Тар Алексин
Барские рассказы

Вступление

Почему «Барские рассказы»? Всё просто: город Бар – первая точка на новой карте жизни, две первые, самые суматошные, светлые и абсурдные эмигрантские зимы. А ещё потому, что когда вдруг остаёшься без ресторанов, домов и привычных понтов, единственный «бар», в котором ты точно не потеряешься – это город на берегу моря.

А если кто-то слышит в этом что-то барское, с налётом дворянства и лени – что ж, пусть так и будет. В эмиграции всем приходится быть понемногу барином, когда решаешь, во сколько вставать и где искать завтра кофе, а где – новый дом.

Барские рассказы. 1. Дом на песке

Если бы мне когда-нибудь сказали, что я стану «барином» – хоть на время, хоть на съёмной квартире, – я бы только рассмеялся. В России, если честно, барство моё ограничивалось умением выбрать столик получше в ресторане, не у туалета. Да и тот ресторан оказался моим всего на несколько месяцев – ровно на столько, на сколько государство разрешило людям сидеть по ресторанам. Сначала мы всей семьёй играли в «рестораторов», потом поиграли в «выживание», потом просто посидели по домам – как и вся страна.

Дом, о котором я долгое время мечтал, мы тоже строили долго и мучительно, как обычно это бывает. Я, конечно, представлял себе семейное гнездо: простор, уют, идеальные стены. По факту гнездо всё время разбирали на дрова подрядчики, обещавшие закончить «через недельку». Потом закончилась не стройка, а моя вера в сроки и вообще в чудеса на отечественном рынке. В общем, к моменту, когда началась мобилизация, у меня не было ни ресторана, ни дома, ни, если честно, уверенности, что стоит строить что-то ещё в этой стране.

Я не из тех, кто спешит покинуть корабль при первых признаках приближающейся бури. В первую волну я сидел тихо: цены на билеты улетели куда-то к орбите МКС, а здравый смысл подсказывал – лучше готовиться, чем срываться в никуда за полмиллиона рублей за кресло у иллюминатора. Выписывал доверенности, собирал бумаги, звонил друзьям, которые уехали раньше.

Все как один советовали Черногорию: «Там, говорят, море всегда под боком, мясо – на каждом углу, а пиво стоит как минералка». Первые несколько месяцев ешь чевапы и плескавицу с восторгом, а вино разливаешь за любые успехи адаптации. Но, честно скажу, к концу года даже ребёнок начал подозревать, что слово «гарнир» в этой стране – это просто хлеб, а пиво… оно теперь, кажется, снится мне по ночам вместе с соседской бетономешалкой.

Бывает же такое: уехал искать новую жизнь, а в итоге учишься мечтать о гречке и нормальном кефире.

Уехал я в октябре, как положено солидному эмигранту – один, с двумя чемоданами и лёгкой тревогой в глазах. Бар встретил меня солнцем и морем, которое, казалось, специально для меня сделали тёплым даже в конце октября. Первый месяц я жил как командировочный: утренний кофе в шортах и футболке, смутная тоска по зиме и привычке ругаться на коммунальщиков. В России в это время уже готовились к зиме, а тут – листья зелёные, люди купаются, а ты всё не веришь, что календарь не обманул.

Семья пока оставалась в России, я занимался главным: искал квартиру. Скажу честно – это был квест, достойный отдельной главы в учебнике для иммигрантов. Варианты попадались такие, что порой хотелось бросить всё и снять палатку на пляже. Одна квартира казалась уютной… пока не выяснялось, что сосед любит слушать балканский шансон с пяти утра. В другой была «просторная гостиная» – по меркам Дюймовочки, и «панорамный вид» – на соседский сарай. В одном месте хозяин убеждал, что вид на море есть – если встать на табурет и очень сильно прищуриться.

Я уже был готов согласиться хоть на что-то приличное, когда наткнулся на квартиру с двумя спальнями, просторной гостиной и таким видом на море, что даже мои скептические внутренние органы притихли от восторга. Сомнений было полно: не слишком ли хорошо всё совпало? Может, дом на кладбище? Может, соседи устраивают ритуальные танцы по ночам? Но нет – всё оказалось чисто, светло и даже без мистики.

Договор подписали быстро, и вот я стою на балконе с чашкой кофе, смотрю на Адриатику и думаю: а может, и вправду что-то получилось? С этой минуты каждый день начинался с утреннего ритуала: крепкий кофе, рассвет над морем, чувство, что временное наконец-то перестало быть чужим. Правда, по утрам я всё равно посматривал в окно: не придумает ли жизнь какой-нибудь новый подвох.

Пока ждал жену и дочку, занялся обустройством «гнезда»: закупал посуду (никогда не знал, что тарелки могут стоить столько, сколько мне платили за обед в моём ресторане), изучал магазины (первое правило – овощи только с утра, второе – к кассе нужно идти как к барьеру на скачках: с разбега и не глядя на цены), привыкал к местной жизни.

Когда наконец приехали девочки, всё в квартире изменилось: тишина уступила место разговору, холодильник – нормальному запасу еды, а балкон – коллекции игрушек и тапочек, которые дочь разбрасывала как хлебные крошки по тропе домой.

Суматоха, радость, ощущение, что ты уже не просто «приехал» – ты теперь действительно здесь живёшь. В доме снова завелась жизнь: на подоконнике остались кружки с недопитым чаем, под столом валялись детские книжки, а перед входом в ванную по утрам шёл весёлый спор, кто первым идёт в душ. Такое обычное счастье, про которое раньше даже не задумывался.

Первое время мы, как и полагается барской семье, наслаждались комфортом: простор, свет, море за окном, уют. Дочка нашла секцию по гимнастике, правда, для этого пришлось мотаться в Будву – каждый день тридцать пять километров серпантинов. Если зимой эта дорога занимала 30–40 минут, то летом, с приездом туристов, путь превращался в настоящее испытание: полтора, а то и два с половиной часа в пекле, среди пробок, гудков и тошнотворного аромата кондиционеров на последнем издыхании. А ещё – вечная вонь соляры: кажется, в Черногории каждая вторая машина – это старое пердящее корыто, способное оставить за собой облако солярного дыма, висящее в неподвижном воздухе, – до самой Будвы едешь, как в коптильне.

За несколько недель я изучил весь ассортимент кофеен в Будве, а парковки возле спортзала выбирал по принципу: чтобы удобно было смотреть ютуб, работать и, если что, поспать в машине, пока дочь крутится на ковре.

Потом мы нашли школу. Не большую, не престижную – но душевную и настоящую, где ребёнка встречают не как «еще одну русскую», а как человека, которому здесь рады. Учителей там знали по именам, а родителям не приходилось заполнять бесконечные анкеты – всё решалось добрым словом и улыбкой. Дочка быстро нашла подруг, а мы вздохнули: может быть, и правда не зря затеяли этот переезд.

Всё было прекрасно – пока однажды утром я не заметил, что за нашим окном больше нет моря. Оно исчезло ровно в тот момент, когда под окном появилась строительная техника и бригада бодрых мужчин в майках, для которых слово «шум» – часть родного языка. Так началась наша новая эра: эра балканской стройки.

Сначала я пытался бороться – напоминал, что шуметь можно не раньше восьми, жаловался на перфораторы в семь утра, строил хитрые занавески от любопытных глаз. Потом смирился: если тебе мешает стройка, в Черногории это твои проблемы, а не проблемы строителей. Они кивали, улыбались, но ровно через минуту включали бетономешалку на полную мощность и шли пить кофе с видом на наш балкон. А когда я спрашивал, есть ли у них план работ, мне кивали: «Конечно, завтра тише будет», – и на следующий день вместо шума с утра включали только радио. Для антуража.

Через несколько месяцев я уже различал по звуку, чем сегодня работают «соседи»: если гремит – значит, привезли арматуру, если визжит – режут плитку, если глухо бухает – значит, кто-то уронил что-то важное и сейчас будет перерыв на перекур. Самым раздражающим стало даже не это, а их пристальное внимание к нашему быту: иногда казалось, что к нам вот-вот заглянет строитель с просьбой взять ложку сахара – или хотя бы спросить, как мы держимся под этим натиском.

Вид на море мы потеряли. Но за этот год я понял: настоящий дом – не про окна и не про панорамы. Дом – это не квадратные метры и даже не панорамные окна, а место, где даже стройка за окном не мешает почувствовать себя дома.

Где тебя ждут за столом, где смеются над твоими шутками (пусть и не всегда смешными), где утром слышно не перфоратор, а голоса родных.

А море… что море? Оно всё равно никуда не делось. Просто теперь его приходится искать чуть дальше – или чуть чаще заглядывать в себя.

Зато жизнь становится похожа не на картинку из рекламы, а на настоящую историю, которую можно рассказывать вечерами – под шум стройки и запах кофе.

Главное – чтобы за этим столом всегда были те, ради кого всё начиналось.

Барские рассказы. 2. Тайное общество шашлыка и ракии

Когда остаёшься в чужой стране без семьи, без телевизора и без привычных ритуалов, начинаешь быстро ценить любые признаки нормальной жизни. Вроде бы есть море, даже солнце, даже кофе по утрам – а всё равно не отделаться от чувства, что ты тут не совсем свой, да и вечер тянется подозрительно медленно.

Меня спасли друзья, которых я знал ещё по России. Позвали как-то:

– Не кисни дома, у нас тут клуб. Настоящий, закрытый, почти секретный.

Я, конечно, ожидал чего угодно – пока+ не обнаружил себя через полчаса в компании пятерых мужчин разного возраста, обсуждающих, какой маринад лучше для курицы, и двух хозяюшек, которые вовсю натирали столы до блеска.

– Клуб у нас либертарианский, – с серьёзным видом объявил Соз Нов, хозяин и идейный вдохновитель клуба. – Каждый за свободу, но по-своему. Главное – не рассказывай никому, где клуб находится. Совсем никому.

Помещение клуба было арендовано так, что по бумагам там располагался какой-то кружок садоводов. В реальности – обычная комнатка с мангалом на заднем дворе, маленькой кухней и несколько старых столов и стульев. Пароля на входе не было, но каждый раз надо было позвонить в нужную дверь и сказать что-то вроде:

– За свободой и шашлыком.

Это открывало любые замки.

Первое, что бросалось в глаза – запахи. Тут всегда пахло дымом, жареным мясом и чем-то сладким из кухни. За столами кто-то вечно спорил о том, чем мариновать курицу, а кто-то просто обсуждал местные новости: где дешевле арендовать жильё, кто на этой неделе нашёл работу, а кто – опять потерял.

В углу стоял древний магнитофон, из которого по субботам доносились то балканские напевы, то почему-то «Любэ». Над раковиной висела связка разноцветных полотенец и несколько старых фотографий – из прежней жизни или уже отсюда, никто толком не помнил.

Хозяюшки – Фактура, Марина, Оля и Нурия – всё держали в порядке, варили супы, подбирали закуски и, что особенно важно, вели тетрадку долгов за выпитое и съеденное. Формально у них была зарплата, но настолько скромная, что, как шутила Фактура, «и на капусту-то не всегда хватает, а на косметику и подавно».

Чтобы не быть в минусе, хозяюшки проявляли смекалку: Марина предлагала массаж прямо тут же, за столом, Оля стригла всех желающих, а Нурия – торговала своими пирожками поштучно. Всё, чтобы в кассе было не только записано, но и что-то живое лежало.

– Нурия, а ты почему опять без пирожков?

– Потому что вчера их все сами и съели, – фыркала она. – Здесь чтобы заработать, надо сперва самим же всё съесть!

Оля не глядя стригла кого-то из завсегдатаев: «Сиди спокойно, а то вместо виска будет лысино!». В такие моменты клуб больше напоминал коммуналку, чем тайное общество: кто-то шутил, кто-то жаловался, кто-то обсуждал, почему майонез исчез быстрее, чем появился салат.

Самыми ожидаемыми были мясо-пати – клубные праздники, когда объявляли сбор донатов:

– Кто сколько может, – говорил Соз. – Главное, чтобы мясо было, а дальше приложится.

Кто приносил деньги, кто – закуску, кто – бутылку ракии, а кто – просто хорошее настроение. Всё закупали сообща, и мясо в такие вечера казалось вдвойне вкуснее: не просто еда, а маленький совместный подвиг.

Жарил всегда один человек – мастер по мангалу Михаил – готовил часто острые куриные крылышки. Только ему доверяли главный огонь, а без его фирменных советов шашлык получался не тем.

– Без Миши даже мясо не мясо, – говорил Соз. – Это уже просто вечер на кухне.

Когда Миша у мангала, спорить о соли и маринаде было запрещено: у него свой ритуал, и только у него всегда всё получалось идеально.

В такие вечера мясо не просто ели – его почти дарили друг другу, как напоминание: пусть у каждого своя история, но сегодня все за одним столом, и всё по-честному, на общем жару.

Свой первый вечер в клубе я запомнил на всю жизнь.

Мне понравилось, что тут не надо было никого изображать – все были самими собой. Даже если спорили, всё равно помогали друг другу: кто – с переводом, кто – с поиском жилья, кто – с советом по местным законам. Только здесь я впервые перестал чувствовать себя эмигрантом и впервые за много недель засмеялся от души.

После жарки мяса и первого круга ракии началось, как положено, собеседование:

– Ты кто по жизни?

– Да обычный бизнесмен… ну и бывший милиционер.

– Вот оно как… – Соз Нов прищурился и чуть насмешливо посмотрел. – Ну хоть не по обмену опытом к нам пришёл?

Войс хлопнул меня по плечу, с улыбкой:

– Да ладно, мы с ним знакомы ещё с прежних времён – свой человек.

Соз кивнул, чуть оттаяв, но не теряя иронии:

– Посмотрим… В нашем клубе главное – за столом быть своим. А остальное дело наживное.

С тех пор я ходил к ним регулярно. Телевизор всё равно не включить – язык не знаешь, а тут хоть жар от мангала греет, да истории на русском звучат.

Правила клуба были простые:

Не рассказывать никому, где клуб.

О политике говорить только после третьей рюмки.

Не жаловаться на жизнь – только если не забыл принести закуску.

Политика, конечно, начиналась не сразу. Обычно сперва вспоминали, кто как уехал, кто чем занимался «в прежней жизни». Соз Нов рассказывал истории о том, как боролся за права, пока не устал, и как из Жени стал Созом, а из москвича – балканцем. Марина вздыхала о том, что настоящей работы для неё тут не нашлось, вот и приходится быть хозяйкой в клубе и учиться печь пироги, чтобы заработать лишние несколько евро.

Ракия лилась неторопливо – закупалась по оптовым ценам, а вот продавалась уже как в ресторане: чтобы поддерживать баланс клуба и кормить его экономику. Иногда на этой почве случались споры:

– Почему, спрашивается, на прошлой неделе ракия ушла в два раза быстрее, а денег в кассе меньше?

– Это, наверное, Войс плохо вёл учёт, – шутили хозяюшки,

– Или Соз забыл записать свой тост за свободу, – отвечал Войс.

– Тост за свободу по счёту не идёт, – сказал Соз. – За свободу у нас вообще не считают. Без неё какой смысл собираться?

Когда Соз впервые объявил про камеры, народ поначалу смеялся:

– Вот теперь нас точно все увидят – особенно наши жёны!

– Может, и пенсию начнут платить за вредность, – подхватывал Войс.

– Теперь у нас не клуб, а «Дом-2», – фыркала Фактура, подливая ракию.

Но уже через несколько дней разговоры стали другими. Соз пытался шутить, что теперь всё «по-честному», но атмосфера сменилась на тревожную. Войс бурчал, что такого контроля даже в старой стране не было:

– Теперь, если что, покажешь запись и скажешь: «виновен не я, а вот тот с третьей рюмкой».

Нурия откровенно тосковала:

– Теперь даже пироги стрёмно приносить – а вдруг не того напеку, или не так посмотрю на кого? Всё под запись, всё потом всплывёт.

Пироги пропали первыми: хозяюшки решили не рисковать, «а то мало ли чего подумают». Миша стал жарить мясо реже и почти без души:

– Невкусно под наблюдением. Мангал – это для своих, а не под микрофон.

Новички перестали приходить, старожилы исчезли кто куда: кто-то ушёл в соседнюю кафану («там хоть камеры не работают»), кто-то открыл новый клуб уже без слежки, а кто-то и вовсе сменил страну. Свобода рассосалась, как дым над мангалом, а на смену ей пришли тихие споры о том, кто что и когда говорил «лишнее».

– Эх, свобода… – сказал напоследок Войс. – Вот уж не думал, что её придётся защищать в эмиграции сильнее, чем дома.

Клуб затих и рассыпался почти без скандалов – каждый ушёл в свою сторону, а осталась только привычка глядеть на дверь: вдруг кто-то зайдёт по старой памяти.

Без этих вечеров и посиделок пространство вокруг стало заметно более пустым – только иногда ловишь себя на мысли, что ищешь взглядом знакомых во дворе или ловишь запах дыма, который теперь кажется совсем чужим.

Главное правило эмиграции: сколько бы ни пытался построить новую маленькую Россию в чужом городе, стоит поставить камеру – и вместо клуба получится кабинет для объяснительных.

Я больше туда не ходил. Но, если честно, до сих пор, проходя мимо того самого здания, чувствую аромат шашлыка, слышу смех Нурии и спор Соза с Войсом. И думаю: свобода – это не когда нет контроля, а когда есть с кем спорить и с кем жарить мясо, не опасаясь камер.

Барские рассказы. 3. Очередь на счастье

Если где-то в Черногории и существует ворота в новую жизнь – так это дверь МУПа – отдела по вопросам миграции города Бар. Нет, не музей, не кафе на берегу, не кафедральный собор. Только самая обычная двухэтажка с облупившейся вывеской, где каждое утро сходятся те, кто мечтает задержаться в стране подольше.

Местные давно называют это место просто: «очередь на счастье». Потому что только тут за одну ночь можно повзрослеть, научиться терпению, обзавестись десятком новых знакомых и понять, что никакая «новая жизнь» не даётся просто так.

Варвара жила в Баре уже вечность по меркам эмигрантов – лет семь или восемь, а может, и больше. Никто не знал, почему она осталась именно тут и чем занималась до Черногории, но все приезжие знали точно: без Варвары твой путь к ВНЖ будет длинным и нервным.

«Мама всех русскоговорящих» – так её называли за глаза. У неё всегда было двое помощников, забитый до отказа телефон, сотня историй о местных чиновниках и ни одной лишней эмоции, когда кто-нибудь срывался в истерику.

По слухам, в Баре все эмигранты делились на две категории: тех, кому Варвара помогла с документами, и тех, кого она уже записала в хор.

– Главное – полако, – повторяла она каждому, кто впервые в жизни оказался в очереди на подачу документов. – Полако – это медленно, не спеша, без нервов. Черногория не любит спешки. А МУП особенно.

Для новичка очередь выглядела как наказание: к зданию тянулась шеренга людей с термосами, складными стульями, иногда с подушками для сна.

– Кто крайний?

– Я… но, если принесёшь кофе – пущу вперёд!

– Тогда я за буреком, только место не отдавай!

Самые опытные приезжие занимали места с четырёх или пяти утра. Говорят, в пиковые дни записывались с ночи – ставили табуретки, писали имена на листках, делились кофе, а самые хитрые брали с собой ждунов.

Ждуны – это отдельная каста, новая профессия эмигрантской жизни. Ждун, если объяснять просто, это человек, который за скромную (или не очень скромную) плату займёт за тебя очередь ещё до рассвета.

– Я сегодня за троих сижу, – хвастался один ждун лет сорока, укутанный в шарф и куртку. – Вот у меня список, всё по-честному. Тетрадку покажу, если не верите!

Ждуны быстро сообразили, как устроить мини-бизнес: к семи утра у двери уже спорили, кто за кем, кто кому платил, кто «кидок», кто «новичок». Появился даже свой внутренний устав:

– Перемещаться только по живой очереди!

– Место не продаётся дважды!

– Никаких скандалов, только кофе и вежливость!

Иногда между ждунами случались настоящие баталии:

– Ты чего мою табуретку двинул?

– Да я тут с ночи!

– А я расписку писал!

– Какую?

– Вот, на пачке сигарет!

Но всё решалось удивительно мирно: после третьей чашки кофе спор превращался в коллективное обсуждение новых анекдотов, слухов о «свежих законах» и сравнении фото на ВНЖ прошлого года.

Но были среди нас и такие, кого вся эта очередь вообще не интересовала.

В эмигрантской жизни есть особая каста «вечных туристов» – это те, кто принципиально не оформляет вид на жительство.

Они называют себя «визаранерами»: раз в месяц едут через границу – в Албанию, Боснию или Сербию – получают новый штамп, платят туристические сборы и возвращаются обратно.

Для них жизнь – это цепочка очередей другого рода: на границе, в автобусах, в окошках туристических офисов. Они отлично знают расписания, «свои» такси, где дешевле переночевать, и какие хитрости помогают избежать лишних вопросов от пограничников.

В нашем маленьком эмигрантском сообществе всегда можно было встретить такого «вечного туриста», который бодро рассказывал:

– ВНЖ? Зачем, если есть автобус на границу! Главное – не забыть, когда у тебя «день выезда» …

Их «очереди» проходят не в городском МУПе, а на границе и в паспортных окошках. У каждого – свой маршрут, свой календарь, свои маленькие победы и неудачи. Иногда казалось, что у них жизнь ещё более непредсказуемая – но зато, по их словам, полна свободы.

Очередь жила своей жизнью: кто-то дремал, кто-то читал, кто-то шёл покупать бурек и приносил завтрак всему ряду, чтобы «не потерять место». Самые отчаянные – учились друг у друга сербскому, чтобы ругаться убедительнее.

В холле МУПа царило полако.

Открытие в восемь утра, но на деле первая фамилия выкрикивалась в 9:00, когда сотрудники неспешно выпивали свой кофе. Все знали: если ты внутри к десяти – уже победа, к двенадцати – герой, к часу дня – не повезло.

Самое интересное начиналось у окошка фотографа.

Местный мастер был молчалив, говорил только по-сербски и, кажется, принципиально не пытался перейти на английский или русский – даже если видел полную растерянность в глазах очередника.

Обычно он просто махал рукой: «Сиди. Не улыбайся».

– Что-что?..

– Не, не… так, серьёзно, – повторял он, уже на полпути к затвору.

После нескольких коротких жестов и ряда тщетных попыток понять, что от тебя хотят, следовал щелчок – и всё, следующий!

Почему-то все на фото выходили одинаково: усталыми, немного испуганными, каждый с выражением человека, который только что потерялся в трёх очередях и не успел заварить утренний кофе.

– Через год придёшь за новой картой – не узнаешь себя, – уже без улыбки говорил он на сербском.

Говорили, что его премия зависит от количества «самых растерянных» лиц в базе.

Кто-то даже шутил: «Главное в МУПе – не сделать красивое фото, а хотя бы узнать себя на следующей подаче».

У Варвары было своё мастерство: она могла собрать документы так, чтобы даже самый суровый инспектор улыбнулся, а очередь в окне вдруг рассосалась.

Иногда, если в зале кто-то особенно нервничал, Варвара ловила его взгляд и шептала:

– Главное – не плакать и не ругаться. Видела я тут такие истерики… а знаешь, в чём секрет? Если не получается – дай соседу по очереди шоколадку. Через пять минут станете друзьями.

Она знала, как правильно вложить справки в папку, у кого и когда спросить, какой перевод взять, что сказать на приёме и к кому из местных подойти, если вдруг «не хватает ещё одной бумажки».

– Не бойся, всё будет, – подбадривала она каждого. – Главное – не терять чувство юмора. А если уж совсем тяжко – делись шоколадкой с очередью.

Иногда «решать вопрос» приходилось по старинке – через знакомых или небольшую благодарность. Один мой знакомый местный как-то прошептал на ухо охраннику:

– Мой человек, пустите его без очереди!

Тот только улыбнулся и позвал меня вперёд, пока остальные старательно делали вид, что ничего не замечают.

Самое сложное – потом встречаться с этими глазами за кофе в местной кафане.

Бывали и свои комические сцены.

В прошлом году одна семья умудрилась потерять документы за десять минут до приёма – поднялся переполох: кто-то искал утерянную папку по всей очереди, кто-то звонил Варваре, кто-то уже вызывал «ждуна-резервиста». В итоге бумаги нашлись у ребёнка – тот строил из них кораблик, чтобы быстрее «уплыть из этой скуки».

Один раз ждун проспал всю ночь и проснулся, только когда очередь уже получила свои номера. Его пытались спасти всем миром: кто-то притворялся родственником, кто-то искал инспектора «по блату», кто-то звал Варвару – «только она может помочь!»

В какой-то момент понимаешь: очередь к окну – это не просто бумажная гонка, не только проверка нервов, а школа новой жизни.

Здесь, среди людей, уставших, сонных, но всё равно добрых ты впервые учишься не сдаваться на полпути. За утренним кофе в очереди и совместным поиском «той самой справки» рождается чувство, что ты здесь не один – и именно это превращает Бар из временной остановки во что-то похожее на дом.

В этой очереди встречаются и заводятся друзья. Кто-то тебе подскажет нужного нотариуса, кто-то поделится анекдотом, кто-то просто поможет не упасть духом, когда снова забыли какую-нибудь нужную справку.

Очередь становится маленькой моделью страны – здесь всё решается не бумагами, а терпением, поддержкой, умением пошутить, не злиться и помогать.

А вот язык за эти два года нам так и не сдался. Пока ждёшь свою очередь, иногда кажется, что вот сейчас начнёшь понимать язык – но сербская речь всё равно остаётся как фон.

Женя с энтузиазмом бралась за уроки, скачивала приложения, смотрела видео – но особого прогресса всё равно не было. Я и вовсе остановился на стандартном «кеса не треба» («пакет не нужен) и «полако», которыми можно спасаться в любой непонятной ситуации.

Алиса, конечно, схватывала быстрее всех – дети вообще ко всему приспосабливаются легче. Но и у неё любимая фраза на все случаи жизни осталась прежней:

– Папа, просто скажи «кеса не треба» – и никто не будет приставать!

Всё остальное обычно решалось мимикой, жестами и улыбкой. Как ни странно, этого чаще всего хватало: тут действительно главное не что ты говоришь, а как смотришь и умеешь ли рассмеяться, если тебя не понимают.

– Видишь? – говорила Варвара, когда кто-то нервничал. – ВНЖ – это не финал, это начало. Просто разрешение жить ещё один год в этом цирке.

– Варвара, а что делать, если опять не успеем подать?

– Значит, сегодня твой день для новых знакомств. Сходи за кофе, поговори с соседом. Через год увидишь – половина очереди будут твои друзья, а документы всегда успеем подать.

– А дальше?

– А дальше – новый сезон, новые очереди, новые истории. Главное, не становиться ждуном навсегда.

Она всегда умела разрядить обстановку. Даже инспекторы в МУПе признавали: «С Варварой проще».

И вот наконец – заветная карта в руках. На ней хмурое лицо, усталые глаза и дата, которую через год снова придётся отсчитывать сначала.

Но это не победа и не итог – это просто пропуск. На год терпения, новых знакомств, новых историй.

ВНЖ – это не гражданство и не штамп в паспорте. Это просто билет на новый год терпения, знакомств и приключений среди людей, которые становятся ближе, чем ожидал.

Когда держишь в руках заветную карту, кажется, что всё позади. Но потом понимаешь: праздник короткий. Очередь не заканчивается – просто меняет форму.

Иногда, если честно, так и хочется сбежать к морю, не думая ни о какой бумажке…

Барские рассказы. 4. Сезонные радости

В Черногории быстро понимаешь: тут год делится не на месяцы, а на две жизни – зиму и лето. И это не просто разные времена года, а два совершенно разных мира, между которыми нужно учиться выживать, подстраиваться и не терять чувство юмора.

Зимой город будто выключают – особенно если до этого успел привыкнуть к летней суете. Улицы пустеют, машины исчезают, даже дома выглядят какими-то усталыми. Те, кто никуда не уехал, замирают: местные уходят в себя, приезжие делятся на два лагеря – одни с тоской ждут весны, другие наслаждаются внезапной тишиной.

Первые зимы здесь всегда немного шокируют. Казалось бы, Европа, но привычка «всё купить в любой день» разбивается о местную реальность. По воскресеньям и праздникам супермаркеты и часть небольших магазинов не работают вовсе – можно пройти по всему району и не найти ни одной открытой лавки. На этом фоне настоящий праздник – работающие булочные: пахнет хлебом, и всегда есть кто-то на пороге, даже в самый пасмурный день.

Рынок тоже держится до последнего: зимой там мало народа, но зато все друг друга знают, овощи дешевле, а продавцы заодно сообщают местные новости и прогноз погоды.

В первый год мы ловились на эту «барскую западню» почти каждую неделю: отложишь покупки, а потом ужин превращается в кулинарную загадку из остатков – макароны с кетчупом, оливки с хлебом, что угодно. Женя в итоге распечатала на листе бумаге большой список «запасов» и повесила на холодильник: чтобы, никто больше не попадал в воскресное «ничего не купить».

В быту оказалось, что самые простые вещи тут – не как дома. Женя переживала не только из-за работы:

– Я вдруг поняла, что не знаю, как объяснить тут «творог». В магазине всё – pavlaka, sir, kajmak… На полке один только sir, а продавщица улыбается: «Tvorog? Možda pavlaka, možda kajmak, ali to ti nije isto!» Алиса крутит баночки: «Мама, этот опять не тот – у него даже запах другой». Брали всё подряд – sir оказывался солёным, pavlaka – как густая сметана, kajmak – слишком жирный. А тот самый вкус так и не нашли.

Но главный культурный шок – это, конечно, сама зима. Здесь она не похожа ни на что привычное: снега нет, всё зелёное и влажное, пальмы не жухнут, а трава будто только что после дождя. Настоящий холод – разве что по ночам, да и то редко. Температура может опуститься к нулю, но чаще всего держится около +5, просто становится особенно сыро и зябко. Вместо снегопадов – ветра и долгие дожди, вместо морозного утра – мягкий свет и тишина.

Вечерами иногда хочется закутаться в плед, а иногда просто выйти на балкон и послушать, как по двору гуляет ветер и разговаривают чайки. Коты зимой становятся ленивыми философами, гуляют мало, больше дремлют на лавках у булочных.

Особенно тяжело зиму без снега воспринимает Алиса. Каждый год одни и те же разговоры:

– А снег когда будет?

– Тут – вряд ли. Но в горах обязательно.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.