: я предвзята, и мне нужен рядом человек, разум которого не затуманен обидой, злостью и болью от потери близкого человека.

– Что конкретно тебя смутило?

– Да все эти шизофренические абстракции. Тебе они не кажутся слишком нарочитыми? Люди не сходят с ума в одночасье, как по щелчку пальцев. А тут коротко изложенная теория о создании сверхсущества словно нарочно написана сжато, чтобы читающий не потерял к ней интерес и не уснул на третьей странице.

– Ты о том, что часть записей отпечатана на машинке, а другая часть написана ручкой? Сейчас… – Я быстро перебирала бумаги на столе, выискивая глазами нужное заключение. – Вот, у Иволгина было повреждено сухожилие на указательном пальце правой руки. Поэтому почти все записи сделаны на печатной машинке. А те, что написаны от руки, были сделаны его дочерью Яной и второй женой Ириной. Да, мне тоже показалось странным, что человек доверяет такие сокровенные мысли кому-то. Но он же сам пишет, что безмерно доверял дочери. Да и кому бы она рассказала? Он же писатель, сказал бы, что это идея очередного романа.

– А вдруг это так и есть? – заметил Егор.

– Ладно, давай я зачитаю тебе описание самого обряда, и тогда посмотрим, что ты скажешь, – ответила я, стараясь притушить его скепсис, и продолжила.

Обряд. 10 октября 1967 года (отпечатано на машинке)

Как только понял задачу, я как одержимый начал искать способы ее решения. Изучил множество практик, осуществлявшихся нашими эскулапами от науки по скрещиванию человека и обезьяны до попыток продлить вечную молодость при помощи переливания крови. Но все эти попытки не принесли желаемого результата, пока наши ученые не попробовали пересадку частей тел собакам. Сенсация! Головы ели, пили, но, к моему огромному разочарованию, жили такие особи недолго. Наряду с евгеникой трансплантология делала лишь первые шаги, и шаги эти были сугубо экспериментальные, не имеющие под собой такого основания, которому я мог бы доверить будущее современного человека. Я же решил действовать по-другому: обратился к первоисточнику – матери-природе. Древнегреческие ученые-философы, умы которых не были омрачены лживыми теориями о создании нашего мира, навязанными богословами, были открыты для подлинных знаний. Мой взор устремился к теории пяти стихий: из четырех первоэлементов состояло все сущее, а пятый элемент – эфир – был вместилищем всех четырех. Так и моя Далис должна стать вместилищем элементов и энергий, которые и сделают этот гомеостаз по-настоящему крепким и нерушимым.

Земля как одна из стихий отвечает в первую очередь за наше природное начало. Истинно женское начало – рождение новой жизни. Именно поэтому энергия земли должна пропитать лоно будущей матери нового человека – Ады. Части ее тела будут закопаны в землю, как подношение матери-природе.

Как и земля, вода рождает жизнь. Но если земля имеет в своем назначении плодородие, то вода – это энергия жизни. Многие древние ученые относили воду к тонкому миру – миру души и сознания – и считали ее средством для достижения пространственных инсайтов, погружения в себя, чтобы на тонком уровне черпать необходимые знания. Вода – важнейший элемент жизни и единственный, способный на бесконечное перерождение (из воды в пар и пара снова в воду – бесконечный круговорот). Стихии воды я преподнесу в дар части тела моей Яны. Ее голова будет принадлежать Далис. Тем более что, глядя на уродливый шрам от ожога на предплечье дочери, я понимаю, что это несовершенство не должна унаследовать моя Далис.

– Кстати. – Глаза побежали по отпечатанным строчкам, едва поспевая за скользящим по странице пальцем. – Вот, нашла. – Судя по заключению судмедэксперта, Яну действительно утопили. Ее тело нашли через три месяца после исчезновения и опознали в том числе по этому самому шраму от ожога, о котором упоминает в своих записях Иволгин. Так же как и одну из двойняшек – Ларису. Ее опознали по измененным костям стопы – девочка занималась балетом. Ее сестру Майю нашли самой первой, на ветке дерева. Это в лесу на окраине поселка. Обнаружили девочку почти сразу после исчезновения, точнее, через три дня. Она единственная, чье опознание прошло без особых затруднений.

– Без ног, но с лицом?

– Да. И, так как Майю отец отнес к стихии воздуха, на ее теле не было никаких повреждений. Кроме ног, разумеется. Они полностью отсутствовали.

– Как именно он их отделил от тела?

Я снова полезла в заранее приготовленные заключения и, найдя нужное, зачитала: «Ткани жертвы отделены от тела инструментом, похожим на небольшую ножовку по металлу, и имеют характерные рваные края». Часть костей он не пилил, а попытался отделить по суставу, разрезав сухожилия обычным ножом, – добавила я к написанному в заключении.

– Значит, ножовка? – в задумчивости, словно разговаривая сам с собой, повторил Егор. – А остальные конечности он тоже распиливал?

– Сейчас… – Я разложила на столе заключения по вскрытию трех жертв Иволгина и вместе с придвинувшимся ближе к столу Егором просмотрела их.

– Получается, что все конечности, в том числе голова Яны, были отпилены, только одну ногу он попытался отделить по суставу. Голову полностью отпилил, включая шейные позвонки.

– Получается, так. Но его можно понять. Он не хотел сильно повредить «запчасти», видимо, просто не хватило сноровки.

Егор сгреб со стола бумаги, еще раз перечитал и спросил:

– А где четвертая жертва?

– А ее здесь нет. Я когда к следователю ходила, он обмолвился, что совсем недавно, в начале мая, нашли четвертую и, если верить записям писателя, последнюю жертву подражателя. Поэтому здесь и нет заключения. Папа ее не осматривал.

– То есть все случившееся может быть как-то связано с находкой последней жертвы обряда. Если судить по записям Иволгина, они нашли Аду? Ведь именно ее писатель планировал закопать.

– Точно, в результате наводнения обрушилась часть берега речки Синявки, это в пяти минутах от поселка, и обнажилось захоронение.

– Получается, если бы кости Ады не были найдены, твой отец был бы жив?

– С чего ты так решил?

– Два года ничего не происходило, но вдруг нашлись кости последней жертвы, и тут же началась какая-то чертовщина. Твой отец кого-то видит на улице и бросается догонять. А через неделю его находят мертвым.

– А что, если Далис реально существует? Что, если этому самому подражателю удалось ее оживить? Тогда все сходится. Папа увидел ее на улице, а потом она пришла к нам в квартиру. Это объясняет позу, в которой его нашли, и ужас на лице. Вот послушай, – остановила я возражения Егора и, пропустив некоторые, на мой взгляд, не очень важные слова писателя, перешла непосредственно к тому месту обряда, которое меня лично заинтриговало. Это была часть с оживлением Далис.

Непосредственно перед совершением обряда, для которого выбрал день летнего солнцестояния, я долго гулял в лесочке за околицей, впитывая энергии стихий, которые совсем скоро наполнят приготовленный мной сосуд.

В природе не бывает ничего лишнего. Все рождается, живет, а после смерти питает своей плотью новую жизнь. Поэтому части тел девочек, которые не пригодятся мне для создания Далис, я должен пожертвовать стихиям, наполнившим их своей силой. Для Майи я выбрал стихию воздуха, ее знак – перевернутый треугольник с перечеркнутой вершиной. Лариса – огонь. Ее знак – треугольник. Яна – вода. И знаком ей станет перевернутый треугольник – как зеркальное отражение знака огня. И, наконец, Ада – земля, знак плодородия и новой жизни, – треугольник с перечеркнутой вершиной, как и все остальные, заключенный в прерванный круг. Далис же как альфа и омега всего сущего соединит в себе все четыре стихии и переродится в эфир – пятый сверхэлемент. Ее символом станет знак женского начала. Он же астрономический символ Венеры – богини любви. Бесконечный круг жизни, прерванный четыре раза, сомкнется, воскресив совершенно нового советского человека.

И сам, не будучи светом, я должен буду дать свидетельство о восходе нового солнца. Овеянная ветром, очищенная огнем, омытая в воде, впитавшая силу земли-родительницы, восстанет она из небытия…

– А как она покинула запертую изнутри квартиру? – тут же подпортил мой инсайт Егор, щедро бахнув в бочку меда свою любимую ложку дегтя. Как Далис удалось выйти?

– Я так понимаю, Майю Иволгин отнес к стихии воздуха, а Ларисе осталась стихия огня.

– Да. Он считал, что воздух и огонь относятся к динамическим стихиям. Обе девочки занимались танцами, видимо, поэтому он решил взять их руки и ноги.

– Давай вернемся к опознанию тел. Кроме Майи, всех девочек опознавали по каким-то внешним признакам. Лариса была балериной, ее опознали по характерным изменениям костей стопы, Яну опознали по шраму от ожога, про Аду вообще молчу. Тут, скорее, по остаточным признакам, так как тканей на теле, скорее всего, не осталось. У них что, не было родственников?

– Нет. Никого. Первая жена Иволгина умерла за пять лет до событий. Вторую зарезали уже после смерти супруга. Ни у Веры, ни у Ирины родственников не было. Сам Иволгин ушел из дома еще в юности и отношений с родственниками не поддерживал. Видимо, из-за истории с Лидочкой. Если, конечно, она реально произошла, а не являлась фантазией на почве развития у него менингита.

– Не может быть, чтобы твой отец не проверил эту информацию, – сощурился Егор.

– Ну, я еще не все изучила. Хотела поскорее поделиться информацией с тобой, – начала я оправдываться. – Но уверена, что он попытался все выяснить. Надо только найти соответствующую запись.

– Ладно, – бросил мне Егор, – твоя фантастическая история меня не убедила, но интерес вызвала. Я заберу документы и изучу их поподробнее. – Не дожидаясь моего ответа, он встал из-за стола, собрал документы аккуратной стопкой и, обхватив ее обеими руками, направился к выходу. – Через пару дней позвоню.

Я убрала со стола грязные чашки и направилась в спальню. Нужно выспаться, а завтра в институт. Натуся права, расследование расследованием, а экзамены никто не отменял.

Глава 6

На следующий день с самого утра я отправилась в институт и уладила вопрос с экзаменами. Пришлось немного надавить на жалость, и мне разрешили сдать переходные экзамены осенью. Да, будет сложно, но сейчас меня этот вопрос волновал не очень сильно. Как странно, еще неделю назад я была раздавлена горем, а сейчас горю желанием поскорее распутать это странное, можно даже сказать мистическое, дело. По-хорошему я должна сейчас лежать на диване и, уткнувшись носом в его пыльную спинку, предаваться горю. Все-таки я отвратительная дочь. С другой стороны, я хочу обелить имя папы, чтобы не только в моей, но и в чужой памяти он оставался порядочным и честным человеком. Нужно было хоть как-то скоротать время до звонка Москвина. С Натуськой общаться не хотелось – она снова заведет свою шарманку про институт или Егора. Я понимаю, подруга старается меня отвлечь, но отвлекаться я как раз и не хотела. Поэтому после кафедры прогулялась в парке. Покормила голубей теплой сайкой, съела парочку стаканчиков мороженого и уже ближе к вечеру вернулась домой.

Мне наконец-то разрешили вернуться в нашу с папой квартиру. Радость омрачали воспоминания последней недели, и свободное время до звонка напарника я решила посвятить уборке.

На следующий день вечером раздался телефонный звонок, которого я так ждала.

– Здорово, Исаева! Через полчаса в «Льдинке».

– А… – Мой возглас растворился в гудках.

Что он о себе возомнил? А если я занята? Невыносимый человек! Я надела новенький клетчатый сарафанчик, который дошила буквально за пару дней до смерти папы, сунула ноги в черные лакированные туфельки на небольшом каблучке и, прежде чем выскочить в коридор, повертелась у зеркала. Поиски убийцы не отменяют женственности. Меня все устраивало. На фигуру я никогда не жаловалась, а пикантное мини сверху и небольшой каблучок снизу выгодно подчеркивали красоту ног. Не хуже, чем у модели журнала, где я эту выкройку и подсмотрела.

Ну все, вооружена и опасна.

До кафе я доехала на автобусе, поднимая самооценку в восхищенных взглядах пассажиров, и еще минут десять ждала Егора, ковыряясь ложечкой в пломбирных горах, щедро посыпанных шоколадной крошкой.

– Привет, немного опоздал, – шлепнулся на стул напротив меня Москвин, полез во внутренний карман пиджака и достал оттуда небольшую записную книжку. – Я изучил дело, выписал вопросы и возможные зацепки или нестыковки. Ты все еще хочешь поймать настоящего преступника? – улыбнулся он, чем смутил меня. Я за эти дни настолько привыкла к его сарказму и мрачноватой предвзятости, что такое разительное преображение меня дезориентировало, и я тоже невольно улыбнулась ему в ответ.

– Спрашиваешь! Конечно, хочу! Какой план?

– Как быстро ты готова начать расследование? Что касается меня, с завтрашнего дня я на задании от редакции. Пишу статью о знаменитом писателе Иволгине. Могу сделать тебя помощницей журналиста, – подмигнул он. – Как тебе?

– Помощницей журналиста? Что ты задумал?

– Завтра с утра мы едем в поселок Перепелкин Луг, где два года назад и произошла та странная история с писателем и его семьей.

– Почему странная?

– Потому что многовато вопросов осталось. Вот мы и попробуем их прояснить. И еще, – посерьезнел Егор, – давай договоримся сразу. Мы расследуем убийство семьи Иволгиных, а не пытаемся подогнать факты под твою теорию. Хорошо? Если нет, я умываю руки.

– Не расследуем убийство папы?

– Нет. Смерть твоего отца напрямую связана с событиями, произошедшими два года назад в поселке, а значит, если мы сможем найти настоящего убийцу, мы автоматически раскроем и дело твоего отца. Юль, я понимаю, в расследовании фигурирует родной тебе человек, но это не должно повлиять на результат. Мы едем в поселок, чтобы раскрыть дело. Если убийцей окажется твой отец, значит, так тому и быть. Ты готова на это пойти?

Слова Егора заставили меня задуматься. Нет, не над тем, хочу ли я раскрыть это жуткое преступление, скорее над этической стороной вопроса. За все эти дни я даже мысли не допускала, что папа действительно может быть виновен, пусть даже не во всех убийствах, а только в смерти вдовы. Однако я уже настолько глубоко погрузилась в детали этого преступления, что отказаться не могла. Просто не имела права. Хотя бы ради ни в чем не повинных девушек, которые стали жертвами сумасшедшего убийцы. Они были еще совсем молодыми. Это несправедливо.

– Ты что, на самом деле думаешь, что убийцей может оказаться папа? А как же его письмо и все те документы, которые он оставил мне?

– Это могла быть уловка, чтобы отвести от себя подозрение. Ну подумай, ведь ключ могла найти милиция, а там документы по делу и покаянное письмо. Не утверждаю, что так и было, но мне нужно понимать, что мы ведем честное и беспристрастное расследование. И его результат никоим образом не повлияет на твое решение докопаться до истины.

– Я готова. – Мой голос прозвучал так глухо, что Егор мгновенно заметил мое волнение.

– Я почти уверен, что к смерти дочерей Иволгина твой отец не причастен, – мягко добавил он. – Еще один момент. В нашей маленькой команде Шерлок Холмс – это я, а ты – мой верный помощник доктор Ватсон.

Я поджала губы и несколько бесконечно долгих минут смотрела на Егора, стараясь не оправдать его ожиданий. Наверняка он уже решил, что я взбалмошная дурочка. Мы еще посмотрим, кто из нас в конечном счете окажется Шерлоком.

– Хорошо. Когда выезжаем? – сухо спросила я.

– Если у тебя нет никаких дел, то завтра в восемь на вокзале. Буду ждать тебя возле касс, – деловито ответил он и, даже не попрощавшись, поднялся из-за столика и направился к двери.

– Не опаздывай! – крикнула я ему в спину, положила ложечку в белую, ароматно пахнущую ванилью лужицу в креманке и тоже направилась к выходу.

Надо на всякий случай собрать сумку. Неизвестно, сколько времени нам придется торчать в поселке. Надеюсь, там есть гостиница.

* * *

Я уже десять минут стояла возле кассы, переминаясь с ноги на ногу, позевывая и кутаясь в тоненькую кофту. Сегодня был первый день лета, но утро выдалось по-весеннему прохладным. Не успела я окончательно разозлиться на очередное опоздание моего напарника, как с кожаной спортивной сумкой наперевес появился Егор. Видимо, мое лицо и без слов красноречиво выражало мое отношение к его эффектному появлению, поэтому Москвин поспешил извиниться.

– Немного опоздал, – выпалил он все еще срывающимся после бега голосом.

– Надо подарить тебе часы, – зло проворчала я, закинула объемистую папину сумку на плечо и направилась к кассе, где уже набрался народ. – Еще и в очереди теперь стоять.

– Да я и опоздал-то всего на десять минут, чего так заводиться? – недоумевал мой горе-напарник.

– Я, конечно, понимаю, что вам, великим сыщикам, человеческие законы не писаны, но будет тебе известно, что опаздывать допускается только девушкам. Ты же, как представитель сильной половины человечества, должен был ждать меня уже с билетами, – фыркнула я и, запахнувшись в кофту, отвернулась. – А теперь мы можем опоздать на электричку, и придется здесь сидеть еще час.

– Ты невыносима! И вообще, по нормам этикета допускается пятнадцатиминутное опоздание. Если, конечно, наше мероприятие не очень строгое, – наклонившись к моему уху, тихо сказал Егор.

Я медленно обернулась и штопором ввернула недовольный взгляд ему в лицо.

– Хорошо, опаздывать могут только женщины, – поднял он вверх руки и отступил на полшага. – Просто ждал, когда откроется гастроном, нужно же нам что-то перекусить в дороге.

– Вместо того чтобы убегать вчера, нужно было договориться, кто что берет.

– Прости, я не подумал, – в сердцах выпалил Егор.

На электричку мы все-таки успели. Вскочив на подножку за минуту до отправления, мы пошли вдоль двинувшегося состава в поисках свободных мест. Усевшись друг напротив друга у окна, мы несколько минут молчали. Я все еще злилась на Егора за опоздание, а моего напарника, похоже, не смущала эта театральная пауза. Погрузившись в себя, он о чем-то размышлял.

– Ты расскажешь мне, какие нестыковки нашел? – спросила я, когда любопытство пересилило раздражение. Егор не сразу обратил на меня внимание. Только со второй попытки мне удалось вывести его из задумчивости. – Так ты расскажешь?

– Позавтракать не хочешь? – вопросом на вопрос ответил он.

– Ну давай, доставай кормежку. Хоть посмотрю, из-за чего ты заставил меня мерзнуть на вокзале.

Егор раскрыл лежащую на соседнем сиденье сумку и выложил на небольшой стол плетенку и кругляш краковской. Я невольно улыбнулась, разглядывая нехитрый дорожный перекус.

– Что смешного?

Вместо ответа я поставила свою сумку на колени и достала сверток с бутербродами из плетенки и аккуратно нарезанной моей любимой краковской колбаски.

– Ну хоть в этом мы сходимся. Это хорошее начало, – поддержал меня улыбкой Егор.

– Так ты ответишь на мой вопрос?

– Какой именно? – быстро дожевав, спросил он.

– Что ты туда выписал? – кивнула я на лежавшую на столике записную книжку.

– Я долго думал, что меня смутило в убийствах самого Иволгина и его супруги. – Отложив недоеденный бутерброд на край полиэтиленового мешочка, Егор стряхнул с ладоней крошки и взял со стола блокнот. – Все эти убийства совершил один и тот же человек. Да, история говорит о том, что маньяки могут работать в паре, но, скорее всего, наш случай сюда не относится. Из шести убийств только по двум у нас есть мало-мальская картина преступления. Девочек убили в неизвестном месте, и мы можем видеть только то, что планировал показать нам убийца. Поэтому предлагаю начать с родителей.

– Иволгина, как ты, наверное, помнишь, – после паузы продолжил говорить Егор, – убили рядом с домом. Его даже видела соседка и по какой-то невероятной случайности успела перекинуться с ним парой слов. Помнишь, да? На ее вопрос: «Что случилось?» Иволгин ответил: «Ничего страшного, это я сам». Я абсолютно согласен со следствием: это сделал кто-то близкий писателю. Иначе зачем ему покрывать своего убийцу. Однако, прочитав протоколы опроса свидетелей, я не нашел ни одного его знакомого или друга. Да-да, – остановил он меня жестом, когда я хотела вклиниться в его монолог со своими вопросами. – Знаю, ты скажешь, что писатель был человеком замкнутым и нелюдимым. Все так, но он не всегда был таким. Не может же человек на протяжении сорока пяти лет ни с кем не общаться. Он же как-то женился, причем аж два раза, значит, не таким уж и необщительным был. Первым вопросом у меня обозначено: выяснить, с кем покойный общался. Если нужно, соберем все слухи. Возможно, милиции сказали не все, чтобы не навести на себя подозрение. Следующий пункт – вдова. У нас есть записи твоего отца, показания свидетелей, протоколы осмотра места преступления. Предлагаю, пока мы едем, попробовать воссоздать картину преступления.

Егор взял блокнот отца и открыл на нужной странице.

24 июня 1968 года. Квартира вдовы писателя

– Ну что у тебя, Исаев? – спросил со скучающим интересом приехавший на место Пронин – опытный опер, которого сложно было пронять видом места преступления. Он подошел к стоящему над убитой женщиной судмедэксперту и хмыкнул:

– Паш, ты чего это такой бледный?

– Да что-то живот целый день крутит, – отмахнулся Исаев.

– Вот оно, гнездо разврата, – оглядев комнату, изрек Пронин. Он подошел к столику у окна и, взяв за горлышко початую бутылку вина, наклонил ее и прочел название: – «Киндзмараули». Кучеряво. Уже что-то можешь сказать?

– Убита вчера, между четырнадцатью и семнадцатью часами, ударом ножа в область сердца. Причем, обрати внимание, ее убили самым первым ударом, остальные семь нанесли уже посмертно.

– Видимо, она очень насолила убийце, раз он ее так… – Пронин прошел в дальний конец комнаты и развернулся к команде. Оглядел работающих людей, лежащую в окровавленных простынях женщину, и его взгляд скользнул на открытую дверь в коридор.

– Дверь была открыта?

– Так точно, – подошел к нему молодой участковый, который по сигналу бдительных соседей прибыл на место преступления первым. – Я здесь ничего не трогал. Вызвал вас и, как положено, понятых.

– Молодец, лейтенант! – похвалил его Пронин и вернулся к кровати. – Тебя не смущает ее поза? – обратился он к эксперту, который, сидя на корточках, соскребал подногтевое содержимое жертвы.

– Хочешь сказать, что она знала убийцу? – ответил Исаев.

– Конечно. Бутылка вина, бокалы. Поссорились, он ее и убил.

– Сначала трахнул, а потом убил? – Исаев выпрямился и, приподняв брови, уставился на Пронина.

– Ну а чего, совместил приятное с полезным.

– Шутки у тебя… – хмыкнул Исаев и вернулся к своему занятию.

– А дамочка-то красивая, – склонившись над убитой, изрек Пронин. – Как тебе такая версия: наших голубков застукал муж. Кстати, кто у нас муж? – снова повернулся он к Исаеву.

– Иволгин. Ну, тот, которого топором зарубили.

– А чего ты мне сразу не сказал? Иволгин, говоришь? – Пронин в задумчивости обошел кровать и встал с другой стороны, продолжая смотреть на труп женщины. – Там вроде какой-то дикий обряд упоминался? Ты не думаешь…

– Что ее убил сверхчеловек Иволгина? – усмехнулся Исаев.

– Ничего смешного. Давай-ка поподробнее.

– Хорошо, можно и поподробнее. Женщина – сорок с небольшим, убита ударом ножа в сердце. Всего ей было нанесено восемь ударов. Орудия убийства на месте не обнаружено, скорее всего, преступник забрал его с собой и наверняка выбросил где-то неподалеку. Надо бы мусорные баки и подвалы проверить, – прокомментировал он по ходу доклада. – Время смерти – с четырнадцати до семнадцати часов, точнее скажу позже. Окна были закрыты, жара, сам понимаешь. Что касается позы. Ты прав, ощущение, что она либо спала, либо знала преступника. Следов борьбы нет. Любовник? Сомнительно все это. Встретились, выпили вина, провели вместе время, а потом он ее в приступе безумия убил? Зачем? Не проще ли в темной подворотне? И следов меньше. Тут же он как на ладони.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.