Арина Лесная
Две полоски тайны: Чат с Прошлым

Глава 1. Счет: 23 года, 6 месяцев, 15 дней.

Флешбек. Август 2001.

Из окна отъезжающего автобуса она поймала взгляд Сергея – растерянный, обиженный до боли, таким его Арина никогда не видела. В глазах стояли немые вопросы: «Почему? Что случилось?» Она хотела крикнуть, объяснить, но тело отказывалось повиноваться. Где-то за спиной кто-то торопливо прощался с родными, смеялся, и этот обыденный звук резанул, как нож – мир продолжал жить, а ее жизнь только что разломилась пополам.

Ноги приросли к липкому от летней пыли полу. Голос застрял комом где-то под сердцем, холодным и тяжелым. «Скажешь – разрушишь всё» , – стучало в висках, сливаясь с ревом мотора. Автобус рванул с места, увозя её прочь от его недоуменного взгляда, от их общего будущего, которое рухнуло за одну ночь – в родительский дом, в другую, невыбранную, навязанную страхом жизнь.

В кармане жгло смятое письмо матери: «Ты сделаешь так, или я не переживу этого позора. Ты же понимаешь, что он тебя бросит, как только узнает?»

Настоящее. Двадцать три года спустя.

23:47. Пятница. Домашние тетради, остывший чай с мятой и тишина, которую вот-вот разорвёт прошлое.

Арина поставила последнюю оценку, шлепнула тетрадь об стопку, выключила лампу. Рыжие волосы, собранные в небрежный пучок, давно выбились из-за ушей и теперь отливали медью в тусклом свете экрана. Веснушки, оставшиеся с юности, казались бледнее на уставшем лице, но зелёные глаза – всё такие же яркие, как тогда, в 2001-м. Сорок три года… Иногда она ловила себя на мысли, что до сих пор ждёт, будто время можно обмануть, просто не глядя в зеркало.

За окном хлестал октябрьский дождь, срывая последние желтые листья с кленов. Первая четверть… и уже такая усталость, как после долгой болезни. Особенно после сегодняшнего родительского собрания.

«Конфликты с родителями – часть профессии», – пыталась убедить себя Арина, вспоминая собрание. Мать Семёна Ковалёва, красная от ярости, тыкала пальцем в журнал: «Вы занижаете оценки! Мой сын – золотой медалист!» Арина тогда подумала, как странно – почти двадцать лет преподавания, а до сих пор каждый крик родителей заставляет её внутренне сжиматься, будто она снова та девчонка, которую мать поставила перед выбором.

Но были в этом дне и другие моменты. Ее кабинет после шестого урока. Последняя ученица, задержавшаяся дописать контрольную, наконец, сдала работу и выскользнула за дверь. Это была Лена Петрова, тихая девочка с огромными серыми глазами, оставила на столе Арины записку: «Спасибо, что выслушали вчера. Мама с папой снова ругались…»

– - –

И вот она дома, на столе рядом с кипой работ лежал телефон – единственный источник света в комнате, тусклое пятно в темноте. Она коснулась экрана. Два сообщения в общем чате дочек.

Катя: «Мам, завтра приедем! Накрой, как в детстве, ок?»

Лиза: «Ты же помнишь, я не ем мяса сейчас. Никакого твоего борща с говядиной!»

Арина хмыкнула. Лиза: ее старшенькая, будущий перспективный юрист. Всего 21, а уже практика в серьезной фирме – с ее напором скоро будет громить суды. И этот вегетарианский подход… Диета или бунт? Но ответила тепло: «Приезжайте. Испеку ваш любимый вишнёвый пирог. С тем самым песочным тестом».

Пальцы сами потянулись к синей коробке. В темноте стекло книжного шкафа на миг отразило её силуэт – женщину с резкими скулами, рыжими прядями у висков и взглядом, который даже после стольких лет казался слишком живым для её возраста. «43 – не старость», – твердила она себе, но в зеркале всё чаще видела не себя, а свою мать в те же годы. Только глаза выдавали – зелёные, с золотистыми искорками, как у той девчонки с крыши общежития.

После смерти мужа у нее появился новый ритуал. Каждую ночь – одно письмо. Сегодня рука вынула обычный прямоугольный конверт, шершавый, с чётким армейским штемпелем – 2003 год.

«Рина, здесь холодно, как в твоём сердце после моей последней шутки. Но я тебя так люблю! Вернусь – украду тебя у самой себя. Твой Саша».

Она мысленно улыбнулась, вспомнив тот вечер. Он нашел ее старый дневник, открытый на странице с Сергеем. «Значит, я твой план Б?» – спросил он с наигранной обидой, но в глазах мелькнула тень настоящей тревоги. Она тогда рассмеялась, вырвала страницу, скомкала: «Нет, Саш. Ты – мой единственный план А после всех ошибок». Но эта шутка задела ее глубже, чем он думал.

Они тогда только поженились. Арина прижала листок к щеке, пытаясь уловить давно выветрившийся запах – кедр, ваниль и что-то острое, мужское.

Перед глазами встало его лицо – то самое, счастливое и чуть растерянное от собственной дерзости, каким она запомнила его в день, когда он вручил ей ключи. «Для наших девочек, Рина!» Он так светился, купив эту питерскую двушку. Для Лизы с ее вечными уголовными кодексами на подушке. Для Кати, уже тогда завалившей их первую квартиру манекенами и обрезками ткани. «Вот тут, Рина, Катюхину мастерскую сделаем – окно большое! А Лизе – тихую, подальше от шума…» Он сам красил стены в Лизиной комнате в бледно-синий, хоть спина после смены гудела. Учил Катю вырезать лекала, корча рожицы над ее первыми кривыми розами… Сорок пять. Ему было всего сорок пять…

Телефон глухо, но настойчиво завибрировал на столе. Арина вздрогнула, письмо едва не выпало из рук. Взгляд, только что утонувший в строчках прошлого, наткнулся на экран: новый чат – «Бывшие. Только для смелых». Уведомление мигало назойливо: «Арина, добро пожаловать! Ваша анкета одобрена». Заполните «Ваш Ник».

– Что за… – она фыркнула. «Наверняка Лиза, – подумала Арина. – После того разговора с Мариной Петровной после педсовета…» Коллега как-то обмолвилась: «Арина, ты вся в прошлом замерла. Дочкам-то нужна живая мать». Лиза, с ее практичным умом, видимо, решила действовать. А Катя, романтик, наверняка поддержала. «Пора маме в люди», – решили они.

Она потянулась выйти… но рука замерла. А если не они? Странное щемящее чувство – будто дверь в прошлое приоткрыли нарочно. Всего один клик. Любопытство перевесило. Машинально ткнула в экран: «@Ласточка с прошлым». Прокрутила список. «Какой вздор», – мелькнуло у Арины. @Максим, 35: «Верни мой вязаный свитер XL, унесённый после той ночи в 2010! До сих пор мерзну.» @Алиса, 28: «Ищу Зайца в костюме из метро (синяя ветка, 7 утра). Должна вернуть 50₽ за чай с бергамотом + извинения». Цирк.

И вдруг – сердце провалилось в бездну, ударив о ребра с такой силой, что перехватило дыхание. Ладонь стала влажной за миг. Никнейм «@ПризракУФонтана». Статус: «Ласточка, пропавшая в августе 2001-го. Отзовись. Фонтан всё помнит…». Ладонь вспотела мгновенно. Ласточка. Только он. Только на крыше общежития, когда ветер рвал слова… Совпадение? Не верю. Ласточка. Фонтан. Слишком точные детали… Кто-то знает. Или это… он? Но как?

Пальцы предательски дрожали. Абсурд! Писать незнакомцу… Но «если»… Нет. Учительский режим: глубокий вдох. Набрала, стараясь, чтобы дрожь не просочилась в буквы: «А призраки боятся учительниц с красной ручкой? Или четверть века – слишком большой срок для привидений?» Отправила. Уставилась в экран, ожидая, что сообщение рассыплется прахом.

Минута. Две. Тишина давила виски. Арина потянулась убрать телефон – и он вздрогнул в руке. Строчки возникли неровно, словно их выводил сломанный шрифт:

«Ласточка… Учительница? Тогда двойка. За прогул. В 2001-м я ждал тебя у фонтана три часа. Ты не пришла». Сообщение будто обожгло. Она машинально провела рукой по лицу, словно стирая годы. Когда-то её рыжие волосы были длинными, как у Русалочки, а теперь – короткие, с проседью у висков, которые она всё ещё красила в медный оттенок. Но веснушки остались. И глаза – зелёные, с вызовом. Хотя сейчас в них читалась только растерянность.

Воздух вырвался из легких со свистом. Телефон выскользнул из внезапно онемевших пальцев, глухо шлепнувшись на ковер. «Фантом». Фонтан «Фантом». Название-пророчество.

Флешбэк. Август 2001.

Теплый ветер с реки шевелил её длинные рыжие волосы и его непослушные, светлые кудри, выбивавшиеся из-под чёлки – такие, как на портретах юного Есенина, только без трагичной тени в глазах. Он нервно покусывал кончик карандаша – его вечная привычка, когда волновался. Крыша общежития, ноги болтаются над пропастью асфальта. Ей – 19, весь мир – в этом парне рядом. Ему – почти 21, стройному, почти худощавому, с резкими скулами и слишком выразительными для парня глазами. В его глазах уже тень взрослой решимости, но пока – лишь озорство и безграничная вера в то, что всё по плечу.

Он взял её руку – ладонью вверх. Палец, теплый и чуть шершавый от карандашей, медленно выводил на коже невидимые созвездия: «Мы как Большая Медведица и Малая – неразлучные. Вечные. Даже если мир перевернётся». Мурашки побежали по спине. Он замолчал, повернулся. Ветер снова сорвал прядь со лба, придав его лицу ту самую есенинскую, чуть лихую и одновременно трогательную беззащитность. В глазах, отражающих умирающий закат, – внезапная, оглушающая серьезность. Шёпот, падающий камнем в тишину: «После института… Я уеду в Питер. Поедешь со мной? За мной?..»

Воздух загустел. Шум города стих, отступив перед нависшей бездной выбора. Весь её будущий мир сжался до его взгляда, ждущего ответа. С ним. В Питере. Картина вспыхнула ярко: его родители-интеллигенты с ледяными улыбками, их Питерская квартира с высокими потолками и книгами в кожаном переплете, где она, девчонка с окраины, вечно будет чувствовать себя чужой, нелепой, «недостаточной». Стыд – жгучий, знакомый – подкатил к горлу. Как она скажет матери? «Я бросаю всё и еду за парнем»? Фраза звучала пошло и опасно в ее ушах. Его мир был прекрасен, но не для нее. Не сейчас. Не так. Она опустила глаза, чувствуя, как предательская влага застилает взгляд. Сказать «да» означало прыгнуть в пропасть, где ее наверняка ждало падение.

Она не ответила. А через неделю… Тест, купленный в аптеке за три трамвайные остановки и спрятанный в рюкзак, показал две полоски. Дни стали липким кошмаром. Она набирала его номер в телефонной будке раз десять за час – и раз десять бросала трубку.

«Испорчу ему все… Архитектура… Его родители, такие строгие интеллигенты, смотрящие свысока на ее окраинное происхождение… Они мечтали о блестящем будущем для сына, а не о невесте с пузом и без диплома. Он бросит институт, пойдет работать чертежником, возненавидит меня… А я? Моя переводческая практика, мечты о стажировке? Все прахом»… Этот гвоздь вбивался в сознание, пока он в тот день стоял у фонтана «Фантом» – уродливого бетонного монстра эпохи застоя, чьи ржавые трубы глухо стонали даже в безветрие, а облезлые скульптуры тритонов смотрели пустыми глазницами.

Из окна отъезжающего автобуса она поймала взгляд Сергея – растерянный, обиженный до боли. Ноги приросли к полу. Голос застрял комом. «Скажешь – разрушишь всё», – стучало в висках. Автобус рванул с места, увозя её прочь – в родительский дом, в другую, невыбранную жизнь.

Его звонки в общежитие сначала были отчаянными, потом редели… Через месяц – тишина.

Настоящее.

– Этого… не может… – выдохнула Арина, нащупывая телефон холодными пальцами. По спине бежали ледяные мурашки.

Новое сообщение пульсировало на экране, как открытая рана: «23 года. 6 месяцев. 15 дней. До сих пор ищу ответ. Почему ты сбежала, Рина-ласточка?».

Воздух ворвался в легкие резко, как тогда, в душном автобусе. Пальцы дрожали: «Ты ошибся. Не меня ищешь».

«Врешь. Помнишь, как мы прятались от ливня в телефонной будке у метро? Ты сказала, что любишь запах мокрого асфальта. И… что я похож на Аладдина. С его безбашенностью».

Арина закусила губу до крови. Солоноватый привкус.

«Откуда…» – начали набирать пальцы, но новый текст врезался в сознание:

«Я ждал. Каждый август, ровно в 18:00, приходил к тому фонтану. Даже когда его снесли. Даже когда женился. Даже когда она умерла три года назад».

«Женился… Она умерла…» Комок встал в горле. Значит, жил. Любил. Потерял. Как и она.

«Я строил дома в Питере, Рина. Красивые. Крепкие. Один – на набережной, с панорамными окнами на Неву. Тот самый, о котором мы мечтали в твоей общаге, разглядывая открытки с видами Питера и представляя себя там. Помнишь, как ты говорила, глядя на фотографию ночных огней над водой: «Вот бы жить там…»?

Где каждая линия, каждый кирпич – крик в пустоту, попытка построить хоть что-то настоящее, раз уж наше рассыпалось в прах».

От этих слов Арина вскрикнула – коротко, невольно, будто от удара. Он строил дома в Питере… Один – на набережной, с видом на Неву. Их дом. Тот самый, где теперь комнаты дочек – Лизина с синими стенами, Катина мастерская у окна. Дом, который купил Саша. Дом, который он так любил…

Саша так мечтал… «Мы построим тут жизнь, Рина», – говорил он, обнимая её на ещё пустом балконе, а внизу несла свои воды Нева, такая же вечная и неумолимая, как время.

Неужели Сергей…? Письмо Саши, зажатое в другой руке, вдруг показалось раскаленным железом. «Жизнь – это ты, Рина», – написал он перед последней операцией, едва держа карандаш, выводя каждую букву с усилием, но с такой любовью… Любовью, которая теперь обжигала, как упрёк.

Холодный ужас сковал тело. Была ли их жизнь с Сашей искренней до конца, или тоже построена на фундаменте невысказанного?

Внезапно телефон заиграл «Туман» – рингтон дочек. Катя.

– Мам! Ты не спишь? – голос звенел тревогой. – Ты… в порядке? Мы просто…

– Да, Катюш, – Арина сглотнула ком, пытаясь сделать голос ровным, школьно-учительским, тем, которым она успокаивает плачущего второклашку. – Просто… тетради. Пятый «Б» писал контрольную… А что? Почему не спите? Всё в порядке? – Последние слова прозвучали автоматически, профессиональной заученной заботой.

– Мы с Лизой… ну, зарегали тебя в одном чате. Там люди… общаются, знакомятся. Нормальные, вроде. Ты же вчера говорила, что жизнь пустеет… что кроме школы и папиных писем… ну, ничего нет. Мы подумали… вдруг тебе будет интересно? Знаешь, как ты нам говоришь: «Выйди из зоны комфорта, попробуй новое»? Не злись?

Арина сжала письмо Саши так, что бумага хрустнула. Его последние слова горели в памяти. «Жизнь – это ты».

Как жить, когда прошлое врывается вот так? Когда настоящее держится на хрупком равновесии памяти, а дочери пытаются «починить» твою жизнь, как двоечник латает пробелы в знаниях перед контрольной?

Разве не она сама учила их: «Беги навстречу страху, иначе он сожрёт тебя»? И вот он, страх, материализовался в зелёном тексте на экране.

– Не злюсь, – голос звучал чужим, плоским, как страница из учебника по этике. – Спите. Уже поздно. Завтра встречаемся. Я люблю вас. – Фраза «Я люблю вас» вырвалась сама собой, как мантра, которую она повторяла Саше в палате интенсивной терапии.

Она положила трубку, ощущая странную пустоту в руке и в душе.

Экран пылал новым сообщением, ядовито-зелёным на чёрном фоне чата, как ядовито-зелёным светился монитор в реанимации, показывая кривую Сашиного сердца…

@ПризракУФонтана: «Ответишь сейчас или заставишь ждать ещё 23 года? До 2048? Или пока Фонтан снова не станет призраком? Или ты, как всегда, выберешь тишину?»

Дождь, который только накрапывал, за окном вдруг превратился в сплошную стену воды, хлещущую по стеклу с яростью обманутого влюблённого.

Струи бежали по стеклу, как слёзы по щеке в том давнем автобусе, смывая знакомый вид, превращая мир в размытое пятно.

Август 2001-го. Пьянящий запах лип, студенческое лето, его руки, его смех, бесшабашный, как ветер. И страшный ультиматум матери, положивший конец всему: «Или он, или я. Или этот парень с улицы, или твоя семья, твоя будущая профессия, твоя репутация!». Выбор, который не был выбором, а капитуляцией перед страхом.

Весь груз прошлого, тщательно упрятанный на дно души под слоем школьных звонков, родительских собраний, радостей и забот о дочках, о Саше, под кипами проверенных тетрадей и планами уроков, обрушился водопадом, сметая всё на своём пути.

Пальцы потянулись к клавиатуре… и замерли в сантиметре от холодного стекла.

Что сказать? «Прости»? Какое право она имела просить прощения после двадцати трёх лет молчания?

«Я боялась»? Правда. Страх перед матерью, перед скандалом, перед будущим без поддержки, страх разрушить хрупкий мир родителей… Страх, который оказался сильнее любви.

Образ Саши, бледного в больничной палате, но всё ещё улыбающегося ей своей особой, тихой улыбкой, полной принятия и любви. С улыбкой человека, который знает, что проиграл, но не винит, накрыл волной вины такой густой и тяжёлой, что перехватило дыхание, как от едкого дыма горящей бумаги в учительской.

А Сергей? Он строил дом для наших нерождённых тогда дочерей… Ждал у фонтана 23 года…

И вот теперь он задал вопрос. Самый главный вопрос её жизни. Контрольная работа по совести.

Письмо Саши обжигало ладонь. «Жизнь – это ты». Приказ? Напутствие? Упрёк теперь? Последняя запись в классном журнале жизни?

Голос Кати звенел в ушах: «Ты же говорила, жизнь – не только школа и папины письма…» И дочери открыли ей дверь. В прошлое.

Два прошлых. Два мужчины. Две любви. Две вины. Два дома – один построенный Сергеем, другой купленный Сашей, оба – памятники её выбору или его отсутствию.

Одно настоящее. Две дочери, чья жизнь – следующий урок.

Один пустой дом, наполненный эхом шагов и шелестом писем.

И палец, зависший над бездной ответа, над пропастью, которая могла поглотить всё, что у неё осталось – или открыть дверь в комнату, запертую 23 года назад, пока осень выла за окном, оплакивая все невозвратное.

Арина закрыла глаза, чувствуя, как слёзы, наконец, прорываются наружу, горячие и горькие, смешиваясь с холодным потом на висках.

Выбор висел в воздухе, тяжёлый, как свинец.

Ответить?

Молчать?

Каждое слово могло стать взрывом, разрушающим хрупкие стены её сегодняшнего мира. Каждое молчание – новой пустотой.

И время, остановившееся на двадцать три года, снова потекло, неумолимое и беспощадное.

Глава 2. Правда или Молчание.

00:03. Суббота. Ливень, экран и невыносимая тяжесть прошлого.

Сообщение от «@ПризракаУФонтана» пылало на экране, прожигая темноту кухни: «Ответишь сейчас или заставишь ждать ещё 23 года?» Каждое слово – удар под дых, от которого перехватывало дыхание. Арина откинулась на спинку стула, будто спасаясь от физической атаки, ища опору в привычной, прохладной твердости дерева, но оно казалось ненадежным, ускользающим. Веки налились свинцом, ресницы слиплись от невыплаканных слез и усталости.

В руке бессознательно сжимался выцветший армейский конверт Саши, его углы острые, колючие, как обломки прошлого, впивающиеся в ладонь. Его старая шутка о «холоде в сердце», выведенная когда-то с любовной небрежностью, обжигала теперь ледяным стыдом. Сердце колотилось где-то под горлом, глухо отдаваясь в висках ритмом безнадежного ожидания. Она провела подушечкой большого пальца по шершавой, потертой бумаге конверта, ища в его верности опору, но в ушах звучал только режущий, навязчивый шепот из чата: «Почему ты сбежала, Рина-ласточка?» и этот обжигающий обрывок: «…когда она умерла». Правда, похороненная вместе с крошечной надеждой в промерзлой мартовской земле 2002-го, рвалась наружу с неумолимостью ливня, бившего в стекло кулаками, требуя выхода.

Мысленно она обратилась к дочерям, взгляд упал на их фото в простой деревянной рамке на книжной полке, где они смеялись на каком-то пикнике, Катя с развевающимися на ветру фиолетовыми прядями, Лиза – с чуть снисходительной улыбкой старшей сестры, не ведая о тени, нависшей над их матерью в эту ливневую ночь:

Лиза, ее «главный стратег», взгляд на фото прямой, оценивающий, как бы сканирующий мир на предмет уязвимостей. «Мама, эмоции – помеха анализу. Только факты. Любая субъективность – слабость обвинения, дыра в защите», – звучал в голове ее ровный, чуть металлический от уверенности голос. Серьезная, целеустремленная, последний курс юрфака и сложная практика в солидной конторе отнимали все силы, закаляя в прагматизме. Что бы сказала Лиза сейчас, увидев эти слезы, эту дрожь в руках, этот хаос на полу? Отвергла бы как недопустимую, слабую улику? Приказала собраться, отключить чувства, действовать по логике?

Катя, бунтарка с фиолетовыми прядями, на снимке – озорная улыбка до ушей, почти до висков, глаза щелочки от смеха. «Мам, режь правду-матку! Молчание – это трусость, а ложь во спасение – все равно ложь!» – звенел в памяти ее бесшабашный, не терпящий фальши голос. Катя бы уже вломилась в этот проклятый чат с криком, не думая о последствиях, сметая все барьеры стыда и приличий одним махом, требуя немедленного объяснения, выворачивая душу наизнанку здесь и сейчас.

Рука потянулась к телефону – выключить. Локоть резко, неловко задел шаткую стопку аккуратно проверенных тетрадей, стоявшую на краю стола. Они с грохотом, как подкошенные, рассыпались, веером раскинулись по холодному линолеуму. Среди хаоса мелькнул знакомый солдатский прямоугольник из Питера, 2003 год, выпавший из пачки писем. Арина, не глядя, знала каждое слово, но сейчас они эхом ударили сильнее грома за окном: «Рина, здесь все серо… Грязь по колено и тоска казарменная. Но я найду тебя. Обязательно. Жду. Твой Сашка. Мы справимся со всем вместе! Ты моя крепость.» Его упрямая, слепая, почти детская вера в их нерушимость кольнула виной с новой, невыносимой силой, пронзая насквозь. Тихий, сухой хруст. Тонкая, пожелтевшая бумага солдатского письма в ее судорожно сжатой руке разорвалась пополам. Разлом прошел по слову «вместе» .

-–

Флешбэк. Август 2001. Духота общаги, пыль, прибитая дождем к липким рамам.

Внезапно ее мыслями завладел другой страх, давний и знакомый до тошноты, до спазма в животе. Он перенес ее назад, в ту самую предосеннюю духоту общажного коридора, где воздух густел от тревоги, а смех за дверями соседок звучал издевкой. Тогда тоже тряслись руки, но холодным потом страха за будущее, которое вдруг сжалось до размеров тесной каморки и разбитого зеркала над раковиной.

Сначала были лишь смутные подозрения, шепот тела, едва уловимые сигналы: странная, необъяснимая усталость, валящая с ног уже к обеду, сонливость на лекциях, когда голос преподавателя превращался в белый шум, а буквы в конспекте плясали перед глазами, тошнота по утрам, резкая, кислая, которую она отчаянно списывала на дешевые столовские котлеты и прокисший кефир, на стресс перед новым учебным годом. Интернета не было, и она украдкой, боясь чужого взгляда, словно вор, листала пыльный, пахнущий затхлостью медицинский справочник, сверяя симптомы с пугающей, безжалостной точностью. Каждая строчка ложилась гирей на душу. Сомнения грызли изнутри, превращаясь в каменную, ледяную уверенность. Поход в аптеку за тестом стал подвигом на грани срыва, испытанием на прочность. Она трижды обошла здание, прикидываясь, что просто гуляет, разглядывая витрины с дешевой косметикой, сердце выпрыгивало из груди, колотилось где-то в горле, прежде чем решиться зайти в этот освещенный, как аквариум, храм стыда и надежды. Фармацевт, пожилая женщина в белом, накрахмаленном халате, с усталыми глазами и бордовой помадой, показалась ей невероятно проницательной, каждое ее слово – скрытым укором, взгляд – рентгеном, видящим насквозь ее позор. Но она купила! Маленькая, невзрачная картонная коробочка, спрятанная в карман джинсов, стала одновременно ключом от слабой, дрожащей надежды и пропуском в бездну, в которую она уже падала. Обратно бежала, спотыкаясь о неровности асфальта, словно от пожара, охватившего всю ее только начинавшуюся жизнь, чувствуя жгучий взгляд фармацевта на спине.

В своей каморке в общаге, прислушиваясь к каждому шагу в коридоре, к взрывам смеха за тонкой, как картон, стеной, она осторожно, как сапер бомбу с тикающим механизмом, распаковала тест. Инструкцию читала десять раз, вызубривая каждую строчку, каждую картинку, боясь ошибиться, неверно истолковать в этом страшном ритуале самоопределения. Каждая секунда ожидания после того, как она поставила пластинку на край раковины, длилась вечностью в аду неведения. Она сидела на краешке продавленной, скрипучей кровати, боясь пошевелиться, боясь даже дышать полной грудью, замершая с тестом в руке, как с приговором судьи, который вот-вот огласят. А потом… Потом… Две полоски. Четкие, жирные, неумолимые, как приговор к пожизненному заключению в страхе и стыде. Мир сузился до них, до этих двух роковых линий, до оглушительного, гулкого стука собственного сердца в ушах, до ледяного, парализующего ужаса и осознания, что «раньше», жизнь до этих двух черточек – первая любовь, Сергей, архитектура, Питер, крыша общежития и ветер в волосах – закончилось навсегда, рассыпалось в прах. «Сергей… Все рухнуло. Я не справлюсь. Испорчу ему все… Его карьеру, его жизнь…» – билось в такт сердцу, сливаясь с топотом соседей за стеной.

– - -

Настоящее.

Гул ливня за окном стал единственным звуком во вселенной, давящим на барабанные перепонки, заполняя собой все пространство до краев, как вода в тонущем корабле. Арина замерла, глядя на разорванное письмо в ладони, на эти две половинки ее предательства и его слепой веры. Линия разлома прошла ровно между «Люблю» и «украду тебя у самой себя». Она сама украла ту девятнадцатилетнюю Рину, полную хоть и страха, но и дерзкой надежды, у самой себя. И у него. Навсегда. Заменив ее на осторожную, вечно виноватую Арину, прячущуюся за стопками тетрадей.

Телефон на столе глухо завибрировал. Новое сообщение, еще один толчок в бездонную пропасть прошлого:

@ПризракУФонтана: «Рина? Ты здесь?»

Он ждет. Снова. Как тогда, у фонтана. Попытка склеить конверт влажными, предательски дрожащими пальцами была жалкой и тщетной – бумага коробилась от влаги, края не совпадали, слова расплывались, превращаясь в нечитаемые кляксы. Обрывки прошлого. Обрывки правды. Она резко встала, стул скрипнул, протестуя, едва не опрокинувшись. На упавших, раскиданных по полу тетрадях, утонувших в полумраке, ярко, как кровь, алели ее же пометки красной пастой: «Исправить!» , «Аккуратнее!» , «Небрежно!» . Немой, беспощадный укор самой себе. Разве не она, учительница, двадцать лет твердила ученикам, что правда, какой бы горькой и неудобной ни была, освобождает? Что небрежность в словах, в поступках, ведет к ошибкам, которые потом не исправить? И где теперь ее собственная аккуратность, ее исправленные ошибки? Они рассыпались по полу, залитые чаем, затоптанные ее же страхом.

Она подошла к окну, прижала ладонь к ледяному, дрожащему под ударами капель стеклу. Мир за ним расплылся в потоках воды, как ее жизнь в потоке лжи и умолчаний. Ливень бил с той же слепой, неистовой яростью, что и в тесной, пропахшей сигаретами телефонной будке у вокзала двадцать три года назад… Она ощутила запах мокрого асфальта и дешевого табака, смешанный с его близостью, с теплом его дыхания у виска, с влажностью его куртки. Он помнил. Все. Их общие, такие яркие тогда воспоминания, их первую, такую хрупкую любовь – он пронес их сквозь годы. Каждую деталь. Каждое слово.

Телефон снова замигал синим, настойчивым, как сигнал тревоги, светом. «@ПризракУФонтана». Ждал. Как ждал все эти долгие, бессмысленные годы у фонтана «Фантом» – немого, давно снесенного бульдозерами свидетеля ее предательства. Кулаки сжались сами собой, ногти впились в ладони до боли, до крови, но эта физическая боль была ничтожна, призрачна по сравнению с другой, рвущей душу на части. Где-то глубоко, в онемевшей, ледяной пустоте под ребрами, заныла старая, незаживающая рана, оставленная тем мартом.

Говорить? Вывалить всю грязь стыда, историю потерянной, испуганной девочки, их нерожденного ребенка в этот проклятый чат, на растерзание бездушным пикселям? Предать Сашину память, его слепую веру? Молчать? Снова убежать, как тогда, спрятавшись за новыми, еще более высокими стенами молчания и полуправд? Любой выбор вел в пропасть. Любой путь – к невыносимой боли, разрывающей на части, к окончательной утрате чего-то важного: либо искренности перед человеком, ждавшим ее четверть века, либо перед памятью мужа, подарившего ей спасение и дочерей.

––

Синий свет экрана резал воспаленные глаза, слова «…ждать ещё 23 года?» пульсировали незаживающей, гноящейся раной прямо в сознании, сливаясь с ритмом дождя.

Арина рванулась к столу, схватила телефон, этот гладкий, холодный кусок пластика и стекла, неожиданно ставший орудием пытки, возвращающим прошлое. Палец дрожал, как в лихорадке, но ткнула слепо, с отчаянием: Выкл. Экран погас, мгновенно, оставив после себя лишь призрачный, пылающий в сетчатке вопрос. Тишину нарушал только яростный, беспощадный стук дождя по стеклу и глухой, отчаянный набат сердца, бьющегося где-то в основании горла, как пойманная птица.

Но мысль о двадцати трех годах его бессмысленного, упрямого, почти ритуального стояния у несуществующего фонтана обрушилась новой, сокрушительной волной, смывая последние опоры. Он стоял. Каждый август. Ровно в 18:00. Как заведенный маятник. Даже когда женился. Даже когда… она, его жена, умерла… Кто она? Его жена? Та, кому он смог дать дом, семью, то, что она, Арина, украла у них обоих своим молчанием? Сдавленный стон, вырвался наружу, сорвавшись с губ. Она швырнула телефон на диван, как раскаленный, обжигающий душу уголь, от которого некуда деться.

Движения стали резкими, порывистыми, почти истеричными, лишенными привычного учительского контроля, той сдержанности, что стала ее второй кожей. Она встала на шаткий стул, схватила синюю, облезлую, пыльную картонную коробку с верхней полки книжного шкафа – архив боли, спрятанный подальше от глаз. Грохнула ее тяжело на стол рядом с остывшим, забытым чаем, подняв облачко пыли. Распахнула крышку. Пальцы зарылись в груду писем, открыток, детских рисунков Кати и Лизы, вырезок из газет – целые пласты, слои прошлого, намертво спрессованные временем. Лихорадочно, с отчаянием утопающего, искала ТО. Стакан качнулся, темная, густая, как ее тайна, жидкость расплескалась по столу, заливая углы конвертов Саши, разъедая синие чернила его слов, превращая «Люблю» в сине-коричневую кляксу. Письма летели на пол, фотографии скользили в липкую, сладко-терпко пахнущую лужицу чая, сливая улыбающиеся лица в коричневую, бесформенную муть прошлого.

И нашла. Не письмо. Жесткий картонный прямоугольник, знакомый до спазма в желудке, до тошноты. Тот самый тест. Картон рассыпался под пальцами, крошась, оставляя на коже желтоватую, горькую на вкус пыль – больше двадцати лет в темноте не прошли даром. Полоски почти исчезли, выцвели, будто и сама память стерлась, пытаясь ее защитить… но нет, они тут, выжженные в сознании – ядовито-яркие, нестерпимые. Он был спрятан в старом, потрепанном студенческом дневнике за 2001 год, зажатый между конспектами по химии и нелепой любовной поэмой. Она выдернула дневник, как занозу, вырывая с корнем. Картон теста был холодным, шершавым, как наждачная бумага, под пальцами, но горел, как раскаленный металл. Пальцы дрожали, скользя по поверхности ее рухнувшего будущего, по этой маленькой, жуткой могильной плите их несостоявшегося ребенка. Прижала его к груди, к бешено колотящемуся, готовому выскочить сердцу, пытаясь заглушить его стук, его обвинение. Мир сузился до яростного, всесокрушающего стука дождя по крыше и жгучего, рвущегося наружу кома в горле. Сдавленный, хриплый шепот, прорвавший плотину лет, сорвался с губ, обращаясь в пустоту кухни, к призраку Сергея за экраном, к тени Саши в разорванном письме: «Прости… Прости, что не сказала тогда… Прости… что не смогла удержать ее… в марте 2002-го. Нашу… нашу крошечную Ласточку…» Слезы, наконец, хлынули потоком, горячие и соленые, смешиваясь с потом на висках, капая на пыльный картон в руке.

Как будто в ответ на ее выстраданное признание, на эту вырванную из глубины души правду, телефон на диване завибрировал. Настойчиво. Требовательно. Громко. Так же , как когда-то стук в дверь ее общажной комнаты – настойчивый, неумолимый, полный неведомой ей тогда надежды и отчаяния. Деревянная дверь тогда содрогалась от его ударов; сейчас содрогалась, казалось, сама комната, отзываясь низким гулом в ее костях, в такт вибрации. Она вздрогнула всем телом, мелкой дрожью, сердце ёкнуло, остановившись на миг – дежавю ледяной, пронизывающей волной накрыло с головой, смывая границы времени.

Арина раскрыла глаза, залитые слезами, впуская хаос: разбросанные письма, как опавшие осенние листья ее жизни, расплесканный чай, разорванный прямоугольник Сашиной веры. На одном, том самом письме, где он писал о холоде и вере, аккуратный, любящий почерк мужа медленно тонул в коричневой жиже. Буквы «Люблю» первыми поплыли, расплываясь в сине-коричневую кляксу, теряя очертания, а за ними, как тонущие кораблики, погружались в сладковато-терпкую жижу слова «Верю» и «Рина». Они расползались, распадались на части, теряя не только смысл, но саму суть послания, превращаясь в грязное, бесформенное пятно на столе ее жизни.

И две роковые, все решающие, почти невидимые теперь полоски на пожелтевшем картоне в дрожащей руке – единственная неоспоримая, вещественная улика ее вины и их общей потери. Она сжала тест, острый угол впился в ладонь.

Молчать? Снова? Похоронить правду глубже, под новыми слоями лжи, удобной полуправды, под планами уроков и заботами о дочках? Замуровать ее в себе навсегда?

Нет. Голос Лизы в голове требовал фактов, кричал о необходимости холодного, беспристрастного анализа, о праве обвиняемого (и обвинителя?) на истину. Голос Кати звенел о честности, о праве этого человека, этого «Призрака», знать всю правду, какой бы ужасной она ни была, о том, что молчание – предательство вдвойне. Образ Саши давил невыносимым грузом его слепой, абсолютной верности и ее неискупимой вины перед ним, перед их дочерями, перед самой собой. А этот человек… Сергей… «@ПризракУФонтана»… он ждал. Четверть века. Он заслужил правду. Настоящую, горькую, неудобную правду. Весь ужас той промозглой весны, всю боль, все потери, всю правду о нерожденной Ласточке.

Она подошла к дивану, движения тяжелые, медленные, как будто шла по дну глубокой реки, против течения времени, против собственного страха, через толщу лет лжи. Подняла телефон. Включила. Экран засветился, ослепляя, выжигая сетчатку, обжигая пальцы холодом: новое сообщение ждало, пульсируя в темноте. Она открыла чат, этот цифровой суд, эту виртуальную исповедальню. Поле для ответа пустое, безжалостное, ослепительно белое на темно-синем фоне – ждущее ее первого шага к искуплению или к новому, окончательному предательству памяти Саши, памяти той девочки с крыши и самой себя сегодняшней. Пальцы замерли над клавиатурой, холодные и влажные от слез и пота.

За окном дождь бил в стекло с удвоенной силой, напоминая о том душном августе на крыше, о том ледяном марте в больничной палате после, обо всех годах молчания, смывая границы между прошлым и настоящим в единый, бурлящий, неостановимый поток боли, вины и несказанных слов, наконец вырвавшихся наружу.

Глубокий, прерывистый вдох. Грудная клетка сжалась. Палец, дрогнув, коснулся холодного, бездушного стекла экрана.

Первая буква всплыла, как призрак из глубины:

«П…»

Глава 3. Первое Слово.

00:12. Суббота. Гулкая тишина после ливня. Мигающий экран. Желтый картон, расслаивающийся в сжатой ладони.

«П».

Буква застыла на экране, одинокая и обжигающая в темноте комнаты. Палец Арины окаменел. Дождь отступил, оставив лишь тиканье старых часов и упрямое кап-кап-кап за окном – отсчет украденного времени. Веки налились свинцом, слипаясь против воли. Спина ныла тупой, знакомой болью – плата за проведенные семь уроков и гору тетрадей. Прости. Почему. Подожди. Мысли спутались. Она вдохнула резко, глубже, ощущая, как жесткие, пожелтевшие уголки картонного теста впиваются во влажную кожу ладони . Две полоски. Выцветшие, но все еще ясные. Неумолимые, как приговор. 19 августа 2001, даже двадцать лет спустя – все тот же укол стыда и страха, застывший в картоне.

Палец дрогнул, коснулся клавиатуры снова.

«Р».

«Пр…». Сердце рванулось в галоп. В ушах загудело, сливаясь с тиканьем часов. Еще движение, почти против воли.

«О».

«Про…».

Она зажмурилась. Каждая мышца гудела усталостью, но внутри бушевал шторм. И он возник – не старый, не седой, а тот самый. Почти двадцать один. Промокший, ждущий у фонтана в ливне. Капли стекали по щекам. Он не уходил. Ждал. Эта картина – как укор под дождем – въелась в память глубже любых слов.

Флешбэк. Фонтан «Фантом». Август 2001.

Он стоял как вкопанный, мокрый силуэт под потоками воды. Шесть. Полседьмого. Семь. Прохожие шарахались. Он вглядывался в даль, туда, где должен появиться автобус. Лицо – растерянное, недоуменное до боли. "Рина-Ласточка… где ты?"Всего неделю назад он разворачивал перед ней на крыше чертежи фантастического моста через Неву. "Наш Аладдин", – смеялся он, глаза горели. Теперь он ждал объяснений, почему рушатся мечты. Вода заливала кроссовки, но он не сдвинулся, пока дворник не погнал его прочь, бормоча что-то о дураках.

Настоящее.

«С». «Т». «И». Пальцы заскользили по клавиатуре сами. Боялась остановиться.

«Прости».

Слово повисло в чате. Маленькое. Колючее. Палец завис над кнопкой. Тишина давила, как перед грозой в душном классе.

Щелчок. «Отправить».

Телефон шлепнулся на подушку. Тишина. Гулкая. Пустая. Руки, только что дрожащие от напряжения, обмякли, стали ватными, чужими. В висках стучало – ритмично, навязчиво, как после долгого рабочего дня.

Экран вспыхнул синим.

«@ПризракУФонтана» печатает…

Три точки. Пульсировали. Немилосердно. Словно капель с крыши, отсчитывающих время.

Арина перестала дышать. Воздух застрял где-то в сжатом горле.

Усталость накатывала волной – тяжелая, неодолимая, как после ночи над проверкой выпускных сочинений. Веки стали неподъемными. Сознание поплыло. Тиканье часов, пульсация точек на экране, собственное тяжелое дыхание – все смешалось в монотонный гул. Последнее, что она почувствовала – холодный край телефона под щекой и шершавый картон в ослабевшей ладони…Минута. Две. Точки все пульсировали. Удар!

Что-то твердое и тяжелое упало ей на грудь, заставив вздрогнуть и захлебнуться воздухом. Арина дернулась, глаза распахнулись в темноте. Сознание вернулось обрывками. Где она? Что случилось? Сердце колотилось где-то в горле. Телефон! Он соскользнул с подушки и рухнул на нее. Лежал теперь на груди, экраном вниз. От него исходила легкая вибрация – не звонок, а глухое, настойчивое жужжание, как от упавшего и забытого будильника. В комнате – кромешная тьма, только слабый отсвет уличного фонаря пробивался сквозь шторы.

Она лежала, не двигаясь, пытаясь собрать мысли в кучу. Сколько прошло? Минут? Час? Память выдавала обрывки: «Прости»… три точки… бесконечное ожидание… и эта сдавливающая усталость… Она просто… отключилась.

С трудом подняла тяжелую руку, смахнула телефон с груди. Он глухо шлепнулся на одеяло рядом. Экран был погасшим, но под пальцем ощущалось тепло – он работал все это время. Арина нащупала кнопку. Экран вспыхнул, слепя в темноте.

Сообщение:

@ПризракУФонтана: «Прости? За что, Рина-ласточка? За то, что ждал? За то, что искал ответы полжизни?»

Время отправки: 00:14.

Сейчас на часах телефона: 01:47.

Слова ударили с новой, запоздалой силой. Не гневом – ледяной волной разочарования и бесконечного ожидания. Боль. Горечь. Двадцать три года пустоты. Она сглотнула ком, ощущая, как горло сжимается от спазма.

«Нет…» – хриплый шепот вырвался сам. Не за это.

Пальцы затряслись. Она вцепилась в телефон, шершавый картон теста впился в другую ладонь.

«За то, что сбежала. Не сказала. Испугалась. За твои три часа под ливнем. За… за каждый проклятый август.»

Щелчок. Отправила. Правда. Голая. Как нерв под скальпелем.

Тишина. Глубокая. Она сжала картонный прямоугольник в кулаке. Хрупкий материал прогнулся, тонкий верхний слой с полосками начал отслаиваться по краю с тихим, шелестящим звуком. Дата – только в ее памяти: Август 2001.

Экран замигал почти мгновенно:

@ПризракУФонтана: «Испугалась? Чего? Меня? Будущего? Или той бури, что поднялась в тебе тем летом?»`

Вопрос – точно в рану. Страх разрушить его мечты. Старая, детская паника подступила к горлу, как тогда, в общежитии, когда две полоски перечеркнули всю жизнь. Стать обузой. Снова крыша. Его пальцы, выводящие созвездия на ее ладони. «Поедешь со мной? Всю жизнь строить мосты?»

«Всего», – выдохнула она, пальцы скользили по холодному стеклу, выводя буквы, будто сквозь вязкую паутину усталости. «Испугалась всего. Но больше всего… лишить тебя твоего Питера. Твоих чертежей. Ты горел этим… как…» Она замерла. Горло сжал знакомый спазм – тот самый, что гнал ее прочь из телефонной будки в 2001-м. Голосовые связки онемели. Слова "твой ребенок"застряли комом где-то под сердцем, жгучим и непроходимым. Пальцы сами потянулись к крестику удаления последней, ненаписанной фразы. Пустота в поле ввода глядела на нее укоризненно. Отправила. Будто прыгнула в ледяную воду.

@ПризракУФонтана: «…А ты что, Рина? Что случилось тогда?»`

Прямо. Жестко. Требуя всего. Весь ужас мартовской палаты встал перед глазами. Она опустила взгляд на деформированный картон в руке. Один уголок с частью бледной полоски почти оторвался, вися на волокне. Две судьбы под угрозой разрыва. Еще одно слово – и все рухнет окончательно.

«Я…» – начала она, поднося палец к экрану, чувствуя, как последние силы уходят в это признание…

ЗВОНОК!

Оглушительный! Ревущий! Арина вздрогнула всем телом. Телефон выпал из ослабевших пальцев, ударился об пол с глухим стуком. Экран вспыхнул, покрылся паутинкой трещин. В той же руке картонный тест сжался в комок – защитный слой с выцветшими полосками окончательно отошел по сгибу, обнажая грубую внутреннюю основу.

Звонок не умолкал. Настойчивый. Знакомый до боли. Ревущий.

Рингтон «Туман». Катя.

Настоящее ворвалось в комнату, безжалостное и требовательное. За окном – предрассветная мгла. Суббота. Дочки. Пирог. Жизнь, которая здесь и сейчас, ревущая этим оглушительным "Туманом".

Телефон на полу молчал, экран черный. Но в памяти Арины горели последние слова: @ПризракУФонтана печатает…

Три точки пульсировали на треснувшем экране, мерцая сквозь паутину разбитого стекла. А сверху, заглушая все, ревел «Туман», требовавший ответа здесь и сейчас. Настоящее ворвалось в комнату, безжалостно разрывая хрупкую нить признания и раскидывая обломки прошлого по полу.

Глава 4. Между «Туманом» и Рассветом.

05:58. Суббота. Рассвет, картонный тест, вой рингтона.

«Туман» выл. Пронзительно. Надрывно. Катя звонила. Прямо сейчас. Когда мир завис на острие одного неотправленного «Я…», а на экране упавшего телефона зловеще пульсировали три точки: «@ПризракУФонтана печатает…».

Арина замерла, сердце колотилось где-то в горле, разрываясь между двумя реальностями. В руке – шершавый картон теста-призрака из 2001-го, уголок с частью полоски вот-вот оторвется окончательно. На полу – дверь в прошлое, требующая ответа. А здесь и сейчас – вой «Тумана», пробивающий толщу кошмара.

Отвечать Призраку? Или впустить настоящее? Тело уже двигалось на автопилоте страха.

– Мам! – голос Кати ворвался в тишину, резкий, как щелчок затвора, пробивая толщу кошмара. – Ты где?! Мы у подъезда! Лиза ломится в дверь! Холодно же!

Она вздрогнула, как от толчка, глотнула воздух. В окне – серый рассвет, пустая улица. И яростный стук снизу, сливающийся с рвущим душу рингтоном. Рука сама потянулась к карману халата, сунула туда картонный прямоугольник с оторванным уголком. Действие привычное – спрятать боль, как двадцать лет назад.

– Я… дома, – голос звучал чужим, сдавленным, пробиваясь сквозь ком в горле. – Сейчас открою.

Ложь. Горькая, как полынь на языке. Но не дочерям – себе. Себе, которая все еще там, в переписке с призраком, а не здесь, у двери с живыми дочками. Она почти побежала к лестнице, спотыкаясь о разбросанные тетради…

Экран телефона на полу всё ещё светился, три точки пульсировали с неумолимой, гипнотизирующей настойчивостью. Над ними – его последнее сообщение: @ПризракУФонтана: «Я… что, Рина? Не тяни. После двадцати лет у фонтана, я заслужил правду. Всю.»

«Всю».

Флешбэк. Март 2002. Автобус.

Пластмассовое сиденье ледяным пятном под бедром. За окном – мутный рассвет. Город плыл, как в дурном сне. Рука инстинктивно сжимала живот, где уже не билось второе сердце, а лишь тупо, невыносимо ныло пустотой. «Прости…» – шептали губы в такт стуку колес, обращаясь к нему, к себе, к тому крошечному холоду в мартовской земле. Она ехала к маме – с пустотой внутри и страшной тайной, которую теперь носила вместо ребенка.

Настоящее.

Это слово жгло сильнее, чем должно было. «Всю» – это про ту пустоту. Про тот холодный автобус. Про молчание длиною в жизнь. Она резко ткнула в ответ, пальцы скользили по холодному стеклу упавшего телефона:

«Не сейчас. Пришли дочки»

Отправила. Без точек, без мягкости. Как ножницы по тонкой, натянутой нити. Снова откладывая расплату. Снова прячась за настоящее.

Тишина. Три точки исчезли. Ни «печатает…», ни ответа. Пустота. Гулкая. Звенящая. Хуже крика. Где-то в глубине, там, где когда-то теплилась жизнь его ребенка, кольнуло ледяным осколком вины. «Снова 'не сейчас'. Как тогда…»

Снизу донесся яростный стук – Лиза била каблуком в дверь, ритмично, как молоток судьи. – Мам! Открывай или мы дверь вынесем! – её смех, резкий и немного нервный, пробился сквозь дерево. – Или ты там секретный агент и протоколы нарушать нельзя? Арина провела ладонью по лицу, смахивая невидимую пыль прошлого. Мышцы лица свело от усилия. Улыбнулась. Натянуто, до боли. "Они здесь. Они реальны. Они главное."

Дверь распахнулась, впуская вихрь холодного утра и дочерей.

– Ну наконец-то! Замерзли как… – Катя ворвалась первой, пахнущая морозом, дешевым энергетиком и апельсиновой помадой. Обняла. Крепко, почти душа. – Мы соскучились! Ты вся какая-то… бледная. Не заболела?

Арина ощутила тепло дочери, ее живое, тревожное дыхание у шеи. Так непохожее на призрачные касания прошлого.

Лиза прошла мимо, бросив тяжелую сумку с учебниками на пол. – Пирог где? Я умираю от голода! И… чай. Сладкий. Дорога – в душной маршрутке с дурацкой музыкой. Ад. – Она скинула сапоги, прошлепала босиком на кухню, не глядя на мать. – Прямо сейчас, мам, а то я начну жевать обои!

Шум. Грохот посуды из кухни. Смех Кати. Пальто, повисшее на вешалке криво. Сумки, расползающиеся по прихожей. Жизнь – громкая, теплая, требовательная, настоящая. Она ворвалась и заняла всё пространство, вытесняя призраков.

Арина закрыла дверь. Щелчок замка прозвучал громко, как заклепывание люка. Повернулась к ним. Улыбалась. Настоящей, материнской улыбкой, вытянутой из последних сил. Глазами матери. Мускулы лица ныли, но руки обняли Катю крепко, по-настоящему, впитывая ее тепло и запах настоящего. «Здесь. Сейчас. Они. Это главное. Единственное, что имеет значение.»

А в кармане халата, впиваясь в бедро, лежал картонный тест. Оторванный уголок прилип к основному прямоугольнику влажными краями. Две полоски – выцветшие, почти призрачные, но неистребимые. Как само прошлое.

– - -

Питер. Рассвет бился в окно Сергея, окрашивая стерильный интерьер квартиры в холодные тона.

Он отложил телефон. Экран погас, но слова «Не сейчас. Пришли дочки» отпечатались на его сетчатке, жгли изнутри. Знакомо. Обидно. Унизительно. Как тогда у фонтана. Но теперь – после её признания в беременности, после намека на страшную тайну («Что случилось тогда?») – это «не сейчас» прозвучало как последнее, окончательное издевательство. Как пощечина. Двадцать три года ожидания – и снова отговорка. Он больше не мог стоять у фонтана-призрака. Ритуал умер. Осталась только ярость и потребность в ответах.

За эти годы обрывки информации о ней доходили до него через редких общих знакомых, как щепки после кораблекрушения. Сквозь шелуху слухов проступали контуры ее жизни: «Арина? Да вышла замуж, родила, родители умерли… Говорят, осталась в их квартире.» Последнее особенно застряло в памяти. Он знал адрес её родителей. Тот самый, из студенческого прошлого 2001-го. Единственная ниточка. Он представлял, как она ухаживала за ними до конца, как осталась в их квартире – логично, ведь мотаться по съемным с двумя детьми… Где же еще ей быть? Старый адрес был маяком, отправной точкой в охоте за правдой, которую она так яростно прятала.

«Пришли дочки». Значит, та потеря – не конец? Она смогла… после? Смогла построить жизнь, полную шума и тепла, пока он стоял у фонтана, как памятник собственной глупости? Её жизнь – там. Полная, без него. А его жизнь… все эти годы была тенью.

«Всю» правду она не сказала. Но эти два слова – «Не сейчас» – стали последней каплей. Не для обиды. Для действия. Не ждать. Искать. Найти. Заставить ответить. Лицом к лицу. Без экранов и чатов.

Он резко встал. Подошёл к столу. Руки были холодными, но внутри бушевал огонь. Открыл ноутбук. Слепящий свет экрана выхватил из полумрака его лицо – решительное, изможденное, с глубокими тенями под глазами. Лицо человека, вышедшего из многолетнего ступора.

Глухой щелчок мыши прозвучал как выстрел стартера.На столе перед ним горел экран. Сайт РЖД. Поле "Купить билет". В графе "Направление": из Санкт-Петербурга в город Арины. В графе "Дата"– день, когда он перестанет быть призраком. 1 пассажир. Курсор – твердый, не дрогнув – завис над кнопкой «Оплатить». Палец нажал.

Глава 5. Пирог и Тишина.

06:15. Суббота. Кухня, запах вишни, громкие голоса и тихий телефон в кармане.

Кухня была переполнена утренней суетой. Тесно, шумно, воздух густо замешан на морозной свежести с улицы и приторно-сладком аромате вишневого варенья, выдавленного из только что открытой банки. Первый луч солнца, пробившийся сквозь запотевшее окно, упал на жестяную крышку, оставив на ней кровавый отблеск. Арина стояла у стола, машинально перетирая между пальцами щепотку муки. Мелкая белая пыль оседала на синий халат – тот самый, с выцветшими корабликами, который когда-то подарил Саша.

Катя ворвалась на кухню, как вихрь. Ее фиолетовая прядь, выкрашенная прошлой ночью в ванной общежития, выбивалась из небрежно собранного хвоста.

– Ма-ам! – Она уткнулась носом в холодильник, копошась среди банок и контейнеров. – Где тут у тебя… О! – В руке мгновенно оказался полупустой рассол с огурцами.

Лиза вошла следом – медленно, как всегда, словно каждое движение было продумано заранее. Ее коротко остриженные ногти (строгий дресс-код института) постукивали по дверному косяку в такт какой-то внутренней мелодии.

– Пирог будет? – спросила она, прищурившись. Ни «доброе утро», ни «как спалось». Прямо к делу. Настоящий маленький прокурор.

Арина потянулась за яйцами. Рука дрогнула – одно яйцо стукнулось о край миски звонче, чем нужно.

Флешбэк. Август 2001. Автобусная станция.

Она сидела у окна, прижав лоб к холодному стеклу. Автобус набирал скорость, увозя ее от города, от института, от него. Тест – две полоски – жгло карман джинсов. В руке – билет в один конец. «Не сейчас», – шептала себе, глотая слезы. «Потом. Когда он уедет в Питер. Когда все устроится». Автобус тронулся. «Потом» так и не наступило.

Настоящее.

В кармане халата телефон лежал холодным камнем. Молчащим. Только гулкая пустота после ее сообщения: «Не сейчас. Пришли дочки» Как тогда. В ушах звенело от собственной дерзости. И трусости. Пальцы нащупали в том же кармане картонный прямоугольник теста – скомканный, с отслоившейся частью защитного слоя. Грубый край впивался в кожу.

– Мам, ты точно в порядке? – Катя поставила чашки на стол с легким стуком. Ее взгляд – слишком внимательный, слишком острый – скользнул по лицу матери. – Выглядишь… бледной. Не заболела?

– Я? – Арина заставила губы растянуться в улыбку. Взяла нож, начала резать холодное масло для теста. – Просто не выспалась. Знаешь, тетради… – Ложь давила грудину. Она отвернулась к плите, будто проверяя духовку. Духовка была холодной.

Лиза фыркнула.

– Вечно твои тетради. Отдохни наконец! Мы же приехали тебя развлекать! – Она потянулась за вишней из банки, облизывая пальцы. – Ой, мам, а что это у тебя? – Лиза показала на пол возле дивана. – Блестит.

Арина обернулась. Сердце упало, ударившись о ребра. Маленький кусочек глянцевого белого пластика. От теста. От защитного слоя, который отслоился и откололся, когда она скомкала его в ванной. Лежал на полу, как улика.

Паника. Мгновенная, ледяная. Она бросилась вперед, опередив любопытный взгляд Лизы.

– Ой, мусор! – Арина нагнулась, слишком резко, подхватила осколок. Спрятала в кулак. – Наверное, от упаковки откололось… – Голос звучал фальшиво даже ей самой. Она сунула руку в карман, к основному комку картона, пытаясь незаметно присоединить осколок. Пальцы наткнулись на холодный корпус телефона.

Он завибрировал.

Коротко. Один раз. Как удар током.

Арина замерла. Катя и Лиза, увлеченные спором о лучшем рецепте чая, не заметили. Но она почувствовала. Сердце бешено заколотилось. Сообщение. От него.

– Мам, масло! – крикнула Катя. – Ты же в тесто… оно уже должно быть мягким?

– Да! Сейчас! – Арина выдернула руку из кармана. Пустая. Мысли путались. Что он написал? Злится? Понимает? Каждый вариант был как нож.

Вибрация повторилась. Настойчивее.

Она не выдержала. Быстро вытерла руки о полотенце.

– Извините, девочки, – голос дрогнул. – Надо… в туалет. На минуту.

Она почти выбежала из кухни, оставив дочерей переглядываться. Заперлась в ванной.

За дверью – шепот:

– Она вся дрожит, – прошипела Лиза.

– Не дави, – но и Катин голос звучал напряженно.

Арина включила воду. Шум должен был заглушить. Вытащила телефон. Ладонь вспотела. Трещины на экране ловили свет, создавая причудливую паутину над текстом.

Экран светился.

1 новое сообщение от «@ПризракУФонтана». Она вдохнула. Глубоко. Ткнула пальцем сквозь паутину трещин.

«@ПризракУФонтана»: «"Не сейчас". Знакомые слова, Рина-ласточка. Слышал в пустом эфире 20 лет. Теперь снова. Ладно. Завтрак с дочками важнее. Питер никуда не делся. И я – тоже. Жду. Когда сможешь. Но ответ нужен. Весь. P.S. До завтра.»

Слезы подступили к глазам. Внезапно, горько. Не злость. Не упрек. Не только терпение. Последняя фраза – шифр, стальная решимость. До завтра? Он едет?!

Она прижала треснувший телефон ко лбу. «До завтра». Двадцать лет. Он все еще там. И теперь он едет сюда – не призрак из чата, а живой человек, с вопросами, на которые у неё нет ответов.

Внезапно перед глазами всплыло его лицо – не старое, не седое, а то самое, с крыши общаги: «Рина, поедешь со мной? Всю жизнь строить мосты?»

Она сжала телефон так, что трещины на экране разошлись ещё больше.

Снизу донесся голос Кати:

– Мам! Пирог! Или у тебя там форс-мажор?!

Арина быстро вытерла глаза рукавом халата. Вдохнула. Выдохнула. Весь ответ. Завтра. Как его дать? С треснувшим тестом в кармане? С дочками на кухне? С жизнью, построенной на другой правде? Когда он будет здесь?

Она посмотрела в зеркало. Усталое лицо. Глаза с расширенными зрачками. Женщина на грани.

– Иду! – крикнула она, стараясь, чтобы голос звучал бодро. Спрятала телефон. Выключила воду.

Надо было возвращаться. К пирогу. К чаю. К дочерям. К нормальности. К отсчету часов до его приезда.

Но в кармане халата теперь лежали не только скомканный тест и треснувший телефон. Там лежало неотвратимое обещание. Встреча. И требование. Весь ответ. До завтра.

Она открыла дверь ванной. Шагнула навстречу запаху вишни и громким голосам дочерей. Улыбка на лице – маска, за которой бушевала буря.

«Завтра», – стучало в висках. «Он придёт. И тогда всё рухнет».

За окном проехала чёрная машина. На мгновение ей показалось, что за рулём – седые виски и знакомый профиль. Но нет. Ещё нет.

«До завтра», – эхом отозвалось в голове. И кухня, и дочери, и пирог – всё вдруг стало хрупким, как тонкий лёд над пропастью. «Завтра. Как? Что сказать? КАК?» Рассвет сменился серым утром субботы, но тьма прошлого уже стучалась в дверь настоящего.

Глава 6. Вишневые Косточки.

07:02. Суббота. Кухня, пар от чая, крошки на столе и нож в руке.

Арина резала пирог. Острый нож входил в румяную корочку, выпуская струйку алого вишнёвого сока. Каждая пропитанная соком долька оставляла кровавый след на белой тарелке. В воздухе витал сладковатый запах миндаля – горькие косточки, случайно попавшие в начинку, напоминали о том, как легко сладость превращается в яд.

– Мам, ты его специально так мелко крошишь? – Лиза ковыряла вилкой в своей порции, оставляя царапины на фарфоре. – Я люблю большие куски. Сочнее.

– Просто… стараюсь, чтобы всем хватило, – голос Арины звучал механически.

Она отломила кусок побольше, но рука дрогнула. Капля сока упала на скатерть, образовав пятно, по форме напоминающее ту самую полоску на пожелтевшем тесте, что жгло карман халата.

Катя наблюдала. Молча. Ее чай остывал. Взгляд – не на пироге, а на матери. На слишком бледном лице. На нервном движении руки, поправляющей халат… над карманом, где лежал треснувший телефон.

– Мам, – Катя поставила чашку. Звонко. – Что случилось? Правда. Ты не похожа на себя. Будто… призрак здесь сидит, а не ты. У тебя трясутся руки.

Флешбэк. Осень 2001. Кабинет гинеколога.

Холодное кресло. Скользкая клеёнка. Врач что-то говорил о сроках, анализах, но в ушах гудело только: «Обуза. Разрушишь его жизнь. Его Питер. Его мосты».

Дверь распахнулась с такой силой, что отлетела табличка с номером кабинета. На пороге – Саша. Бледный, с трясущимися руками, в рваных джинсах, в которых бежал с работы.

– Рина… – голос сорвался на полуслове. – Я…я всё понял…

– Почему не сказала? Мы справимся. Вместе.– его руки были теплыми. Крепкими. Но в его глазах – тот же страх. Страх будущего, которое рухнуло на них обоих.

Настоящее.

– Ничего, Катюш. Устала.

Арина ткнула салфеткой в пятно. Бумага впитала сок, оставив ржавый ореол.

– И вы так неожиданно… рано приехали.

Катя не отвела взгляда.

– Неожиданно? – Лиза фыркнула, слизывая сок с пальца. – Мы же писали! Вчера! В общем чате! Ты что, не читала? Или уже все мысли в том новом чате для «смелых»? – Она подмигнула, явно гордая своей проделкой. – Ну что, мам? Кого там присмотрела? Рассказывай!

Чат. Слово ударило, как током. Общий чат с дочками. И тот другой чат. С «@ПризракомУФонтана». Телефон в кармане был тихим, мертвым грузом. Но воспоминание о последнем сообщении – «До завтра» – било током.

– Читала, – голос Арины звучал натянуто, как пересохшая струна. – Просто… обычно приезжаете чуть позже.

Катя наклонилась вперёд, и её фиолетовая прядь упала в чашку.

– Ты вчера… поздно сидела. В телефоне. – Она произнесла это тихо, но четко, перекрывая Лизу. – Кому ты писала ночью, мам? Тот чат? Кто-то ответил?

Тишина. Густая, как кисель. Даже Лиза перестала жевать, уловив напряжение. Вилка замерла у ее рта. Арина почувствовала, как грубый край скомканного картона теста прилипает к бедру сквозь ткань халата. И холодок треснувшего телефона. Весь ответ. Но не дочерям. Не сейчас…

ЗВОНОК!

Резкий, оглушительный! «Туман» разорвал тишину. Арина вздрогнула так, что нож со звоном выпал из руки, ударившись о тарелку. Сердце подпрыгнуло. Катя? Но Катя сидела здесь! Лиза – здесь! Кто?! Саша? Никогда не привыкну, что его уже нет…

Все взгляды устремились на ее халат. Откуда-то из глубин кармана несся знакомый вой. Она замерла. Оцепенела. Он? Он уже здесь?

– Мам? – Катя вскочила, задев край фотографии в рамке – той самой, где Саша держит Лизу младенцем, прикрывая её от солнца своей широкой ладонью с мозолями. – Это… твой телефон? В такую рань? – Ее рука непроизвольно потянулась к своему телефону на столе. Проверить, не ее ли, но ее телефон молчал. – Кто это?

Арина судорожно нащупала в кармане горячий от вибрации, шершавый корпус с трещинами. Чужой номер. Но ведь играл именно «Туман» Ярослава Сумишевского – тот самый рингтон, что Саша когда-то установил на их телефоны. «Чтобы слышалось через любые расстояния», – говорил он…

– Не… не узнаю номер.

Она нажала на кнопку. Глухо. Звонок стих. Тишина вернулась. Но теперь она была другой. Натянутой. Наэлектризованной. Лиза смотрела на мать с открытым любопытством. Катя – с растущим подозрением и тревогой.

Но Катя уже видела. Видела, как зрачки матери сузились в точки. Видела, как побелели костяшки пальцев, сжимающих салфетку.

– Мам… Что происходит? И почему ты… не стала брать? Или… не успела?

Арина вынула руку из кармана. Пустую. Чувствовала, как горит лицо, как холодеют кончики пальцев.

– Не… не узнала номер. Спам, наверное. Надоело. – Она потянулась за ножом, но рука дрожала слишком сильно. – Доедайте, девочки. Чай остывает. – Голос сорвался.

Но Катя не отводила взгляда. Она видела. Видела панику в глазах матери. Видела, как дрожат руки. Видела это алое пятно на скатерти, похожее на рану. Видела лежащий на полу нож и брызги вишневого сока на линолеуме.

– Мам, – Катя подошла вплотную. Глядя Арине прямо в лицо, она положила руку ей на плечо. Рука была теплой, но Арина вздрогнула. – Что-то случилось. Что-то серьезное. Ты нас пугаешь. Скажи. Мы же семья. Мы с Лизой. Мы поможем. Даже если это… – она запнулась, ища слова, – …даже если это касается папы…

Семья. Саша. Дочки. Пирог по субботам. Письма в синей коробке. Весь ее мир. Крепость, стены которой вдруг затрещали под напором прошлого. А в кармане, рядом с треснувшим тестом – молчавший телефон, хранящий СМС от человека, который едет сюда. И его требование: Весь ответ. Завтра. Которое уже сегодня.

Арина подняла глаза на Катю. На ее родные, встревоженные черты, так похожие на Сашины в минуты волнения. На Лизу, которая вдруг отодвинула тарелку, став серьезной. Губы Арины дрогнули. Слова застряли где-то в горле, зажатые страхом, виной и невыносимой тяжестью «Завтра».

Она открыла рот. Закрыла. Снова открыла. Выдохнула воздух, которого не хватало:

– Я… Девочки, я…

СТУК!

И тут стук в дверь прозвучал как выстрел.

Арина вздрогнула, сердце провалилось в пятки. Он? Уже? Три чётких удара. Катя шагнула к двери.

– Нет! – Арина вцепилась в дочь. – Не… не открывай…

Её голос сорвался, когда пальцы наткнулись на что-то твёрдое в кармане халата. Вибрация.

Ещё одно сообщение. Арина вскрикнула, схватившись за карман, где треснувший телефон и скомканный тест слились в один комок боли.

– Мам, что с тобой?! – почти закричала Катя.

Арина не отвечала. Она стояла, прижимая ладонь к телефону. Дыхание перехватило. Глаза застилали слезы. Шум в ушах заглушал все. Весь ответ. Он начинался здесь. Сейчас. С этого ужаса в глазах ее дочерей. И конца ему не было видно. На экране горело новое сообщение:

«Ласточка, я в твоем городе».

Глава 7. Грань Правды.

07:11. Суббота. Прихожая. Лужи от сапог. Опасный заказ.

За дверью стоял курьер. Молодой, промокший до нитки, с лицом, на котором читалась только усталость от ночной смены. В руках – узкая картонная коробка без опознавательных знаков, перетянутая скотчем в три слоя. Капли дождя стекали по бокам, оставляя тёмные дорожки, будто слезы.

– Арина Сергеевна? Срочный заказ.

Голос курьера был плоским, без эмоций. Он протянул ей квитанцию – мятую, с размытыми от влаги чернилами.

– Подпись здесь.

– Срочный? Я ничего не заказывала.

Арина машинально взглянула на строчку "Наименование товара". Буквы плыли перед глазами: "ТЕСТ НА БЕРЕМЕННОСТЬ. 2 ШТ. СРОЧНАЯ ДОСТАВКА". Ледяная волна накрыла с головой. Рука дёрнулась назад, будто от раскалённого металла.

– Ошибка… Это не моё.

– Номер ваш. Адрес ваш. – Курьер постучал пальцем по квитанции, оставляя мокрый отпечаток. – Оплачено. «Срочно, до 9 утра». Так в заявке. Отказ – мне штраф. Берите или вызывайте полицию.

За спиной Арины Катя ахнула. Шагнула вперёд, блокируя дверь своим телом, как когда-то в детстве – вход в родительскую спальню после похорон отца.

– Срочно? Что срочно? Мам? Что он тебе принёс?

Голос дочери – натянутая струна, готовая лопнуть. Арина прижалась спиной к косяку. Холод металла пронзил тонкий халат, просочился под кожу. В кармане – молчащий телефон с паутиной трещин на экране.

«@ПризракУФонтана»? Он? Но зачем? И адрес… Всплыл обрывок его слов, ещё тогда, в 2001: «Запомню твой адрес навсегда – ул. Садовая, 17, кв.5.» Он знал. Не угроза. Расчёт. Холодный ужас вытеснил последние сомнения.

– Это не моё. Уносите.

Голос – чужая пустота, эхо в ледяной пещере. Катя резко выхватила квитанцию, черкнула подпись, сунула коробку в оцепеневшие руки матери.

– Бери. Разберёмся внутри.

Её взгляд – не вопрос, а приговор. Расследование началось. Дверь захлопнулась с глухим стуком, отрезая последний путь к отступлению. Тишина прихожей стала гулкой, давящей. Катя скрестила руки, взгляд – пригвождён к коробке. Арина сжимала картон, ощущая под пальцами его грубую, безликую поверхность.

Как гробик для правды.

– Открой. Сейчас.

Катя шагнула вплотную, запах её апельсиновой помады смешался с затхлым ароматом мокрого картона.

– Кто. Прислал. ЭТО?

Пальцы Арины, дрожа, рвали скотч. Картон расступился с тихим шелестом, словно вздохнул перед казнью.

На жёсткой серой подложке – два новеньких теста на беременность. Современных. Пластиковых. Яркая упаковка кричала о своей безжалостной точности. Жестокий контраст с ветхим картонным обломком в её кармане.

Катя схватила одну упаковку. Шок, неверие, гнев – всё промелькнуло на её лице, как кадры старой киноплёнки.

Это… – Голос сорвался на высокой ноте. – Беременность? Сейчас? – Взгляд – кинжал от матери к тесту. – Мам, тебе сорок три! Папы нет три года! Это… – Швырнула тест обратно, как горячий уголь. – Издевательство! Кто он?! Зачем?!

Слова – пощёчина. Арина дёрнулась. Коробка выскользнула из ослабевших пальцев. Глухой удар об пол. Один тест выкатился, второй замер в коробке, уставившись на них своим бездушным окошком.

Яркая упаковка – кощунство на фоне старого линолеума.

ВЖЖЖЖ! Вибрация в кармане. Резкая, как удар хлыста. Арина инстинктивно сжала телефон. Не сейчас!

Лиза, все время стоявшая в дверном проёме, вздрогнула, её глаза наполнились ещё большим ужасом, но она продолжала молчать, застыв на месте, будто парализованная.

Арина выхватила телефон. Паутина трещин на экране ловила свет, искажая текст, но слова жгли сетчатку:

«@ПризракУФонтана»: Ласточка. Правда не сгнила в земле. Она дышит. Жду ответ. Весь. Не забудь уже сегодня в 18:00. Не заставляй меня стучать в дверь к твоим дочкам с вопросами. Хочу узнать как ты избавилась от нашего ребенка…

Воздух вырвало из лёгких. Он знает! Про ребенка, знает… Ледяной ужас сковал тело. Сегодня. Очень хотелось исправить – не «избавилась», а «потеряла». Но правда в его руках была ножом у горла её мира. Холодный пот стекал по спине, пропитывая халат. В кармане – шершавый край старого теста. На линолеуме – белая коробка с современным кощунством. На экране – приговор. Его всеведение было пыткой. В кухне завыл чайник. Пронзительно. Надрывно. Никто не шелохнулся.

Арина повернулась. Прошла мимо замерших дочерей – Кати с её горящими глазами и безмолвной Лизы, в глазах которой стоял немой вопрос и животный страх, – переступив через валявшиеся тесты, сквозь вой чайника и эту невыносимую тишину, что давила сильнее любых слов.

В комнату. Щелчок замка. Падение на кровать. Телефон в дрожащих руках. Чат открыт. Курсор мигал, как пульс на грани. 10 часов до исповеди.

Чтобы ответить.

Чтобы солгать.

Чтобы спастись.

Или сгореть.

Арина уставилась в экран. Пальцы зависли над клавиатурой. Что написать? Оправдания? Отрицание? Или правду, которую она хоронила двадцать лет?

За дверью – шёпот. Катя и Лиза. Обрывки фраз:

– …не может быть…

– …кто этот человек…

– …мама что-то скрывает…

Она сжала телефон так, что трещины на экране разошлись ещё больше.

«@ПризракУФонтана» не просто напомнил о себе. Он вторгся в её жизнь, в её дом, в её тайну. И теперь её дочери – свидетели. Арина медленно набрала: «Ты не имеешь права».

Пауза. Три точки. Ответ пришёл мгновенно:

«Право? Ты отняла его у меня, когда решила всё одна. Сегодня. 18:00. Или я расскажу им, как ты украла у меня отцовство».

Она закрыла глаза. В голове – картинки прошлого…

Флешбек: Сентябрь, 2001. Поздний вечер.

Темнота в комнате общежития. Арина сидела на краю кровати, сжимая в руках маленькую коробочку, купленную сегодня в аптеке. В голове – только одно: «Один шаг. И всё будет как раньше. Никто не узнает. Никто не пострадает».

Она открыла упаковку. Внутри лежала таблетка – маленькая, безликая, решающая всё.

«Просто принять. И это конец».

Но пальцы дрожали. В горле стоял ком. Вдруг перед глазами всплыло его лицо – таким, каким она видела его в последний раз: улыбающееся, полное надежды. «Мы как созвездия, Рина. Неразлучные».

Она резко отшвырнула коробку в угол. Задыхаясь, схватилась за живот – там уже билась крошечная жизнь.

«Нет. Я не могу».

Слезы текли сами, горячие и горькие. Она не «избавлялась». Она боролась – со страхом, с отчаянием, с собой. Но в тот вечер, в темноте, она выбрала жизнь.

Настоящее.

Я не украла. Я спасала нас обоих, но теперь это не имело значения.

За дверью послышались шаги. Лиза.

– Мам… – Голос дрогнул. – Мы должны поговорить.

Арина стиснула зубы. 11 часов. Она повернулась к двери.

– Позже, Лизонька…

Но дверь уже открывалась.

Глава 8. Шрам и Письмо.

07:23. Суббота. Запертая комната, синяя коробка, неотправленное «Прости».

Щелчок замка отрезал последнюю связь с внешним миром. Арина сползла по двери, как подкошенная, холод от пола проникал сквозь тонкую ткань халата. В дрожащей руке – телефон, экран которого, испещренный трещинами, искажал роковые слова: @ПризракУФонтана: …Как ты избавилась от НАШЕГО ребенка.

«Потеряла», – мысленно поправила она, сжимая аппарат так, что стекло хрустнуло под пальцами. Не «убила». Не «избавилась»!. Потеряла. Разница в словах казалась ей пропастью, но сейчас, под грузом его обвинения, – всего лишь тонкой нитью над бездной.

Флешбэк. Март 2002. Роддом. Предоперационная.

Слепящий свет ламп. Резкий запах хлорки, смешанный со сладковатым ароматом крови. Ей девятнадцать. Восемь с половиной месяцев. Всего час назад она шептала животу: «Держись, Ласточка…» (его детское прозвище для нее стало именем для их дочери). Внезапная боль, острая, как нож. Черные пятна перед глазами. Крик врача: «Экстренное кесарево! Отслойка! Ребенок страдает!» Последняя мысль перед наркозом: «Не смогла уберечь…»

Пробуждение в пустоте. Не только под ребрами – во всем мире. Грубый шов, горячий и пульсирующий. Врач избегает глаз: "Ваша дочь… Мертворожденная. Не смогли…"Белая пеленка в руках медсестры. Мелькнуло крошечное личико. Ее носик. Рыжий пушок на макушке. «Ласточка». Не взлетела. Шепот сквозь слезы: «Прости…»

Дверь распахнулась. Саша. Его глаза – сначала испуг, затем боль, такая глубокая, что она физически ощутила ее в своей пустоте. Он на коленях у койки, ее ледяные пальцы в своих теплых ладонях. Его слезы на ее коже: «Рина… Ринок… Я с тобой. Всегда». Он не спрашивал, чей. Друг. Гавань. А Сергей… Сергею она не позвонила. «Зачем ему это горе? Он строит новую жизнь в Питере…» Стыд сжимал горло: «Я не уберегла ЕГО дочь».

Настоящее.

Арина судорожно вдохнула, расстегнула халат. Кончики пальцев дрожали, когда она провела по грубому, продольному шраму внизу живота. Шрам мертвой «Ласточки». Клеймо вины перед Сергеем. Перед собой.

Она подползла к шкафу, вытащила синюю коробку – архив боли. Пальцы сами нашли нужное письмо. Питер, 2003. Его почерк, такой знакомый:

«Рина, туман, но я представляю наш дом. С мансардой для тебя и детской у сада. Попробуем снова. Верь. Жду. Твой Сашка».

«Детская». «Попробуем». Горечь подкатила к горлу. Они «попробовали» – родилась Лиза. Но та, первая… Ее комната в планах так и осталась пустой. Саша строил, не зная, что она похоронила ребенка Сергея. Не зная, что ее молчание превратило Сергея в призрака у разрушенного фонтана.

Телефон завибрировал. «@ПризракУФонтана» печатает… Три точки. Немилосердные. Как капли слез в той палате. Он ждал. Весь ответ. Она уставилась на поле ввода. Курсор мигал, как скальпель в руках хирурга.

«Сергей…» – дрожащие пальцы вывели. «Я не убивала ее. Наша дочь…» Она замерла. Как сказать о мертвой «Ласточке»? О рыжем пушке на макушке? О том, что их ребенок умер внутри нее, за час до кесарева? Что она винила себя – автобусы, стресс, это проклятое молчание? Что вышла за Сашу, потому что он подобрал ее с окровавленного линолеума роддома, а Сергей… перестал звонить, не зная, что стал отцом и вдовцом в один день?

«Наша дочь…» – пальцы снова задвигались.

Тук-тук. Тихо. Робко.

– Мам? – голос Лизы, приглушенный плачем. – Открой… Пожалуйста.

Арина вздрогнула. Быстро стерла: «Наша дочь…» Пустое поле. Предательство правды. Снова. Она сунула телефон под подушку, письмо – в коробку. Вытерла лицо ладонями. Открыла.

Лиза стояла на пороге, сжимая в руке один из новеньких тестов из коробки курьера. Ее лицо выражало не просто испуг – вину и растерянность, смешанные с детской надеждой на прощение. Она смотрела не на мать, а на синюю коробку в ее руках, будто видела ее впервые. Губы дрожали.

– Мам… – голос сорвался. – Ты подумаешь, я дура… Это… я заказала. Вчера. Через приложение. "Скрытная доставка". А этот курьер… – она сглотнула, подняв глаза. Страх в них был не от теста, а от ожидания материнского гнева.

Флешбэк. Пятнадцать минут назад. Прихожая.

Лиза услышала стук раньше всех. Выглянула в глазок – обмерла. Узнала курьера, в руках коробка. Та самая. Заказанная в панике вчера вечером. Курьер стоял за дверью, Катя уже шла открывать! Паника сжала Лизе горло. А он, этот курьер, ещё ляпнул: «Срочно до 9 утра!» Катя остолбенела. Арина побледнела. А Лизу окутал страх, не смогла признаться сразу…

Настоящее.

Воздух перехватило. Арина уставилась на дочь. На тест в ее руках. На детский ужас в глазах. Облегчение (не ее правда всплыла) и новая тревога (за Лизу!) боролись в груди. Но под подушкой лежал ультиматум: «До заката. Весь ответ». Правда о мертвой дочери и тайна живой внучки сплелись в тугой узел. Часы тикали. Шрам ныл. В кухне звенела посуда – Катя наверняка прислушивалась к каждому звуку.

Арина вздохнула и потянула Лизу к себе, прижимая к груди так крепко, будто хотела защитить от всех бед разом.

– Лизонька… – голос её дрогнул, но не от гнева, а от внезапного облегчения. – Да что ж ты молчала-то? Мы же все Мишу знаем, он же хороший парень…

Она отстранилась, чтобы посмотреть дочери в глаза, и провела ладонью по её влажным от слёз щекам.

– Ты думала, я рассержусь? – Арина даже усмехнулась, но в глазах стояла та самая материнская боль, знакомая Лизе с детства – когда мама переживает, но старается не показывать. – Да мы же видели, как ты на него смотришь! Папа ещё на вашем первом курсе шутил: «Кажется, наша Лиза всерьёз влюбилась».

Лиза всхлипнула, разглядывая мать с недоверием:

– А… а почему ты тогда не говорила ничего? Не спрашивала?

Арина на мгновение замерла. Потому что знала, каково это – бояться признаться. Потому что сама когда-то не сказала Сергею о ребёнке. Потому что её собственная тайна давила так сильно, что она даже Лизу не хотела пугать своими страхами.

Но вслух она произнесла иначе:

– Потому что ждала, когда ты сама захочешь рассказать. – Она провела рукой по волосам дочери, как делала это, когда та была маленькой. – Ты же у нас взрослая. Умная. И если решилась… значит, всё серьёзно.

Телефон под подушкой молчал. Но Арина вдруг поняла: правда о Лизе – это не конец, а начало. И если дочь смогла признаться в таком, то и она…

– Мам, – Лиза сжала её руку. – А если… если тест…

– Что «если»? – Арина улыбнулась, и в этот момент в её голосе не было ни капли сомнения. – Тогда будем радоваться. Внуку. Или внучке. – Она чуть сжала губы, вспомнив ту, первую, но тут же твёрдо добавила: – Ты не одна. Мы с Катей всегда с тобой.

Из кухни донёсся звон чашки – Катя явно подслушивала. Арина крикнула туда:

– Кать, хватит уши развешивать! Иди сюда, у нас новости!

Катя замерла в дверях, взгляд метнулся от скомканного теста к Ариному лицу.

– Ну что, тётя Кать, – голос Арины дрогнул, – готовься вязать пинетки.

Сестра ахнула, затем неожиданно рассмеялась:

– Да я уже три года прячу клубок с розовой пряжей! – Она рванула к Лизе, сжимая её в объятиях. – Дурочка, да мы с мамкой ещё в прошлом году спорили, когда ты…

Шрам под халатом заныл сильнее. Арина машинально прикрыла его ладонью. Двадцать лет – а боль как вчера. Теперь у Лизы будет своя история с этим местом. Возможно, новый шрам. Или первое УЗИ, где застучит сердечко. Она вдруг ясно представила: Лиза в родзале, её рука в Мишиной. Их общий ребёнок не умрёт в темноте. Не станет призраком.

И пока дочь неспешно шла в комнату, Арина украдкой сунула синюю коробку обратно в шкаф. Но не навсегда.

Потому что если Лизе хватило смелости – значит, и у неё тоже должно хватить.

Но сначала – один разговор с Сергеем.

А потом…

Она достала телефон. Написала:

«Наша Ласточка не взлетела… Но я хочу тебе всё рассказать» .

Отправила.

Глава 9

07:25. Суббота. Кухня, остывший чай, вишнёвые косточки и выбор.

Арина стояла в дверях, глядя на Лизу. Тест в её руке. Вина в глазах. Слова «я заказала». Всё это наложилось на жгучую боль от сообщения Сергея и шрама. Мир качнулся. Но дочери ждали. Сейчас.

– Лиза… – Арина шагнула, взяла коробку. «Экспресс-тест». Современный. – Ты… сделала его? Или только заказала?

Лиза потупилась, теребля пиджак (она

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.