Марк Айзек
Лаки-бой

Глава 1. Городок

Макс всегда любил Городок. Тот был построен ещё в конце двадцатых годов прошлого века и задумывался как воплощение совершенства советской идеи, её архитектурной и социальной утопии, где всё было выстроено ради одного – счастья в труде. Труд, как верили, освобождал, возвышал, делал человека созидателем. Именно под этот идеал и строился Городок чекистов – так называли его в народе, хотя официально он был жилищным комбинатом для командного состава НКВД.

Это был автономный уголок Красного Рая – охраняемая зона с мощными прожекторами, куда можно было попасть только по пропуску. И внутри этого мира действительно было всё: гастрономы, прачечные, столовые, библиотека, Дом культуры, кинотеатр, детский сад, поликлиника, кружки, спортплощадки… Полноценный закрытый мир, вещь в себе – и для «своих».

Дед Макса, высокопоставленный сотрудник ведомства, курировал Дом промышленности и жил в Городке с комфортом: от дома к ведомству вели подземные коридоры. Для поездок у него имелась «Маруся» с водителем – служебный чёрный автомобиль, который ждал у парадного подъезда. Вообще, подъезды здесь строились сквозными, что позволяло выходить во двор, но дед это упорно игнорировал – только парадный вход!

В дедовой квартире была даже кухня – настоящая роскошь! Ей, впрочем, никто не пользовался. Ни сам дед, ни бабушка: та, блистательная и капризная, предпочитала фабрику-кухню. Что это такое? Проще всего сказать: предок доставки. Звонишь по телефону – и тебе приносят продукты или готовое блюдо. Телефон, кстати, был в каждой квартире, да даже в каждом помещении: связь считалась обязательной.

Помимо доставки, существовали и талоны для питания в столовых, а меню объявляли по внутреннему радио – ровно в нужное время. Всё работало, как часы. И казалось Максу настоящим чудом: стройным, целесообразным, немного жестоким, но прекрасным по-своему.

Казалось бы – счастливая утопия: деловые мужчины, не менее деловые женщины, свободные от быта, дети – пристроены, развиваются по интересам, высокая культура – не отходя от дома. Да что там, жильцы Городка получали всё необходимое: мебель, посуду, постельное бельё, иногда даже рояли. Правда, с казёнными бирками и инвентарными номерами, но кто обращал на это внимание? Даже газ здесь появился раньше, чем в остальном городе, – на целых тридцать лет. Всё было направлено в светлое будущее. Ничто не мешало, ничто не отвлекало.

Но даже в эту выстроенную гармонию почти сразу просочилось неравенство. Один из четырнадцати жилых корпусов – крайний, восьмиэтажный, с северной стороны – предназначался для персонала. Официанты, буфетчицы, чайницы, молочницы, кухарки, кладовщики, дворники – люди, обслуживавшие весь этот прекрасный механизм – жили в коммуналках и между собой назывались просто – «чужие». А в устах элиты звучало грубее – «сброд».

По иронии судьбы, именно в этом корпусе в 2043 году жил и Макс. Его дед, узнай об этом, наверняка поседел бы прямо в кресле. Как и отец – профессор университета, что в двухтысячных годах стоял по соседству. Отец до последнего жил в старой квартире, доставшейся от деда.

Макс тоже был профессором. И в Городке жил не просто так: весь корпус теперь принадлежал Лаборатории, которую он возглавлял. Здание стало её базой: затейливой, запутанной, почти музейной. По коридорам можно было бы водить экскурсии – но никто не водил.

Городок в последние годы снова вошёл в свой ритм. Двор охранялся, по ночам его заливал яркий свет стилизованных под старину фонарей. Фонтан на крошечной площади вновь работал, цветники пестрели, а дворники выращивали требовательные растения. Особой любовью здесь пользовался мирт – капризный, южный, но теперь и он чувствовал себя уверенно: климат изменился. В двадцатые годы мирт замерз бы сразу.

Ещё двадцать лет назад здесь всё осыпалось, трещало, грозило обрушиться. Смотреть тогда на Городок было стыдно и больно – как на короля, утратившего трон. И всё же даже сквозь облупленную краску, перекошенные рамы, почерневшие доски проступал его гордый профиль. Гордый, хотя и сломленный.

Потом – как это иногда бывает – нашлись деньги: несколько ведомств объединились, вложились, и Городок начал возрождаться. Стены снова стали белыми, эркеры – чистыми, окнам вернули вертикальное ленточное остекление, двойные подъезды снова работали – только теперь они открывались по отпечатку пальца.

А что до дерева, которое долгие годы считали слабым звеном… Да, скелет Городка и правда был деревянным, все перекрытия – из тяжёлых досок. Но это была лиственница, та самая, на которой стоит Венеция. И если Венеция продержалась больше шести веков – почему бы и Городку не выстоять?

***

Макс и его коллеги были сотрудниками Лаборатории позитивной социальной активности и ментального благополучия. Формально – структурное подразделение Московского университета гуманизма и социальных наук, а по сути – отдельная, автономная система.

Лаборатория искала способы сделать человека счастливым. Если старый Городок верил в счастье через труд, то новый искал обратный путь: сначала – счастье, потом – продуктивность, лояльность, созидание. Макс и его команда разрабатывали виртуальные среды, где человек мог отдохнуть от рваного ритма жизни, заново себя собрать.

Конечно, за этим стояли научные исследования: измерялись реакции мозга и тела, собирались субъективные отклики, был даже индекс счастья – тот самый показатель, по которому можно было сказать: человек ощущает себя счастливым.

Змея постоянно кусала свой хвост. Макс думал об этом, проходя мимо фонтана по пути домой, к двери своей квартиры, собранной из десятка бывших комнат: когда-то коммунальных, теперь почти дворцовых. Высоченные потолки, старинный паркет, широкие окна. Даже в ванной было окно – и это казалось особенно правильным: лежать в тёплой пене и смотреть, как шевелятся липы. Почти всё Макс выкрасил в белое, оставив местами синий. Пространство стало чистым, почти стерильным – но не холодным: белизна напоминала кашемировый свитер.

Максу было спокойно. Может быть, потому, что он искал то самое: светлое, чистое, белое счастье. Он работал над этим каждый день.

Вера

Вера всегда любила Городок. Её дед работал здесь садовником ещё в начале двадцатого века. Он рассказывал, что отношение к нему было разным: кто-то из офицеров кивал, здоровался, даже интересовался – мимоходом, с оттенком показной пролетарской чуткости, а кто-то – особенно жёны офицеров – проходил с таким выражением, будто у них во рту застряла лимонная долька.

Теперь Вера здесь не жила, но работала – в том же корпусе, где когда-то жил дед. Такие вот повороты судьбы.

Если честно, из детства она помнила в основном бабушку с дедом. Родители всегда были где-то в разъездах, потом – в разводе, потом и вовсе исчезли. Для Веры они никогда не были настоящими родителями. Скорее – непутёвыми братом и сестрой, даже не старшими.

Может, именно поэтому Веру всегда волновала тема счастья. Самого обычного, человеческого счастья, которое печатали на открытках старой эпохи: будь счастлив, будь здоров, пусть всё будет хорошо. А ещё потому, что в ней самой – в её душе и разуме – довольно рано проросли ростки депрессии. Тонкие, вначале почти незаметные, но цепкие. Впрочем, депрессия часто передаётся по наследству.

А есть ли счастье нечеловеческое? Такой вопрос занимал её ещё в детстве. Не иронично, не в шутку.

Она всерьёз размышляла: вот, например, человеческое счастье. Когда слушаешь радио в машине с открытым окном. Когда выходишь в майское утро, а асфальт после дождя пахнет мокрым мелом и прошлогодними листьями. Когда в сентябре листья ложатся на дворники машин, будто небесный почтальон доставил письма.

А вот – нечеловеческое. Это когда космонавт, вися в темноте, видит светящееся яйцо Земли. Или дирижёр, взмахнув палочкой, заставляет десятки людей, десятки инструментов слиться в едином дыхании и стать чем-то больше, чем просто оркестром. Чем-то настоящим. Почти божественным.

Может быть, один вид счастья исключает другой? Это было бы досадно.

Хотя сейчас Вера так уже не думала. Наоборот, была уверена: по-настоящему счастливый человек счастлив во всём – от мелочей до великой мечты. Счастье сегодня исследовали системно, глобально, междисциплинарно – в лабораториях на трёх континентах, в университетах, на стыке нейронаук и философии. И это само по себе казалось Вере большой удачей. Ещё большей – то, что она работала в Лаборатории счастья и писала диссертацию под кураторством самого Максима Львовича Хордова.

По улице он, может, и прошёл бы незамеченным, но на симпозиуме или научной конференции пылал как факел в темноте. Один из тех, кого нельзя спутать ни с кем: научная звезда, харизматик, человек с огоньком. Высокий, широкий в плечах, с густыми чёрными волосами, которые он то отпускал кудрями, то коротко стриг, с пронзительными глазами, белозубой улыбкой и быстрой, мягкой пластикой движений. Как руководитель – золотой: не давил, не контролировал каждую мелочь, не жужжал над ухом, но всегда знал, что у кого происходит, и регулярно устраивал в лаборатории «стирку смыслов», как он сам говорил, перетряхивал планы с весёлой жестокостью капитана, затеявшего новую экспедицию.

***

И вот недавно, копаясь в библиотечных завалах, Вера набрела на забытое сокровище. Бумажный журнал – настоящий, с пожелтевшими страницами и запахом старого картона – содержал большую статью о результатах тестирования некоего устройства. Статья была покалечена временем: часть страниц отсутствовала, обложка – тоже, и её уже давно хранили в спецпакете, который защищал бумагу от всего, включая разрушительное дыхание читающего.

Главного, конечно, не было – выводов. Ни однозначного результата эксперимента, ни данных: сколько людей участвовало, сколько из них получило эффект. Зато осталась схема гаджета, прототипа.

Название у прибора было, прямо скажем, дурацкое – «Шлем счастья Lucky boy» – но с точки зрения техники он по тем временам выглядел весьма прилично: два AMOLED-дисплея с высоким разрешением, угол обзора 130 градусов, восемь гигов оперативки, сквозной обзор, распознавание мимики, голосовое управление, встроенные трекеры и даже виртуальная библиотека. Да, подключение к компу через кабель – но это тридцать лет назад! Всё равно впечатляет.

Однако не технические характеристики поразили Веру. А то, что шлем якобы не нуждался в видео, не воспроизводил ничего. Он создавал. Пользователю предлагалось надеть устройство, отрешиться от бытовых мыслей, подумать о счастье – о своём, личном, настоящем – и… всё. Система активировалась. А дальше происходило что-то. Что-то, от чего человек чувствовал себя счастливым. Без дополнительной стимуляции, без визуала, без музыки. Только сила внутреннего образа, усиленная – чем?

Вот это «чем» и пропало. Оставалось только догадываться, на чём держался эффект. Чипов, считывающих сигналы мозга, тогда ещё не было. Даже сейчас их создают с черепашьей скоростью. В Лаборатории тоже внедряли их, конечно, но продвигались, как говорила бабушка Веры, по чайной ложке в час. Так как же этот старый VR-шлем – без чипа, без нейроинтерфейса – умудрялся производить эффект?

И Вера загорелась. Решила, что включит Lucky boy отдельной главой в свою диссертацию. А ещё – попытается найти авторов. В статье их имена были, и с тридцатилетним отрывом вполне можно было надеяться, что кто-то из них жив. А может, и все четверо. Ведь, чтобы создать нечто подобное, они должны были быть очень живыми людьми. Наверное – даже счастливыми.

Глава 2. Поиск-2043

Макс

Однажды в библиотеке отца Макс откопал серию старых книг под названием «Поиск». Каждый выпуск был пронумерован: «Поиск-83», «Поиск-88», «Поиск-90». Последний вышел в 1992-м – и на этом всё закончилось.

Макс читал их с упоением, неожиданным для представителя поколения смартфонов. Ему нравилось само ощущение бумаги: местами хрупкой, местами отсыревшей, кое-где пожелтевшей. Средне-Уральское издательство и не стремилось к шелковистому качеству. И писатели в «Поиске» были в основном местные. Особенно Максу запомнился Семён Слепынин – теперь уже напрочь забытый.

Родом из какой-то деревушки, ветеран войны, журналист военной газеты, а потом вдруг – фантаст: словно что-то внутри него переключилось. И вот уже появляются миры, галактики, машины будущего. Его повесть «Мальчик из саванны» Макс перечитывал десяток раз – и никому об этом не говорил. Хотя ретро тогда как раз входило в моду, мальчишки грезили мифическим Советским Союзом, ведь сладок мёд, которого не пил.

Слепынин описывал виртуальные книги – «на столе выплывали из пустоты страницы детской книги и, прочитанные, уплывали в ничто»; видеосвязь – «нажим кнопки – и перед тобой экран, будто в центре командования корабля»; киборгов-помощников – «в дверях возник Афанасий, биоэлектронный детина, сложенный как античный бог»; и реалистичную виртуальность – «из-за горизонта выплывало жаркое солнце, ощупывая облака-перья из вихревых фотонных волокон». И, конечно, были звёздные корабли, утопические города, космопроходцы с холодной головой и горячим сердцем. Главного героя звали Иван Яснов.

Но особенно Макса поразила одна идея. Слепынин описывал прибор – или программу – под названием «Хроноглаз». Устройство показывало цветную картинку настоящего из любой точки Вселенной – даже за тысячи световых лет. А также – черно-белое изображение прошлого и будущего: что было – и что будет.

Макса не сильно интересовали путешествия во времени. Гораздо важнее было другое: а что, если «Хроноглаз» мог бы показать момент наивысшего личного счастья? И позволить к нему возвращаться и подпитываться. Мысль эта не отпускала его годами. Да, конечно, это был бы самообман: память искажает, а с будущим – и вовсе дело фантазии. Кто вообще хотел бы знать, что его ждёт? Это же смертельно скучно.

А что, если сделать шаг дальше? Не самообман, а конструктивный обман, устройство, которое считывает сигналы мозга, анализирует их и выводит картинку – такую, какую человек сам воспринимает как воплощение личного счастья. Не объективную истину – субъективный максимум. Вот это было бы настоящим прорывом.

***

Наука во времена Максова студенчества уже активно двигалась в этом направлении. В сентябре 2023 года, когда Максу исполнилось двадцать пять, компания Илона Маска Neuralink начала отбор добровольцев для клинических испытаний мозговых имплантов. Исследование называлось Precise Robotically Implanted Brain-Computer Interface – «Мозг-компьютер». Официальная цель звучала благородно: помощь людям с болезнью Альцгеймера, Паркинсоном, параличом, сенсорными нарушениями. Маск вдохновлялся фантастами прошлого – особенно Иэном Бэнксом и его вселенной The Culture, где усовершенствованные люди жили в свободе и комфорте, не работали, управляли телом и эмоциями силой воли.

Реальность, конечно же, не располагала к таким утопиям. Человеку противопоказано жить «в удовольствие»: его нельзя пускать с поводка – сразу всё рушится. Но мечты, однажды засевшие в голове, не вырубить и топором. Маск хотел не просто лечить: он хотел изменить человека, расширить его возможности. И – пусть в другой форме – именно этим занимался теперь в лаборатории со своей командой. Со всеми теми же надеждами, всё – ради светлого будущего и всеобщего счастья.

Просто теперь под счастьем понималось нечто иное – не беспорядочные мечты и сожаления, а фокусировка, сосредоточенность в решении задач, полезных для всех. Хотя… Были ещё люди, которым казалось: счастье – это всё же что-то другое.

***

У Макса была аспирантка по имени Вера – стройная темноволосая девушка с зелёными глазами. Порода в ней чувствовалась сразу, как и лёгкая отстранённость – будто она всё время витала чуть в стороне от мира. Интеллект явно был на высоте, но идеи… идеи у неё были странные, какие-то иррациональные. Вот и тему диссертации выбрала: «Дефиниция счастья в социальной теории: классические и современные подходы к концептуализации. Понятие человеческого и нечеловеческого счастья в определениях индивидов разных лет». Откуда в её голове взялось это деление?

На выходных она позвонила Максу – взволнованная, торопливая, почти на взводе, обещала рассказать про чудесную находку. Макс сразу понял: будут проблемы.

Одно радовало – Вера обожала своего научного руководителя. Макс был уверен, что сможет её аккуратно направить, хотя и знал: упрямая, принципиальная, таких сейчас почти не делают. Придётся действовать ювелирно, иначе получишь обратный эффект. С другой стороны, если найти подход, она могла бы выдать действительно ценную работу, принесла бы и Лаборатории известность.

Хорошо, что она была красива. И хорошо, что не знала об этом. Вечно в растянутых свитерах, поношенных джинсах, с хвостом на затылке, ни грамма макияжа, и это в эпоху, когда любую внешность можно откорректировать до совершенства. И это её неведение тоже было плюсом: заниженная самооценка, особенно в вопросах женственности, делает человека податливее.

Хотя, если честно, управлять человеком вообще несложно. Любым. Макс знал это точно, вся его работа в лаборатории это доказывала.

Потому что занимались они в Лаборатории вовсе не счастьем – уж точно не тем, о чём мечтала зеленоглазая Вера. Занимались они совсем другим.

Глава 3. Власть Несбывшегося

Вера

Счастьем в последние годы занимались пристально, подробно и обильно. По миру работали десятки университетов и лабораторий счастья: одни, как уральская, занимались практикой, другие – теорией и философией, третьи – только опросами и экспериментами. И порой эти эксперименты превосходили по своей жестокости печально известный Стэнфордский.

Многие институты и клиники сотрудничали с лабораториями, пытаясь изучить и преодолеть депрессию. Когда Вера только родилась, депрессия считалась болезнью века. Тогда ею страдали 3,8% населения – около 280 миллионов человек, включая послеродовые формы. Около 700 тысяч в год совершали суицид. И эти цифры тогда очень пугали.

Но прошло двадцать лет. Мир изменился. Технологии продвинулись, стигма почти исчезла, а бюджеты на исследования счастья выросли в разы. И всё же теперь хроническую депрессию диагностировали у 30% населения. А ведь человечество заметно сократилось – войны, катастрофы, эпидемии: земля снова вернулась к численности 1980-х годов. Официально Россия входила в верхушку рейтингов счастья, хотя неофициально оценить это было сложнее. Лаборатория в Городке, впрочем, статистикой не занималась. Она не вела абстрактных опросов: её интересовали практические данные, полученные при тестировании VR-среды.

Лаборатория держала в работе несколько направлений. Все они так или иначе создавали виртуальные реальности, которые должны были дарить ощущение счастья. Цель была амбициозная: абсолютное переживание. Хотя до этой вершины не дошёл пока никто. Методика напоминала гибрид кино и игры. Ведь ещё в 2010-х начался тренд на интерактивный контент – люди уставали и от экранной пассивности, и от игрового управления. Даже театры тогда увлеклись иммерсивностью.

Вера и её коллеги погружали человека в среду, основанную на его воспоминаниях и предпочтениях. VR-сценарии закладывались индивидуально. Подключение к памяти ещё было несовершенным, а к воображению будущего – и вовсе почти невозможным. Там расползалась настоящая каша. Тем не менее, «сеансы счастья» медленно становились нормой, а в перспективе должны быть остаться в жизни человеческой на постоянной основе, как антидепрессанты. Рынок виртуальных утопий рос, и Урал уверенно экспортировал свои технологии.

***

Вера вела собственный эксперимент. Она считала: не прошлое и не будущее делает человека счастливым. Прошлое часто травмирует, будущее пугает, а между ними зреет особая сила. Несбывшееся.

Её вдохновлял забытый писатель Александр Грин. Судьба у того была адская: бродяжничество, болезни, попытки жить под чужими именами, тюрьмы, депрессия. Однако он оставил чудесные книги. Например, «Бегущую по волнам».

Вера читала её в старом издании, доставшемся от деда. Сюжет выглядел как древняя притча: девушка в белом платье прыгает с корабля и бежит по волнам к исчезающему острову, а после – становится символом надежды для всех потерянных моряков. А одна цитата врезалась Вере в память навсегда: «Рано или поздно, под старость или в расцвете лет, Несбывшееся зовет нас… Мы оглядываемся, стараясь понять, не начинает ли сбываться оно?».

Позже ту же тему подхватила другая писательница —тоже теперь уже совсем забытая, писавшая фэнтези под мужским псевдонимом. Слог у неё был тяжёлый, но мысль – острая: «Всякое действие множит число потерь. Жизнь – непрерывный процесс превращения возможного в несбывшееся».

Именно это стало предметом Вериного эксперимента. Она хотела создавать VR-среды, в которых оживали бы несбывшиеся сценарии. То, о чём человек сожалел. Подобрать их было задачей психолога, сформировать – делом техники. Эти среды сопровождались нейроинтерфейсами, а иногда – допустимыми дозами веществ: антидепрессантов, стимуляторов, анксиолитиков. Важно было найти баланс между химией и виртуальностью.

Что же не сбылось у самой Веры? Она была еще очень молода, но часто чувствовала себя древней душой. Словно ей тысяча лет, и всё самое важное – любовь, свершения, предназначение – прошло мимо. Фраза «так предначертано» ей нравилась. Но вот кто бы предначертал светлое?

Может, это было предвидение. А может, просто тоска. Но она работала – как раз для того, чтобы в конце пути не остаться у разбитого корыта.

И у неё уже был идеальный кандидат для эксперимента.

Глава 4. Выбирай или проиграешь

Макс

Честно говоря, Максу сразу как кость в горле, как песок по зубам стал выбранный для Вериного эксперимента тестируемый. Хотя, с другой стороны, потенциал для эксперимента у него имелся. Так что, изучив его досье, Макс всё-таки сделал выбор в пользу этого потенциала и поставил на нужных бумажках одобрительную визу.

Выбор звали Иваном. Элитный спецназовец, воевал в горячих точках – в основном на Ближнем Востоке, с честью и (что важно) всегда успешно выполнял задания Родины. Отца не имелось, а пока мотался по войнам, мать умерла, сестра покончила с собой из-за клинической депрессии. Макс видел её фото: редкостная красавица была, чего не хватало – не поймёшь. Впрочем, сейчас подавляющему большинству населения чего-то не хватало, хотя вроде бы далеко не в самые плохие времена жили. Ешь-пей-учись-зарабатывай. Музыки, кино, разного-всякого контента – на тысячелетия.

И при этом Макс часто слышал от людей: «Иногда хочется полной свободы». А он смотрел на этих говорящих и отчётливо понимал, что дай им хоть толику желанной свободы, она по ним пройдётся колесом и погребёт под собой. Для того, чтобы справляться со свободой, нужна сила. Чтобы справляться с выбором, нужна сила. Как было в древние времена, так и сейчас: есть пастыри, а есть стадо, есть авторитеты, а есть толпа, есть вожаки, а есть стая.

Как-то одна очаровательная девушка рассказала Максу, что выбрать из двух платьев гораздо сложнее, чем из десяти. И, что самое интересное, после выбора из пятнадцати всегда остаётся сильная фрустрация: человек начинает сомневаться в своём выборе, тревожиться, что решил неверно.

Так происходит не только с платьями. Так происходит с любой вещью. У Веры (что Максу в ней нравилось, так это тонкая интуиция, чутьё на наболевшие вопросы) тоже эта тема нашла отклик, пусть и рассматривала она её под своим углом: потери, о которых постоянно заботится человек при любом своём решении, даже при выборе «каша или яичница» на завтрак. Чем больше у человека вариантов и реальных возможностей их воплотить, тем более он тревожен, тем более внутренне нестабилен, тем ярче у него склонность к депрессии.

Вера называла этот фактор красиво – «властью несбывшегося». Пусть. В жюри Международного конгресса по новым проектам в сфере психотерапевтической виртуальной реальности, где Городок непременно участвовал каждый год, сидели несколько персон, крайне слабых на романтизацию. Для них Верин проект идеально подойдёт, если в лаборатории его сбалансируют по существу. Грина Макс тоже читал и знал, что некоторые и сейчас будут заворожены наивным очарованием его образов.

Так вот, возвращаясь к Вериному выбору подопытного. Ну, то есть, участника её кандидатских исследований. С одной стороны, могла бы кого-нибудь и помягче найти, пожиже. С более пластичным мозгом, с более гибким характером. А то на-те – ветеран горячих войн. С другой стороны, ПТСР – хороший материал для исследования. А Верин малый был, конечно, с ПТСР, что вполне можно понять при такой-то биографии.

Вера его откопала в каком-то реабилитационном обществе, ещё одном кружке неудачников, который, конечно, никого не реабилитировал, а только растравлял раны у его участников. Ну представьте, встречались там сослуживцы или, как они сами говорили, «братья по войне», и во что это всё выливалось? Совместный бухич с воспоминаниями. Те тренеры, которые тоже были с войн и якобы свои травмы преодолели, обычно быстро в этот кружок вливались. А цивильных коучей такие братства сразу слали на хрен.

Макс считал, что этот Ваня просто Веру зацепил. Пронзительные глаза, тонкие черты, высокие скулы, пальцы музыкальные, улыбка скупая. Не качок, но поджарый, сухой, как пёс, у таких обнаруживаются при необходимости стальные мускулы. Харизма – тонкая, тихая, как закатные сумерки, которые незаметно окутывают. И если Вера на него запала, значит, там была шкатулочка с тройным дном и выскакивающим чертиком. Выскакивающим в самое неподходящее время.

Что она там ему напела, Макс не знал, такие пацаны на красоты о власти несбывшегося не ведутся. Но чувак согласился, всё подписал, Макс с ним имел краткую беседу, во время которой этот сумрачный наемник смотрел на руководителя Лаборатории счастья, как на вошь лобковую, и грыз зубочистку. А дальше Макс его отдал Вере и понадеялся, что больше его не увидит. Ну хорошо, один раз, на финальной стадии эксперимента, когда Вера что-то с его ПТСР сделает. Ну, или убедит его, что сделала.

Правда, Веру немного вбок увело: со всеми этими исследованиями лохматых годов, с какими-то наполовину утраченными дневниками. Устройство, которое якобы умело погружать человека в состояние абсолютного счастья. Макс отдавал должное, «Лаки-бой» – гениальное название, конечно, он смеялся, но ведь из этих опытов тогда ничего не вышло особо, конечно, были случаи единичные, но для результата нужна гораздо большая выборка. Поэтому и отчёты о финале исследования и доказанном эффекте VR-шлема были такие мутные.

Ну да и хорошо. Нечего было девочке себе голову забивать старьём, надо новое мышление развивать и практиковать. И наука вперёд ушла, и гаджеты уже другие стали, и растворы сейчас делали прекрасные. Химия в России бурно развивалась, IT вообще не то слово – все другие страны завидовали. А нетривиальностью мышления русские славились с момента возникновения нации.

С другой стороны, нетривиальность – хорошо, но она должна служить чёткой задаче.

Было у Макса на этот счёт два любимых старых анекдота: хорошо показывали важность понимания выбора как единственно верного.

Вот первый.

«Барин приезжает в своё имение. На следующий день идёт с управляющим и осматривает свои владения. Идут тропой, которая неожиданно упирается в ручей. «Слушай, Прохор, – говорит барин управляющему, – к следующему моему приезду сделай так, чтобы мы могли этот ручей посуху перейти… Мостик сделай, на худой конец доску обыкновенную брось, но не порти такой приятной прогулки». Через год барин приезжает, опять делают с управляющим обход, подходят к ручью, а там ничего. Барин вздыхает и, ничего не говоря, заезжает управляющему в ухо. Тот падает, барин молча уходит. На следующий день идёт на охоту, подходит к ручью в болотных сапогах, а там – мост расписной. Подзывает управляющего: «Послушай, Прохор! Как так, год не могли доску кинуть, а тут за ночь сделали такое, что некоторым и за год не под силу сделать? – Так раньше не было твёрдой команды, барин».

А вот второй.

«Умер мужик. Встречают его ангелы на том свете. «Пойдём, говорят, теперь тут твой дом». Мужик высмотрел самого главного и спрашивает его: «Слушай, серафим, вы же всё знаете, в чём смысл жизни моей? Расскажи, для чего я почти семь десятков на Земле прожил?» Серафим: «Ты точно это знать хочешь?» Мужик: «Да!» Серафим: «Помнишь, сорок два года назад ты в командировку ездил в Саратов? Поездом?» Мужик: «Ну, допустим». Серафим: «Ты ещё ужинать пошёл в вагон-ресторан. Там за соседним столиком компания сидела. Помнишь?» Мужик: «Ну, и что?» Серафим: «Так вот, один из компании попросил тебя передать ему солонку. У них соль на столе закончилась. Помнишь?» Мужик: «Не помню подробности, но раз ты говоришь…» Серафим: «Ты ему её передал. Вот». Мужик: «Что – вот?!» Серафим: «Вот и всё».

В общем, соль передать – это хорошо, но полезно знать, когда и кому её передать. А лучше всего это человек знает, если ему выдали твёрдое указание. На этих принципах Макс руководил лабораторией, на этих принципах сотрудничал со всеми, с кем нужно, и ни разу ещё эта политика сбоя не давала.

И никто из коллег и сотрудников Макса во время своей работы в Городке о депрессии не вспоминал. Что в наше время случай редчайший и почти уникальный.

Вот и делайте выводы, а Макс решил пока заказать обед, как когда-то его дед заказывал на дом. Правда, тогда это делалось по тяжёлому стационарному телефону, и еду несли с фабрики-кухни. Но у Лаборатории была своя кухня. И Роза Фаркисовна для учёных готовила совершенно изумительные супы и жаркое, а кроме того, варила несравненный кофе. Автоматизированная электронная роботокухня – конечно, хорошо, но ничто не заменит опыта повара, знающего своё дело. Тех, кто избалован искусством рук человеческих, к роботам не загонишь. А Роза Фаркисовна точно знала, как свою соль передать.

Вера

Максим Львович относился к диссертации Веры не дежурно, но и контролем не душил. Правда, ей казалось, что тему он интерпретировал по-своему. Ей казалось, он рассуждал, как некогда российский император Николай Первый: любые неврозы лечатся тяжёлым физическим трудом. Понятие «власти несбывшегося», введённого Верой в спектр изучаемых терминов, он не отрицал. Но, видимо, считал, что Анне Карениной нужна была корова, а лучше две, чтоб дурью не маялась.

Впрочем, на своих взглядах он не настаивал. Сказал, что они разберутся со всем, когда будут делать заключение из всего исследования. Пока у Веры даже результатов опытов не было.

К чудеснейшей Вериной находке старых исследований Хордов вообще отнёсся скептически. Вполне понятно, сказал он, что тема счастья изучалась и обсуждалась всегда, тема-то вечная – как смерть и налоги. Ну, писали какие-то энтузиасты, ну, носились с очередной безумной идеей без всяких перспектив – что с них взять.

Однако Веру эта тема не отпускала. Почему-то ей казалось, что группа этих учёных добилась каких-то ошеломляющих результатов (неважно, плохих или хороших), и именно поэтому она эти результаты никак не могла отыскать. Это стало для Веры её личным перевалом Дятлова, загадкой, которую было необходимо разгадать во что бы то ни стало.

Кроме того, Вера получила совершенно неожиданную поддержку. От своего подопытного. Ну, то есть, участника исследования.

Надо сказать, что у Веры с ним по чёткой постановке задач как-то сразу не сложилось. Не ковался Каменный цветок, как читала Вере бабушка в сказах Бажова, уральского сказочника, ныне известного только любителям книжного винтажа.

Почему из всей группы именно он Вере в глаза бросился – она даже не могла объяснить. Посмотрела на его мимику, жесты, встретилась взглядом пару раз – и всё, прикипела. Выглядел и вёл он себя несколько странно для неудачника с ПТСР. «Для Атоса это слишком много, для графа де Ла Фер слишком мало» – как-то так.

Кто-то бы сказал, что он уже конченый человек. ПТСР, паранойя, панические атаки, депрессия… На соматике отражалось уже ярко: тремор рук, глазной тик, да и выпивал он, если уж совсем честно, ещё как выпивал. Много Вера встречала такого среди солдатов горячих войн. Все они были надломлены.

Но Вера точно знала из истории всего человечества: истинно созидать могут только надломленные люди. Они делают это, чтобы не сломаться совсем.

Глава 5. Альтернатива

Вера

Для начала Вера и её коллеги должны были поместить Ивана в среду, вызывавшую у него ощущение умиротворения. Создание ощущения счастья начиналось с малого – с построения индивидуальной альтернативной реальности. Step by step, как говорили коучи начала века.

Совместно с психологом она провела серию тестов: цветовых, образных, музыкальных, кино- и игровых. После этого шлем начал формировать абрис так называемой Альтернативы – личного пространства, в котором активировались позитивные образы и воспоминания.

Тестировщик сопровождал подопытного в виртуальной среде, отслеживая эмоциональный вектор и корректируя его при необходимости. Оценка состояния шла по шкалам и датчикам, доступным только наблюдателю через визуальный интерфейс шлема. Сам испытуемый этих данных не видел.

Процесс напоминал разделённое осознанное сновидение. Несмотря на технологичность метода, идея уходила корнями в работы Стивена Лабержа, когда-то популярного среди энтузиастов осознанных снов. Теперь об этих трудах почти никто не вспоминал – читать давно перестали.

Иван, сдержанно воспринимая подготовку, всё же надел шлем. Вслед за ним – Вера.

– Ну что же, начнём, – произнёс он. Хотя, по логике момента, эти слова скорее следовало бы сказать ей.

Она и вовсе не чувствовала себя проводником – ни в виртуальном пространстве, ни в чужом сознании, но испытывала к происходящему живой интерес. Даже не просто интерес – предвкушение. Потому что именно здесь, в работе с виртуальной реальностью, воплощалось её внутреннее стремление: найти подлинное за внешне знакомым. Это наивное желание – как зелёная дверь в стене, кроличья нора, сова в окне – казалось несвоевременным. Но не исчезало.

Иногда оно прорывалось в обыденности. Прогулка по городу вдруг наполнялась остротой восприятия: снег, фонари, уличный шум, запах далёкого моря – всё сплавлялось в ощущение непроходящей подлинности. В такие моменты она теряла телесную осязаемость, воспринимая тело как оболочку, созданную сознанием. Эти состояния длились недолго, но оставляли след – как прикосновение к чему-то вне времени.

***

Внутри искусственного мира чёрный автомобиль плыл по дождливой улице, словно лодка. Над рекой висела белая дымка, прохладный воздух щекотал горло. За витринами колыхались жареные утки, в розовом свете простирались ряды морепродуктов, над улицей клубился аромат уличной еды. Алые фонари и масляные лампы в окнах придавали происходящему ощущение зыбкой реальности.

Вере показалось, будто машина застыла над землёй, словно чёрная колесница, а дождь принадлежал не этому времени и месту. Чем больше воспоминаний подключалось к симуляции, тем насыщеннее становилась картинка.

Дождь за окном усиливался, переходя в настоящий ливень, и ветер становился всё резче. Машина уже ехала не по городу, а где-то в чистом поле – без преград, без укрытия. Что-то с силой ударило в стекло – отломанная ветка, подброшенная вихрем через дорогу. Казалось, вот-вот за окном проступит стена воды и где-то вдали, сквозь серую муть, замерцает маяк, а машину подхватит шторм и начнёт качать, заливая сырым, ломящим холодом по самые уши.

Но дождь вдруг расступился – из ненастья выплыла новая сцена.

Дача в деревне, ранняя осень. Старые приятели, компания друзей. Весёлые, оживлённые, румяные лица – мужчины и женщины в свитерах крупной вязки, в походных куртках, с рюкзаками. Приехали на нескольких джипах и сразу окунулись в позднее бабье лето. Осень в том году выдалась ледяной, с горьким запахом давленых яблок, но эти дни были редкостно тёплыми. Шашлыки, банька, водка на смородиновых почках, ягодная наливка, солёные грибы, домашние пироги – и, конечно, трёп за жизнь, байки, смех.

Шашлыки удались. Их запивали и водкой, и отличным портвейном. Сначала сидели на лужайке, потом переместились на веранду, слушая, как ветер трясёт ветви яблонь и елозит сухими листьями по шиферу. Пахло не только яблоками и вином, но и дымом: по всему посёлку жгли листья, соседи тоже жарили мясо в темноте.

В какой-то момент Ваня, изрядно захмелев, пошёл гулять. В лес не сунулся – хватило ума. Просто бродил по посёлку и оказался там, где заканчивалась застройка. За последним домом светились окна, во дворе за щелястым забором тлели огоньки сигарет, раздавался дружный смех.

Он отошёл дальше, ближе к полям, и вдруг на него упала зона полной тишины. Оглушающей, будто жилья в радиусе километров не было вовсе. А потом начали проступать звуки: шелест ветра, далёкий поезд, почему-то сразу взволновавший сердце. Где-то тревожно треснула птица, зашуршала трава, пронёсся зверёк – мышь или кто-то крупнее. Осыпались подмёрзшие ягоды с кустарника. Мир обрушился на него всем сразу – резко, ярко, живо, как будто у него обострился слух до предела.

Он шёл дальше, в глубь сырого, холодного поля, под ночное небо, где звёзды висели яркими гроздьями, как стеклянные игрушки.

И тут что-то нарушило этот почти волшебный момент: ему приспичило. Оказавшись у ручья, он взглянул в воду – и замер. Его отражение в тёмной глади колебалось, вытягивалось, расплывалось, приобретая пугающие черты. Словно не он смотрел на себя, а кто-то чужой. Возможно, сам чёрт.

Он застегнулся, но продолжал стоять столбом, покачиваясь от хмеля, тяжело дыша, не в силах оторваться от зеркальной поверхности, будто заколдованный.

И тут что-то ударило его по макушке. Потом ещё раз. Айкнув, он бросился прочь. Начался град – резкий, неожиданный. Среди мелкой снежной крупы попадались градины размером с голубиное яйцо. Они били под углом, больно. Ваня бежал, спотыкаясь, пьяно смеясь, уворачиваясь от ледяных пуль. Ему казалось, будто с неба сыплется крупная соль, покрывая клумбы, овощные грядки, озябшие яблони и крыши.

Что-то в этом было древнее, прекрасное, давно забытое. Сладко ёкало под сердцем, сосало под ложечкой – как в детстве, перед прыжком с обрыва.

Даже спустя годы воспоминание не теряло силы. Оно несло в себе дивный озноб. Хотелось, чтобы оно не заканчивалось никогда.

Есть, ликовала Вера, а другой своей частью ощущала то же, что и Иван: ползущие по спине мурашки, завораживающее погружение. Разделённая психологическая среда всё-таки оставалась самым изощрённым удовольствием, которое только придумало человечество.

Но вдруг что-то изменилось. Мир пошёл трещинами – и их выбросило в другую реальность.

Южная, жаркая темнота обрушилась мгновенно, словно бархатный занавес. Вдоль дороги появились худые фигуры подростков с крошечными жаровнями, где на углях запекалась кукуруза. Кучки малиновых углей казались горками старых рубинов – словно в темном вакууме парили драгоценности, забытые сокровища древних царей.

Небо сначала посинело, затем сделалось фиолетовым, а потом – чёрно-синим, будто впитало в себя всю глубину приближающейся ночи.

По спине прошли иглы холода – несмотря на знойное марево, вокруг ощущалась пронизывающая прохлада. Теперь они стояли на базаре где-то в Африке. Деревянные ряды, пёстрые, пыльные ковры ручной работы, с трудом выдававшие себя за старинные кашаны, биджары, афшары. Латунные примусы, лампы, старые фотокамеры, кресло-качалка из чёрного дерева, покрытая тонкой резьбой от ножек до спинки. Разномастная глазурованная посуда, всё чуть облупившееся, потерявшее блеск, но не притягательность.

С базарной площади открывался вид на массивный жёлтый собор, похожий на византийскую базилику, и на широкую улицу, по краям которой тянулись стройные эвкалипты.

Вдруг завыл муэдзин – усиленный динамиками голос пронёсся над городом, как зов инопланетного существа.

– Джами Аль-Кабир, – пробормотал Ваня и снова замер, прислушиваясь.

Спустя секунду он уже нёсся по базару, раскидывая хрупкие артефакты минувших веков. Через пару секунд по обе стороны от него хлестнул дождь из пуль, дробя камень и дерево, звонко прошивая кузова попавших под обстрел машин. Через пять секунд раздался взрыв – но Иван уже растворился в лабиринте переулков Старого города.

Он забежал в какую-то дрянную забегаловку, направился в туалет, умыл лицо, и долго стоял, опершись кулаками на раковину, глядя на своё отражение в зеркале.

Лицо заострилось. Глаза остекленели и замерли – абсолютно прозрачные, до ужаса злые. В какой-то момент ему совершенно ясно представилось, как он сжимает в руке тяжёлый пистолет, подносит к виску и нажимает спуск без тени колебания. Пальцы рефлекторно сжались, и тогда он очнулся.

Как же ему не хватало оружия. Он так и не привык к тому, что безоружен, хотя времени прошло немало.

Картинка мигнула – снова машина, но уже совсем иная: яркая, вдрызг раздолбанная, мчалась по набережной какого-то средиземноморского порта. В лиловом сумраке мелькали очертания портальных кранов, нефтехранилищ, грузовых доков. Пахло рыбой, следом шли запахи нефти и сырой кожи, ржавого железа, морской соли, кофе и гниющих апельсинов.

В чёрную воду, поблёскивающую сталью, уходили десятки причалов. Они неслись к последнему, когда сзади вспыхнуло – о борт машины что-то царапнуло с влажным шорохом. Только потом стало ясно: автоматная очередь.

Водитель гнал, не останавливаясь, потом резко развернул джип поперёк дороги. Иван хлопнул его по плечу, приказал вылезать. Все бросились бежать, как сумасшедшие, среди опрокинутых шлюпок, бухт троса, брошенных заржавевших механизмов, ящиков с грузами. С воды уже доносился рёв мотора – заурчал и задрожал дрифтер.

Вера смотрела на Ваню во все глаза: сейчас он был коротко острижен, загорел дочерна, оскалился – ловкий, хищный, будто в момент вернулся в своё прошлое. Не в форме, но весь обвешан оружием.

Память затянула его в работу, которая однажды поглотила всё. Плавность исчезла. Счастье растворилось. Остались только ярость, адреналин и рефлекторное ощущение опасности.

Видимо, в мозгу сработал предохранитель – симуляция выбросила их обоих.

Вера тут же сделала пометку: доступ к глубинным воспоминаниям разрушает погружение дважды. Во-первых, испытуемый мгновенно закрывается, как только чувствует, что кто-то приближается к его боли. Все мосты поднимаются, все замки поворачиваются. Во-вторых, если внешний наблюдатель теряет контроль, личность успевает захватить на себя слишком большую дозу переживаний – тех, от которых хотела бы себя защитить. Обычно это нечто травматическое: потери, вина, страх, разочарование – или просто постоянное соседство со смертью.

Некоторые образы она всё же успела зафиксировать. Но понять больше помог бы разговор.

– Иван, почему вы согласились на тестирование?

– Может, хочу быть полезным науке.

Он усмехнулся, как обычно. Глаза пронзительные – аж дух захватывает.

– Лучше скажите, доктор, в чём ваша цель? Что-то мне подсказывает: вы не просто костыль от ПТСР мне предлагаете. Новый метод выдумываете? Диссертацию?

– Допустим, – ответила она.

– Может, я помогу?

– Если будем честны – вполне.

– Ну так начните с себя. Чую нутром: через меня вы хотите что-то доказать. Начальник ваш вроде вам не очень верит… и, кстати, слышал про какой-то старый шлем. Что за шлем?

Она не знала, как начала рассказывать. Просто рассказала. Потому что хотелось – кому-то, наконец, кроме Хордова, который ухмылялся, как жирный котяра, и всерьёз её не воспринимал. Хотелось, чтобы кто-то тоже загорелся.

Она знала, что в отношениях с Ваней всё чаще поступает непрофессионально. И останавливаться уже не могла.

– И что думаешь, доктор?

– Попробую достроить выводы по уже имеющимся данным.

– Не-а. Любую хрень можно выстроить – а проверить как? Надо искать авторов. Не говори, что не думала об этом. По лицу видно – думала.

– Думала. Но это будет сложно.

– Дай мне их досье. Я подключу связи.

– Какие? – удивилась она.

– Личные, личные связи, док. Я ж из спецназа. Будет тебе инфа.

***

Вера не знала, за какие там ниточки дёргал Иван и на какие кнопки нажимал, но через неделю они уже мчались в скоростном поезде к столице: первый из искомых учёных внезапно отыскался именно там – купающийся в блеске славы и роскоши.

Он сменил фамилию: вместо Грачевского теперь звался Грач. Но Артёмом Александровичем остался. Ему принадлежало рекламное агентство «Грачи прилетели», и, судя по потоку информации в Сети, его креатив с каждым годом всё сильнее смещался в сторону нарциссического безумия.

– Абсолютно отбитый мудак, – охарактеризовал его Ваня. – Но бабки заколачивает – мама не горюй.

Поезд назывался «Алконост» (мода называть скоростные составы именами птиц, особенно вещих, пошла ещё в 2010-х), хотя скорее напоминал серого питона с тёмной полосой на спине и яркой красной отметиной на морде. Любоваться пейзажами при такой скорости не имело смысла – рябило в глазах. Поэтому Вера попросила «Алису» озвучить информацию о Граче в наушники: читать было невозможно – укачивало.

Она вдруг осознала: Грач ещё молод. Во время экспериментов с «Лаки-боем» он был аспирантом – значит, сейчас ему не больше пятидесяти, самый расцвет. К тому же весьма привлекательный мужчина, если судить по фото и видео, явный любимец женщин, и пользовался этим без особых тормозов. Таким не нужны ни цветы, ни подарки: достаточно шепнуть на ухо пару слов. Вся её независимая натура протестовала против этого, но она десятки раз наблюдала, как это работает.

Мозги у Грача тоже имелись. Именно он первым в России перенял и развил зарубежный опыт создания рекламных билбордов, которые «смотрели» на прохожих и мгновенно выдавали таргетированную рекламу. Цифровые экраны с программируемой подачей, с десятками встроенных камер, работали на геотаргетинге мобильных устройств в сотрудничестве с операторами связи. Система мгновенно определяла, кто проходит мимо: кудрявой девушке предлагали шампунь, спортивному юноше – кроссовки. Такой подход открывал новые горизонты для локальной рекламы. А какой город больше, чем Москва? Всем давно известно – она безразмерная, резиновая.

Местный бизнес только выигрывал: реклама становилась гибкой – с мгновенными акциями, скидками, обновлениями ассортимента, сменой адресов и номеров. Щиты следили и за автомобилями – определяли их по решётке радиатора и оценивали стоимость. В зависимости от марки и «профиля» владельца, можно было тут же подсказать: пора менять машину. Почему – тоже объяснялось.

Цифровая наружка восстала из мёртвых, и в России это произошло благодаря Артёму Грачу.

Из того же сотрудничества с операторами связи родился геофенсинг. Проезжаете мимо билборда – и тут же получаете рекламу на телефон. Грач первым показал российским рекламщикам, как работать с данными мобильных устройств. А это – почти всё: маршруты, остановки, режим дня, часы досуга, посещения кафе и музеев. Изменения нагрузки на базовые станции показывали перемещения абонентов. Системы измеряли транспортные и пешеходные потоки в любой точке. Стало просто выделять целевые группы и разрабатывать для каждой свою рекламу – на улицах и в личных гаджетах.

Грач, бесстыдный плейбой, хорошо поработал. Он не просто изучил новейшие рекламные системы – он перекупал, перерисовывал, внедрял. И, похоже, для него не существовало такого понятия, как запрет на передачу персональных данных третьим лицам. Официально компания использовала только обезличенные данные – нагрузку на сеть и статистику из приложений. Но в Сети гуляли записи, где подвыпивший Грач хохотал: «Анонимны, скорее, приложения, которые всё это сливают».

Очень скоро вся Москва жила по его рекламе. Он сотрудничал с IT-компаниями и поисковыми системами, с сотнями сервисов. И при этом умудрялся позиционировать себя как «максимально простой человек, готовый вложиться в идею любого студента, если она покажется интересной».

Вера записалась к нему как интервьюер – по теме старых исследований конца 2010-х. Она была уверена, что Грач, только заслышав тему, моментально заблокирует все коммуникации. Однако, к её удивлению, он не просто согласился, но и назначил встречу на ближайшее время.

Так что они с Ваней прошли в храм креатива без всяких препон.

***

Интерьер в студии Грача был именно таким, каким и должен был быть в логове безумных креаторов. Пространство началось с огромного холла, почти пустого: ни стойки, ни диванов, ни ресепшена – только громоздкие белые люстры в виде виноградных гроздьев. Окна распахнуты настежь, лёгкие занавеси метались, как сорванные паруса, вздувались, захлёстывая пространство, и вместе с ветром в залу проникала влажная взвесь. Когда только успел начаться дождь?

Они вошли внутрь, как на тонкий лёд, растревоженные белой бурей. Несколько секунд просто стояли, пока не появилась девушка в чёрной униформе и молча, без суеты, захлопнула одно за другим три окна. Но холод уже заполнил помещение.

В следующем зале в пустоте сияло высокое зеркало в серебряной раме, от пола до потолка, под углом, как угрожающее око. На полу под ним сверкали крупные осколки другого зеркала, словно ледяные алмазы в сказке. Словно артефакты из скандинавского эпоса, найденные в музее тьмы.

– Инсталляция, – прошептала Вера. – Символизирует, наверное, раскол личности… эго… или что-то в этом духе.

Ваня пожал плечами.

Они стояли, не торопясь идти дальше, пока тишину не прорезал яростный рёв:

– Га-ляяя! Почему этот срач до сих пор не убран?! Я час назад сказал!!!

– Артём Александрович? – испуганно спросила Вера.

Грач обернулся. Глаза у него были острые, зелёные, с холодным отливом. На свитшоте красовался рисунок, не поддающийся описанию. Гораздо хуже той толстовки с принтом детального сношения свиней, которую Вера как-то видела в бутике скандального дизайнера. Гораздо, гораздо хуже, визуальный рейтинг – минимум 105+.

Но сам Грач выглядел безмятежно. Он с медлительностью огромного питона заглатывал разноцветные драже из банки, которую держал в руке, с. Высокий, худой, с французским носом, двигался он с грацией человека, привыкшего быть в центре кадра. Похабный свитшот смотрелся на нём так же уместно, как коровье ботало на черкасском жеребце.

– Мы договаривались об интервью… – попыталась вернуть контроль Вера. – Я представляю Уральскую лабораторию счастья.

Грач приподнял брови. Вера быстро назвала полное название института и изложила цель визита. Зелёные глаза за стеклами очков стали матовыми, как бутылка под водой.

– Удивительно, как вы это вообще откопали, – пробормотал он. – Я про этот эксперимент давно забыл. Проходной был, честно. «Лаки-Бой», подумать только.

– А мне он показался важным. Вы были пионерами в разработке виртуальных эмоциональных сред.

– Признаю, какое-то время всё это меня действительно увлекало. Ну что ж, пойдёмте. Чем могу – помогу. А ваш телохранитель, пардон, пусть в кофейню зайдёт – лавандовый раф выпьет. Поговорим тет-а-тет, бояться тут некого.

Они прошли в абсолютно белый кабинет. Вера устроилась на белом диване и включила запись на наручных часах. Грач растянулся напротив. Над его головой на огромном полотне скакали розовые пони, нарисованные рукой двухлетнего ребёнка. Пост-ирония. Мета-модерн. Сотни тысяч долларов.

Веру больше всего интересовал вопрос: как родилась идея шлема?

– Да всё просто, – ответил Грач. – Жена одного моего друга годами была в тяжёлой депрессии. Ничего не помогало. А он искал выход. Ну и наш Федя, между прочим, был чудаком. Пока все смотрели дорамы, он читал Лема и Саймака. И нас подсадил. Мы были типичными мальчишками, гордились, что не такие, как все. Хотели создать что-то особенное, гениальное. Ну а что? Кому-то и в гараже удавалось.

– Вам тоже удалось?

– В какой-то мере. Нас даже заметили в научном сообществе. Грант дали, публикации были, реальные исследования. Работа кипела. Хотели с иностранцами объединиться. Но потом на нас всех тяжелой ногой наступил коронавирус. Я тяжело переболел. Потом – санкции, вы помните. А главное – умерла жена Коли. После «короны» депрессия усиливалась, люди умирали. И Федя тогда тоже сразу угас. Он был наш генератор.

– То есть проект закрылся из-за этого?

– Насколько помню – да. Давно было.

– Двадцать пять лет.

– Сейчас я занимаюсь совсем другим.

– Но вы же видите, то направление, которое вы начали, сегодня развивается по всему миру. Институты работают, задачи те же…

– Бог в помощь.

– Меня волнует другое. Тогда в России не вживляли нейрочипы, даже сейчас это строго регулируется. Как вы воздействовали на нейроны? На какие группы? Как вообще смогли вмешаться в субъективное ощущение счастья?

Грач достал кожаную фляжку и сделал три долгих глотка.

– А что для вас счастье, Вера? Лично?

– Гармония, наверное. Что-то мимолётное, вроде вспышки. Это ведь не ровная жирная линия, это – звёздопад, искры на фоне темноты.

– А что даёт вам это ощущение?

– Наверное, чувство, что я на своём месте. Что мир принимает меня.

Грач фыркнул и снова отпил из фляжки.

– Вы очень современная женщина, Вера. Видимо, никогда не влюблялись. Не чувствовали этого: золотой отблеск лезвия, удар, выбивающий воздух из лёгких. Сила, которая разрушает и собирает заново. Сейчас этого нет. Уже в мою молодость женщины спали с мужчинами как по контракту. Сделка: ты мне – я тебе. Любовь, страсть, влечение – уже тогда почти исчезли, секс стал краткосрочной арендой чужого тела, без обязательств. А мы тогда все еще были идеалистами. Читали про звёзды, про «Солярис». Хотели активировать любовь, ну, или хотя бы её память. Вот это вот неистовое, несравненное погружение в свежую влюблённость… Но выяснилось: любовь почти всегда связана с утратой. Человек не выдерживает повторного переживания. Пока он в шлеме – да, он счастлив, но потом – накатывает реальность… И ломает его. Ломает его, понимаете?

– Но как… без чипов?..

– Да не в инструменте дело! Не было чипов. У нас был человек, химик. Найдёте – он расскажет. Я – нет.

– Но как же это связано с текущими разработками?.. Ведь визуальные среды сейчас – либо для релаксации, либо тренировки навыков, либо просто для продажи рекламы?..

– Вот именно. В этом и дело. Тогда мы пытались изменить человека. А сейчас – только продать.

– Я пытаюсь создать среду, которая бы вызывала ощущение счастья, причем без провалов. Для терапии, для снижения числа суицидов. И ваш проект стал моим отправным пунктом.

– Я не могу вас обнадёживать. Знаете, в двадцатом веке тоже строили научные утопии. В СССР планировали всё: от климата до победы над голодом. И что? Цветут яблони на Марсе?

– Но без планов и перспектив жить невозможно…

– А вы не замечали, что почти все прогнозы ошибочны? Кто бы их ни делал. Учёные обещали, что Москва в наше с вами время станет как Детройт – и где этот Детройт? Реальность идёт иначе. Может, хватит изобретать искусственное счастье? А то человек разучится жить. Хотя, может, вам важен сам эксперимент, а как он повлияет – уже и не интересно?

– Почему вы так цинично смотрите на это?

– Потому что видел много дерьма, в том числе собственного. И больше не витаю в облаках на зефирном Пегасе.

– Все научные модели неверны. Но некоторые – полезны.

Грач хохотнул:

– Цитата подлинного статистика. Вы же знаете анекдот про ложь, большую ложь и совсем уж бесстыжую ложь? А я вам говорю о простом искусстве жить. Без моделей.

Так ничего конкретного Вера от него и не добилась.

Хотя нет – добилась. Он дал адрес химика.

Глава 6. Авалон

Вера

Когда они ехали к химику проекта «Лаки-бой», в голове у Веры всё время вертелись строчки стихотворения, написанного в девяностые:

Я говорю: устал, устал, отпусти,

не могу, говорю, устал, отпусти, устал,

не отпускает, не слушает, снова сжал в горсти,

поднимает, смеётся, да ты ещё не летал.

говорит, смеётся, снова над головой

разжимает пальцы, подкидывает, лети,

так я же, вроде, лечу, говорю, плюясь травой,

я же, вроде, летел, говорю, летел, отпусти.

Поэт был достаточно известный, с яркой, ломаной биографией: учился на металлурга, работал с полупроводниками, в девяностые занялся издательствами, фрилансом, фотографией, поэзией… Хотя, по правде говоря, писал он всегда, сколько себя помнил.

Иногда Вера жалела до боли, что не жила в то время. Казалось, это было фантасмагорическое десятилетие. Люди курили, писали бумажные письма, щёлкали полароиды, только осваивали интернет – тогда ещё по-настоящему свободный, ничем не ограниченный, немыслимый сейчас. Она слышала множество историй от тех, кто прожил эти годы – и каждая будила в ней странную, неосуществимую ностальгию. Будто кто-то по ошибке переместил её в чужое настоящее.

Всевозможность и вседозволенность того времени манили и пугали. С одной стороны – нищета, разборки, мафия. С другой – ощущение, что можно быть кем угодно, и даже всем сразу. Мормоном, рейвером, монархистом, гопником, поэтом. Все жили на изломе, в эпоху распада, но будто бы на пороге нового, ещё неведомого мира. Все верили, что он будет лучше прежнего. Это, конечно, оказалось не так.

Музыки стало мало

и пассажиров, ибо трамвай – в депо.

Вот мы и вышли в осень из кинозала

и зашагали по

длинной аллее жизни. Оно про лето

было кино, про счастье, не про беду.

Ещё один интеллигент, прикидывавшийся гопником. Что-то в нём надломилось задолго до тридцати.

Сейчас Вера чувствовала: ей предстоит встреча с самими девяностыми. С человеком, который тогда затеял безумный проект – чтобы спасти жену. Чтобы сделать её сильной и весёлой. Именно тогда, когда вся страна рушилась, кто-то пытался строить счастье.

***

Они снова ехали в скоростной электричке. Вера вспоминала, как в детстве ездила на медленных поездах – там были окна, из которых можно было смотреть на леса, поля, редкие домики. Сейчас всё проносилось пятнами, и в некоторых вагонах окон уже не было вовсе – ни к чему. Робот-голос сообщал об остановках, звуковые сигналы делали ошибку невозможной.

Те старые электрички везли грибников, дачников, старушек с корзинами, пьяниц с рюкзаками и романтиков с гитарами. Теперь же по стеклянным трубам мчались в основном фрилансеры, обитатели пригородных коммун – наполовину хостелов, наполовину коворкингов. Жить в Москве было им не по карману.

Они были все похожи друг на друга: одни и те же стрижки, одежда нейтральных оттенков, одинаковые ноутбуки. Безликий язык, бесполые лица, и ни в одном – ни намёка на тот самый огонь.

– Жутковато, когда ничего не видно, – сказала Вера. – Грач вспомнил, как Гринпис в девятнадцатом предсказывал: Подмосковье станет климатическим Детройтом…

– Представь, – откликнулся Ваня, – едешь ты сейчас, а за окном – сухие русла, мёртвые деревья, треснувшая земля.

– Прогнозы сбываются наоборот…

– Но футурологи угадали, что Москва сожрёт всё вокруг. Раньше это был бы Владимир, а теперь – Москва. Москва всё поглощает.

– Мы едем чуть дальше.

– Почти.

– Всё сбылось. Города в радиусе двухсот километров – в зоне тридцатиминутной досягаемости. Мечты сбываются…

– А ты не ценишь блага цивилизации.

– Ценю, – отмахнулась Вера. – Это ты свои ощущения на меня проецируешь.

Иван

Ему приснился какой-то старик в штормовке, вроде тех, в которых рыбаки выходят в море. Старик что-то бубнил себе под нос, и стоило заподозрить неладное, как тот выхватил из-за пазухи нож и с силой метнул в грудь.

От удара Ивана отбросило к стене, воздух выбило из лёгких – будто щелчком бога. Он лежал, свернувшись, как беспомощная курица, голова набок, взгляд цеплялся за удаляющиеся ботинки старика. На губах всплыла густая солёная жидкость. Где-то звенели колокольчики – серебристо, глухо. Он почувствовал, как наваливается усталость, и закрыл глаза.

Но там, за веками, не ждала тьма. Нет, он плыл по золотой воде, волны несли его мимо зелёных холмов и лесов. Он слышал сотни голосов, и их эхо оплетало его, как шёлковая сеть.

Над ним распахнулось бледное небо, по которому с бешеной скоростью неслись облака. И чем дальше он плыл, тем ярче становились запахи – мёд, молоко, яблоки. А вокруг уже тысячи голосов шелестели, шептали, звали. Они были похожи и на змеиное шипение, и на пение птиц, и на шелест вереска, и на ритм дождя, и на голос женщины. Всё смешивалось в изменчивый шёпот, в колебание света и воды. В песню.

В лицо ему плеснули холодной водой. Он открыл глаза. Кто-то тормошил его за плечи. Кто-то расстёгивал ворот рубашки.

– Я не могла тебя добудиться, а нам сейчас выходить! – сердито сказала Вера. На лбу у неё залегла складка.

Стены поезда технично поползли вверх, открывая окна от пола до потолка, и за ними показались переезды, лес и посёлок, к которому они подъезжали.

Да, точно, ездить в закрытых металлических гробах не стоит.

***

Вокруг было сыро, под ногами хрустела каменная крошка. Химик засел в самой заднице земли, хотя раньше Иван и представить не мог, что та окажется где-то под бывшим Владимиром.

Деревня показалась обычной: местами жилой, местами брошенной. Но сам дом и его хозяин – совсем другое дело. Иван ожидал увидеть развалюху, старика в рваном свитере, ковыряющегося в ржавом ведре, по ошибке ещё именуемом автомобилем. А дом оказался кирпичным, немаленьким, с округлыми слуховыми окошками под крышей – будто расцвели готические витражные розы. Закатное солнце лилось густым винным светом.

К дому примыкал сад – запущенный, но с остатками былого великолепия. Повсюду мохнатые кочки, разбросанные камни и трава, усыпанная налитыми пурпурно-зелёными яблоками.

Во дворе стояли три большие кадки, доверху наполненные дождевой водой. В них плавали яблоки, покачиваясь на ветру, словно живые. Иван взглянул на одну – и пожалел. Среди яблок плавала женская голова. Волосы вились водорослями среди блестящих щёк. Она вдруг открыла глаза и подмигнула.

«Пора бы на МРТ, а не в шлемы лезть», – подумал он. Такого с ним прежде не случалось.

На крыльце сидел мужчина: моложавый, с зачёсанной назад чёрной гривой, хищным носом и глазами, чернее ночи. Красивый, яркий – таких женщины не пропускают. Встретился бы он в Москве – Иван бы решил, что турист, турок какой-нибудь. Но здесь была не Москва.

Мужчина молча наблюдал, пока Вера торопливо пыталась изложить суть.

– Как мило, – хрипло сказал он. – Ничего не меняется. А зачем, позвольте спросить?

– Что – зачем? – удивлённо переспросила Вера. – Я же только что…

– Я понял, но глобально: зачем вам снова пытаться сделать человека счастливым? Вам лично – зачем? Интереснее всего именно с этим играться? Ведь давно ясно, что ничего не выйдет.

– Но вы же тоже этим занимались, – возразила она.

– Был молодой. Но мне-то казалось, что новые поколения будут попрактичнее, менее чувствительными. И вот пожалуйста: опять ищут счастья для всех, и чтоб никто не ушёл обиженным…

– Ну, счастье – это громко сказано. Мы пытаемся облегчить некоторые состояния… снять стресс… помочь при ПТСР, депрессии…

На этих словах Вера осеклась.

– И успешно? – с ласковой насмешкой спросил химик.

Ивану он сразу не понравился. Слишком какой-то лисий. Слишком поживший хищник. Не тот, кого описывал Грач – тот рисовал поникшего голубя, а этот сам поди душит голубей, и с удовольствием.

– Я жену не сумел вылечить. Ну, то есть, вылечил. Но на выходе нас встретила шизофрения. Как и было сказано, да, именно так. А потом она утопилась. Финита ла комедия.

– Артём Александрович говорил же, что всё это из-за коронавируса… – пролепетала Вера.

– Артём Александрович врёт, как сивый мерин, всегда врал. Мы просто тогда переборщили с методами. Да ладно, кто мы-то? Я переборщил. И больше в таком формате не работаю. А лечу – только натуральным, микродозинг, точные объёмы, всё для здоровья.

– Фёдор Степанович, правильно ли я понимаю, что вы совмещали виртуальную реальность с приёмом каких-то препаратов? – решилась спросить Вера в лоб.

А Фёдор не рассердился.

– Не совсем с приёмом и не совсем препаратов… Да ладно, пойдёмте в дом. Чаю попьём. А то дождь собирается.

***

Если раньше Иван опасался, что неведомое только зацепит их своим тёмным крылом и к прежнему уже не будет возврата, то теперь оно не просто зацепило: оно пикировало на них, как хищная птица – на кролика, слепо бегущего по залитой солнцем равнине. На вымотанного беднягу уже легла её большая крылатая тень.

Фёдор ничего не рассказал. Зато он всё показал.

Они сидели за чаем, грызли сушки, когда вдруг вместо пёстрого, заставленного всякой всячиной дома увидели лес.

Разом запахло водой, деревом, гнилью, костром, травами. У Веры обоняние обострилось, она дёргала носом, как ласка или хорёк. Да и осязание будто изменилось – пальцы чувствовали тоньше, текстура мира стала объёмнее, почти живой. Появились десятки оттенков прежних определений: «гладкий», «бархатистый», «шероховатый» казались теперь слишком бедными, неспособными передать, как на самом деле ощущаются вещи. Во всём теле текла тёмная, густая, маслянистая энергия, будто нефть.

Солнце медленно опускалось за красные и зелёные деревья. На скамейке сидел ворон и оглядывал кусты, усыпанные золотыми ягодами и каплями тумана. Всё это напоминало плавание в молоке – когда идёшь по воде вслепую и ждёшь, когда в белёсой мгле вспыхнет огонь маяка.

– Мне всегда нравились страшные сказки, – сказал Фёдор. – Про Лесного царя, например. Я в детстве часто его представлял. Он сидит и перебирает камешки, и те вспыхивают в пальцах: земляничным, медовым, травяным, небесно-синим… Вокруг – душный летний вечер, пахнет болотом, качаются травы, бормочут лягушки, где-то вдалеке шумит лес. И он всё чувствует, всё видит. Это его земля. Он чует, как возятся в своих шахтах гномы, как суетятся лепреконы, как кружатся в хороводах феи, как ломая ветки, несётся по лесу олень… как вылезают из норы кролики и озираются, как поднимает морду к луне старый волк…

– И как он выглядел? – спросила Вера.

– Как юноша, – ответил Фёдор. – Прозрачные голубые глаза, светлые волосы, худой, немного сутулый. Он не был страшным. Я всегда хотел его найти. Что, собственно, мы сейчас и делаем. Так что тише.

***

Сначала они оказались на лесной поляне под неровным, голубоватым светом. Свет шёл откуда-то изнутри леса, мерцал. За деревьями, меж стройных чёрных стволов, временами проступали горы. Везде стелился туман. Неясно было, какое сейчас время года: слишком тепло для зимы и недостаточно жарко для лета. Да и было ли тут время вообще – неясно.

Они шли, и шли, и шли. Лес не кончался, стоял вдоль тропы, как колоннада. Ничего не происходило. Никто не нападал, нигде не прятались ловушки, тропа была удобной, сухой, чёткой. Пока не стала бесконечной.

– Что мы должны увидеть? – спросил Иван. – Замок? Дерево? Хижину?

– Это может быть что угодно, – ответил Фёдор. – И мы можем свернуть. Возможно, так будет ближе…

– А возможно, и нет, – буркнул Иван.

– Сворачиваем, – сказала Вера. – У меня глаза уже в кучу от этой прямоты.

Теперь приходилось продираться сквозь заросли малины, высокую траву, перепрыгивать через корни и уворачиваться от мохнатых ветвей. Свет становился слабее, горы пропали из виду, их заменило болото – стелилось до самого горизонта, вязкое, дышащее. В тумане носились сгустки света, огоньки, точно чьи-то глаза. В мху мерцали крошечные белые цветы, как звёзды.

– Да ты издеваешься, – выругался Иван. – И что теперь? Болото тянется на километры.

– Найдём палки. Всё равно, надо идти, – сказал Фёдор.

Они шли, прощупывая дно сучьями, прыгали по кочкам, пугали толстых лягушек. Время будто качнулось, настал полдень, и троих сжигала жара. Пот заливал глаза, руки покрылись мозолями от палок. Голова у Ивана трещала. Солнце палило в побелевшем небе, воздух пропитался дымом – где-то горели торфяники.

А если они окажутся в огненном кольце?

Фёдор шёл легче, прыгал по валунам, обходил зыбкую почву, будто чуя её. Земля временами поддавалась, выплёвывая бурый ил, как кровь. Травы стало меньше, воды – больше. Мох пошёл ржавого цвета. Деревья гнулись, как прокажённые. Пахло хвойной смолой и перегнившими цветами.

У Ивана язык распух, перед глазами плясали мушки. Он уже с трудом соображал, куда тычет палкой. И тут Вера закричала.

Иван обернулся – и увидел, как Фёдор резко вытаскивает её на кочку. Они стояли, обнявшись, посреди забурлившей грязи, сверля друг друга злыми взглядами.

– Там топь, – крикнула Вера.

Иван застыл в самом зловонном месте и поднял лицо к небу. Язык казался чужим, во рту шуршал песок, в ушах бухал пульс.

– Лесной царь! – заорал он. – Покажись! Мы пришли к тебе!

Голос отозвался эхом – и тотчас затих, как будто его сожрал зной.

– Он не слышит, – прошептала Вера и села на ствол поваленного дерева. – Никто нас не слышит и не услышит.

Иван сделал еще несколько шагов, весь в поту. В одном ботинке хлюпала кровь.

– Дай нож, – велел он Фёдору. – Быстрее.

Тот глянул исподлобья, но нож отстегнул. Иван полоснул себя по запястью и наклонил руку, так, чтобы капли упали в воду.

И вдруг пришёл шум. Они начали вертеть головами, не понимая, откуда он. И в ту же секунду под ними взорвалась вода – их подбросило вверх огромной волной, как пробки из шампанского. Их мотало, крутило, било об воду, пока не выбросило в другую стихию— бескрайнее изумрудное море.

Очнулся Иван от того, что Фёдор бил его по щекам. Еще ледяные волны лизали босые ноги. Иван осознал, что лежит без обуви у самого прибоя, и попытался отползти повыше по мокрому песку.

***

Вода простиралась до самого горизонта, сзади её подпирали неприступные скалы, а вдалеке темнели холмы, покрытые лесом. Другого выхода не оставалось, кроме как идти вдоль прибоя в сторону этих холмов.

Они забрели в пещеры в поисках ручья, и родник действительно нашёлся быстро. А вот с голодом было сложнее: ни тебе волшебных хлебцев, ни манны небесной, ни подношений от лесного царя…

К тому же стемнело почти мгновенно, а холмы, как назло, не приближались.

– Надо сделать привал и переночевать, – сказал Фёдор.

– А если нас сожрут, пока мы спим? – спросил Иван.

Но Фёдор уже ушёл собирать опавшие ветки под соснами, что росли редкими островками у подножия скал. А к его приходу над морем уже весело золотились целых три луны.

Фёдор сложил сучья в подобие шалаша, достал из кармана зажигалку и пощёлкал. Безуспешно.

– Вот как, – протянул он. – Ладно. Попробуем по-другому.

На этот раз он порылся в рюкзаке и вытащил коробок спичек. Но сколько ни чиркал – огонь не вспыхивал, хотя спички были сухими, а коробка – новой.

И вдруг что-то мигнуло в воздухе, и пламя поползло по веткам, сначала медленно, затем всё быстрее, пока не охватило шалаш, весело разбрасывая искры в темноту, словно горело уже давно.

Иван смотрел на пламя, грел руки, а потом лёг на песок, укутавшись в куртку.

***

Всё исчезло – и скалы, и море, и холмы.

Иван стоял перед домом из буро-песочного известняка, с черепичной крышей и тремя красными трубами. Вдоль фасада тянулась деревянная веранда, переходящая у входа в широкое многоступенчатое крыльцо. Окна были открыты, за белыми занавесками доносилась музыка.

Он моргнул, и увидел: на крыльце сидел белокурый юноша в твидовом пальто – великоватом, словно не по росту. Такие пальто Иван видел на старых бабушкиных фотографиях времён сороковых-пятидесятых.

Юноша выглядел совсем молодым. Только под глазами лежали тени, а в самих глазах порхал серый пепел.

– Здравствуй, Ваня, – сказал он. Голос у него был странный: будто готовый сорваться и на плач, и на смех одновременнно.

– Царь лесной… Так ведь не я тебя искал. Это Фёдор.

– Он меня тоже нашёл. Но выбор – твой.

– Да брось. Я ничего не выбирал. Где мы? Где остальные?

– Это твоя галлюцинация. Здесь нет места для других.

– Почему я вижу тебя?

– Потому что ты хочешь того же, чего хотел Фёдор. Потому что за этим ты и пошёл в проект. Который, между прочим, зовётся вовсе не «Лаки-бой», а «Локи-бой». Вы неправильно прочитали название. И никто вас не поправил. Потому что все считают вас клоунами.

– И чего же я хочу?

– Ну, ты сам скажи. Я-то откуда знаю? Магии? А что такое магия? Это возможность менять реальность. Ты хочешь хаоса, хочешь свободы. Хочешь быть лесным царём – щёлкнуть пальцами, и всё рухнет, и родится заново. Ты хочешь заката своего мира. Потому ты здесь. Ты всегда знал моё имя. Я вовсе не лесной царь.

– И как твоё имя?

Юноша пожал плечами:

– Выбор. Или грех. Или свобода. Или саморазрушение. Или катарсис. Или беспорядок. Сам решай.

– Я мало что знаю…

Юноша затянулся сигаретой, потом выдохнул:

– Ты мало что помнишь, Ваня. Ты забыл, как устроен настоящий мир. Мир – это когда встречаешь незнакомца, в котором есть что-то ужасное, но именно этим он тебя тянет. Он протягивает сладость, и ты знаешь, что надо бежать, но не можешь – ноги приросли. И голова кружится, и сердце дрожит. Вот она, настоящая жизнь. Но вы, кто там сейчас живёте, – вы всё это утратили.

***

На этом месте Иван открыл глаза. Он валялся под столом на кухне Фёдора.

– Сука ты, Федя. Микродозинг … Это уже макродозинг, а не микро. Ты всем, что ли, грибы скармливал тогда всего лишь, старый ты лис? Просто грибы вместо чипов? Серьёзно?

Сиреневые сумерки за окном, тень от холодильника, и голос Фёдора откуда-то сбоку, ленивый, вкрадчивый:

– Гораздо эффективнее. Я делал инъекции раствора этих редких грибочков прямо в определённую зону мозга. А электромагнитным полем мы стимулировали группы нейронов, отвечающие за подавленные желания. За всё настоящее, скрытое. За Тень. Хотя, судя по твоим ощущениям, Грач уже напоил вас волшебным чайком. Я ж ему тоже поставляю. Видать, хорошо легло на старые дрожжи.

– Вот вы твари, – сказал Иван. – Никакой науки, один наркопритон.

– Ну, не скажи… Мы многие вещи изучали годами. И ведь кого-то вытаскивало. Реально вытаскивало и долго держало.

– А некоторых?

Фёдор помолчал. Потом, уже не в шутку, устало бросил:

– Пусть мёртвые хоронят своих мертвецов.

Глава 7. Мирза

Иван

Следующей остановкой на их пути оказалась психбольница. Название у неё было обманчиво уютным – «Сосновый бор», а выглядела она так, будто была построена в Голливуде специально для съёмок хоррора.

Что тут стояло раньше, Ваня не знал, но теперь перед ними высились мрачные башни и ворота, способные выдержать осаду целой армии гоблинов. Железные запоры казались вечными, дерево скрипело при каждом шаге, а двери открывались с таким трудом, словно это была не лечебница, а древняя крепость, полная запутанных подземелий и тайных ходов. Каменные лестницы освещали странные прыгающие розовые и белые огоньки – крошечные лампочки, будто бы с запертой в них душой. Внутри них что-то трепетало, потрескивало и звенело.

Ваня шёл за Верой и главврачом по длинным коридорам. Вера каким-то образом уговорила того показать одного из пациентов. Представилась забытой племянницей – якобы только что узнала о безумном дяде. Говорила с нервной интонацией, и Ваня не знал, верит ли врач, но соглашался он охотно.

За узкими окнами с решётками клубился туман. Он медленно стелился по земле, а потом распахивал свои полотнища, как погребальные саваны, как вуали невесты, как эльфийские плащи. Где-то за ним еле угадывалась громада ближнего собора, давно мёртвого. По крайней мере, так это видел Ваня. Туман был очень холодным.

Он вспомнил, как когда-то, будучи в одной из горячих точек, случайно прочитал дурацкую книгу – бульварный роман с восточными мотивами, где героиня драматично металась между двумя мужчинами. Сюжет постоянно перебивался навязчивыми притчами, чаще всего не к месту. Из всей книги Ваня запомнил только одну притчу: дровосек пошёл в горы за хворостом, увидел двух старцев, увлечённых странной игрой, и остался наблюдать. Когда проголодался, его угостили фиником. А когда игра закончилась, старцы растворились в воздухе. И тогда дровосек понял, что сам он поседел, его одежда рассыпалась, топорище сгнило, а из косточки финика, которую он бросил в землю, выросло дерево.

Так и здесь: казалось, если выйти из этого тумана – окажешься в мире после финала, в точке, где всё кончилось, чтобы начаться заново.

Ваня вспомнил картинки из глянцевого журнала – иллюстрации одного безумного шведа, рисовавшего уютный постапокалипсис. Мир Столенхага был не страшным, а почти ламповым: научная фантастика Лема и Булычёва, природа, ржавые роботы и дети в тёплых свитерах восьмидесятых. «Война прошла, ядерная зима отступила, жизнь налаживается. Роботы заржавели, но живы, где-то даже завелись динозавры. Всё хорошо. Жить можно. И хочется туда», – помнил Ваня рецензию почти наизусть.

Особенно запомнился ему один рисунок: маленький мальчик стоит на опушке соснового леса, в высоком летнем поле, а на него уставились пустыми глазами два скелета киборгов.

Но Ваня не хотел туда, в этот мир ржавчины и ностальгии. Ему хотелось золотой пыли, зелёных холмов, деревьев с серебряными листьями и молодильными яблоками. Чистых, живых морей, которые переливаются, как глаза короля фейри. Жизни долгой и прекрасной, как мечтали о ней смертные. Когда-то это было реальностью – в генах, телах, снах и душах. И души эти, быть может, до сих пор воют от горя, когда хоть на миг задумываются о смерти. О той скорой, несправедливой и преждевременной тьме, которая ждет всех.

Ваня вздрогнул. Очнулся.

Туман всё так же лежал над холмами и низинами, окутывая деревья, шоссе, большие дома и крошечные избушки, супермаркеты, велосипеды, людей и собак. Он касался прохладными ладонями и пах мёдом.

«Мы вернулись, – шептал этот туман неслышно и ласково. – Мы с тобой».

***

В десятых годах группа молодых учёных, никому особенно не известных, выдвинула идею – простую, смелую, почти наивную. Они решили: если позволить человеку в галлюциногенном сне делать всё то, чего он не может позволить себе в реальности, это снимет боль, развяжет старые узлы, исцелит незавершённые состояния. Разве это не синоним счастья?

Метод они выбрали особенный. Определённая доза раствора редких галлюциногенных грибов вводилась инъекцией в шейный позвонок, у основания затылка. Грибы воздействовали на глубинные зоны мозга – те, что отвечают за вытесненные воспоминания, подавленные эмоции, архетипические страхи. Эти зоны уже были картографированы, но в открытые базы исследования попали лишь частично. Остальное было засекречено.

Параллельно в устройстве использовали транслингвальную нейростимуляцию. Электроды размещались на языке и передавали импульсы в ствол головного мозга, распространяясь по всем его системам. Двадцать семь миллионов импульсов – именно столько проходило за один сеанс. Мозг вспыхивал, участки, и без того активные, разгорались вдвое ярче.

Связь со шлемом была, по сути, вспомогательной. Он лишь предлагал набор стартовых реальностей, а мозг выбирал ту, которая подходила именно ему, и разворачивал её, как цветок. Гаджет, скорее, подсказывал. Основное творилось в голове.

В теории казалось, что всё под контролем. Что человек воспользуется этим пространством для самого невинного: воссоздаст роман, который так и не случился; поедет в города, до которых раньше не добрался; примет решения, на которые так и не хватило смелости. Исправит ошибку, простит, исцелит, отпустит. Несбывшиеся мечты, наконец, сбудутся.

Что тут могло пойти не так?

***

Ваня в сказки не верил. Хотя многие из его сослуживцев – верили. Во всякое. Когда ты сидишь по грудь в болоте, в невыносимой жаре, и даже пописать нельзя – потому что в мутной воде кишат мерзкие твари, которых привлекает запах мочи, здравый смысл сдаёт первым. И тогда уже веришь хоть в магию, хоть в богов, хоть в зелёных человечков.

И всё же сейчас, идя за Верой по узким коридорам, Ваня чувствовал: они попали в самую настоящую сказку. Старую и мрачную.

За стеклянными дверьми мелькали безумцы. Некоторые сидели в отдельных игровых комнатах, другие прилипали к стеклу, провожая взглядами неожиданных посетителей. Эти взгляды были одинаковыми – пустыми, тусклыми, как у кукол, оставленных под дождём. И вот эти лица напомнили Ване один случай. Один жаркий вечер в Ливии.

Город Сабха. Ваня тогда выполнял кое-какое задание, но маскировал это под отпускную прогулку. Сумерки ложились мягкой фиолетовой вуалью, фонари загорались один за другим – розовые, жёлтые. Воздух тяжелел от запахов: цветов, свежего хлеба, кофе и бензина.

Где-то впереди взвыла старая пластинка, потом послышались аплодисменты и смех. За углом, на крошечной площади, собралась толпа: там игрался уличный спектакль. Серая мартышка выделывала сальто, жонглировала шариками под музыку. Рядом стоял её хозяин – краснолицый, жирный, с сальными волосами. Люди смеялись, что-то говорили, восклицали…

А потом раздался крик. Ваня сразу узнал этот звук – слишком хорошо знал разницу между визгом боли и криком восторга. Он протиснулся сквозь плотную массу тел, оттолкнув плечом семейную парочку, и увидел, как дрессировщик хлещет обезьянку деревянной дубиной.

Мартышка визжала, потом – молча побрела к своим шарикам. Подобрала один – он выпал. Попробовала другой – тоже упал. Она недоуменно смотрела на разбежавшиеся по асфальту кругляши, потом – на свою правую руку. И осторожно, нежно погладила её. Как будто не до конца понимала, что происходит.

И тогда Ваня увидел. О, он увидел.

Пальцы торчали в разные стороны, как пучок вырванных из земли стеблей.

Тут глаза у Вани моментально застлало красным, в голове взорвался страшный жар и залил его до самых костей. Он даже не успел отследить своих действий: вот он стоит и смотрит, как обезьяна тихо гладит переломанные пальцы, а вот он уже рядом с краснолицым, заламывает ему за спину правую руку и с наслаждением слышит, как хрустят его кости: сперва локтевая, а потом сразу лучевая. А вот он уже точно так же —быстро, ужасно быстро – ломает этой твари вторую руку. Но и этого мало, мало, жар не спадает, красная пелена все еще перед глазами. И тогда Ваня почти ласково берет за подбородок мерзавца, и в глазах у того смерть, он хорошо знает этот взгляд: краснолицый увидел Мрачного жнеца…

Ваня узрел его лишь однажды, но никогда не забудет. Очевидно, мозг в полнейшем тогдашнем раздрае создал себе крайне красочный глюк.

Тогда небольшой отряд, выполняя задание по ликвидации некой группы террористов, не успел сделать все вовремя и напоролся на яростное сопротивление. Полегли все, как фарш из мясорубки, никого не взяли живым, слава богам, ну а Ваню посчитали мертвым, так он выглядел: ранило тяжело, да еще и шарахнуло контузией, он распластался на земле ничком и надолго потерял сознание. А когда очнулся, ничего совсем не слышал, зато ясно увидел его…

Смерть.

Он был молодым и бледным, темноглазым, с тонким шрамом на щеке, и красивым, невозможно красивым. За спиной у него трепетали огромные черные крылья, и был он одет в черную хламиду с капюшоном, надо же, легенды не врут, и ступал по окровавленной земле босиком, и держал в руке древний зазубренный и почерневший от времени серп…

Ваня попытался ползти, но это было просто нелепо: он отполз, может быть, шага на два. Смерть (Мор, вспомнил Ваня вдруг, Мор, так называли его римляне) смотрел прямо на него, а потом медленно двинулся навстречу.

Ваня понял, что это означает.

И тут вдруг вспомнились ему слова из книжки, которую он читал на базе в своем ридере – длиннейший и крайне запутанный роман о том, как в вымышленной древности боролись за власть богатые кланы. Судя по портрету на обложке, автор романа только и делал, что писал эту нескончаемую сагу, уже сам забыв, что там было вначале, ел исключительно жирные пончики и хлестал виски бочками. По крайней мере, на фото он выглядел так, как будто его вот-вот хватит апоплексический удар.

Но нашлась в этой книжке одна строчка, которая Ване сейчас пригодилась. В тот миг, когда узрел он Мора, прошептал ее – нет, заорал шепотом изо всех сил – запекшимися от крови, треснувшими губами, загребая в бессильной ярости кулаками землю и траву возле себя, словно бы мог зацепиться за эти корни и стебли, за эти комья глины, удержаться за них в земном мире – и не упасть во мрак.

«Есть только один Бог – Смерть! Но Смерти мы говорим одно: не сегодня! Не сегодня!!!»

И тогда случилось невероятное: Мор остановился, посмотрел своими неотразимыми глазами, усмехнулся и… исчез.

Только вот краснолицый этих слов не знал, и Ваня точно был готов позаботиться о том, чтобы Жнец взмахнул своим серпом.

Но тут его будто вышвырнуло из раскаленного тумана – он почувствовал, как сзади его кто-то тянет и шипит что-то, ощутил чьи-то железные клешни на своих локтях и плечах. В четыре руки оттаскивали его от сраного дрессировщика, и морок его отпустил, Ваня снова смог дышать…

А еще помнил Ваня, что именно из-за обезьянки в том же городе Сабха возникла жестокая война между кланами. Ручной зверек лавочника из одного клана украл платок с головы школьницы из другого. За это родственники девушки убили пять представителей враждебной семьи и саму обезьяну, а потом в ход пошли танки и минометы – поскольку кланы эти были самыми влиятельными в регионе и самыми мощно вооруженными, ведь недаром Сабха славилась как центр контрабанды оружия.

Но сейчас Ване некому было надрать задницу за всех этих обезьянок, у которых были сломаны не пальцы, а мозги. Хотя кто знает здешние порядки – возможно, и пальцы тоже.

***

Палата, куда их привели, оказалась тесной, тёмной и с низким потолком. Ваня сразу подумал: либо этот пациент кому-то сильно насолил, либо ему просто хронически не везло по жизни.

Ассоциации сегодня липли к нему, как пыль. Возможно, всё ещё отзывались галлюциногенные грибочки – а может, просто голова решила идти не по прямой. Сейчас, например, Ваня вспомнил, как когда-то ему пришлось передвигаться, прицепившись к днищу грузовика с холодильными камерами. Оттуда воняло бензином так, что выворачивало, в лицо били пыль и мелкая галька – сыпались фонтанчиками из-под колёс на поворотах. Ваня взмок от пота, закоченел от невозможности пошевелиться, но, к счастью, путь был не слишком длинным. Он знал ребят, которые по двести миль преодолевали, прижавшись к днищу автобуса – а это уже другое кино, без купюр.

Он вспомнил и сам пункт назначения – порт Гвадар. Сначала перед ним расстелилась его торговая часть. Запахи, будто безумные, навалились со всех сторон: кофе, пряности, специи, рыба, краска, дерево, соль, металл, ржавчина, подгнившие фрукты. Даже пеньковые канаты, нагретые солнцем, имели свой запах – и Ваня его ловил.

Отцепился он тогда ловко – на повороте, под какими-то огромными ржавыми бочками. Упал вбок, откатился за укрытие, залёг. Несколько минут лежал на спине, глядя на небо и море: над серо-зелёной водой ещё стлался утренний туман, а над ним поднималось солнце – жёлтый шар в выцветающем от жары небе. Грузовичок тарахтел уже где-то далеко, сворачивал за угол. Ваня обсыхал под солнцем, стирал с лица грязь, потягивался, вставал – шатаясь. Пора было искать корабль.

Всё это всплыло в голове так ярко, будто случилось не полжизни назад, а минут тридцать назад.

Кораблей тогда было много. Универсальные грузовые суда, балкеры, рефрижераторы, контейнеровозы, баржи, лихтеровозы… Вдали виднелись силуэты танкеров. Но все они были слишком большими. А Ваня искал одно судёнышко – скромное, частное.

Он долго шёл вдоль причалов, пока облик пришвартованных кораблей не сменился: появились сейнеры, дрифтеры, траулеры, даже несколько байд и шаланд. Грузовая часть порта сменилась рыбной. Разгрузка шла полным ходом – грохот, крики, сигналы, пахнущий солью воздух. Краны в этой части были скромнее: не те громады с кабинами, ходившими по рельсам над контейнерами, а приземистые, пёстро раскрашенные башенки, которые ловко таскали мешки и контейнеры. Работали юркие погрузчики, сновали между ящиками и бочками. Всё гудело и двигалось, и казалось – хаос, а на самом деле – чётко выстроенный механизм.

Ваня, конечно, знал, что по периметру порта работают десятки радаров, вертящихся на мачтах, и тысячи камер. Каждое судно, прося разрешения на вход, получало свой ID. И большие суда при входе и выходе сопровождались навигаторами на катерах. Так что потеряться тут было не так уж просто – хотя и казалось иначе.

Но если договориться с капитаном… вот того дрифтера… или траулера, стоящего чуть дальше… чего бояться?

Найти каперов можно было в припортовой зоне – отели, бары, бордели. Договариваться лучше там, где пахнет алкоголем и дымом. Где язык развязывается быстрее, а вопросы решаются неформально.

Ваня сплюнул и направился к ближайшему судну.

И… вздрогнул. Всё тело сжалось от резкого возвращения – кто-то мягко коснулся его плеча. Серые глаза. Вера. Он вспомнил её. А потом – и всё остальное.

***

Человек, сидевший на кровати, был сед и коротко острижен. Рядом с ним лежала плюшевая собака, которую он гладил – нежно, как настоящую. Одет он был в старые рубаху и штаны, явно чужие – из-под них местами выглядывало голое тело. Через грудь тянулись провисшие подтяжки – такой предмет Ваня последний раз видел разве что в старых фильмах.

Обстановка напоминала не палату, а захламлённую квартиру одинокого пенсионера. В углу стоял закопчённый котелок, рядом – древние чашки, большой термос с облупившимися цветами на боку. А в термосе оказался кофе – и запах был настоящий, сильный, пряный. Даже слишком хороший для этого места. Старик наливал его с привычной ловкостью, не расплескав ни капли, затем развязал узелок, вытащил пару потускневших конфет и выложил их на тумбочку.

– Вы кто такие? – хрипло спросил он. – Пришли, испугали Джо. Пса моего. Повежливее надо. Он теперь старый, пугливый стал.

Он снова провёл рукой по плюшевой шерсти.

– Да он хоть и пугливый, а бодрый ещё. За себя постоять может, если что.

И тут Ваня будто бы щёлкнул внутренним выключателем. Он увидел не старика, а молодого мужчину с хищным оскалом, сверкающим в отблесках костра. Белоснежные зубы, смуглая кожа, прямой нос, короткий ёжик чёрных волос, тёмные глаза, острые и внимательные. На нём был золотисто-зелёный халат восточного покроя поверх мятой рубахи и кожаных штанов, а на ногах – армейские ботинки.

Откуда здесь костёр, удивился Ваня, но костёр был – жаркий, алый, с языками пламени, выхватывающими силуэт мужчины.

– Что случилось с вами, что вы ведете бессмысленные поиски забытых запретных плодов? – тягуче спросил черноволосый. – И горюете так же бесплодно?

– Мы не горюем, – возразил Ваня. – Мы ищем. Тебя. И причину, по которой ты запустил тот проект. «Лаки-бой». Или «Локи-бой». Уже чёрт ногу сломит, как правильно. Мы знаем, как он работал. Но не знаем – что пошло не так.

Черноволосый склонил голову набок, как птица.

Как же его зовут, вспоминал Ваня, как-то очень просто. Лев Мирзоев, вот как. Лев Исаевич. Но тот, кого Ваня видел, не вязался своим обликом с этим именем, слишком уж походил на персонажа старых восточных притч. Или персонажа игры, созданной по мотивам этих притч.

– Что пошло не так? – усмехнулся Мирзоев. – Мы были идеалистами, котятки. И это было нашей слабостью. Мы не хотели расставаться с мечтой. Мы верили, что человеку нужно только одно – любовь. Что каждый боится её, хотя и жаждет. Боится потому, что она причиняет боль. А боль пугает.

Он говорил мягко, но в голосе была тяжесть.

– Видишь ли, мальчик, все мы рождаемся в броне. Это броня эгоизма и бесчувствия. Долгое время важен только свой мир, своё «я», и оно заслоняет всё остальное. Но однажды кто-то трогает наше сердце – и первый щит падает. Скажем, я полюбил этого облезлого пса. Видел его? Мохнатое недоразумение, кожа да кости. Скоро сдохнет. А я – люблю. И вот – открылся портал. Полюбив одного зверя, я увидел всех зверей. И теперь не убью даже букашку.

Он потрепал собаку по голове.

– Кто-то полюбит ребёнка – и с того момента все дети будут для него открытой книгой. Кто-то – умирающего, и с тех пор будет чувствовать страдание всех, кто умирает. Каждая такая трещина в броне открывает тебе чужую боль. Море боли. И эта боль ничего тебе не даёт – кроме знания.

Он замолчал, потом добавил:

– Любовь срывает покровы. Но чтобы выжить – нужно понимать, зачем. Когда ты не понимаешь смысла, боль кажется тебе ненужной.

– Так в чем же смысл? – нахмурившись, спросил Ваня.

Мирзоев – Мирза его звали в компании, как рассказывал Фёдор – лениво пошевелил палкой сучья в костре и вздохнул. Лохматая собака вышла из-за валуна и теперь жалась к правому боку хозяина, мелкая трусливая собачонка, старая, с выцветшей шерстью. Мирза не глядя погладил ее лобастую голову.

– В том, чтобы к своей смерти ты дошёл обнажённым. Без щитов. Чтобы чувствовал боль мира – как свою. Тогда ты поймёшь его по-настоящему. Не останется снобизма, презрения, равнодушия. Только чистое знание и способность полюбить всех. Это и есть тайна.

– Но кто согласится на это добровольно?

– Вот тут и начинается веселье, – оскалился Мирза. – Подсознательно мы все хотим обнажиться. Это только кажется, что любовь приходит, не спрашивая, и с размаху бьет кулаком, а потом, хохоча, умывается в твоей крови. Ты сам выбираешь того, кто причинит тебе боль. Это единственная привилегия в жизни. Но, согласись, неплохая.

– Я не выбирал, – сказал Ваня.

– Выбирал, – улыбнулся Мирза. – И продолжишь выбирать. Однако большинство людей не выдерживает своего же выбора и деградирует, впускает в себя темноту. Или так боится, что не впускает в себя свет изначально. Но мы думали, что справимся с этим. Поможем людям именно в этом. Что они впустят в себя свет хотя бы в созданной нами реальности и обретут смыслы. Станут целыми. Но знаешь, что оказалось? Большинство людей не знает, что такое любовь, не способны к ней в принципе и даже не хотят увидеть, что она есть. Они принимают за любовь свои чудовищные желания. И когда с таких людей снимают поводок, они творят такое… Либо там, либо здесь… Почитайте статистику преступлений за годы работы «Лаки-боя». Надеюсь, у вас хватит ума. Хотя, предупреждаю, тошнить будет.

Тут Мирза привстал и приложил ко лбу Вани пальцы, но показалось тому, что не пальцы это, а раскаленные угли, и что оставят они ожоги, круглые и красные, как стигматы. Так лоб обожгло, так вспыхнуло что-то прямо перед глазами белым, ослепительным огнем, что Ваня дернулся и зажмурился.

А когда открыл глаза – костёр исчез. Исчез Мирза, исчезла собака.

Перед ним сидел лишь седой человечек в растянутой одежде, прихлёбывающий кофе из старой чашки со щербинкой на боку.

Глава 8. Нума

Иван

Пациент психиатрической больницы оказался прав. В определённый период в Екатеринбурге статистика преступлений изменилась – особенно во время активной работы учёных над «Шлемом счастья». Казалось, будто количество психопатов в городе выросло в разы, хотя их процент всегда оставался стабильным.

А ведь статистика умеет рассказывать. Известно, что около 20% заключённых – настоящие психопаты. В среднем каждый из них успевает совершить до пяти тяжких преступлений до сорока пяти лет. Есть и научные МРТ-исследования, показывающие, что у таких людей слабо активны зоны в сером веществе под глазничной корой – те самые, что отвечают за мораль. Плюс генетическая склонность к агрессии, плюс сбои в связях между зонами, управляющими эмпатией, виной и страхом. Всё это – формула чудовища.

Создатели «Лаки-боя» явно были знакомы с подобными исследованиями. Если человек перед применением вещества работал с гипнологом и специалистом по НЛП, мозг уже был натренирован. Шлему оставалось только создать подходящую среду – и подготовленное сознание всё делало само. Зёрна падали в удобренную почву.

Это была древняя технология – без вживлённых имплантов, с высоким риском и нестабильным результатом. Но она уверенно делила человека на доктора Джекила и мистера Хайда. И вскоре от Джекила не оставалось ничего.

Ваня был убеждён: нельзя будить тьму. Бездна не прощает любопытных.

Он вспоминал слова американских нейробиологов – те утверждали, что у серийных убийц повышенная активность в определённых участках мозга приводит к убийству так же, как у эпилептиков – к припадку.

Разработчики «Лаки-боя» пошли дальше: они стимулировали автобиографическую память одновременно с зонами сексуального удовольствия, хищной агрессии и контроля эмоций. Они не просто изучали – они создали монстра. Множество монстров.

Именно этим объяснялся всплеск странных, немотивированных нападений: когда люди посреди бела дня кидались на прохожих с кухонными ножами, молотками, скальпелями. Внешне – абсурд, но что-то подсказывало Ване, что мотив всё же был. Это больше походило на жертвоприношения. Неизвестно чему – секте, богам, утопии или антиутопии.

Он вспоминал «Багровые реки», но ещё чаще – другую книгу того же автора, не такую известную, зато поразившую его в юности: «Присягнувшие тьме». Слишком пафосное название, но там была одна важная мысль: «Самая коварная ложь дьявола – убедить нас, что он не существует».

Третьего из четырёх авторов проекта они с Верой так и не нашли. И в какой-то момент Ваня использовал последний козырь – взыскал долг с человека, который не прощал ошибок. Это был шанс, которым можно было бы спасти жизнь. А он потратил его на имя.

Он не рассказал об этом Вере. Как и о том, что сам до конца не понимал, зачем ему это. Просто шёл за внутренним импульсом. Ему снились тревожные и прекрасные сны. Действие грибного чая, который дважды дали ему обманом, оставило след. Возможно, куда более глубокий, чем он предполагал. Возможно, он ошибся – как ошибались все экспериментаторы до него.

В одном из снов он бежал рядом с огромной чёрной собакой. Куда она вела – он не знал. Но верил: цель скоро откроется. Поэтому просто бежал – легко, свободно, почти летя.

Вокруг было сыро, в воздухе стоял болотный дух. Но пёс уводил его прочь от топей – мимо полутёмных деревушек, сквозь перелески, утопающие в тумане луга и каменистые тропы, где под ногами хрустела галька.

И там, в величественном лесу, что-то звенело голосом без слов, аукало, стонало и хохотало. Сквозь туман Ваня видел то огромное лицо с изумрудными глазами и длинными серо-зелёными волосами, то десятки кривляющихся рож: с козлиными рогами, в шерсти, с белыми бородками.

На небе, словно на барабане, каталась бледная луна. А над нею – силуэты быков. Они топтались по кругу, затем рассыпались в клочья шерсти, разлетаясь по небу.

Они с псом бежали вдоль озера. На его чёрной глади отражались города – не пустоши, а живые места с огнями, башнями, мостами. Ваня даже на мгновение услышал волынку и радостный смех.

Озёрная вода превратилась в экран. На нём сменялись сцены: белый дождь лепестков – или первый снег? Чаши с густым алым содержимым, словно кровь. Короны – тяжёлые, пылающие пурпурными камнями, обжигающими виски.

И кто-то в чёрном, с капюшоном на лице, мчался по деревням, пугая путников. За ним – отряд теней на чёрных жеребцах с огненными глазами. А за ними – псы с пастями, полными пламени.

Осенняя ночь была жива. Ветер выл, собаки выли с ним. Воронье каркало. Холод, словно дух, бродил по торфяным лощинам, крыши деревень сгибались под тяжестью света, который вдруг стал острым, как нож, – белым, слепящим, тяжёлым.

То и дело по следам охоты взлетали в воздух красные брызги.

Всё оживало, даже мёртвое. Всё дышало, кричало, рычало, хрипело, смеялось, шептало.

Ветра пели. Луна покачивалась в небе, как белый фонарь, будто издавая дребезжащий звук. Духи текли из потустороннего мира в мир людей – бесконечный, вязкий поток зла, и каждому из них требовалась своя жертва.

Вместе с духами в деревни и города проникли все существа, обитающие в иных измерениях. Одни веселились, другие предавались похоти, третьи пугали и забавлялись, четвёртые заключали сделки, накладывали чары – а пятые убивали. Их было не отличить от духов, от теней, от призраков.

Некоторые люди после той ночи уходили в лес навсегда. Их память застывала, мысли угасали, взгляды становились текучими, как ртуть. Они спали под корнями поваленных деревьев, ели мёд и ягоды, зачарованно слушали крики птиц над зыбью болот. Лесные духи забирали их – рано или поздно. Другие уже не могли спать. Их преследовали видения – ночные, неявные, несмываемые. А третьи до самой смерти терзались тоской по ведьмам, что пришли в ту ночь: путали магию с бессмертной любовью, грезили, не находили покоя.

И вот человек и собака – или человек и демон – достигли череды одинаковых холмов и спустились в поросший травой овраг между ними. Пёс сел, выл – протяжно, срываясь на хрип – а потом исчез в темноте. Только трава зашуршала под его лапами.

Перед Ваней, будто разъехавшись в стороны, раскрылся один из холмов. Из расщелины выбежали несколько юрких синих ящериц. В глубине теплилось слабое, бледное сияние. Ваня пошёл к нему, но не успел сделать и трёх шагов, как из темноты донёсся шепот – или шелест.

Он замер.

– Постой, – сказала темнота. – Не ходи. Подожди.

Он медленно обернулся и увидел у огромного дерева старика в плаще. Тот стоял на грани света и тени: одна половина лица скрыта в темноте, другая залита лунным светом, как молоком. Старик был согбен, но глаза его светились – густым, тёплым золотом.

Ветер свистел, но странным было не это. Сам воздух начал вибрировать. Контуры деревьев и холмов дрожали, расплывались, как роспись на воде. Ваня зажмурился и снова открыл глаза. Не помогло.

Тем временем старик откинул капюшон и поднял вверх жилистые руки – от запястий до локтей их покрывала вязь тёмных рун. Ваня уставился на знаки, пытаясь распознать хоть один знакомый…

И проснулся.

***

Он опирался лбом о стекло автобусного окна, а руки машинально спрятал в рукава, словно в муфту. Во сне почувствовал холод, хотя был в тёплом дафлкоте. На самом деле погода стояла не холодная – только ветреная.

За окном тянулись желтовато-серые земли. Низкое небо, песок, редкие камни. Казалось, этим плоским просторам нет ни конца, ни края, будто здесь остановилось время. Всё вокруг застыло, как будто прислушивалось к чему-то, известному только ему.

Вера недавно рассказывала ему о теории цикличного развития цивилизаций. Особенно её вдохновляли трансваальские шары – металлические образования, найденные в пирофиллите, осадочной породе возрастом около двух с половиной миллиардов лет. Ваня, как скептик, настаивал, что это просто природные вкрапления, но Вере нравилось думать иначе. Она представляла, как задолго до каменного века другие расы уже достигали своего расцвета, вершины и исчезали. Только редкие следы их существования нарушали привычные линейные теории. Те самые загадочные шары, вросшие в древнюю породу, не поддающиеся времени, так твёрдые, что даже сталь не оставляла на них царапин. Рукотворные? Кто знает.

Они направлялись в Аркаим. Там, по слухам, жил шаман. Раньше он был молодым и перспективным учёным, владел техниками НЛП, гипнозом. Теперь же превратился в почти миф. Про него рассказывали небылицы, но чем дальше они продвигались, тем интереснее становилась эта история.

Вера

Его звали Нума.

Когда-то – Кирилл Александрович Казарин. Но теперь это имя почти никто не помнил.

По документам ему было около сорока шести – возраст совсем незначительный по нынешним меркам. Однако Вера почему-то представляла себе кого-то другого: грузного, с брюшком, возможно, с безобразными усами или лысиной. Жалкий, ускользающий от реальности мужчина, увядающий нарцисс с манией величия. Алкоголик или любитель грибов – одно из двух.

На старых фотографиях Кирилл выглядел худым и угловатым. Не урод, но и не красавец. Скорее – несуразный, будто всегда чуть не в своём теле.

Теперь Вера сидела рядом с Иваном на жёстком диване в деревянном домике нижнего лагеря и ждала его появления. Того самого, кого она уже заранее решила не бояться.

За дверью раздались лёгкие, стремительные шаги. Щёлкнул засов, открылась дверь – и кто-то рассмеялся. Звучно. Весело.

Аура вошедшего заполнила комнату сразу. Мощно, тотально, как горячий прилив. Бархатистая, плотная, будто маслянистое золото – она накрыла их, и у Веры на загривке встали дыбом волоски, как будто чья-то рука легла ей на шею. Почуялось движение воздуха – но не прохладного, а сухого, словно с пустынного ветра сорвало дыхание. Как будто за пределами дома приближалась песчаная буря.

– Ну здравствуйте, друзья мои, – произнёс шаман, глубоким голосом. – Что привело ко мне учёных-мозгоправов?

Вера медленно обернулась – и увидела загорелого, развязного пижона лет сорока: зелёная футболка, рваные джинсы, дорогие часы, золотая цепь, модные тёмные очки, рыжеватый ёжик волос. Хищная улыбка. Акульи зубы. Стройный, высокий. Наглый.

Она поняла, ещё до того, как посмотрела на него: они столкнулись с чем-то огромным, чужим, опасным.

Шаман оскалился ещё шире – до невозможности. Казалось, показал все свои двести тридцать два белейших зуба.

Пока Вера бормотала что-то об анализе старых, но таких новаторских проектов, Нума с вальяжной грацией устроился на неудобном деревянном стуле, будто это было мягкое дизайнерское кресло. Он закурил – настоящую сигарету, не вейп и не IQOS. Вера не видела таких лет сто. Затянулся, стряхнул пепел в вычурную пепельницу, больше похожую на малахитовый таз с золочёными орлами. Руки у него были женственно изящные, с длинными пальцами. Пианист. Аристократ.

– Рад, что наша наука ищет и пробует, пробует и ищет, – лениво протянул он. – Но не совсем понимаю, чем я могу быть ей полезен. Я ведь теперь… просто маг.

Он именно так и сказал – «просто маг».

В домик влетел запыхавшийся паренёк и протянул Нуме стаканчик кофе, глядя в пол. Шаман сделал глоток с заметным удовольствием.

– Так что же? – повторил он, прищурившись.

Вера решила пойти ва-банк. Молчание никогда не было её методом. Она верила: только в открытом столкновении можно увидеть эмоцию, а значит – реакцию тела. А тело, в отличие от слов, не врёт.

Она рассказала всё. Всё, что они знали, и даже больше. Нума слушал молча, затягиваясь. Курил. И молчал.

– Не думал, что ко мне когда-нибудь придут Кай и Герда и попросят раскрыть тайну великого зеркала злого тролля, – наконец сказал он.

– А кто был троллем? – не удержался Иван. Вера зыркнула на него, и он заткнулся.

Но Нума развеселился.

– Да все. Все мы. Мы вместе создавали это зеркало, чтобы каждый мог в нём увидеть и завершить свою боль. Надев шлем всего один раз, ну, может, несколько. Пройти курс. И больше не быть в плену у…

– У власти несбывшегося, – тихо произнесла Вера.

Глаза шамана вспыхнули.

– Именно. А я думал, придётся долго объяснять. Да, у нас были намерения. Может быть, и благие… Мы хотели забыть, что ночь существует. А забыли главное: всегда было мудрым решением обходить спящих собак Гекаты за сто километров.

Вера не могла оторвать от него взгляда. Этот шаман безумно привлекал и довольно сильно пугал. На нем ведь не было никаких знаков отличия, светлые льняные брюки и невесомая белая рубашка, но вот они оба, как маленькие наивные мальчик и девочка, все равно таращились на него так, будто он в страшной храмовой маске пел и танцевал во время бури.

– Знаете, – сказал Нума, – одна из ранних сект ждала Второго пришествия. Их последователи рисовали рыб под мостами и прятали покойников, надеясь на воскрешение. От их одежды за версту тянуло трупным запахом. И всё же римляне терпели – они выбрали политику толерантности. Глупость.

Он сделал ещё глоток, взглянул поверх очков.

– Мы заметили, что многие наши испытуемые не хоронят свои чувства. Они их консервируют. Вину, любовь, утрату – таскают с собой, надеясь на воскрешение. И мы решили помочь.

– Чушь, – жёстко сказал Иван. – Вы просто решили посмотреть, сработает ли.

Нума ухмыльнулся, как белая акула, тут же дискредитировав все, что сказал до этого. Но говорил он мягко, будто темный бархат стелил.

– Это извращенцы с застревающим мышлением, так я считаю. Жизнь – вообще очень бессмысленная шутка, но если живешь по приколу, на всю катушку – то с этим миришься. А тут у меня было чисто научное любопытство. И человеческое, конечно. Люди – они невротики, думал я. А что есть невроз? Это то, что никогда не заканчивается. Сколько бы невротик ни пытался закрыть дверь в то, что его мучает, он никогда ее не закроет. Но была маленькая вероятность, что невротики все же не все. И есть часть, которая была бы рада попрощаться с власть несбывшегося. Что, дав этой части возможность долюбить, досказать, перешить, сделать правильный выбор, мы разгрузим их психику и освободим им mental space. Я верил в то, что человек сам волен выбирать между добром и злом, и так он определяет свою судьбу. Есть такое понятие – арту. Это изначальный вселенский закон праведности и гармонии, на поддержание которого должны быть направлены усилия человека, избравшего добро.

Тут в домике снова вбежал тот же самый запыхавшийся паренек и передал шаману новый стаканчик с кофе. Нума усмехнулся – настроение у него, по всей видимости, резко начало ползти вверх. Он с удовольствием отпил кофе.

– В общем, что-то я долго вас мучаю, Кай и Герда. Работа со шлемом показала, что если человек уж пускался во все тяжкие, то мои «жить по приколу», для которых я ему обеспечивал все условия, он понимал чересчур широко. Чересчур. Понимаете, о чем?

– Они начинали убивать? – спросил Ваня.

– Не сразу. Сначала все остальные чрезмерности. В виртуальном мире они достигали высот, соединялись с любимыми. Принимали правильные решения. А потом им вдруг становилось мало. И они шли дальше и дальше, потому что Лаки-бой позволял им всё. И когда они это понимали… Исчезали и очищение, и вина, и утрата, и эмпатия, и катарсис. Часто на это требовался всего один сеанс. Один! Время в вирте течет иначе. А потом люди подсаживались на Лаки-бой и, даже когда мы уже прекратили работу, умоляли нас продолжить. Платили большие деньги. Угрожали. Шантажировали. И мы шли на это снова и снова. Это уже не было научной работой. На несколько лет мы попали в рабство, потому что тупо боялись за свою жизнь.

– Вы были гипнологом? – спросила Вера. – Вводили в транс, ставили якоря?

– Как было не догадаться, учитывая то, где вы нашли меня сейчас, не правда ли? – снова усмехнулся Нума. – Но я уверен, вы то же самое сейчас делаете.

– Нам уже довелось попробовать грибы от ваших людей, – сказал Ваня. – Они открывают ад. И вы их давали.

– Вы снова перекладываете ответственность. Грибы открывали память – да, всю целиком, без купюр. Весь пассив до мельчайших деталей. И снимали волевой контроль. Но агрессии они не вызывали. Физиологически – никаких всплесков гормонов. Всё было внутри человека, Хайда люди приводили с собой. Люди – а это были пациенты психотерапевтов, которые давали нам очень хорошие рекомендации и заключения без всяких рисков, мы же не брали никого с улицы, – приходили к нам с песней Фредди Меркьюри на устах. Помните? In my defence, what is there to say? All the mistakes we've made must be faced today. It's not easy now, knowing where to start, while the world we love tears itself apart… И мы верили им. Даже я, а я ведь даже в том возрасте знал многое. А уходили они с другими песнями. Another one bites the dust, например.

– А потом?

– Потом наш химик нашёл антидот. Нейролептик. Удар по дофамину плюс особые нейролингвистические формулы – и вот уже человек, без всякого шлема, готов подчиняться. Мы могли предложить это государству. Не рай, не ад. Царство кесаря. Мягких зомби.

– И вы не воспользовались этим?

– К тому времени мы уже были серьёзно ранены духовно. Каждый из нас испытывал некоторые проблемы. Возможно, мы заразились порочностью от наших испытуемых. Один из нас потерял разум. Второй мечтал только о славе и деньгах. А я стремился к свободе без ограничений, но при этом не забывал о себе.

– А четвёртый? Ведь было четверо!

Нума покачал головой.

– Удивительно, как так получается? Нас всего трое, один из нас ранен, а ещё есть юноша, почти ребёнок, а все ведь скажут, что нас было четверо! Старые книги всегда правы, особенно самые старые. Вы читали?

– «Три мушкетёра», – улыбнулась Вера.

– Браво! – восхитился Нума. – Вы прекрасные собеседники.

– Кто был четвёртым? – нажал Ваня.

– Вашей спутнице лучше знать. Вера, вы же работаете под его началом. Очевидно, он единственный, кто разумно использовал наш опыт.

Вера даже осипла от волнения.

– Максим Юрьевич? – прошептала она. – Но там же… там я не нашла его имени… хотя, впрочем, я не все имена смогла найти…

– Теперь – все, – сказал Нума.

– А вы сейчас… огнепоклонник? – спросил Иван, кивнув на пояс шамана. – На вас кошти, сплетенный из семидесяти двух нитей овечьей шерсти и полый внутри.

Только тогда Вера заметила на тонкой талии Нумы белейший пояс, трижды обернутый вокруг тела и завязанный на четыре узла.

– А вы не простой юноша, Кай, – произнес Нума.

– Иван.

– Иван. Разве это не логично? Мы на землях древних ариев. Я продолжаю традиции, так сказать.

– Думаю, вам многие верят. И платят, конечно.

– А вы можете показать нам… ну… действо? – тихо спросила Вера. – Хотя что это я, простите, это так невежливо…

Но Нума не рассердился, а даже рассмеялся, откинув голову и показав свои белоснежные зубы.

– Да присоединяйтесь, тут у меня пришла группа селян, просят всякое. Чтобы зима была мирной, сытной и теплой. Всегда у всех жрецов и шаманов люди просят одно. Чтобы не было холода, голода и войн. Тут уж неважно, кто ты и чем якобы повелеваешь. Завтра утром посмотрите на меня в деле.

***

Для обряда – или скорее, службы жреца – выбрали круглую поляну, окружённую низкими деревьями. Над пейзажем висело сухое, пыльное сумеречное утро. Собралось человек шестьдесят: в основном пожилые женщины, но были и мужчины, и девушки, и женщины с детьми. Все стояли молча, образовав широкий круг, и ждали Нуму.

Ваня, шедший следом, с интересом отметил, с какой скоростью и бесшумностью тот двигался. В древности у зороастрийцев священнослужители – мобеды, а особенно дастуры, старшие из них – были не просто жрецами, а стражами священного огня. Многие погибли с оружием в руках, защищая Атар. В глазах этих людей Нума, думал Ваня, был именно таким – дастуром, огненным жрецом.

Обряд начинался на рассвете – в честь Ахура Мазды, воплощавшегося в солнечном свете. Но этот рассвет был блеклым, тусклым, утро почти не отличалось от вечера.

Посреди поляны на небольшом возвышении стояла огромная бронзовая чаша. В ней горел таш Адаран.

Нума уже был там. Высокий, стройный, в ослепительно белом одеянии: узкие брюки, светлая седре, кошти на талии – тот самый, что они уже видели.

Он обернулся, и их взгляды с Ваней встретились. Шаман морщил переносицу, губы его дрогнули, как у хищника. В этот миг Ваня понял, что именно притягивает людей к этому человеку. Сила. Ослепительная, жгучая сила. Стихия огня. Блеск солнца. Дыхание раскалённой пустыни, когда воздух дрожит, а газовые пузыри, вырываясь из земли, вспыхивают ослепительным синим пламенем…

По легенде, именно вспыхнувший от солнечного луча пузырь газа Заратустра использовал, чтобы поразить царя Виштаспу. И после этого вера ариев распространилась по всему миру.

Сегодня о подлинном учении Заратустры почти никто не помнил. И то, что Нума предлагал этим простым деревенским людям и заезжим городским туристам, казалось почти чудом.

Ваня был уверен, что его, прошедшего многое – в том числе ритуалы вуду, – не удивить. Но он ошибся.

Нума запел.

Ване показалось, что его вены задрожали. Голос не был человеческим, он звучал, как хор инструментов – то взлетал к небу, то обрушивался низким гулом, то рычал, то шептал, пронизывая воздух, пламя, землю, тела. Он вибрировал в крови.

Он пел на языке, который мог быть древним, мёртвым – или же вымышленным. Но разве возможно выдумать язык, способный воспламенить человека изнутри?

Адаран горел не только в бронзовой чаше. Он горел в этом человеке, пылая в его взгляде, в его жестах, в его теле. В этом мгновении Нума стал настоящим аташкадэ – домом огня.

И вдруг Ване показалось, будто он поёт то же самое, что звучало когда-то в голосе англичанина из старой песни:

Что мне сказать в своё оправдание?

Мы разрушаем любовь.

Мы никогда не смотрим правде в глаза.

Затем, подобно мимолётной песне,

Любовь появляется… и исчезает.

Нума вытянул руку, повернул её, сжал пальцы в кулак – и глаза его вспыхнули, словно он хотел вместить в себя всю свою жизнь и выпить её залпом, как вино.

Руны на его руках вспыхнули. Древние символы, которые текли по коже, как расплавленное золото в чёрной нефти. Золотые жилы пронизывали его тело, как вторая система кровообращения. И поверх них текли чёрные, словно живые, чернила, готовые затопить собой весь мир, вырвавшись наружу.

Дальнейшего Ваня не помнил.

Глава 9. Ногицунэ

Нума

Нума помнил, что согласился участвовать в эксперименте за компанию. Ему было любопытно – но не смертельно.

Теперь, после разговора с этой странной парочкой, которая и сама толком не понимала, во что вляпалась, память начала пробуждаться. Он сидел в глубине дома, в тишине, в абсолютно тёмной комнате, и курил в приоткрытое окно.

Нума позволял себе расслабиться только тогда, когда никто не видел. Когда дневной свет не мог застать его врасплох, без маски. Когда настоящее лицо скрывала тьма – старая, надёжная, верная. Она ещё никогда его не подводила.

Разве он не был тёмным магом? И разве не был за это благодарен судьбе?

Алый огонёк сигареты вспыхивал и гас, как будто передавал сообщения на незримом сигнальном языке. Нуме казалось, что тьма за его спиной живая, и сейчас дышит ему в затылок.

Он курил с наслаждением, медленно затягиваясь и выпуская кольца дыма – голубоватые в молочном свете луны. Тьма нигде не бывает сплошной: лунное сияние, хоть и бледное, всё равно оставляет отпечаток. Оно лежало на ступнях Нумы и на круглом деревянном столе, в том числе – на бутылке с совершенно чёрным вином, принесённой с ужина.

Когда шли эксперименты со шлемом, с погружениями – как групповыми, так и индивидуальными, – в Нуме начало что-то просыпаться. Что-то внутри разогревалось, начинало тлеть, а потом вспыхивало.

Картинки – одни заставляли замирать от восхищения, другие – погружали в хтонь.

Сами добровольцы были очень разными. Почти у всех уже что-то было сломано. Мозги, судьбы, чувства приходили искорёженные, покалеченные.

Тогда им всем казалось, что они могут их починить. Что если подарить хоть час счастья, хоть минуту – это уже может изменить всё. Только вот не сразу поняли: когда это счастье отнимаешь, боль становится невыносимой. Словно вырываешь котлету из пасти умирающей с голоду собаки.

Нума помнил лишь некоторых. Например, одну старую даму – с дряблым, натянутым лицом, с веками, пропитанными голубыми тенями, с ресницами, обсыпавшимися тушью, с карминовыми губами на фоне меловых щёк. Шлем приносил ей юношу. Её первую любовь.

Нума работал по науке: гипноз, транс, жёсткие техники. Но с каждым разом ему всё меньше нужны были инструкции. Он просто проводил рукой перед лицом человека или касался лба – и тот погружался. А затем – инъекция, и пациент оказывался в своих грёзах. И Нума нередко шёл туда вместе с ним. Его голос сопровождал испытуемых в их снах. Он становился проводником, а порой – спасателем.

Для него самого это было как осознанный сон: разделённый, управляемый. Совершенно естественный процесс. Они воплотили в жизнь идеи Нолана – хотя тот, конечно, лишь экранизировал труды Лабержа и сюжеты Борхеса.

Кроме того, Нума часто проводил время в шлеме один. И однажды переборщил. Поставил себе тройную дозу гриба, а сигналы времени шлема увеличил вчетверо. Так нельзя было – но он же всегда искал край. Адреналин был его наркотиком.

Его проблема заключалась в том, что он не знал, что такое счастье. А именно это требовалось для работы с шлемом. Женщины приходили и уходили – он терял их легко и не страдал. Об ошибках не жалел, прошлого возвращать не хотел. И даже материальных мечтаний не имел – ни вилл, ни яхт, ни красных порше. Что-то, правда, порой всплывало – словно плавник акулы в ночном океане. Но тут же исчезало в глубине, оставляя за собой пустоту.

Картинки в его снах каждый раз были смазанными. Как будто помнишь, что что-то снилось – краски, движения, чувства – но всё уходит под напором дневного света.

Но однажды всё изменилось.

Ночью, в пустой лаборатории, когда все ушли, он устроился в кресле, налил в кофе слишком много коньяка, выкурил сигарету, сделал укол – и надел шлем. И словно сразу проснулся – но уже в другой жизни.

Позже он думал, что всему виной алкоголь. Выпивать перед погружением было категорически запрещено: побочные эффекты были тяжелыми. И они действительно пришли.

***

Всё складывалось гладко: самолёт прибыл вовремя, в бизнес-классе было, как и полагалось, просторно и уютно, пассажиров – едва ли десяток, а стюардессы напоминали симпатичных киборгов, настолько идеально отработаны были их движения. Едва лайнер оторвался от земли, они уже предлагали дорогой алкоголь.

Нума заказал виски и блаженно откинулся в кресле, расстегнув верхнюю пуговицу рубашки. Кресло при желании превращалось в полноценную кровать, а плазменный экран сулил тысячу фильмов на выбор.

Он летел в Нихон. Страстно, почти жадно хотел попасть туда, где, как шептали ему источники, до сих пор сохранялась тонкая, истинно азиатская магия.

Дай-Нихон обладала особым обаянием – почти плотским, обольстительным, как чары кицунэ. Нума встречал подобное лишь в кельтской магии фэйри, с которой сталкивался не раз и которую давно перестал ставить под сомнение. И кицунэ, и фэйри были близки по сути: и те, и другие вторгались в сны, плели иллюзорные миры, искажали время и возраст, появлялись на пустошах и склонах в час тумана, оставляя за собой огни, музыку, игры. Опасные игры.

Хэйан встретил его влажным, душным воздухом. Начало сентября здесь всё ещё считалось летом, и до алой, погружающей в медитацию осени оставалось почти два месяца. Именно в ноябре расцветала та самая зимняя сакура – с бледно-розовыми лепестками на голых тёмных ветвях. Тогда же в город приходили ароматы мандаринов и сладкой хурмы, пламенеющие клены и ритуалы благодарности.

Нума видел, как лепестки этой сакуры опадают на траву. В тот момент он впервые подумал, что мир – совершенен и ничего из него не стоит ни убавлять, ни прибавлять. Даже если за углом притаилась Тьма.

Сейчас его путь лежал к храму на склонах горы Инари, древней святыне, окружённой зеленью, каменными лисами и алыми вратами. Но стоило ему войти в этот храм, как он понял – здесь нет магии.

Он прошёл весь маршрут, соединяющий пять главных святилищ: длинный путь, прошитый алыми ториями – порталами, границами, воротами, ведущими к неведомому. Их было бесчисленное множество, и они завораживали скорее масштабом, чем красотой. Но и они были мертвы.

Храм спал. Он пропускал через себя толпы туристов, не сопротивляясь, не реагируя. Люди мыли руки и полоскали рот, сновали по территории, хлопали в ладоши, стучали в бубенчики, писали желания на табличках в форме лисьих морд. Но божество не являлось.

Перед главными воротами стояли две каменные лисицы. Потом он встречал и других – с ключами от амбара или жемчужиной в пасти. Они были прекрасны – по-своему величественны, с алыми повязками на шеях, отливающими багрянцем, как листья кленов в ноябре. Но они были неподвижны. Ни один хвост не дрогнул, ни одна морда не ожила, как бы пристально Нума на них ни смотрел.

Но он знал: разочаровываться рано.

Он уютно устроился в одной из беседок на склоне, вытянув ноги на каменной скамье и стал ждать наступления сумерек – часа, когда можно было встретиться с теми, кто живёт по ту сторону. Так было везде – что на горе Инари, что в холмах Эриу.

Скоро он почувствовал: на него кто-то смотрит.

– Что вам угодно? – спросил он по-нихонски.

Перед ним стоял неказистый турист: розовая рубашка с черепами, нелепые шорты, длинные жидкие волосы, редкие, как пух у птенца, козлиная бородка. В руках он держал миску – белый варёный рис, украшенный кусочками фруктов и зеленью.

– Не хотите отведать риса? – с трогательной заботой предложил турист, уставившись на Нуму выпуклыми голубыми глазами. – Я освятил его в храме. Вас я видел тут ещё четыре часа назад – спорю, вы до сих пор не ели.

Нума с трудом сдержал желание прикрыть лицо ладонью. Его жалели редко. Точнее – никогда.

– Спасибо, но я воздержусь.

– Но он такой вкусный! – недоразумение вбежало в беседку и сунуло чашку прямо под нос Нуме, чудом не просыпав рис на его бледно-голубые брюки. – И сытный! Не отведать риса в храме – как вы потом себе это простите?

– Уж как-нибудь прощу.

– Разве вы не за этим приехали? – наивно воскликнул бородач.

В голове у Нумы что-то щёлкнуло.

– Возможно, и за этим, – медленно проговорил он.

Турист довольно заулыбался и снова качнул чашкой. Рис оказался жирным, сладким. Нума съел всего горсть – больше было бы глупо. Довольный бородач, весело трепыхая своими редкими волосинами, поскакал прочь.

Нума проводил его взглядом и лёг на скамью. Он лежал в беседке, на холодном камне, разодетый пижон, чужой среди древних стен, наверняка жалкий. Но кицунэ уже услышала его зов. И явилась.

Темнота наползала на гору. Небо завертелось над ним, как запущенный в воздух торт. А глаза он открыл уже совсем в другом месте.

***

Лис сидел на циновке за низким белым столом и с аппетитом прихлёбывал удон с жареным тофу.

Нума оказался в бамбуковой минке, где было в меру тепло и в меру прохладно. Открытая дверь выводила в сад, и сад был невозможным: сакура, алые клёны, летние ирисы – всё расцвело одновременно. Из цветочного рая тянулся тонкий аромат, наполняя жилище, как чашу, до краёв.

Кицунэ он увидел сразу в трёх обличьях: молодая женщина с капризным лицом и насмешливыми глазами, чёрные волосы собраны в пучок, украшены гребнем из слоновой кости; грациозный девятихвостый зверь с золотистой шерстью; стройный кареглазый юноша с тонкими скулами и бровями, насмешливо вздёрнутыми. Он был одет по-европейски – безупречные брюки, светлая рубашка, жилет из шелка.

– Ногицунэ, – прошептал Нума. Удача. Самая дикая.

Девушка облизнулась и томно проговорила:

– Я Хацумомо. Зачем ты искал меня, маг?

– Ты знаешь, – склонил он голову.

– Темные маги редко знают, кто они. Что уж говорить о других.

– Я хочу узнать.

– Твой мио будет весь в огне. Прекрасно, как по мне. Хотя у тебя может быть иное мнение. Познакомься – это Ямато.

Юноша улыбнулся вежливо, но глаза остались холодными. Лисица тем временем свернулась клубком и мирно задремала. Пушистый хвост иногда подрагивал.

– Вы трое – одно существо? – спросил Нума.

Хацумомо рассмеялась – звонко, ядовито.

– Нас двое. А лисица – просто то, как ты привык нас воображать. Мы не ловим мышей по рисовым полям. Не идиоты.

Наступила тишина. Нума молчал. Красотка ела, лисица дрыхла, юноша смотрел ему прямо в глаза – долго, изучающе.

– Господин, – сказал он наконец. – Вы знаете правило: за встречу надо платить.

– Да.

– Нам нужна часть вашей силы. И часть вашей крови.

– Щедрый гость, – добавила Хацумомо, облизываясь. – Редкий деликатес.

– Опасно, – предупредил Ямато с той интонацией, что обычно звучит за столом переговоров. Но в голосе уже пробивалось нетерпение. Голод.

– Он знааает, – протянула Хацумомо. – Много у него силы. Много тьмы. Редкий, редкий…

– Вы согласны? – спросил Ямато.

Нума кивнул. Сердце билось в висках, в горле, в кончиках пальцев.

Они подошли. Коснулись его – руками, губами, зубами. Всё было мягким, шелковым и острым. А потом он исчез.

Казалось, прошла вечность, прежде чем они отстранились, как шмели, перепившиеся нектаром. И не торопились ничего объяснять.

– Я по-прежнему ничего не знаю, – прошептал он.

– Знаешь, – сказал Ямато. – Иди.

Он стоял у двери в сад, уже в строгом тёмном костюме, галстук на тонкой шее был завязан безукоризненно.

Нума накинул лохмотья, что остались от прежней одежды, и двинулся к выходу. В глаза ударил белый свет. Он шагнул туда, куда указывал Ямато.

И увидел Его.

На плече сидел ворон, но его собственные крылья были чернее вороньих. Лицо – тонкое, строгое – перекашивал шрам на правой щеке, но странным образом это лишь усиливало его красоту. Или – жуть.

Нума моргнул. Сквозь это лицо мелькали сотни других, одно за другим – как отражения на воде, как маски. Все они сменялись, перетекали, исчезали… а за ними стояло то, что не имело ни одного. Ни черт, ни формы. Только – Тьма. Бесконечная. Бездонная. Вечная.

Он был ужасен до оцепенения. И так прекрасен, что хотелось протянуть руку и коснуться.

Ворон каркнул, и мир вспыхнул бело, ярче, чем должно быть возможно. Из центра – одним веером, одним дыханием – пошла волна. Она высвечивала скелеты под плотью, разрывала очертания предметов, обнажала суть, как ядерный свет.

Нума потерял ориентацию.

С неба спустилась песчаная воронка, ветер взвыл, смерчи завились. Свет и Тьма столкнулись, будто две армии древнего мира, и в этом безумии стихий Нума успел лишь заметить, как Он взметнул крылья – и исчез.

Белый свет схлопнулся. Нума успел только зажмуриться, прежде чем нечто гигантское схватило его – подняло, сжало в огромном кулаке. А затем… отпустило.

***

Теперь он ехал по высокогорной холодной пустыне на большом чёрном джипе. Местный климат был мерзкий – хоть и пустыня, а дожди лили, как вздумается: то засуха, то ливень, то всё сразу. Но даже здесь люди с ослиным упорством теснили на склонах свои огородики и каким-то чудом умудрялись выращивать абрикосы. Кишлаки представляли собой нагромождения игрушечных нищих домишек, стоящих едва ли не друг на друге, как сложенные в кучу.

У Нумы было чувство – знание, пришедшее откуда-то извне, что этот мир поразила страшная напасть.

Он понимал, каково было крестьянину, который повёл яка на пастбище, а вместо травы встретил… нечто.

В здешних горах бродили ожившие мёртвые. Не люди – животные. Некоторые уже наполовину съеденные падальщиками. В кишлаках оживали куры, которых пытались забить на суп. Неприятно, когда ты отрубаешь курице голову, а она бегает по двору, не собираясь умирать – ни через час, ни через два, ни через день. Они не умирали. Просто исчезали. Словно что-то звало их из глубин гор.

Неприятно, да. Это он мог понять. По местным поверьям, в животных вселяются джинны. Таких – особенно бешеных, странных или редкой масти – обходили стороной. Что же люди думали теперь?

Сначала всё вокруг было только тишиной и пустотой. Он проехал мимо великолепного голубого озера, возникшего после оползня, перегородившего реку. Вода в нём сверкала среди серых гор, как инопланетный самоцвет. Там, где был старый кишлак, из воды торчали мёртвые верхушки деревьев. Позднее дорогу загромоздил древний ледник, тёмный и ноздреватый, с острыми, как лезвия, краями сланца. Они угрожающе скребли по шинам.

Дорога поднималась выше, переходя в туннели, и всякий раз, когда джип выныривал наружу, Нума видел всё ту же мрачную серую породу да редкие тополя. Здесь сходились три хребта. Земля была сурова. Временами над трассой висели ледники, но весна уже добиралась и сюда: оживали кустарники, тополя зеленели, в расщелинах начинали цвести крошечные цветы.

Постепенно скалы начали краснеть, и внизу, в долинах, показались бедные деревушки. Там прозрачно зеленели фруктовые деревья – цветущие неловко, стеснительно, сдержанно. У стен, сложенных из булыжников, бродили привязанные яки: приземистые, бурые, с белыми мордами – обычные, живые, хотя и не выглядевшие особенно бодро.

А на обочине дороги валялся череп яка – выбеленный ветром, с огромными рогами и пустыми глазницами. Нума вышел из машины, присел на корточки, внимательно осмотрел. Ничего особенного: вероятно, хищники.

Именно в этот момент он почувствовал взгляд. Оглянулся. Горы были всё так же молчаливы и безжизненны. Дорога – пуста. Но кто-то наблюдал за ним, и он знал это наверняка. Знал по спине, по коже, по всему нутру.

Он повёл плечами, вернулся в джип.

Вскоре, ещё до одного из кишлаков, ему повстречался пастух – гнал десяток яков. Сухонький мужичок, коричневый, как пыль. Пышные усы, серые брюки, длинный серый пиджак, которому, по ощущениям, было лет триста.

Пастух с опаской и недоумением глазел на высокого стройного человека со светлыми глазами. Тот был одет по-дорожному – тёплая куртка, плотные штаны, высокие ботинки, но нездешность его ощущалась сразу.

Когда Нума подошёл ближе, пастух резко отпрянул, глаза его расширились.

– Я слышал… дэвы пришли в наши края, – сказал Нума. – По земле ходит то, что не должно ходить. Я могу упокоить их, если покажешь мне места, где их видели. А лучше – самих немертвых.

– Мне надо яков загнать в хлев, господин… – тоскливо возразил пастух.

– Загоняй. Потом прогуляемся, – милостиво разрешил Нума. – Как тебя зовут?

– Навида.

– Прекрасно, Навида. Я остановлюсь у тебя на день или два. Возможно, мне понадобится время.

Пастух молча склонил голову. Он боялся этого человека, но ещё больше – тех, кто не хотел лежать в могиле. Сельчане вообще страшились загробного мира – даже новорождённым никогда не давали имён умерших. Мёртвое принадлежало мёртвым.

***

«Домом» называлась глинобитная хижина с дощатым полом, на который были брошены овечьи шкуры. Ладно хоть очаг имелся. Стол под клеёнкой в цветочек, два колченогих табурета, посуда на скособоченных полках, допотопная мойка… И главное – роскошь, невиданная в здешних краях: уличный туалет, голубой домик с красной крышей. Нума был уверен: он единственный в округе на много миль.

Хлев был вдвое больше хижины. Там обитали два яка и корова с телёнком. Остальных Навида по обычаю разогнал по дворам соседей – он пас стадо всего кишлака. Зато эти были крепкие, ухоженные, а корова – прямо картинка. Навида, как выяснилось, торговал молоком.

Кроме того, он оказался заядлым рыбаком. Для гостя разморозил и зажарил траута. Жил один, и Нума вздохнул с облегчением – не хватало ещё выводка чумазых детей под ногами.

После обеда началась суета. Навида повёл его по всем домам. Нума терпеливо выслушивал десятки рассказов, каждый из которых сопровождался живописной пантомимой: курица с перерезанным горлом убегала, коза долбилась в дверь, животные ночевали в хлеву с ранами и без голов – а потом исчезали, всегда – в сторону перевала.

– Все уходили туда? – спросил Нума.

Ему ответили дружными кивками и вспышками золотых зубов в прорезях тёмных ртов.

Сначала его опасались. Потом привыкли, разговорились. И теперь он стал для них кем-то вроде мессианского избавителя. За ним следовал весь кишлак – мужчины, женщины, дети и даже две придурковатые овцы, шагавшие за хозяевами, как собаки.

Крестьяне предлагали плату за избавление: кто серебряную серьгу, кто рог архара, кто поеденную молью овчину. Каждый стремился выделиться, каждый хотел задобрить важного гостя.

– Остался ли кто-то из этих… существ? – спросил Нума.

Толпа замерла. Затем, словно сговорившись, уставилась на седую старуху в розовой шали с золотыми кистями.

– Моя кошка… – пробормотала та. – Я зарыла её. Но она вернулась. И теперь спит на кухне. Я туда не хожу. Она… другая.

– Покажи, – сказал Нума.

И процессия, возбуждённая, гомонящая, двинулась к дому старухи на окраине. Тот стоял на отшибе, ближе всех к шоссе. На огороде – только лук и бобы, засыпанные серо-чёрной пылью.

Нума вошёл один. Все остальные остались на улице, окружив дом оцеплением.

Кухня была крошечной. Стены – с неровной штукатуркой, утыканные фото детей и внуков. В углу – телевизор и древний проигрыватель.

Кошка лежала на красном ковре, будто спала. Свалявшаяся шерсть, облезлый хвост, торчащий хребет. Голова спрятана между лапами. На первый взгляд – ничего.

Но Нума видел: тень вокруг. Серое, выцветшее пятно, забирающее цвет у ковра, стен, воздуха. Он чувствовал этот холод, как дыхание преисподней.

– Встань, – тихо сказал он.

Существо зашевелилось. Медленно, словно скрипя внутренними шарнирами, оно поднялось. Развернулось. Глаза… нет, не глаза – две горящие синим дыры, две воронки, всасывающие всё живое. Пасть капала тьмой. Кошка выгнулась, как пружина, и… зашипела. Но вместо шипения – пронзительный свист, от которого захотелось зажать уши.

Нума поднял руку, выставив ладонь. Заклинание потекло из него само – легко, будто вода. Много силы не понадобилось, даже касаться не пришлось. Но магия, породившая это, была мощна. Она шла издалека, здесь было только эхо. Но даже эхо поднимало мертвецов.

***

Нума молча вышел из дома, быстро добрался до джипа, оставив кишлак в смятении чувств, и выехал на шоссе. Он не спешил – дорога вилась по горам, налипая на их склоны под невозможными углами, и от пропасти его отделяли дюймы. Порой раздавались камнепады. Иногда дорогу заволакивал гололёд. Однажды её перекрыл застывший ледник. Но всё равно – он спешил. Он жаждал увидеть изменения, которые должны были проявиться. Обязаны были.

Он ехал, напряжённо всматриваясь по сторонам. Несколько раз останавливался, чтобы выйти из машины и осмотреть пастбища диких яков, щипавших скудную траву. Даже на сурков посмотрел – те всплывали рыжими столбиками из-за валунов.

И уже совсем близко к перевалу, там, где горы слипались под снегом, где дорога змеилась крутыми зигзагами, он наконец увидел.

По хребтам, по склонам, даже вдоль шоссе – брели, ползли, ковыляли, бежали мёртвые. Козлы, гималайские собаки, архары, сурки. Одни – полурастерзанные, другие – полуразложившиеся. Кто-то – скелет, кто-то – как живой. Но глаза выдавали: голубизна неба не отражалась в них, а будто сочилась изнутри. Мёртвые. Все. Они уходили за перевал, на поднебесную сторону.

С перевала фонило так, что, когда Нума вышел из машины, его обожгло.

Он стоял, заворожённо глядя на это шествие. Мерзость и величие перемешались. Казалось, горы и леса затрепетали, и мертвецы, как в древних легендах, покинули свои могилы, чтобы откликнуться на зов – туда, где за снежным перевалом начинался другой, лучший мир. Или просто – другой.

Магия, пронизывавшая всё вокруг, была густой, маслянистой, тяжёлой, древней. Магия сильнейшего и старейшего некроманта, почти не-человека. О таких писали в забытых книгах. Но чтобы они ещё существовали…

На ладони, поднятой к ветру, осела невидимая пыльца – как жирный пепел из крематория, как шелуха крыльев бабочки. И Нума вдруг почувствовал, что теряет хватку.

Он слишком глубоко втягивал в себя эту чужую силу, когда за спиной раздался шипящий рык. Он едва успел обернуться – и заметил зверя на скальном выступе: серебристый барс, огромный, с пятнистой шкурой, с распоротым боком. Его глаза светились, как два сапфира во тьме.

Нума судорожно втянул воздух, мгновенно резанувший грудь.

Барс прыгнул.

Он летел – стремительно, как снаряд. И врезался в Нуму с такой силой, будто это был грузовик. Когти впились в грудь, желтые зубы клацнули в дюйме от лица, пена с пасти капнула на щёку. И тогда Нума, не чувствуя ни ног, ни рук, резко прижал ладонь ко лбу зверя.

Магия рванула из него вспышкой. Так сильно, что у ирбиса взорвались глаза.

Он выжил только потому, что магия сработала мгновенно – ведь ни слова из горла выдавить он уже не мог: от удара о ледяную дорогу отшибло голос.

Он выполз из-под туши зверя и только тогда смог вдохнуть. Теперь сидел, прислонившись к пушистому боку павшего барса, от которого вдруг резко понесло тленом. Дышал глубоко, восстанавливаясь. Смотрел на свои руки: они змеились черным и золотым – от кончиков пальцев до плеч. Задрав рукава, Нума увидел это воочию.

Магия текла в нём, как жидкое золото в чёрной нефти. Тонкие нити, вторая кровеносная система. Они вспыхивали, когда просыпались.

Но под ними шла другая магия – та, что пришла из Тьмы.

Она пряталась в рунах, покрывавших его кожу. Рисунок не был нанесён рукой человека. Эти чернила были живыми. Их сила могла затопить всю вселенную – даже вырвавшись из такого хрупкого сосуда, как один человек.

Глава 10. Некромант

Нума никому не рассказывал, что ему привиделось. Это было слишком большим и слишком личным. Любые слова превращали бы это в ложь.

Мозг играл с ним в опасные игры, высвечивая нарциссическое нутро – выходит, он просто патологический нарцисс, если осмелился хотеть управлять Смертью. Нарциссизм высшей степени. Нума и сам удивлялся, как не заметил, куда дошёл. Хотя… Настоящие нарциссы не осознают своей болезни. Они ей не страдают – они ей наслаждаются.

Но он точно не думал, что ему когда-нибудь придётся перенести эти видения в реальность.

Он помнил тот день очень хорошо. Максим надушился каким-то розовым нишевым одеколоном, и всё вокруг будто поплыло в розовом масле. У Нумы – тогда ещё Кирилла Казарина – тут же разболелась голова.

Очередной доброволец оказался совсем юным. Он вошёл в комнату незаметно, как летний ветер, – и вдруг уже сидел на стуле напротив. Блондин с тёмно-голубыми глазами и лицом, будто выточенным из фарфора. Слишком красивый, чтобы быть реальным, слишком живой, чтобы быть декоративным. Он напоминал Эроса, забывшего дома лук. Наверное, его женщины теряли волю от одних этих бровей, от можжевеловых глаз, розовых губ и тонких, музыкальных пальцев.

Нума запросил все документы: от психолога, от невролога, справки от психиатра. Уточнил про аллергию, эпилепсию, фобии. Они по-прежнему старались работать честно, даже если уже вышли за рамки науки.

Юноша – его звали Бенедикт, и это имя странным образом подходило ему – с весёлой усмешкой положил перед Нумой внушительную стопку бумаг. Среди них были результаты КТ и МРТ.

Диагноз: глиобластома в терминальной стадии.

Он хотел побывать в альтернативной истории. В Древнем Риме, который не пал, а развился – дожил до будущего, стал Вечным не только по названию. И Нуму он выбрал не только гипнологом, но и проводником. Такое случалось. Клиент платил очень щедро, а они давно уже совмещали эксперимент с бизнесом. Оправдываясь тем, что средства нужны на развитие технологии.

Нума надел шлем вместе с ним.

***

Туман висел над Римом, словно серая кисея, и ни дворники, ни фары, ни очистители стекла не могли с ним справиться. Нума, за рулём своего чёрного автомобиля, рассекал туман, будто бритвой. Тибр слева, пинии, площади, рывки, визг шин, запах кофе и крови. И роз, и бензина. Рим пах этим всегда – особенно в тумане.

Они только что пережили фазу сновидения – Нума не знал, от кого пошёл сюжет: от Бенедикта или от него самого. Но был уверен, что теперь виртуал питается глубинным знанием, и его уже не выключить просто так.

Фатумналии в Риме больше никто не видел. Только читал про них в школьных хрониках. И потому храм Юпитера на Капитолийском холме в тот вечер был заполнен как на бал-маскарад. Патриции стекались, как на театральный вечер. Маски – обязательны. Никто не хотел, чтобы его заметил Фатум.

Самые дорогие машины подъезжали к подножию лестницы, ведущей к площади перед храмом. Мрамор, конная статуя Марка Аврелия, драгоценности, шёлк, ритуальные маски. Женщины и мужчины блистали. Все они пришли не к богу – к спектаклю. А Нума в этот вечер был главным актёром.

Он любил этот храм. Несмотря на перестройки, в нём сохранился дух чего-то древнего. Три целлы: Юпитер, Минерва, Юнона, барельефы, квадрига, алтарь из белоснежного каррарского мрамора. В старые времена сюда привозили триумфаторов в колесницах, как богов. Сегодня же храм ждал не богов – пророчества.

Жрец в чёрной мантии и маске, отливающей синим, прошёл вдоль рядов. Люди вздыхали. За ним семенил второй фламин с ящиком книг.

– О, жрец Фатума! – провозгласил тот. – Пусть сущее сбросит покровы тайн!

Нума поднял руки. Огненные руны вспыхнули под его одеждой, по страницам побежал золотой след.

– Золотой чашей был Вавилон, и все народы пили из неё вино жизни, – начал он. – Но чаша опрокинулась, и все боги Вавилона легли в прах…

Слова лились, как воск. Рим – Вавилон – Темная Башня. Если падёт, всё падёт. Трепет в толпе, свечи, колебание пламени. И вот – магия вырвалась из текста. Книги продолжали гореть золотым без него.

И вдруг – звон. Люстра, похожая на свадебный торт, рухнула на пол. Свет – ядерно-белый – вспыхнул кольцом. Все отпрянули, закричали. Нума остался в центре, один, в кольце света, у алтаря.

Из воздуха лепилось нечто.

Вернее, некто.

Исполинский некто, сиявший тем самым белым, атомным светом – и в то же время отливавший серебром. Некто с лицом, рассечённым на две половины, как у древней маски трагикомедии: одна половина была прекрасна, другая – ужасна. На голове существа закручивались рога, похожие на бараньи, и они тоже светились.

Монстр молча осматривал толпу. Его глаза горели янтарным огнём, как свечи, будто свет пробивался изнутри сквозь прорези грубой кожи.

– Что у ног, никто не смотрит. Все следят за молнией, – наконец пророкотал он. – Жрец изрёк истину, сам того не ведая. Мир падёт вслед за царством вашим. Магия правит этим царством – но магия правит и другим, и она сильнее. Готовьтесь к славе и смерти в равной мере – и не будете разочарованы. А я, раз ваш пророк вызвал меня, заберу вас. Всех вас.

Раздались вопли ужаса. Но все будто приросли к месту. Никто не двигался, хотя происходящее становилось всё чуднее.

С дорогих одежд начали отлетать жемчуг и драгоценные камни. Они сыпались в стороны, как капли воды, но, ударяясь о стены и пол, превращались в пули – оставляли в мраморе глубокие следы, проливаясь смертоносным дождём. Публика застыла, не смея дышать.

И опоздала. Один за другим гости исчезали в столпе холодного белого сияния – лишь один рубин с ожерелья успел упасть и вонзиться в камень, как нож.

Тень от рогов монстра на стене поползла вверх, обнимая стены, потолок, всё пространство целлы.

У оставшихся закапала кровь – из носа, ушей, глаз…

Но тут Нума вскинул руки, и Тьма – сама Тьма – произнесла его голосом, проснувшись. Ей не понравилось чужое присутствие.

– Изыди, Фатум! Изыди в свои горькие, туманные дали!

Снова поднялась волна белого света – яркая, как вспышка взрыва. Сетчатку Нуме обожгло, будто в глаза плеснули кипятком. И чудовищный бог исчез.

Тут же, как костяшки домино, одна за другой дамы повалились в обморок.

Нуме хотелось вытереть лоб, но маска не позволяла.

Пестрая растерянная публика спасалась бегством. Они покидали храм, словно под авианалётом, садясь в свои блистающие автомобили.

***

История эта словно случилась несколько месяцев назад. А теперь Нума ехал в чёрном автомобиле мимо зеленоватых вод, где когда-то затонул древний цирк. Среди белых округлых конструкций в глубине шевелились бледные рыбы. Одна, непомерно крупная, застряла между ржавыми рёбрами разрушенной клетки и яростно извивалась, пытаясь выбраться. Нума не понимал, как сумел это заметить на такой скорости.

Он мчался к одному из самых неприветливых участков Аппиевой дороги – гигантской, как сама история, где встречались и парки, и катакомбы, и пустыри.

Проехав арку Порта Аппия и пару храмов, он достиг развилки, миновал парк Кафарелла, где даже в ноябре гуляли туристы. Потом свернул к катакомбам, и всё переменилось.

Перед ним в темноте вырастали мрачные силуэты каменных комплексов. Туристов сюда не пускали: древние катакомбы внушали уважение. За ними вставал мавзолей Чечилии Метеллы с черепами быков на башнях. Дальше желтели руины виллы императора Максенция, где говорили, до сих пор случается стихийная магия.

Он въехал на бывший цирк, автомобиль промчался по арене и остановился у перекрёстка троп.

Бенедикт лежал у гробницы какого-то древнего вольноотпущенника. Здесь был целый островок таких склепов, охраняемых мраморными статуями – лантернариями, ожидавшими господина у двери.

Бенедикт был не менее бел, чем мрамор.

– Вот и ты, сир, – бледно улыбнулся он. – Холодная земля городского кладбища, оказывается, очень успокаивает.

Он умирал от десятка ножевых ран. Нума смутно помнил какой-то другой конец его жизни, но это было неважно. И рубашка, и пальто, и подклад Бенедикта – всё было мокрым от крови.

– Ерунда, – пробормотал Нума. – Ты ещё даже не умер…

Руки у него дрожали, пока он накладывал ладони на рану. Золото заструилось по венам, как жидкий огонь, руны взбухли на коже чёрным светом, но кровь всё продолжала течь, густея на глазах. Это было видно даже в мертвенно-холодном свете фонаря, который он положил рядом. Заклинания, что он шептал, действовали медленно. Очевидно, причинять боль он умел куда лучше, чем лечить.

И только когда Бенедикт распахнул глаза в изумлении, Нума понял: он дошёл до какого-то предела. Магия стала стихийной, больше не подчинялась – только плескалась и била, как ветер на перевале. Она поднимала листья с могил, закручивалась в спирали над склепами богачей и крестами бедняков.

Нуму трясло. Пот лез в глаза и уши, из носа хлестнула тонкая струя крови, но руки продолжали излучать тепло. Рана затягивалась – медленно, упрямо, как рот, который не хотел закрываться. И он знал, чей это рот.

Мраморный раб у гробницы вспыхнул алым, потом у него отвалилась голова и с глухим стуком покатилась в темноту – точно мраморный кочан капусты.

– А я-то думал, некроманты – это бледные немочи со взором горящим… – выдохнул Бенедикт, с трудом, но уже с жизнью в голосе. – А мне, похоже, достался джекпот.

– Как скажешь, – пробормотал Нума. Он был на пределе.

Ему показалось, он видел тень Серпа, но та исчезла. И больше – никакого шелеста, ни звука за спиной. Только тишина. Какая же это была благословенная тишина.

Он отнял руки, откатился назад и улёгся в тень склепа рядом с юношей. Вдохнул глубоко. И аромат сырой земли и лёгкий сладковатый запах тлена показались ему вдруг – почти родными.

Бенедикт поднялся со стоном, медленно, неловко, запахнул пальто. Боль ещё витала в теле – фантомная, липкая, неотвязная. Он уходил, прихрамывая, между старыми склепами. Но с каждым шагом спина его распрямлялась, а походка становилась увереннее.

А Нума лежал и смотрел ему вслед. Смотрел, как лунный свет разливался по волосам юноши серебром. До тех пор, пока силуэт не исчез совсем.

Глава 11. Рим

Надо ли говорить, что в реальности у Бенедикта исчезла опухоль в голове? Узнав об этом, Нума не удивился ни капли. И, видимо, Бенедикт стал источником информации, потому что после этого к Лаки-бою потянулись, во-первых, любители истории Древнего Рима, во-вторых, любители особой атмосферы.

К примеру, почти сразу же после Бенедикта пришел рыхлый круглый мужчина, по всей видимости, из средних региональных чиновников. Но с величайшими амбициями, которые не мог воплотить в жизни, а ещё – с потерей молодой невесты-фотомодели в автомобильной аварии.

Нума тогда был ещё молод и довольно наивен и сразу не сопоставил все данные. Поэтому согласился спуститься с чиновником в сон в качестве проводника.

В итоге внутри вирта его ждал дворец условного римского императора Клавдия, окружённый огромным розовым садом.

Сюда во все залы каждое утро доставлялись розы с оранжерей из разных концов империи, постепенно вникал Нума в суть новой вселенной, уже начиная мыслить её понятиями, как бы «вспоминать» её ткань. В Круглом кабинете, где Клавдий принимал членов правительства и тайных служб, розы на длинных стеблях в высоких вазах пышными стражами окружали стол, обитый зеленой кожей, и кресло, походившее на кожаный трон. Всё здесь словно плавало в розовом масле, и голова любого посетителя быстро наливалась болью.

Нума держался стоически, даже не поморщил нос. Слава богам, у него не было аллергии на розы, в отличие от бедного военного консула, который всегда жутко мучился при задушевных беседах с императором. Нума прямил спину и держал серьёзное лицо, пока Клавдий расхаживал перед ним в халате, нимало не стесняясь сеточки на голове, бледных худых ног и полуобнаженной груди в редких волосках.

Клавдий был взбешён и напуган. Им владела паранойя. И он явно налёг на крепкий алкоголь.

– Нума! – возопил он, едва жрец предстал перед ним. (Так Кирилл Александрович Казарин впервые услышал это имя). – Второе убийство! Второе убийство за две недели!!! Хавроний прошляпил, я этому уже не удивлён, но ты, ты! Куда смотрели твои сотни глаз, маг? Где твои хвалёные агенты? Все убитые – претенденты на престол! Это не шутки, Геката вас забери! А если следующим буду я?! Наглость убийц беспредельна, так что даже я…

Тут Клавдий задохнулся и схватился за горло. Короткая паническая атака, по всем признакам.

– Вы правы, мой государь, ситуация серьёзная, – согласился Нума.

– Серьёзная? – самодержец вскинул свои мохнатые, как огромные тропические гусеницы, брови. – Это провокация! Международная провокация, и я уверен, это всё треклятые китайцы!

(Почему китайцы, мельком удивился Нума, но таковы были законы вирта – здесь могла встретиться какая угодно небыль).

– Не исключено, – туманно сказал Нума. – Я даже склонен с вами согласиться, мой император, при всей своей осторожности в оценках внешней политики. Как вам известно, это не моя стихия.

– Брось, Нума, не прибедняйся, – скривившись, махнул рукой Клавдий, схватил с маленького круглого столика тяжелую гранёную бутыль с тёмно-янтарной жидкостью и присосался прямо к горлышку. – Все мы прекрасно знаем, что ваш департамент и туда нос уже давно засунул…

– Это досужие рассуждения тех, кто нам завидует, – позволил себе чуть улыбнуться жрец. – У нас хватает дел и внутри страны. Мы стоим на страже веры и морали.

– Вы хватаете любых свободомыслящих и бросаете их в тюрьмы, – поддел император, но тут же кивнул: – Так и надо. Благодаря этим усилиям стоит империя, но Нума… они перешли все границы! Я убеждён, убеждён, что это их рук дело. Китайская магия, сказал мне Хавроний, типичная китайская магия – она не требовала даже присутствия мага! У них и магия такая, как эти их ниндзя! Незаметная волшебная нить, сказали мне, активация по времени… Да ещё работа с генетическим материалом – эта нить распознала бедного Веспасиана! Ты можешь себе вообразить, до чего они дошли в своих опытах? Это вообще возможно? Они скрестили магию и генетику!

– Это возможно, государь, – кротко подтвердил Нума. – Кровь – носитель генетической информации. Волос, слюна, ресница, чешуйка кожи – всё могло стать основой заклятья. Но мои детективы ничего не нашли на месте преступления. Свидетелей допрашивали трижды: наш департамент, Военный консулат, Консулат внешних дел. Никто ничего не видел и не слышал, кроме того, что в воздухе сверкнула золотая нить и погасла.

– И отрезала бедняге голову!

Нума покаянно вздохнул. Клавдий был дружен с Веспасианом, тот привлекал его своей бесхитростностью и любовью к роскоши. Сибаритство было их общей чертой.

– У нас нет свидетелей, которые могли бы помочь в этом деле. Даже если мы будем пытать спутников Веспасиана, сомневаюсь, что будет толк. Мои дознаватели были очень строги.

– Что-то прямо так и давит на грудь… – пожаловался Клавдий и снова глотнул из бутылки, а потом тяжело упал в кресло. – Но ты не прав. У нас есть свидетели. По крайней мере, один. Который мог видеть больше, чем другие. Потому что это касается непосредственно его. Сам Веспасиан. Если ты понимаешь, о чём я. А ты понимаешь, Нума.

Нума подобрался.

– Вы уверены, что это необходимо?

– Конечно, уверен! – заорал Клавдий. – Это явная провокация к войне! Я должен знать всё, всё, ты понимаешь, жрец, или нет? И я хочу присутствовать при этом, слышишь?

– Исключено! – вскинул глаза Нума. – Это слишком опасно для вашей персоны, император. Я не могу пойти на такой риск.

– Ты пойдешь на такой риск, Нума, иначе сам рискуешь лишиться должности, если не головы. Это не просьба, если ты не понял. Душный ты стал в последнее время, такой душный!

– Когда? – спросил Нума, борясь с желанием оттянуть дорогой галстук и воротник белоснежной рубашки. Одет сегодня он был в самый строгий костюм, который нашел у себя в гардеробе.

(Древний Рим оказался вовсе не древним, как оказалось. Это был Великий Рим в далёком фантастическом будущем, сочетающий черты прошлых и новых тысячелетий).

– Да сегодня же! – провозгласил Клавдий. – Ты сам мне говорил: чем раньше, тем лучше. Прошло уже несколько дней. И всё это время бедный Веспасиан лежит в холодильнике.

– Это меня тоже беспокоит.

– С каких пор ты стал таким нерешительным, Нума? Готовься к допросу! Через три часа в комитете! Пусть его вытащат из морга, и ты сам – лично, слышишь? – сам при мне его допросишь. Никаких ваших молодых подающих надежды специалистов видеть не хочу! Так что не смею более задерживать!

Нума коротко кивнул и быстро вышел из Круглого кабинета, а ещё через три минуты его сверкающий чёрный рорше миновал кованые ворота дворца Клавдия.

***

Высший имперский следственный комитет расследовал чрезвычайные дела, которые касались судьбы Великого Рима, а убийство Веспасиана являлось именно таким делом. Поэтому тело патриция – вернее, тело и голова по отдельности – хранились именно в комитетском морге. Кому-то другому составило бы великого труда оформить туда пропуск и тем более получить труп для опытов, но Нума был одним из агентов спецслужб, прикрепленных к комитету. Точнее, единственным представителем департамента, которому дозволили работать с этой структурой. Ещё были детективы-везунчики от Военного консулата, от Консулатов внешних и внутренних дел, каждый в единственном числе. Комитет сильно не разбрасывался правом доступа.

Нуме это право досталось без всяких проволочек по причине особенности его магии.

Нума был некромантом. И потому – универсальным дознавателем. Он умел вопрошать мёртвых.

Ну а кроме того, в комитет уже позвонили от Клавдия. Поэтому там наблюдались суета и беготня, как будто бы внезапный пожар вспыхнул в знаменитом розовом здании с изукрашенным патриотическими скульптурами фронтоном великолепного портика. Нуму тут уже ждали, а следом за магом должен был пожаловать и сам Клавдий, который в эти минуты, вероятно, стаскивал сеточку с волос и втискивал рыхлое тучное тело в официальные одежды.

Поэтому, как только Нума стремительно, развевая полами длинного тёмного плаща, прошёл сквозь череду запертых бронированных дверей, четырежды приложив к считывателям указательный палец, его тут же встретили заметно взволнованный директор морга Мардоний и пара его взбудораженных сотрудников. Можно было подумать, что они поджидали жреца, сидя под дверьми, как нетерпеливые детишки. Нуме казалось, что работники морга, да ещё в Следственном комитете, должны иметь более крепкие нервы.

– Неужели светлейший Клавдий прибудет собственной персоной? – возбуждённо уточнил директор, ещё совсем молодой и недавно назначенный, торопливой уточкой ковыляя рядом с быстро шагавшим магом. У него, кажется, даже волосы встали торчком, напоминая медную проволоку.

– Вы предполагаете, что император пошутил, велев предупредить о своем визите? – флегматично поинтересовался Нума.

– Нет-нет, что вы, и в мыслях не… А вы лично будете вести… эээ… допрос? Нам же запрещено присутствовать, я правильно понимаю?

В его голосе слышался такой жадный – кровожадный – интерес, что Нума едва удержался от того, чтобы закатить глаза. Что творится с кадровой политикой, кого набирают на высокие должности, уму непостижимо!

Конечно, некроманты были легендой. Конечно, правительство скрывало от широких масс, что пользуется их услугами. Некромантия встречалась крайне редко, принадлежала к числу «мертвых» магий, как некоторые языки, которые уже никто не мог прочесть и даже частично расшифровать. Нума, при всей широте своих знаний, знал только о двух живых и действующих некромантах, кроме себя: то были друидский колдун, которого он упустил на Британских островах, и некий мифический китайский маг, существование которого не было подтверждено явно. Нума не был уверен, что это не страшилка для врагов со стороны китайцев. Кое-кто поговаривал, что этот маг – потомок кицунэ, что не было невозможным, но всё же в нынешние времена встречалось крайне редко. Лисьи духи не питали нежности к современным людям и давно перестали вступать с ними в любовные связи.

Понятно, что обычные люди, а директор морга, разумеется, не был магом, – видели в живом некроманте явление, подобное вспышке Сверхновой. И очень хотелось посмотреть хотя бы глазком на страшный ритуал, чтобы потом рассказывать об увиденном друзьям, детям и внукам, передавать кошмарные байки из поколения в поколения. Да можно было знаменитостью сделаться, только став зрителем допроса усопшего! А если ещё утянуть из прозекторской какой-нибудь артефакт или хотя бы волосок с головы трупа, то можно стать суперзвездой социальных сетей!

Тем более что все они, обыватели, воображали: для допроса мертвеца нужен целый набор артефактов. Нума чуть не хмыкнул вслух, представив себя методично раскладывающим возле трупа рис, яблоки, птичьи кости, камешки, золотые монеты и целый набор старинных кривых ножей. Он видел в одном странном телешоу, что именно так работал какой-то мнимый колдун. И тысячи зрителей с ужасом и благоговением внимали тарабарщине, которую тот нёс на смеси древнеперсидского, древнеарамейского и латыни. Шарлатан столько декора вокруг разложил, что его самого едва стало видно за пёстрой кучей.

У Нумы был только один стилет – скромный, черный и действительно древний. Он получил его еще в Школе магии и никогда ему не изменял. Его не прельщали богато изукрашенные ножи в лавках для магов, которые всё ещё действовали в Риме и некоторых других странах, особенно на Востоке. Раз он видел даже восточный кинжал с пятью алыми алмазами – роскошь неслыханная! Но даже тогда не соблазнился, хотя алым алмазам приписывали многие магические свойства, во лбу у индийского бога Шивы горел красный алмаз – третьим глазом. А индийские маги обладали очевидной силой.

– Вам присутствовать запрещено, – подтвердил жрец и злорадно добавил: – Потому что это очень, очень опасно.

Тёмные глаза директора морга при этих словах прямо-таки вспыхнули, и тут же лицо его приняло расстроенное выражение, как бы он ни пытался его скрыть. Но надо отдать ему должное, он хотя бы не был медлителен: быстро нашёл труп, работники моментально открыли ящик с телом и транспортировали его в прозекторскую, похожую на сотни других пронизывающим холодом, стенами из плитки и синеватым галогенным светом.

Клавдий прибыл молниеносно: надо же, даже не тратил обычные долгие часы на выбор одежды и припудривание. Руки его мелко дрожали, и Нума снова подумал, что император слишком увлёкся крепкими напитками. Не сказать, что новость, конечно же. Клавдий вообще по натуре не был сильным правителем, для него лучше всего было бы прожить консортом, но судьба распорядилась иначе.

– Начинай, начинай! – нетерпеливо потребовал он, едва зайдя в прозекторскую и тревожно оглянувшись. А потом нашёл взглядом приготовленное для него кресло на колесиках, тяжело в него опустился и чуть отъехал к стене, чтобы наблюдать, но оставаться в безопасности.

Нума усмехнулся. На самом деле безопасность в данном случае достигалась тем, что голова была отделена от тела. Даже при богатой фантазии сложно было вообразить летающие мёртвые головы в роли сознательных снарядов.

Он развернул голову из прозрачной плёнки и поставил её прямо на металлический стол. Тело он оставил в камере, оно ему было ни к чему.

Голова выглядела не так уж и плохо, но на лице почему-то застыло мученическое выражение. Это выглядело странно, ведь Веспасиан умер мгновенно, ему снесло голову вместе с мотоциклетным шлемом, и произошло это в пылу веселья, на адреналине, так откуда взяться муке?

Нума протянул руки и просто сказал:

– Веспасиан, долоре миан. Мор миан зоин.

И тут же руны на его руках налились чёрным, а затем вспыхнули огнём, тоже тёмным, и то было удивительное зрелище, поскольку на этой планете тёмного огня не существовало.

Чёрным заволокло и его собственные глаза, знал Нума, потому что ими смотрела сейчас та голодная, сосущая, космическая пустота, которая тянет свои жадные лапы ко всему живому, чтобы унести с собой – никто не знает, куда, никто не знает, зачем. Нума тоже не знал. Он не знал, где эта тьма обитает, с чего начинается и чем кончается. Он только носил в себе часть её.

Голова тяжело открыла глаза, и Клавдий за спиной Нумы как-то странно хрюкнул.

– Расскажи нам о том, что помнишь, Веспасиан, – почти ласково попросил Нума, вот только голос был тоже не его, тяжёлый и густой, как будто звучала труба, как будто ветер завывал в долине. – Что ты видел перед смертью?

– Хр…м Диа… ы… – протянула голова, глотая звуки и слоги. – Тёмн…тааа… Шшшш…сссеее…

И, сколько бы Нума ни повторял вопрос, ответ получал один и тот же.

Но вдруг прорвалось сквозь мычание и невнятные стоны совершенно чёткое, хотя протяжное и больное:

– Бе-не-дииикт…

И Клавдий тут же подскочил в своём кресле.

– Бенедикт? Он сказал – Бенедикт? Это кто? Кто это, Нума?..

– Я это выясню, – тяжёло сказал Нума.

Он-то знал, кто такой Бенедикт. Он сам привнёс его имя в сон, когда понял, откуда ноги растут. Понял, кто рассказал чиновнику о Риме и некромантии в виртуальном сне.

***

Второй этаж вирта был другим по сюжету, но атмосфера осталась той же. Только сейчас император не политические проблемы решал, а пытался справиться с личной драмой.

Клавдий на самом деле сильно горевал.

Когда Нуму впустили к нему в спальню (император даже не пожелал выйти в Круглый кабинет), то первое, что встретило его в бархатных синих сумерках, была Прозерпина.

(Нума мимолётно удивился имени, но, вероятно, герой сна счел его максимально подходящим для ситуации. Да и удивление вновь быстро размылось).

Портрет Прозерпины имел все черты умершей в реальности невесты чиновника (Нума ранее видел фотографии).

Вернее, не портрет, а достоверное голографическое изображение на огромном, во всю стену, экране из тумана.

Нума знал, как это работает: ультразвуковые генераторы создавали стену тумана из воды, туман направлялся вентиляторами и рассеивался излучением проектора. Получалось сразу несколько туманных завес, на которые проецировалось объёмное изображение, словно парящее в воздухе. Надо отдать должное мастерам: Прозерпина выглядела прекрасно.

– Нума… – прошелестел Клавдий, даже не повернув головы. – Можешь вырвать её из царства мертвых? Ты же некромант. Единственный из известных мне.

– Это дело, неугодное богам, сир.

– Но реальное, жрец? Не увиливай, когда я задаю тебе прямой вопрос.

– Из того царства прежними не возвращаются, господин. Кто знает, что принесёт новая Прозерпина на своей возрождённой коже, каких детей мрака? Ночами они будут сводить вас с ума и вливать смерть по капле. Нельзя будить тьму безнаказанно.

– Но ты же будишь! – со злостью выкрикнул Клавдий. – Ты будишь самую мерзкую тьму – и вот ты стоишь передо мной: невредимый, элегантный, словно вылитый из металла! За что тебе благоволят боги, даже самые мрачные? Почему жизнь Прозерпины менее ценна, чем твоя? Почему, ответь мне, жрец?

– Не мне это решать, сир.

– Я не верю в богов, Нума, – устало сказал Клавдий и откинулся в кресле, словно сдулся. Голограмма Прозерпины схлопнулась, повинуясь его небрежному жесту. – Не верю в тех богов, которых рисуют на фресках и о которых пишут в книгах. А ты, ты, Нума? Ты веришь в богов?

– Мне положено по должности, – склонил голову Нума.

– Но ты сам? Лично ты?

– Я верю в то, что есть нечто выше нас.

– И ты способен им управлять?

– Отчасти.

– И ты видел его? Того самого бога? Мора?

Нума помолчал. А потом ответил:

– Да, мне довелось узреть его несколько раз.

– Так ты можешь её воскресить? Кого, как не тебя, мне просить… Ты один можешь вернуть мне мою любовь.

– Она уже не будет той, кого вы любили.

– Заладил одно и то же! Хотя… хочешь сказать… это повлияет на её внешний вид? – вдруг, сглотнув, тихо спросил император. – Ну, знаешь… трупные пятна… ввалившиеся глазницы… Не будет ли это… полуразложившийся труп?

– Разве настоящая любовь обращает внимание на внешность? – невинно спросил Нума.

– Ты прав, да, ты прав, но…

– Теоретически – она будет столь же молода и прекрасна. Разве что несколько тише, чем раньше. И молчаливее.

– О, это меня устроило бы! – воскликнул император с воодушевлением.

– Возможно, всё же стоит ограничиться голограммой?

– Нет! Я тебе сказал: нет! Это всё не то!

Клавдий, хоть и просил о чуде, явно дрожал от страха. Он выглядел трепещущим, как ещё живая рыба в сетях рыбака.

Никто не знал в этом мире, достигшем столь впечатляющих научных высот, как работает магия. Так и не смогли ученые разложить её на поля и атомы, хотя сначала это казалось так просто, так возможно. Но, кроме полей и атомов, таилось в ней что-то ещё, что перенести в двоичный код или объяснить физической формулой оказалось нельзя.

В итоге магия часто одерживала верх над наукой. Например, именно Коллегия жрецов вынесла строжайший запрет для простых римлян на видеоигры.

Игры, не отличимые по ощущениям от реальности, уже давно были разработаны. Они порождали тысячи жирных вялых геймеров, которые умирали, пожирая сладости, не в силах даже встать с дивана и снять шлемофон. Легионеры начали злоупотреблять виртуальным изучением боевых искусств: в игре боль можно было приглушить, если она становилась невыносимой, сила ударов регулировалась так же, как звук или яркость изображения.

Но чтобы воспитать настоящего римлянина, боль была необходима. Как необходимы были дискомфорт, страх, усталость, отчаяние, перегрузки, голод и – преодоление.

И жрецы вернули всё это. Вернули, хотя пришлось кое-кого казнить. Многих. Очень многих. Но цель оправдала средства.

А вот магия… Её боялись, её отрицали, её скрывали, но никто не мог (и не хотел) совсем её отменить. Да и как можно было её отменить? Это совсем не то явление.

В итоге Клавдий, даже испытывая сильный страх, истерично требовал исполнить своё заветное желание.

Но у Нумы были свои принципы.

Хотя нет, никаких принципов у него не было. Просто уже жило в нём некое знание – память о животных зомби с перевала. Клавдий хотел сунуться туда, куда не надо было соваться никому из живых, какой бы силой этот живой не обладал.

И Нума не собирался туда соваться тоже. Как бы ни просили его об этом в тёмной спальне, пропитанной густыми запахами вездесущих роз, старческого пота – и тоски, конечно же, тоски.

***

Как ни странно, сон на этом не завершился, а просто перешёл ещё на один уровень.

Император был страшно зол на Нуму из-за его отказа воскресить Прозерпину, но надежд своих не оставил. И вскоре в столицу прибыл приглашённый из какой-то совсем глухой провинции маг. К магу прилагались титановые зубы, татуировка в пол-лица, зелёные волосы, длинный плащ из сверхпрочного латекса и совершенно безумные глаза. Нума заподозрил его в самом страшном грехе – неуправляемости. Ещё больше его тревожило то, что, похоже, Летус (маг не постеснялся взять себе второе имя Мора) был некромантом-самоучкой, лишённым всякого дара.

Мор такого не прощал.

Он вообще редко соглашался на сделки, что бы там ни говорили легенды.

В итоге Прозерпина воскресла, но не вполне: по комнатам императорского дворца бродил труп с невидящими глазами и натыкался на колонны, кресла и столы, тянул вперёд руки с длинными отросшими ногтями. Руки отливали зеленым и казались почему-то резиновыми, а ногти скребли всё, что попадалось на пути, словно пытались выскрести из вечной тьмы дорогу на свет, но напрасно. Временами мёртвая завывала на одной тоскливой ноте.

Все попытки её убийства ни к чему не привели, и это было вполне предсказуемо: нельзя лишить жизни мертвеца. Императорские рабы поседели за одну ночь, что провели под крышей с беспокойной неживой.

Сам император заперся в спальне, но скрип ногтей и леденившие душу звуки, которые вырывались из мёртвого горла бывшей фаворитки, прекрасно слышались и там. И это был не тот шум, к которому привыкаешь. Гордыня Клавдия бледным дымом растаяла под лавиной ужаса уже к утру, когда рассвет не унял бродячий труп, и Нума был вызван во дворец не как чиновник высшего ранга, а как действующий некромант.

Однако душевной беседы с Клавдием не получилось. Тот так и не вышел из спальни, в бесконечный пустой коридор, где заперли Прозерпину (она шаталась от стены к стене, и её вой отражался от мрамора страшным эхом), некроманта привел императорский секретарь, почти неузнаваемый.

Нума упокоил Прозерпину в одно мгновение, просто положив ей руку на лоб. Даже перчаток не снял.

Ритуал упокоения видели сразу несколько рабов и секретарь, Нума не стал скрываться. Так что ему не пришлось прикладывать никаких усилий, чтобы жуткие слухи поползли по столице.

Мёртвая Прозерпина оказалась куда как полезнее живой. Этот случай позволил Нума применить простую процедуру привлечения к ответственности мага-самозванца, и тот был приговорён к смертной казни.

Место и время казни были, разумеется, строго засекречены, однако это не помешало толпе недовольных римлян преследовать неприметный автомобиль с затемнёнными стеклами, в котором везли Летуса на смертельный укол. Люди вопили и кидали в борта машины гнилые помидоры и тухлые яйца, но Летус даже кровавые бомбы из порченых томатов и зловонные потёки желтка воспринимал как признание и довольно скалился.

Нума пробовал говорить с ним, скорее из любопытства, чем из желания добыть полезную информацию. Летус внезапно стал его, Нумы, джокером, но теперь его можно было отбросить с лёгкой душой, как тряпичного шута. А ещё он оказался из тех горбатых, кого только могила исправит. Он ничего не боялся, потому что ничего не понимал.

– Я вернул её, – жизнерадостно сообщил он Нуме на допросе. – У меня получилось! Я вырвал её из небытия! Она больше не лежала во тьме!

– Да, ты прав, она не лежала во тьме, она бродила во тьме, что намного хуже… Ты когда-нибудь видел Смерть лицом к лицу?

– Это же просто темнота, – убеждённо заявил Летус. – Бога смерти не существует! Богом смерти может стать любой, кто управляет неживым. Я – тоже бог смерти! Разве нет? Потому мне не страшен ты, Нума, я знаю заклинание, которое меня воскресит в нужный срок!

И он захохотал так, что стали видны коренные зубы, тоже покрытые титановыми коронками.

– Почему? – просто спросил Нума. – Почему оно вдруг тебя воскресит?

– Потому что я не хочу умирать! – истерично выкрикнул Летус.

Тут Нума поднялся с шаткого казённого стула и молча вышел прочь.

Летус умер, как и все. Одной воли человека воскреснуть для настоящего воскрешения было маловато.

***

Слухи обо всём этом расползлись по Риму, как змеи в период своих свадеб.

Вскоре одна из гигантских золочёных статуй императора в районе Квиринала была повержена на землю и лишилась головы. Рим не знал такого вандализма лет сто.

Консулат внутренних дел поднял на уши все службы: от обычных городских легионеров до тайной полиции и Коллегии жрецов. Всполошили даже разведку – повсюду начались поиски иностранных шпионов-вредителей и предупредительные аресты.

Император на публике не появлялся, за него отдувался консул внутренних дел. Но его речи были настолько пусты, что только нагнетали напряжение.

Сразу же осмелели секты: по Риму полетели листовки с призывами отказаться от официальной религии, «воняющей, как протухший труп».

Ещё через несколько дней электричество в воздухе уловил уличный художник Аспидус – одна из ярчайших культурных фигур Рима и одновременно сильнейшая мигрень городских легионеров.

Аспидус расписал стены нескольких центральных городских зданий в присущей ему нахальной манере. На одной стене красный дракон душил золотого орла, на другой – император сидел на корточках, сжимая руками лысую голову без короны, а вокруг него бродили толпы скелетов с вытянутыми руками, на третьей – Клавдий увлечённо кормил золотыми монетами сильно раздобревшего с первого рисунка дракона.

Именно третья метафора заставила Нуму присесть на капот своего чёрного, дорогого, как грех, автомобиля – и закурить.

Всё остальное казалось ерундой, но вот это уже означало, что наружу неведомым образом, как и всегда, поползла правда, известная далеко не всем приближенным императора. Это походило на эффект хора: все его участники по отдельности могут безбожно фальшивить, но целый хор поёт идеально, не допуская фальши ни в одной ноте. Так случалось и с народной молвой.

Можно было посадить сотни недовольных в тюрьму, можно было казнить Аспидуса – не так уж и трудно было его выследить, можно было жечь распоясавшихся сектантов, но Нума знал: когда жильцы часто начинают говорить о пожаре, очень скоро дом вспыхивает, подожжённый сразу со всех концов.

Это был не просто запах жареного, это был дым революции.

***

Наверху, в реальности, Клавдий, то есть не Клавдий, а просто Антон Андреевич Сельдев, бушевал от ярости. Виртуальность не только не выполнила его заветных тайных желаний, но и завела в неприятные дебри.

Так Нума узнал, что бывает и такое. Вирт оказался вовсе не раем, где сидящего в шлеме встречали гурии и поили амброзией. Он оказался чем-то куда более сложным. Гораздо более сложным, чего никак не могли понять даже его создатели.

Однако визиты в вирт с Лаки-боем что Бенедикта, что «Клавдия», имели равные последствия.

Лаки-Бой и Нума как его наиболее интересный проводник получили ненужную славу и популярность. Другими словами, у Кирилла Казарина появились фанаты, как у какой-нибудь долбаной рок-звезды. Разные подозрительные личности, в основном молодые люди, но часто и хорошенькие женщины, бросались к нему даже на улице.

Отдельной строкой в песне маниакального обожания стояли подарки. Каждое утро понедельника секретарша офиса проект «Лаки-бой» Риточка вваливалась в кабинет Нумы с башенкой из коробок наперевес. Коробки были перевязаны яркими атласными бантами, и Нума на какой-то миг ощущал себя избалованным карапузом.

Дарили всё, что вздумается: вино, сигары, мыло, варенье, носки, свитера, крем для бритья, шоколад, открытки, авторские рисунки и целые живописные полотна. Ещё почему-то активно присылали лавровые, фиговые, цитрусовые и кизиловые деревца в горшках.

Поток даров Нума традиционно отдавал назад Риточке, однако вскоре назрела другая беда: Риточка ими разнообразила интерьер. В итоге каждое деревце находило своё место на окнах и в нишах стен, многие даже цвели и плодоносили; открытки выкладывались под стекло в отдельном шкафчике; картины доморощенных гениев заботливо оформлялись в рамы и выставлялись напоказ. Хорошо, что гениям ни разу не взбрело в голову написать портрет самого Нумы.

Правда, порой приходили и страшные, отвратительные дары – ненавистников у «чёрного мага» тоже хватало. Один раз в коробке оказалась голова свиньи, второй – кишки быка, третий – кукла, по-видимому, изображавшая самого Нуму, с воткнутой в сердце иглой, четвёртый – живая ядовитая змея, обозлённая долгим заточением и тряской. Нума едва успел отпрянуть, а ведь он вовсе не владел даром индийских брахманов заговаривать нагов.

В очередной понедельник Риточка вошла в кабинет шефа особенно торжественно, неся на вытянутых руках всего одну коробку, но даже на первый взгляд дорогую, как элитная экскортница. На чёрной лакированной поверхности гордо красовался логотип компании «Юнона», производителя эксклюзивных украшений и аксессуаров для дома. Изделия от «Юноны» обычно преподносились в дар иностранным послам и главам дружественных государств. Каждая вещь этой компании делалась вручную.

Нума, закинув ногу на ногу, с обречённым молчанием наблюдал, как Риточка, разрумянившись и бросая на шефа восторженные взгляды из-под модных массивных очков, вытащила из коробки мешочек из чёрного шелка с белым атласным бантом, а из него – мешочек из красного бархата с чёрным бантом, а уже из него, наконец, – нечто, завёрнутое в хрустящую рисовую бумагу, белую, как первый снег.

– Что на этот раз? – спросил Нума. – Ритусь, а ты не могла бы открывать это не при мне и сама решать, что с этим делать? Максу вон передари или Феде…

Бумага, шурша, обнажила то, что скрывала: огромный фарфоровый череп, обклеенный мелкими белыми фианитами. На черепе красовался венец из розовых жемчужин, а в глазных впадинах, глубоко внутри, сияли красные бриллиантики.

Сказать, что это была дорогая вещь, значило не сказать ничего. Впрочем, ничего оригинального в идее, что некроманту нравятся черепа и он их коллекционирует, Нума не находил.

Нуме не нравились черепа: ни искусственные, ни настоящие. Он вообще не любил атрибуты смерти, какие бы ни было. Мысль о том, что кто-то видит его именно таким – человеком в чёрном, который с придыханием ласкает черепа, сотнями скопившиеся в тайной комнатке, – подкатила к горлу нестерпимой тошнотой. И ведь этот кто-то наверняка не только видит так, но еще и дрочит на тёмный образ, Нума прекрасно знал таких типов.

– Это стоит безумных денег, – прошептала Риточка, любовно поглаживая череп.

– Продай его на Авито, – предложил Нума.

***

Прошло несколько месяцев, поток подарок и сплетен иссякал, и Нума надеялся, что больше ни под каким углом не увидит фантастического Древнего Рима с современной составляющей. А вот его родной город радовался уходу зимы: дожди сходили на нет, в ветре уже не сквозило близости снега, расцветали деревья.

Когда он ступил на нагретую солнцем улицу, чтобы покурить на воздухе, будто сама весна вывалилась на него из двери крошечного ресторанчика в доме напротив. Правда, не в виде изящной Флоры, а в виде молодого бородатого мужика в легкомысленной зелёной футболке с цветами, весёлой красной вязаной шапке, сине-зелёных наручных часах и солнечных очках. Своими мускулистыми татуированными ручищами мужик отбросил с разобранной ресторанной веранды полудохлую тую в кадке и водрузил на подиум свежие пахнущие смолой доски. Летом Нума не раз сидел на этой веранде: здесь подавали неплохое вино и сносные десерты. Теперь, видимо, пришла пора обновить её на новый сезон.

– Кирилл Александрович! Не верю глазам своим! Бросили работу и тоже соблазнились прогулкой?

Перекрасившаяся из платиновой блондинки в клубничную блондинку Риточка шла по аллее, и лицо у неё светилось от беспричинного счастья, а ведь всего-то день обещал быть ясным и тёплым. Сбоку, там, где насыпная дорожка переходила в цветники, деловито бежал её рыже-белый поджарый джек-расселл, опустив нос в траву. Вернее, джек-расселл так часто проводил время в офисе команды Лаки-боя, что стал общей собакой. Звали его Лаки, как можно было догадаться. Ему было столько же лет, сколько проекту. Всего-то – или уже – три года.

Парень в шапке тем временем споро разбирал доски, в раскрытом чемоданчике виднелся набор столярных инструментов. Орали птицы; из кондитерской неподалеку одуряюще пахло сладкими бисквитами и горячим хлебом, туда уже активно заходили ранние посетители; аллея постепенно наполнялась любителями бега и собачниками, мамашами с детьми. Лёгкий ветерок трепал вершины пирамидальных тополей, так похожих на римские кипарисы и пинии, и они неохотно клонились на сторону, тут же упрямо выпрямляясь, как зачехлённые зелёные флаги.

И вдруг зрение Нумы необычайно обострилось, как и слух, и соображение. Будто бы само время задрожало, как отзвук струны, и всё это яркое утро выцвело, подёрнулось серым туманом, и среди бесконечно серого возникла фигура чуть темнее, едва видный силуэт в длинном балахоне, со склонённой головой, которую скрывал капюшон, и со сложенными за спиной крыльями, ещё более тёмными. А потом крылья медленно, чуть дрожа, начали расправляться, и это могло бы быть прекрасным зрелищем, если бы не…

– На землю! – заорал Нума, бросаясь к Рите.

Он ещё успел заметить, как большие голубые глаза Риточки расширяются, и она падает вниз и вбок, закрывая собой Лаки, но тут грянуло, и нечеловеческая сила покорежила мир.

Когда он очнулся, в воздухе вздувались серыми парусами клубы дыма, в горле першило от гари и ещё какого-то химического запаха, в воздухе стоял стон и крик, и, конечно, на траве алела кровь… Но Нуму не интересовали ни дети, ни матери, ни бегуны, которые уже никогда, возможно, не побегут. Он метнулся к маленькой фигурке, откатившейся под тополя.

Рита лежала ничком, целая, и крови вокруг неё не было, и пёс, живой и невредимый, шумно облизывал ей лицо, тоненько скуля.

Нума подбежал, сам как гончая, опустился на колени и медленно перевернул девушку на спину. Та очнулась через пару секунд.

– Я не чувствую ног. Это ведь плохо, да?

Нума сжал её руку в своей.

– Но я ведь спасла Лаки? Спасла?

Нума кивнул. Видимо, от шока она не замечал пса, который тыкался в неё своим носом.

– Это теракт?

Нума оглянулся, посмотрел на кондитерскую, вместо которой чернело нечто покорёженное и немое, и снова кивнул.

Да, это был теракт, но, похоже, направленный против него одного. Или против проекта в принципе.