Александр Александрович Тамоников
Тень немецких крыльев

© Тамоников А.А., 2025

© Оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2025

Глава первая

«Фронтовые пути-дороги… Сколько вас уже было у меня за эти долгих три года? А может быть, это была только одна дорога? Одна, на все это огромное пространство войны. Ведь куда бы я ни ехал, куда бы ни шел, а картина везде одна и та же. Вся земля изрыта оспинами от снарядов и авиабомб, утоптана множеством сапог проходящей по ней пехоты, обезображена колеями, вырытыми колесами грузовиков и артиллерии, изранена множественными шрамами, оставленными гусеницами танков. И не видно конца и края этой дороге. И есть ли он, этот конец, и дойду ли я до него? Увижу ли его? Многие уже никогда не увидят и не дойдут. Для них этот бесконечно долгий и тяжелый земной путь уже закончился, и где-то высоко, на звездном Млечном Пути, для них проложена другая дорога. И эта дорога для них будет куда легче, чем для тех, кто остался тут, на земле. Нам еще предстоит идти и пробиваться вперед в этом огненном аду… Долго ли? Неизвестно. У каждого свой срок. И не все, кто еще остался, дойдут до конца этой дороги. Не все увидят, когда она закончится, хотя с самого начала пути было известно, что ведет она до Берлина. Но путь, проложенный на карте, – это совсем не тот путь, который нам предстоит протопать по земле. И расстояние от одной точки до другой, где бы эти две точки ни находились, удлиняется в два, а то и в три раза, когда идешь через черную и непроглядную огненную бурю нескончаемых боев».

Такие вот невеселые думы одолевали Глеба Шубина, который ехал в трясучем кузове грузовика и глядел на уходящую от него к горизонту дорогу. Уже вторые сутки он добирался до места своего нового назначения вот так – на попутных машинах. До этого были дни, проведенные в эшелонах, идущих в нужную ему сторону. А еще много километров было пройдено пешком. И километры эти Глеб не считал. Что было толку их считать? Все равно сбился бы со счету. Украина – это огромная территория. Ведь даже если добираться с одного конца республики в другой ее конец, то и в мирное время понадобился бы не один день, а что уж говорить о том, чтобы передвигаться по ней в эти тяжелые для всей Советской страны годы?

Время уже давно перевалило за полдень. Было душно даже в открытом кузове грузовика. Рыжая степная пыль клубилась и, поднимаясь из-под колес, разносилась по обе стороны дороги. По обочине шагали уставшие от долгого перехода, пыли и жары пехотинцы. Словно желая разбавить эту живую реку из людского потока, вклинивались между ротами и батальонами пехотинцев конные обозы. Лошади тянули тяжелые орудия или были запряжены в телеги, в которых грудой был навален разный необходимый на войне инвентарь. Изредка попадалась и конная полевая кухня. Повар, чаще всего полный и румяный, восседая на козлах, свысока, словно король, обозревал топтавшую по краю дороги пыль пехоту и добродушно огрызался на отпускаемые ему солдатами скабрезные шуточки. Несмотря на усталость, бойцы, завидев походную кухню, еще находили в себе силы шутить, смеяться и даже напевать не очень приличные частушки, в которых высмеивали и самого повара, и его нехитрую стряпню.

После апрельских событий по освобождению Одессы, когда Шубина контузило во время выполнения последнего задания, прошло без малого три месяца. Почти полтора месяца он провалялся в госпитале. Думал, что совсем оглохнет, но слух постепенно вернулся к нему, причем полностью, что не могло не радовать Глеба. Какой бы тогда из него был разведчик, если бы он вдруг стал глухим, как тетерев? Там же, в госпитале, ему вручили орден Отечественной войны второй степени и приказ о назначении ему месячного отпуска за заслуги перед Родиной.

Сначала Шубин даже обрадовался. В отпуске он с самого начала войны не был, а ведь отпуск – желанная мечта всякого солдата. Но потом радость угасла, и желание ехать куда-то в глубокий тыл пропало. Матери он написал, что жив и здоров, но сам к ней ехать передумал. Почему? Потому что это для него отпуск в радость, а для матери здесь больше горя, чем радости. Ведь после отпуска ее сыну предстоит вернуться на фронт, и кто знает, как все сложится дальше? Может так статься, что отпуск будет последней встречей матери и сына. Последняя встреча – это всегда горькая встреча…

Поэтому Шубин решил провести отпуск в Таганроге, где он проходил дальнейшее лечение после выписки из военного госпиталя. Он снял комнатенку у одной молодой вдовы, которая жила с четырехлетним сынишкой в самом центре городка, и первое время по большей части отсыпался. Женщина, которую звали Людмила, работала на котельном заводе и уходила на работу рано, а возвращалась поздно. За мальчиком Валькой обычно присматривала старушка-соседка, забиравшая его к себе на весь день. Но когда она заболела, Людмиле пришлось просить Глеба побыть с Валькой и присмотреть за ним хотя бы несколько дней, пока она не найдет ему новую няньку.

Глеб улыбнулся, вспоминая этот свой хотя и короткий, но весьма забавный отпускной период. Валька оказался спокойным, но любопытным ребенком. Ему все было интересно, и вопросов к Глебу, как к новому для него человеку, у Вальки было много. Глеб, который никогда еще не общался с такими маленькими детьми, поначалу чувствовал себя неловко. Но затем привык и даже начал получать некоторое удовольствие от общения с мальчиком. Единственное, что его все еще смущало, это вопросы Вальки о своем отце.

– Дядя, а ты, случайно, не мой папка?

В первый раз такой вопрос Валька задал Глебу, когда тот ночевал у них в доме свою первую ночь. Вдова выделила ему небольшую комнатку, в которой обычно спал ее сынишка. Мальчика она временно взяла к себе.

Рано утром того дня Шубин проснулся от ощущения, что на него кто-то пристально смотрит. Он открыл глаза и увидел, что за окном еще темно, а рядом с его кроватью сидит на стуле Валька и смотрит на него. Из окна на мальчика падал свет от заходящей луны, и оттого казалось, что его глазенки блестят каким-то необычным, волшебным светом.

– Привет, – сказал ему Глеб, показывая, что он проснулся и увидел малыша.

Вот тогда от мальчика и прозвучал вопрос, который не просто застал Шубина врасплох, но и поверг в смятение.

– Тебя как зовут? – задал он встречный вопрос, чтобы хоть как-то скрыть свое смущение.

– А ты разве не знаешь? Я – Валька, – ответил мальчик.

Больше Шубин ничего не успел сказать. В комнату быстро вошла женщина и, взяв мальчика на руки, сказала, обращаясь к Глебу:

– Ох, простите меня! Не усмотрела я за ним, крепко спала, как постреленок проснулся, даже не почувствовала. Разбудил он вас, уж извините его. Валек, ну что же ты не даешь дяде спать? – укоризненно сказала она мальчику. – Он раненый на войне, ему отдыхать надо, а ты что вытворяешь? Простите, – снова извинилась она и вместе с мальчиком быстро вышла из комнаты, притворив за собой дверь.

Уже из-за закрытой двери до Шубина донесся громкий шепоток малыша:

– Мамка, а это мой папка, да? Он уже вернулся с войны и с нами останется?

Женщина что-то ответила, но так тихо, что Глеб не расслышал ее слов. И только поздно вечером того же дня, когда Людмила, вернувшись со смены, уложила Вальку спать и села с Шубиным почаевничать, он узнал и об ее вдовстве, и о том, что она так и не решилась сказать мальчику, что его отец погиб еще в начале сорок второго года. Вот Валька и ждет, когда папка вернется. И во всяком военном, который даже просто проходит мимо их дома, готов признать своего отца, которого он почти и не помнит. Разве что просит иногда маму показать ему отца на единственной сохранившейся в доме фотографии.

Отдыхал и бездельничал Шубин только первые три дня. Да и то в эти дни он сходил на рынок и накупил на свои отпускные для Людмилы и Вальки кучу разных продуктов. Он и потом нередко приносил мальчику разные гостинцы, которые ему удавалось раздобыть на местном базарчике: то леденцового петушка на палочке, то пряник, а то и плюшку с маком. Хотя и голодно еще было в освобожденном в прошлом году Таганроге, но все же кое-какое лакомство для Вальки иногда отыскать на местном рынке уже было можно.

Потом Шубин стал находить для себя в доме Людмилы нехитрую, но чисто мужскую работу – починил и смазал вставшие уже как год назад ходики, отремонтировал пару табуреток, наколол дров из сухих вязов, что стояли во дворе, поправил покосившуюся входную дверь. Да мало ли дел найдется в доме одинокой женщины для мужчины?

Мальчик за те несколько дней, что они были вместе, привязался к Глебу и иногда, забываясь, называл его папкой, чем каждый раз вводил Шубина в смущение. Уже через пять дней мать нашла сыну новую няньку – девочку лет четырнадцати. И расставался Валька с Глебом неохотно. Впрочем, Шубину и самому поначалу было жалко, что их с Валькой дружба закончилась так быстро. Но потом понял, что такое расставание было лучше и для мальчика, и для него самого. Нельзя им обоим сильно привязываться друг к другу, не время.

Внезапно к Шубину пришло осознание, что он начал привыкать к этой размеренной мирной жизни, и он испугался этого своего открытия. Как он мог так расслабиться? Ведь его место не здесь, а на фронте. Его фронтовая дорога не закончена, по ней еще шагать и шагать… И он решил не догуливать отпуск до конца, а вернуться в часть.

Еще почти две недели у него ушло, чтобы догнать свой полк, который за то время, пока он валялся в госпитале и отдыхал в отпуске, с боями продвинулся практически до Днестра – реки, что протекала в Молдавии.

Возвращаясь в полк под командованием полковника Зубарева, Шубин и не подозревал, что его снова ждет дорога. Но уже не та, которая поведет 3-ю Украинскую армию в сторону Румынии, а совсем другая, – но все равно ведущая к той единственной точке на карте, к которой стремились сейчас все бойцы из освободительной Советской армии, – к Берлину.

– А, капитан Шубин! Явился, значит! – добродушно и как-то буднично, словно Глеб и не отлучался из полка на целых два с лишним месяца, встретил его Зубарев. – Заходи. Чайку с дороги? – спросил он и, не дожидаясь ответа, попросил ординарца: – Организуй нам. С сахаром, – и подмигнул Шубину.

Зубарева в полку любили все – от простых солдат до особистов, которым вообще не положено никого любить. Работа у них была такая – всех подозревать, а значит, никого не любить. Но Николая Трофимовича Зубарева, который относился ко всем – и к командирам, и к солдатам, и даже к работникам НКВД – по-отечески, справедливо, по-доброму и в то же время жестко, не спуская никому оплошностей, вранья и лености, которые могли привести к гибели пускай не всего полка, но даже нескольких солдат, уважали.

– Что, не догулялось, значит, тебе на воле? На фронт потянуло? – поинтересовался он у Глеба, когда тот достал из своего вещмешка гостинец для командира – пачку папирос «Казбек», которую выменял на таганрогском базаре на свой старый армейский кожаный ремень.

Мужичонка, который продавал дефицитный «Казбек», поначалу ремень брать не хотел, но Шубин его уговорил:

– Отец, тебе что, жалко, что ли, пару пачек папирос за него отдать? Я не себе, а своему боевому командиру покупаю. Сам-то я не курю. Гляди, какой справный ремень? Настоящая кожа.

Сговорились только на одну пачку. Но Шубин не пожалел о невыгодной сделке, так как знал, что Николай Трофимович будет рад и такому малому подарку. Хорошие папиросы на войне – на вес золота. А «Казбек» – это еще и напоминание о мирной жизни, о довоенном, счастливом времени.

– Подарок хорош. Спасибо тебе, капитан, – поблагодарил Зубарев.

Вошел ординарец, принес завернутый в тряпицу кусок сахару. Полковник сам его наколол своим армейским фирменным ножом и, протянув кусок Шубину, который наливал кипяток в кружки, спросил:

– Как ты себя чувствуешь?

– Нормально, товарищ полковник, – серьезно кивнул Шубин и посмотрел на Зубарева, подозревая, что тот не просто так поинтересовался его здоровьем.

Полковник такие вопросы, считающиеся глупыми на войне, обычно не задавал. Если действительно пожелал бы узнать, как здоровье одного из лучших разведчиков его полка, он и тогда задавать такой вопрос напрямую не стал бы. Ему достаточно было просто посмотреть на Шубина, и он все о нем сразу же и понял бы, так как был человеком проницательным. Без этого командовать полком – дело немыслимое.

– Тут такое дело, Глеб, – Зубарев нахмурился и опустил голову, а потом нехотя продолжил: – Такое, значит, дело… Пока ты был в отпуске, на тебя приказ пришел. Забирают тебя у нас. Так вот, значит… Сегодня отдыхай, а послезавтра я тебя с попуткой отправлю до ближайшей станции. А дальше уж сам, как придется, добирайся до Западной Украины. Бумаги, какие положено, я тебе выдам. Ну а пока пей чай и рассказывай, как там, за нашими плечами, мирная жизнь налаживается.

На следующее утро, выдавая Шубину документы и приказ о новом назначении, Зубарев с сожалением в голосе произнес:

– Жаль, капитан, с тобой расставаться. Мне бы и самому такой опытный разведчик пригодился. Да уж куда деваться? Приказ есть приказ. Значит, там, куда тебя направляют, ты нужнее, чем здесь. А потому мое дело – исполнить приказ в точности. Вот так-то.

Шубин молчал. Он вообще был немногословен и предпочитал больше слушать и выполнять, чем говорить и отдавать приказания. Наверное, именно поэтому он, хотя и дослужился за эти три года с лейтенантского звания до звания капитана, предпочел руководящей работе при штабе оперативную разведку. Зубарев не раз предлагал ему возглавить разведку полка, но Шубин каждый раз отказывался, ссылаясь на то, что не сможет посылать других в тыл врага на опасные задания, а сам при этом оставаться в безопасности под крылом штабного командира. Не привык он, мол, к такому раскладу и не желает ничего менять в своей боевой жизни. В конце концов, полковник сдался и оставил Шубина в покое.

– Вот, возьми на память, – Зубарев протянул Шубину свой полевой бинокль. – Больше я тебе ничего от себя лично дать не могу. Обычно принято с руки командирские часы снимать и дарить, но у меня, так уж получилось, нет сейчас для тебя часов. Были хорошие часы, да я их во время последнего наступления разбил. А новых мне пока никто не прислал, – виновато улыбнулся он.

Шубин, чуть помедлив, принял подарок из рук командира и поблагодарил:

– Спасибо вам, Николай Трофимович. Подарок ваш как раз ко времени. Я свой бинокль еще перед наступлением на Одессу потерял. Вернее, он тоже, как и ваши часы, разбился во время налета немцев.

– Ну, значит, я угадал с подарком. – Зубарев похлопал Шубина по плечу и проводил его до ожидавшего капитана полкового автомобиля. – Вот, мой шофер подбросит тебя до поворота. А там – пару километров до станции пешочком протопаешь. Ну да тебе не привыкать километры отматывать.

– Нам всем не привыкать, – ответил Глеб и распрощался с полковником…

И вот теперь он, капитан Шубин, трясся в кузове попутного грузовика по разбитой колеями и ямами дороге, вспоминал все эти события, и ему казалось, что и его контузия, и его отпуск, и его прощание с Зубаревым были только сном. А на самом деле он уже целую вечность едет куда-то, все вперед и вперед, и конца-края не видно этому бесконечному пути. Или, может, он и не двигается вовсе, а стоит на месте, и это дорога сама движется от него, удаляется и прячется за горизонт? А вместе с ней убегают за горизонт бесконечные вереницы военной техники, лошадей, пехоты…

Глеб вздохнул, поднялся и, развернувшись, стал смотреть вперед, крепко держась то за борт кузова, то за кабину. Но и впереди, по всей длине дороги до самого горизонта он видел все ту же картину – бесконечный поток людей и машин, серой массой двигающихся на запад. А еще впереди, чуть правее, ближе к линии горизонта, он увидел темнеющую полоску леса и понял, что уже очень скоро приедет на новое место своей службы. И ему вдруг захотелось как можно быстрее добраться до этого леса и окунуться в привычную для него жизнь фронтового разведчика. Пусть и смертельно опасную, но такую нужную для победы.

Через полчаса тряской езды и подпрыгиваний на ухабах машина, наконец, остановилась. Шубин огляделся и увидел неподалеку от дороги в подлеске две палатки с крестами, а возле них санитаров и раненых. Значит, все, значит, его поездка на попутке закончилась, и дальше ему предстоит топтать сапогами обочину дороги. Выпрыгнув из кузова, Шубин услышал, как его окликает водитель.

– Товарищ капитан, пойдите сюда, что скажу.

Шубин направился к нему, но, не доходя пары шагов, остановился, так как к водителю подошла пожилая докторша и стала недовольно ему выговаривать и упрекать за задержку. Водитель с серьезным лицом слушал и нетерпеливо топтался на месте.

– Вот не правы вы, Анастасия Терентьевна, не правы, – ответил он и состроил обиженную мину. – Я ехал так быстро, как мог. Но кто ж виноват, что машина сломалась? Никто не виноват. Я с ней потом чуть не половину дня провозился. Вот и товарищ капитан не даст соврать, – кивнул он в сторону стоявшего в стороне Шубина. – Он мне чинить помогал. Вы у него поинтересуйтесь.

Докторша оглянулась, посмотрев на Глеба, вздохнула, махнула рукой и, направляясь обратно к палаткам, бросила на ходу:

– Все, Василий. Но обратно мне чтобы мухой летел и всех живыми доставил.

– Мухой, значит… – проворчал, глядя ей в спину, шофер. – Как я мухой полечу, если у меня полный кузов тяжелораненых будет, а дорога – вся разбита? Вот как?

Последний вопрос был задан Шубину, но, как понял Глеб, ответа он на него не требовал и был озвучен чисто риторически. Оглянувшись, он увидел, как санитары уже загружают в кузов носилки с ранеными, и докторша командует ими, забегая то с одной, то с другой стороны и, словно заботливая мать, подправляя свисавшие с носилок одеяла.

– Слышь, товарищ капитан, – дернул Глеба за рукав Василий. – Вам надо по этой дороге пройти вон до тех деревьев, а затем свернуть влево. Там дорожка есть. И пойти по ней до самого леска. Понятно, да? А там, в лесочке, указатель стоит. Возле него найдете кого-нибудь и спросите – где, мол, тут штаб конно-механизированной группы гвардии полковника Соколовского. Вам и покажут.

– Спасибо, – кивнул Шубин и протянул водителю руку для прощания.

Тот несколько удивленно посмотрел на нее, а потом, отерев свою измазанную в мазуте руку о штанину, пожал, улыбаясь.

– Ну ты глянь, что они, гады, вытворяют! – раздалось слева от них возмущенное восклицание какого-то бойца.

Шубин и водитель одновременно повернули головы и увидели трех легкораненых и перевязанных бинтами бойцов, которые смотрели куда-то в сторону дальнего леса. Один из них, с перевязанной ногой, стоял, опираясь на толстую суковатую палку, и одной рукой показывал на начинающее уже алеть на закате небо. Там, в вышине, были видны четыре самолета. Один, судя по очертанию контуров, был явно нашим «Пе–2», а остальные три – более легкие и маневренные немецкие истребители.

– А ну, товарищ капитан, гляньте в свой бинокль, что у них там делается, – попросил водитель.

Шубина не пришлось уговаривать дважды, и он, вскинув бинокль к глазам, начал с волнением наблюдать за происходящей в небе трагедией. А то, что это была именно трагедия, сомневаться не приходилось. Три «мессершмитта», зажав «пешку» с трех сторон, пытались снизить ее скорость и не дать уйти на нашу территорию, где ей помогли бы уйти от преследования наши зенитчики.

– Не томите, товарищ капитан, – чуть не приплясывая на месте, взмолился водитель, – рассказывайте.

– Две «вафки» и один «швальбе» мордуют нашу «пешку», – сосредоточившись на разворачивающихся в небе событиях, ответил Глеб. – Они явно хотят заставить самолет сесть на нейтральной территории или повернуть обратно, а там, прижав к земле, заставить сесть и захватить в плен самолет вместе с летчиками. Но наши ребята не сдаются и пытаются отстреливаться.

– Ага! – воскликнули разом боец с перевязанной головой и Василий. – Одного все-таки удалось достать!

Шубин наблюдал, как один из «мессеров» все-таки не успел увернуться и попал под пулеметный огонь «пешки». Накренившись вправо и оставляя за собой темную полоску дыма, немецкий самолет стал разворачиваться и снижаться. Он явно не был подбит до конца, и немецкий летчик старался просто успеть посадить самолет на своей территории. Развернувшись и снизившись, самолет полетел низко над землей. Но два остальных «мессершмитта» не отставали и продолжали прижимать наш бомбардировщик к земле. Тот тяжело маневрировал, стараясь не поддаваться на хитрости легкомоторных истребителей. Поняв, что им не удастся заставить наш самолет повернуть или хотя бы сесть там, где им нужно, немцы перестали церемониться и начали поливать «Пе–2» свинцовым дождем.

Обо всем этом и говорил Шубин водителю и остальным – бойцам, раненым, врачам и санитарам, собравшимся возле него и переживающим за наших летчиков. И вдруг все разом, словно это был один большой организм, а не отдельные индивидуумы, ахнули: немцам удалось все-таки подбить наш самолет, и тот, вспыхнув ярким пламенем, стал быстро падать, оставляя за собой черные клубы дыма. А еще через минуту он, войдя в штопор, врезался в зеленый массив деревьев где-то на нейтральной территории. Но за несколько секунд до этого над падающим самолетом вспыхнул белой звездочкой парашют. «Мессершмитты», сделав разворот и не обращая внимания на парящего к земле парашютиста, умчались восвояси.

– Один из экипажа уцелел, – сказал Шубин, хотя и понимал, что эту белую звездочку, медленно спускающуюся к земле, видно и невооруженным глазом. Но только звездочку, а не самого летчика. Поэтому его утверждение, что прыгнувший с парашютом человек жив, было, скорее, успокаивающим фактором, чем реальным утверждением.

– Ты, капитан, скажи, куда он падает, – нетерпеливо дернул его за рукав один из бойцов. – На нашу территорию или к немцам?

Глеба тоже интересовал этот вопрос. Но он точно ответить на него не мог. Не знал еще, как далеко находятся позиции врага.

– Надеюсь, что на нашу, – ответил он и добавил: – Или хотя бы в серую зону.

Сказал и осекся, увидев, что парашютиста относит ветром в обратную от наших позиций сторону и дальше в лес. Он невольно выругался.

– Чего там, не томи! – снова кто-то дернул его за рукав.

– Отнесло дальше в лес и, похоже, что ближе к немцам.

– Но он хоть жив, летчик-то?

– Не видно, – с сожалением выдохнул Шубин. – Далеко очень. Да и не успел я рассмотреть.

Глеб опустил бинокль. Смотреть в него уже было не на кого. Люди же все еще стояли и смотрели вверх и на горизонт, словно ожидая какого-то чуда. Словно ждали, что сейчас в небе над лесом опять появится парашютист и полетит. Но на этот раз не вниз и в сторону немецких позиций, а взметнется вверх и взмоет ястребом в нашу сторону.

Но чуда не случилось, и постепенно все стали расходиться. Санитары снова начали загружать в машину тяжелораненых, а те, кто оставался в полевом госпитале, понурив головы, с грустью в голосе обсуждали произошедшую в небе трагедию.

– Слышь, товарищ капитан, – окликнул Шубина водитель. – Ты там командиру своему доложи про летчика-то. Вдруг он живой и ему помочь надо.

Глеб уже и сам думал об этом, но озабоченность водителя понимал и, кивнув, заверил его:

– Обязательно доложу. И поможем ему обязательно.

С тем и зашагал по дороге, торопливо и целеустремленно. Теперь ему надо было не просто добраться до места своего нового назначения, а еще и доложить о происшествии с летчиком своему новому начальнику. Как бы там ни было – жив летчик или нет, но проверить это всенепременно надо. А единственный, кто мог указать на карте место примерного приземления нашего пилота, был он – Глеб Шубин.

Глава вторая

До указателя добраться было просто. Но затем вышла заминка: он сообщал сразу о трех дорогах, и ни одна из них не могла показать Шубину, где ему искать штаб группы. Никого, кто мог бы уточнить дорогу, как назло, поблизости не было. Только какой-то рыжий тощий и шелудивый пес сидел у указателя и с тоскливой надеждой смотрел на Глеба, надеясь на подачку.

– Что, дружище, – обратился к нему Шубин. – Лопать хочешь?

Он достал из вещмешка кусок хлеба и, немного подумав, остатки сахара и кинул псу. Тот с жадностью все проглотил в один миг и снова вопросительно стал смотреть на Шубина.

– Нет у меня больше ничего, – вздохнул Глеб и развел руками.

И тут за его спиной раздался голос. Шубину он показался знакомым, и он в удивлении оглянулся, чтобы проверить свою догадку. По дороге в его сторону шел невысокого роста коренастый светловолосый человек средних лет. Он вел за повод хромающую лошадь и ласково выговаривал ей:

– От знал бы я, Лыска, шо ты така дюже хитрая, то взял бы лучше Пегого, а не тебя. От кажи мне, злыдня, где ты умудрилась потерять пидкову, и притом той же самой копытой наступить на цвях? Теперь что мне говорить командиру, когда он спросит, где тебя, Микола, столько времени носило?

При этих словах он повернул голову и, увидев Шубина, встал как вкопанный и, вытаращив глаза, открыл рот, из которого полился такой поток слов, что Глеб невольно рассмеялся. Он узнал этого человека по голосу и по его удивительно мягкому украинскому говорку, еще не видя его. А теперь и тот, не ожидая такой встречи, был несказанно удивлен.

– Мама моя дорогая! – воскликнул он, всплеснув руками и чуть присев. – Так неужто же это сам старший лейтенант Шубин тут стоит передо мной собственной персоной?! Ой, извиняйте Миколу, товарыщ капитан, не распознал сразу ваших погон! – снова всплеснул он руками и, бросив повод, поспешил навстречу Шубину.

Глеб с улыбкой протянул ему руку, и тот затряс ее так энергично, словно хотел оторвать.

– Здорово, Микола! – ответил на его приветствие Глеб, узнав в бойце одного из радистов штаба 290-го полка 113-й стрелковой дивизии, вместе с которым он когда-то выходил из окружения в далеком сорок втором году.

Старшина Микола Яценюк был не просто одним из радистов полкового штаба, а лучшим его радистом. При выходе из окружения он был ранен, как и многие, кто тогда выжил и вышел из жуткой мясорубки, устроенной остатками 113-й немецкой дивизии в Баганском урочище.

– И вам доброго здоровичка, товарыщ капитан Шубин, – радостная улыбка не сходила с круглого лица Миколы. – Какими такими тропами вы к нам пробрались?

– Да вот, – показал Глеб на указатель, под которым все так же уныло сидел рыжий пес, – ищу гвардии полковника Соколовского. Меня к нему направили…

Он не успел договорить, как Микола перебил его новым радостным восклицанием.

– От то добре! Так значит, вы к нам теперь в разведку? Я ведь зараз вас к командиру и доставлю. Тут недалече, идемте со мной. Ах, вот так зустрич! – качал он головой, снова берясь за повод и направляясь в сторону, которая на указателе значилась как «Хозяйство Семенихина».

По дороге в штаб рот Миколы не закрывался ни на секунду. Он то начинал расспрашивать Шубина, где его носило все эти два неполных года после выхода из котла, то, не дожидаясь ответа, начинал сам рассказывать о себе, потом снова сбивался с рассказа на вопрос о Глебе и об остальных, кто тогда выходил с ними из окружения. И так все время – по кругу.

Глеб, которому и рта не давали открыть, не обижался на Яценюка. Он и сам был рад этой встрече, и только молча улыбался, слушая болтовню радиста и вспоминая пережитые ими когда-то события заново. Так они шли еще с километр, углубляясь в лес. По дороге, а, вернее, по натоптанной людьми, лошадьми и телегами прогалине, им все чаще стали встречаться бойцы. Все были чем-то заняты, но без особой суеты и спешки, словно и не было в нескольких десятках километрах от них лютого врага. Заслышав веселый говорок Яценюка, они оборачивались и, улыбаясь, смотрели на него, а потом их взгляд переключался на Шубина, и тогда в нем проскальзывало любопытство и вопрос.

– От мы и на мисте! – внезапно прервав на полуслове свои воспоминания, воскликнул Микола и громко окликнул стоявшего у входа в недавно выстроенный блиндаж паренька: – Теткин, прими у меня Лыску, да кажи Митрию, чтобы он ей левую переднюю ногу посмотрел, бо она, страхолюдка така, умудрилась гвоздь на дороге найти.

Теткин – молоденький парнишка лет шестнадцати, одетый в обычную рубаху и штаны-шаровары, подскочил к кобыле, принял повод из рук Миколы и только потом увидел, что рядом со старшиной стоит какой-то чужой капитан. Он чуть наклонил голову и тихо произнес:

– Здрасти вам.

– Теткин, скильки я тебя учив, як надо звертатся до офицерив? Нет, никогда из тебя, Теткин, справного бойца не вийде. Йды уже, – махнул рукой Микола, отпуская неловко топтавшегося на месте парнишку.

Они с Шубиным, которому пришлось нагнуться, чтобы не удариться головой о низкую притолоку, зашли в блиндаж. В первой комнатенке, кроме двух радисток в наушниках и молодого лейтенанта (по-видимому, ординарца полкового командира), который что-то сосредоточенно печатал одним пальцем на машинке, больше никого не было. Лейтенант, увидев Миколу, сразу же встал и хотел было выйти в другую комнату, но увидел за спиной старшины Шубина и остановился.

– Вы кто? – поинтересовался он.

– Так це ж капитан Шубин! – радостно заявил Микола таким тоном, словно говорил, что стыдно лейтенанту не знать, кто такой Глеб Шубин.

Глеб ответил, не обращая внимания на слова Яценюка:

– Капитан разведки Шубин. Доложите о моем прибытии в расположение части гвардии полковнику Соколовскому.

– Давайте приказ о вашем переводе, – протянул руку ординарец.

Шубин вынул из вещмешка и отдал ему свои документы. Лейтенант со значительностью на лице просмотрел их и, удовлетворенно кивнув, ушел в другую комнату. Через минуту оттуда вышел высокий худой человек. На ходу он застегивал пуговицы на гимнастерке. По его лицу было видно, что он только что проснулся.

– Микола, – первым делом карие, почти черные глаза полковника Соколовского остановились на Яценюке, – где тебя так долго черти носили? Ты достал, что я тебя просил?

– А як же! Чтобы я – да не дистаты! Вот, примите, будьте ласковы, товарыщ полковник, – и Микола протянул Соколовскому что-то завернутое в тряпицу.

– От добре, как ты любишь выражаться, – ответил Соколовский, принимая из рук Миколы небольшой сверток. – Век тебя не забуду! – Потом пристально посмотрел на Шубина и кивнул ему: – Пойдемте капитан, глянем, откуда вы к нам.

Глеб вошел следом за Соколовским в соседнюю комнату. Она была много меньше первой. В нее входили всего-навсего небольшой столик, трехногий табурет, да такой же деревянный лежак грубой работы. Все это было явно сработано полковым столяром. Лежак был таким коротким, что Шубину невольно подумалось: «И как он, Соколовский, такой высокий и длинноногий, на нем умещается?»

Взяв с лежака разостланную на нем шинель, полковник накинул ее на себя и поежился.

– Вот надо же было такому случиться! – сказал он таким тоном, словно разговаривал сам с собой, а не обращался к находившемуся в комнатке Шубину. – Летом – и простыл.

Он сел на трехногий табурет и стал изучать документы Шубина. Минуты две читал, что в них написано, то поднося ближе к керосиновой лампе и к глазам, то, наоборот, отодвигая от себя подальше.

Глеб молчал и не мешал полковнику, но его так и подмывало нарушить эту тишину и рассказать комбригу о сбитом самолете и о летчике, упавшем в лес.

– Ну вот. Все в порядке, – наконец поднял голову Соколовский и протянул Шубину его документы, оставив у себя только приказ о переводе и еще пару документов, касающихся прошлой службы Глеба. – Можете пока отдыхать, а утром подойдете ко мне, и мы с вами определимся с дальнейшим. Я попрошу Яценюка отвести вас в расположение вашей разведроты.

Он встал и хотел уже позвать ординарца, но Шубин опередил его и громко сказал:

– Разрешите доложить, товарищ гвардии полковник?

– Доложить? – несколько оторопел Соколовский. – Что, уже есть о чем докладывать?

– Есть, товарищ гвардии полковник, – уверенно ответил Глеб.

Полковник снова сел на табурет и с каким-то скорбным сожалением посмотрел на сверток, переданный ему Миколой.

– Докладывай, коли так, – позволил он, отводя взгляд от свертка и переводя его на Шубина.

Глеб быстро и четко выложил ему все, что наблюдал в бинокль полчаса назад. По ходу его рассказа брови полковника хмурились все больше, а взгляд становился все серьезней и озабоченней. Когда Шубин закончил свой рассказ, Соколовский, не говоря ему ни слова, встал и одним широким шагом пересек пространство от стола до выхода в помещение штабного радиоузла.

– Верочка, соедини-ка меня с командованием авиаразведки.

– Пятидесятый «Львовский»? – уточнила девушка и быстро пересела за соседний столик с радиостанцией.

– Давай, давай, Верочка, скоренько, – поторопил ее полковник и обратился к ординарцу: – Лелюшин, ну-ка сбегай мне за старшим лейтенантом Котиным. Пусть все бросает и ко мне.

– Понял, товарищ гвардии полковник!

Ординарец одернул гимнастерку и чуть ли не бегом выскочил из блиндажа, провожаемый встревоженными взглядами радисток и Яценюка, который все еще топтался на месте.

– Есть связь, товарищ гвардии полковник, – передала трубку Соколовскому Верочка.

Полковник приник к трубке и быстро начал говорить:

– Дмитрий Николаевич, ты в курсе, что у тебя самолет подбили? Только подозреваешь? А я точно знаю. Вот слушай, что мне тут рассказали.

Он четко и быстро пересказал все, что услышал от Шубина, и, выслушав короткий ответ, продолжил:

– Да, потому они на связь и не выходят. Но, похоже, что один из них все-таки спасся. Да. Будем надеяться. Что? Понял… Понял, говорю. Где точно? Черт! Я еще не уточнил место, но это не проблема. Тут главное, что он не так уж и далеко от меня должен был приземлиться, примерно километрах в пятидесяти или сорока. Да, за дорогой. Какой разговор? Я уже послал за Котиным, так что группу обязательно отправлю. Буду держать в курсе. Все понял. Давай, до связи.

Полковник отдал трубку девушке и снова вернулся в свою каморку, пройдя мимо Шубина, который стоял в проходе и слышал весь разговор Соколовского по радиостанции с командиром аэроразведполка.

– Показывай на карте, где он мог приземлиться, – не глядя на Шубина, но обращаясь к нему, проговорил Соколовский.

Глеб подошел к столу, с минуту изучал карту, потом решительно указал на одну из точек на ней:

– Вот в этом квадрате.

– Ага, прав я был, – откашлявшись, ответил полковник, – до того места никак не меньше сорока пяти километров. Вроде бы как и близко, но и далеко тоже, – вздохнул он. – Далеко, если учитывать все обстоятельства и время… – добавил он уже тише.

– Вызывали, товарищ гвардии полковник? – В комнатенку вошел еще один высокий человек в форме и погонах старшего лейтенанта. С его появлением и без того маленькая комнатка стала казаться Глебу еще меньше. Одного гиганта она еще как-то могла перенести, но, когда в ней оказалось трое мужчин немаленького роста, она словно съежилась и стала совсем уж тесной.

– Входи, Котин, – сказал Соколовский, хотя старлей уже и так вошел и встал возле входа. – Вот, знакомьтесь, – кивнул полковник в сторону Шубина, – капитана нам в помощь прислали… – И тут же, не давая Котину даже руку протянуть Глебу для приветствия, спросил: – Сколько у тебя сейчас людей в составе?

– Не больше двадцати, – ответил Котин и, поморщившись, добавил: – Из них больше половины новеньких и неопытных. Все опытные с Майданниковым ушли…

– Ничего, это нормально. Научатся по ходу дела, – вздохнул Соколовский. – Сейчас иначе никак – только по ходу дела и приходится опыта набираться. Жаль, конечно, что группа Майданникова не вернулась. Но что теперь горевать, надо дальше воевать. Я тебя вот для чего вызвал. Надо новую группу сегодня ночью вот в этот квадрат послать.

Полковник поманил к себе Котина, и тот аккуратно, стараясь не задеть Глеба, протиснулся к столу. Соколовский показал на карте начертанный им красным карандашом квадратик.

– Это километров с пятьдесят от нас будет, – сразу же определил расстояние Котин.

– Так и есть, – подтвердил Соколовский и мельком глянул на молчаливо стоявшего в стороне Шубина. – Где-то в этом месте, по достоверным сведениям, приземлился наш аэроразведчик. Самолет их сбили, но один из экипажа вроде как успел выпрыгнуть с парашютом.

– Неудачно он выпрыгнул, – посетовал Котин. – Как раз в лапы фрицев.

– В лесу немцы вряд ли есть. Разве что какая-нибудь часть из СС или полицаев, остальных партизаны разогнали.

– Разогнали, да, видно, не всех. Группа Майданникова так с задания и не вернулась. А их ведь именно в этот квадрат и посылали, – возразил Котин.

– Все так, – кивнул полковник и с сожалением вздохнул. Потом, обращаясь к Шубину, пояснил: – Неделю назад мы выслали разведгруппу как раз в этот квадрат. По нашим сведениям, в тех местах воюет с немцами большой отряд партизан, и мы перед наступлением в сторону Бродов хотели наладить с ними связь. Но наши ребята так и не вернулись, а потому связи с отрядом до сих пор, понятное дело, нет. Но я сейчас не о том, – повернулся он к Котину. – Летчика этого нам надо, кровь из носу, найти. Живой он или нет, но при нем обязательно должен быть планшет с документами и пленка с аэрофотосъемками. Самолет был подбит, возвращаясь с важного задания. Они снимали позиции врага в глубоком тылу, и сведения, которые они раздобыли, – весьма важные. Нам без них наступление начинать ну никак нельзя.

– По моим прикидкам, третья линия обороны немцев как раз и должна проходить примерно в этом районе, где приземлился парашютист, – сказал Котин.

– Это – по твоим прикидкам, – нахмурился полковник. – Ты, конечно, разведчик опытный, но всего знать наверняка не можешь. Мне кажется, что так глубоко в лесу у фрицев все-таки нет никаких серьезных частей – партизаны не дадут им там закрепиться. К тому же то место, где видели парашютиста, находится в пятидесяти километрах не по прямой, а в стороне.

Котин промолчал, но Шубин видел, что у лейтенанта было свое на сей счет мнение, просто он не стал спорить с Соколовским.

– Разрешите, товарищ гвардии полковник? – рискнул он вмешаться в разговор.

– Говори, капитан.

– Разрешите мне возглавить отряд разведчиков по поиску летчика.

– Вообще-то, капитан Шубин, у меня на тебя были другие виды, – охрипшим голосом произнес Соколовский, глядя на него, – но, учитывая то, что эта операция имеет большое значение для всей нашей наступательной операции, а также те характеристики, которые тебе давались твоими бывшими командирами… – Тут он замолчал и снова задумался.

Молчал и Шубин. Котин искоса и не скрывая своего интереса, поглядывал на Глеба. Оба они ждали окончательного решения полковника.

В комнатушку заглянул ординарец и, удостоверившись, что все с его командиром в порядке и его, ординарца, услуги тому пока что не требуются, снова исчез.

– Ладно, Шубин, добро. Возглавишь группу. А ты, Котин, подумай, кого включить в нее.

– Сколько человек? – уточнил старший лейтенант и тут же твердо добавил: – Себя я точно включаю.

Полковник хотел было ему возразить, но, посмотрев на решительное выражение лица Котина, махнул рукой и сказал:

– Ладно, включай. Дело того стоит. Если бы не срочность и не важность задания, я был бы против твоей кандидатуры. Мне разбрасываться офицерами разведки, да еще и опытными, было бы грех. Но раз того требует обстановка, то ладно, будь по-твоему. Бери с собой еще десять человек.

– Половину состава! – невольно ахнул Котин.

– Все так. Но – надо. Кровь из носу, нам надо эти документы из-под носа немца раздобыть! Но и это еще не все, – он посмотрел сначала на Котина, а потом на Шубина. – Надо будет вам, ребятки, закончить то, что начал, да не закончил Майданников, раз уж вы все равно в ту сторону выдвигаетесь. Придется вам тот партизанский отряд найти и установить с ним связь. Понятно?

– Так точно, понятно, – ответил и за себя, и за Котина Шубин.

– Ага, вот так, – кивнул головой Соколовский, словно бы ставя точку в своем приказе, который в целом прозвучал больше как просьба, чем как настоящий командирский приказ. – Ступай, Котин, готовьтесь там с бойцами. Капитана я чуть позже отпущу. Нам с ним еще поговорить надо.

Старлей вышел, а Соколовский, вытерев испарину, выступившую у него на лбу, сказал:

– Сейчас, капитан, я тебя в курс дела вводить буду по поводу общей обстановки на нашем участке фронта. Это чтобы ты понял, что попал не на курорт, а в самое что ни есть пекло.

– Печет сейчас на всех направлениях, – заметил Шубин.

– Оно так, – согласился Соколовский. – Но у нас тут, на 1-м и 4-м Украинских фронтах, большой котелок выставлен. А значит, и огонь под этим котелком будет знатным. И варить мы в нем будем немцев одновременно с Белорусской наступательной операцией. Вот и прикинь масштаб.

– Прикинул, – серьезно ответил Глеб и приготовился слушать.

Полковник хотя и коротко, но доходчиво объяснил Шубину суть Львовско-Сандомирской операции, а затем, чуть помолчав, сказал:

– Теперь о том, куда тебе с твоими бойцами придется направиться сегодня. Места в этой части Западной Украины – глухие и темные. И не в смысле местности, а в смысле людей. Раньше эта область была под поляками, как ты и сам, наверное, знаешь. Так вот… – он вдруг замолчал и повернул голову к входу, где мялся Микола Яценюк.

– Чего тебе, Микола?

– Товарыщ гвардии полковник, я тут випадково почувши. Случайно совсим услыхал. Токо не ругайте меня. Я почув, шо вы посылаете капитана шукать летчика и до партизанив. Пустите и мене з ним.

Полковник с минуту смотрел на Яценюка с удивлением, а затем рассмеялся:

– Ну, Микола, ты и наглый! Если бы не был ты моим лучшим радистом и не ценил бы я тебя за другие твои таланты, то мигом бы у меня оказался в помощниках у нашего Гуляева.

– Та шо, Гуляев. Я картоплю чистить справно можу, с двух рокив, можна казать, – ничуть не смутившись, ответил Микола.

Соколовский рассмеялся густым, но коротким смешком и, махнув рукой, сказал:

– Иди, Микола, иди! Не мешай говорить с человеком!

Яценюк вздохнул и, развернувшись, собрался выйти из комнатки, но вдруг остановился и, не поворачиваясь, сказал:

– Я ж хороший радист. Я вам мигом связь с партизанами упорядкую. Это ж моя батькивщина. Я ж тут всяк кущик знаю…

Он вышел, и по его походке и ссутулившейся спине Шубин понял, что Микола обиделся на полковника.

Соколовский никак слова Яценюка комментировать не стал, а только вздохнул, покачал головой и продолжил прерванное приходом старшины объяснение.

– Так вот. Леса тут, в южной Волыни, опасны не болотами, а людьми. Слишком уж много среди нынешних украинцев людей, которые одинаково ненавидят и немцев, и поляков, и евреев, и всякого советского человека. И готовы они грызть горло всем, кто не желает разделять их националистическую идеологию и признавать эти земли Западной Украины свободными от всех остальных народов, кроме как от самих украинцев.

– УПА, – кивнул Шубин. – Я слышал об этой организации.

– УПА, ОУН, бандеровцы – можно называть их как угодно, но суть у них одна – ненависть к советской освободительной армии. И ненависть эта перевешивает даже ненависть к полякам, евреям и немецким оккупантам, вместе взятым. Поэтому в лесах этих, на Волыни, кроме партизан, которые помогают нам освободить эти земли, есть еще и другие «партизаны» – бандформирования… Они только называют себя партизанами, а на самом деле все они просто бандиты. Такие же, какими были в свое время махновцы или антоновцы. Если не сказать, что даже хуже их. – Соколовский нахмурился еще больше и, помолчав, продолжил: – Опасные в этих краях леса, Шубин. Там все стреляют. Все и во всех. Налево пойдешь, или направо, или прямо – запросто можешь быть убитым засевшими в лесу бандитами. А не ими, так эсэсовцами из СС-дивизии «Галичина». И там, в этой дивизии, те же самые бандиты, такие же безжалостные и беспринципные, как и бандеровцы, но только более организованные и управляемые нацистскими лозунгами и нацистскими офицерами. И опасны они не тем даже, что стреляют, а тем, что они в этих лесах как у себя дома – каждый «кущик», как сказал Микола, знают и прячутся за ним. И убивают не в открытом бою, а исподтишка. Понимаешь ты это, капитан?

– Понимаю, – ответил Шубин.

– Ну а раз понимаешь, то вернуться ты с этого задания обязан вместе с летчиком или хотя бы с теми важными документами, которые он раздобыл. Вот тебе мой приказ, и выполнить ты его должен вопреки всем чертям и фашистам, которые наверняка тоже начнут охоту за этими самыми документами. А связь с партизанами, честно тебе скажу, дело второстепенное. Но тоже обязательное к выполнению.

Полковник замолчал и закашлялся – сильно, с надрывом, в груди у него все клокотало. В комнату тут же вошел ординарец и протянул ему кружку:

– Вот, товарищ полковник, выпейте. Это чай с травами. Микола принес. По дороге насобирал и дал мне, чтобы я вас поил. Очень, говорит, помогает.

– Микола, – улыбнулся Соколовский. – Что бы я без этого Миколы делал? Давай свой чай!

Он принял из рук Лелюшина кружку, но пить сразу не стал, а поставил ее на край стола, чуть сдвинув карту в сторону. Ординарец вопросительно посмотрел на командира, но тот вдруг снова закашлялся и только махнул рукой, отпуская его. Потом все же, осторожно и предварительно подув на горячее, отпил из кружки и сморщился:

– Гадкое пойло! Ладно, капитан, иди, собирайся. Все, что нужно, найдешь у Котина, а чего не найдешь, спросишь у капитана Семенихина – он у нас всем хозяйством заведует. И поешь перед дорогой, голодный, наверное, – обратился он к Шубину. – Постой! – остановил он его, когда тот уже собирался выходить. – Лелюшин, где ты там!

Ординарец вошел, и полковник спросил у него:

– А что, Яценюк ушел уже?

– Никак нет, – ответил лейтенант.

– Вот и хорошо. Скажи ему, чтобы проводил капитана к Котину. А по дороге пусть зайдут к Гуляеву. Пусть повар накормит человека.

– Есть, – коротко ответил Лелюшин и вышел.

Шубин опять хотел было последовать за ним, но Соколовский снова его остановил:

– Слушай, капитан, а чего это Микола к тебе так неровно дышит? Я это сразу заметил. Смотрит на тебя, как красна девица на гарного хлопца. Вы с ним что, знакомы?

– Знакомы, товарищ гвардии полковник, – с чуть заметной улыбкой ответил Глеб. – Мы с ним вместе в 290-м полку 113-й стрелковой дивизии служили, и в сорок втором вместе из окружения выходили.

Соколовский слегка стукнул себя по лбу ладонью и сказал:

– Точно, теперь вспомнил! Так это ты тот самый лейтенант Шубин, который тогда остатки дивизии из окружения вывел? То-то мне фамилия знакомой показалась! Микола мне про тот выход из окружения все уши прожужжал в свое время. Если бы, говорит, не лейтенант Шубин, то не было бы сейчас у вас, товарищ полковник, такого замечательного радиста Миколы Яценюка. – Он помолчал с полминуты, опустив голову и борясь с новым приступом кашля, и сказал:

– Иди, капитан, и скажи Котину, чтобы, как все готовы будете, ко мне завернули.

Шубин вышел из комнатки и нос к носу столкнулся с Яценюком. Микола стоял, опустив голову, угрюмый и молчаливый.

– Пидемо, товарыщ капитан, – сказал он, и повел Шубина к выходу из блиндажа.

Когда они отошли шагов на пять, Миколу окликнул Лелюшин:

– Эй, Яценюк! Как отведешь капитана до Котина, возвращайся обратно. Гвардии полковник с тобой поговорить хочет.

Микола не ответил, только хмуро кивнул в ответ. Но рассмотрел его кивок ординарец или нет, было непонятно. Сумерки опустились на лес, луна еще толком не взошла и пряталась где-то в низине, за лесом. Было темно, и Шубин чуть не наступил впотьмах на пса, который, как потом ему сказал Микола, приплелся следом за ними от указателя и терпеливо ждал выхода капитана из блиндажа в ближайшем кустарнике. Увидев его, выбежал и, помахивая хвостом, кинулся чуть ли не под ноги Глебу.

– От, бис тебя разбери! – выругался на собаку Микола, но тут же ласково приласкал пса, потрепав того по голове: – Пидемо з нами, животина, выпрошу у Гуляева для тебя каши. Он, правда, у нас жадюга тот еще, но мы его зараз уговорим.

Так они втроем и дошли до полевой кухни. Пока шли, немного посветлело, и место, где стоял большой походный котел на колесах, неплохо освещалось луной, проглядывающей сквозь ветви деревьев. Шубин рассмотрел, что повара рядом с котлом не было, зато рядом топталось с десяток солдат с котелками, среди которых глазастый Микола увидел и паренька по фамилии Теткин.

– Теткин, – позвал он, – куда Гуляев втик? У нас к ему от командира терминовый, то бишь срочный наказ.

– Сами его ждем, дядя Микола. Сказали, что он к Семенихину за какой-то надобностью пошел.

– Вот собрались голодяги! Темень уже, спать пора, а им пожрать надумалось, – раздался еще издалека ворчливый голос, и к бойцам вышел среднего роста, худой и жилистый мужчина. Он прихрамывал на правую ногу, а один его глаз был прикрыт и перечеркнут красным шрамом от недавнего, по всей видимости, ранения.

– И почему ты, Гуляев, всегда недовольный становишься, как только завидишь возле своего котла какого-нибудь бойца с котелком и ложкой? – поинтересовался у повара один из бойцов. – Тебе, наоборот, по твоему статусу положено радоваться, что мы жрать хотим.

– С чего это мне радоваться, Дьяченко, что ты жрать хочешь? – чувствуя подвох в словах бойца, поинтересовался Гуляев, подходя ближе и надевая на себя висевший на суку поварской передник.

– Так ведь то, что мы жрать пока еще хотим, о чем говорит, Гуляев? А это говорит, что мы пока живы и за тебя, косоглазый, воевать можем. А значит, и не даем фрицам всю ту гадость, которой ты нас кормишь, свиньям скормить.

– А что ж ты, Дьяченко, тогда эту гадость за обе щеки каждый раз уплетаешь? – сощурился повар и, сняв большой половник с крюка на котле, приготовился выдавать бойцам варево. – Чтобы свиньям меньше досталось, что ли?

Среди бойцов раздались смешки. Боец по фамилии Дьяченко хотел было что-то ответить, но ему не дали и слова сказать. Солдаты придвинулись ближе, и один из них, пожилой и усатый вояка, осадил ехидного бойца.

– Хватит тебе, Дьяченко, зубы скалить. Зря ты на Гуляева грешишь. Еда у него сносная. Что есть под рукой, из того и готовит.

– Так я же ничего, – оправдываясь, сказал Дьяченко. – Я ж это только так говорю, для порядку. Положено так – ругать стряпню повара, чтобы он не очень-то зазнавался. Да Гуляев и не обижается вовсе. Так ведь, Гуляев?

Повар что-то добродушно проворчал в ответ.

Так, с шутками и прибаутками, и получили каждый свою вечернюю порцию каши. Пока они толкались у полевой кухни и ждали своей очереди, Микола понемногу оттаял от своей обиды на Соколовского, и на него снова напала говорливость.

Шубин радовался, что встретил радиста, и теперь наслаждался его болтовней и тем, как он на своем певучем украинском наставительно поучал молодого Теткина и уговаривал Гуляева накормить приблудного пса.

Поел Шубин быстро. Он понимал, что время дорого, и, чем раньше они выйдут на поиски, тем больше у его группы будет шансов найти летчика раньше, чем его найдут немцы.

* * *

– Ну так вот, ребятки, – Соколовский при свете почти полной луны оглядел по очереди всех выстроившихся у штаба разведчиков. – Идите, как сказали бы раньше, с Богом, и задание, кровь из носу, выполните. А больше я вам говорить ничего не буду, потому как желать что-то конкретное перед таким сложным боевым заданием – плохая примета. – И он махнул рукой, давая знак Котину отправляться.

Тот дал команду, и все одиннадцать чело век цепочкой потянулись за ним. Шубина, который замыкал строй, полковник задержал, взяв за рукав, и так, чтобы никто не услышал, сказал:

– Капитан, Миколу береги как зеницу ока. У меня он один такой опытный радист. Ас, можно сказать, из асов. Найдете партизан, так и им накажи, чтобы Яценюка как какое-нибудь драгоценное сокровище берегли, пока мы наступать будем.

– Не переживайте, товарищ гвардии полковник, буду беречь, – коротко ответил Шубин и зашагал догонять свой отряд.

А что он еще мог сказать? Ничего больше не мог, как только пообещать выполнить просьбу Соколовского. А уж там – как все сложится. Не в его, Шубина, власти было в этот тяжелый период жизни страны и свою-то жизнь уберечь, а уж тем более чужую. Но он прекрасно понимал Соколовского. Сейчас, когда война уже повернула вспять свой железный поток и на горизонте маячила надежда на скорую победу, каждый опытный боец, а уж тем более специалист в своем военном деле – будь то разведчик, танкист или радист, – был наперечет. Очень уж их, ценных специалистов и опытных бойцов, много было потеряно в первые два года войны, чтобы теперь, когда надо было идти вперед и дожимать врага, гнать его со своей земли, разбрасываться ценными кадрами.

Оглядываться, уходя на боевое задание, – плохая примета для разведчиков. Памятуя об этом, ни один из группы Шубина ни разу не оглянулся. И только гвардии полковник Соколовский долго еще стоял возле штабного блиндажа и, зябко кутаясь из-за охватившего его болезненного жара в шинель, смотрел вслед уходящим бойцам. Смотрел, пока последний из них не скрылся в темноте, за деревьями…

Глава третья

Часа через полтора группа разведчиков вышла на окраину леска, в котором располагалась конно-механизированная часть Соколовского. Теперь им предстояло пройти еще пару километров по открытому и простреливаемому немцами пространству до реки под непонятным для Шубина украинским названием Стыр.

Немцы, понимая, что советские войска готовят скорое наступление на этом направлении, постоянно просматривали весь открытый участок до реки и за ней, время от времени запуская осветительные ракеты и разбрызгивая автоматные и пулеметные очереди по всей линии берега. По словам Котина, который, пока отряд шел лесом, вводил Шубина в курс обстановки на этом участке, немцы частенько посылали к реке своих минеров, которые минировали берег со своей стороны. Старший лейтенант рассказал, что он и его бойцы чуть ли не каждую ночь наблюдали и выявляли такие вылазки, а наутро наша артиллерия палила по минам и обнуляла все, что ночью было заложено немцами. Через пару ночей все повторялось заново, и снова наши выбивали артиллерией все мины, заложенные фрицами.

– Мы сначала хотели немцев из автоматов с этого берега гонять, не давать им устанавливать мины, – говорил Котин, – но они, гады, тогда начинали поливать наш берег из пулемета. Просто голову не давали поднять. Пришлось сменить тактику и задействовать артиллерию. Но фрицам, видать, скоро надоела такая карусель, и последнюю неделю с их стороны – тишина. Никто по берегу не шастает. Но мы все равно каждую ночь посты выставляем. Бдим. – Он помолчал, задумчиво посасывая сорванную по дороге травинку, и добавил: – Сегодня я ребят не стал посылать для наблюдения, так что самим придется смотреть, что и как.

– Посмотрим, – кивнул Шубин и дал команду всем спрятаться, потому что по их стороне реки полоснул яркий луч мощного прожектора.

– Это что-то новенькое, – усмехнулся Котин, лежавший рядом с Шубиным. – Ракеты у них, что ли, закончились?

Шубин никак не стал комментировать новую форму освещения берега реки и спросил у старшего лейтенанта, указывая на северо-запад:

– Нам, я так понял, вон в ту сторону надо будет двигаться?

– Туда, – ответил Котин. – По открытому пространству до реки – километра полтора, и после нее до следующего подлеска – примерно столько же. Пройдем по полям, а там проще будет.

– А что, если нам не по полям напрямую к реке идти, а подняться по нашей стороне выше по течению, а там переправиться? – спросил Шубин.

– Не получится. Мы уже как-то пробовали тот путь. С нашей стороны, конечно, удобней будет в том месте к реке подойти, но вот на ту сторону попасть… Слишком уж берег там высокий. Незаметно вскарабкаться на него не получится, сразу шуму наделаем, – ответил Котин.

– Тогда мы там и не станем пытаться подняться, раз там круто, – после минутного размышления сказал Глеб. – Спустимся ниже по течению, и там уже выйдем на берег. Вот в том месте, – показал он рукой на противоположный берег, заросший кустарником.

– Можно попробовать, – согласился с ним Котин.

Глеб дал команду бойцам идти краем леска, но так, чтобы их с той стороны немцы даже в бинокль не смогли разглядеть. Еще по дороге нарезали веток и соорудили поверх одежды что-то вроде маскировки. Если посмотреть издалека, так казалось, что идут среди деревьев и кустарника не люди, а лесные духи, из тел и головы которых растут и зеленеют молодые побеги. Через полчаса быстрой ходьбы пришли, наконец, к выходу из подлеска, который с северной стороны охватывало когда-то пахотное, а теперь чернеющее как головешка поле. Земля на нем была так взрыта снарядами и выжжена огнем, что Глебу невольно подумалось: не скоро еще на этом поле заколосятся золотистые хлеба и не скоро израненное войной поле излечится от своих ран…

Но думать о будущем сейчас было некогда. Надо было думать о дне сегодняшнем, о том, как отряду незаметно переправиться на ту сторону. Немец не дремал и все чиркал и чиркал по реке и по краю подлеска прожектором, а иногда и трассирующими очередями из пулеметов. Казалось, что враг всем нутром своим чует – на противоположной стороне затевается что-то для него опасное, и потому он удвоил свое наблюдение за противником. Но и Шубин с Котиным, да и остальные бойцы знали, что такие вот ночные подсветки и обстрел берега – нормальное явление. Что и немцы, и наши бойцы постоянно следят друг за другом, чтобы, не дай бог, не прозевать какой-нибудь для себя неприятности.

В том месте, где решили спускаться к воде, рос густой кустарник, и если добежать до него короткими перебежками, в перерывах между бликами прожекторных лучей и выстрелов, отряд снова станет невидимым для врага. С этой стороны берег был пологим, и спуститься к реке не составляло никакого труда. Но тут случилась заминка.

– Бортников, ты почему в воду не идешь? Чего ты топчешься? – услышал Глеб негромкий, но возмущенный голос Котина и еще более тихий, оправдывающийся ответ бойца:

– Я, товарищ старший лейтенант, плавать не умею. У нас в степях и рек-то никаких не было. Негде было научиться.

Шубин услышал, как выругался Котин.

– И что мне теперь с тобой, Аким, делать? Ты что, сразу сказать не мог, что плавать не умеешь? Я бы вместо тебя кого-то другого взял, – сердито прошипел старлей.

Глеб подполз к ним.

– Слыхали, товарищ капитан? – спросил его Котин и чуть не зубами заскрежетал от злости на Бортникова.

– Ничего, бывает, – успокоил его Шубин. – Иди, Бортников, обратно в часть. А если спросят, почему вернулся, скажешь, что заболел, и я тебя отправил обратно. Больным в разведке делать нечего.

Глеб по своему опыту знал, что нередко новенькие, приходя добровольцами в отряд разведчиков, скрывают свое неумение плавать. Скрывают из лучших, как им кажется, побуждений. Но на деле оказывается, что вся их ложь выходит потом боком. И нередко не только для них самих, но и для всего разведотряда. Отправив бойца обратно, Глеб тем самым убирал человека, который мог бы подвести весь отряд под монастырь в самый неподходящий момент. Такого будет проще пристрелить, чем возиться с ним, и тем самым запороть всю разведоперацию и положить весь отряд. Хотя «пристрелить» – это, конечно, было сказано для красного словца.

– Надо было заставить его плыть, – зло сплюнул Котин, глядя на удаляющуюся от берега к леску спину бойца. – Утонул бы – туда ему и дорога. Тоже мне разведчик, мать его!..

Шубин на эту реплику старшего лейтенанта ничего не ответил. Он был солидарен с Котиным, но в то же время понимал, что трус в роту разведки никогда не пойдет добровольцем. А то, что боец не сказал командиру, что не умеет плавать – так ведь это не из трусости, а по глупости. Хотя что на войне страшней – глупость или трусость, еще надо посмотреть. Глеб считал, что и то, и другое опасно и неприемлемо. И что и от того, и от другого следует избавляться жестко и навсегда. Но сейчас было не до размышлений, и он сказал Котину:

– Разберемся с ним, когда вернемся. А пока пусть сидит и мучается мыслями о своем будущем.

На ту сторону переправлялись основательно и не торопясь. На берегу выкорчевали несколько кустов и соорудили из них нечто вроде плота, на который сложили рацию и вещмешки. Проплыли вниз по течению, под прикрытием этих самых кустов, и вышли на берег сразу же, как только нашли удобное для этого место.

Но едва только разведчики оказались на берегу, как по тому месту на реке, где они только что были, скользнул луч прожектора. Бойцы припали к земле и затаились.

Вдруг темнота вздрогнула, глухо и раскатисто ухнула густым басом, полыхнула далеким заревом, и над головами бойцов, чиркнув, словно спичка о коробок, пронеслась стрела снаряда, выпущенного из артиллерийского орудия. Снаряд мгновенно разорвал темноту, поделил ее на две части и умчался за реку. И там, вдалеке, словно ударившись о деревья, разбил преграду новым «ух!». Полетели, словно вывороченные внутренности какого-то гигантского зверя, в разные стороны ветки деревьев, комья земли и травы, кустарник. Еще с полминуты воздух недовольно гудел, а потом снова наступила тишина. Глебу показалось, что вокруг стало даже еще тише, чем было до разрыва снаряда.

Он переждал несколько минут, прислушиваясь к этой тишине и вглядываясь во мрак, приникнув к окулярам бинокля. Впрочем, разглядеть что-то в ночной темноте не было никакой возможности, поэтому Шубину и остальным разведчикам приходилось надеяться больше на слух, чем на зрение. Луна к тому времени, когда они вышли к реке, спряталась в набежавших на небо облаках, что, в общем-то, было только на руку отряду. Но и они в такой густой ночи не могли ничего видеть дальше вытянутой руки.

– Давайте короткими перебежками вон до тех кустов, – скомандовал Глеб, указывая вправо.

Еще минут десять понадобилось отряду, чтобы перебраться от берега до ближайших посадок. А там уже было рукой подать до темневшего в паре сотен метров очередного подлеска. Немцы, запустив наудачу снаряд, по-видимому, на том и успокоились. И только совсем уж изредка полоса яркого света мельком пробегала вдоль реки, что не мешало отряду Шубина двигаться в нужном направлении.

Так как больше никто не стрелял по берегу, Глеб решил, что немцы отправились спать. «Хорошо воевать с нацией, которая уважает режим дня больше, чем собственную безопасность», – подумал он. И невольно улыбнулся, вспоминая, как однажды, еще в самом начале войны, брал «языка». Доползли разведчики на рассвете до позиций врага и еще издалека учуяли запах суррогатного кофе и яичницы. Фрицы завтракали, совершенно не позаботившись выставить посты для охраны, и очень удивились, когда их трапезу нарушили трое советских разведчиков, которые вошли в блиндаж как к себе домой – спокойно и уверенно. Тогда, в начале войны, фашисты еще были вполне уверены и в своем военном превосходстве, и в непоколебимости и нерушимости своих арийских привычек. Мол, война войной, а ужин, обед и завтрак должны быть по расписанию.

С этими воспоминаниями Шубин со своим отрядом и вошел в подлесок. Сориентировавшись, куда им двигаться дальше, пошли гуськом, след в след, все так же чутко прислушиваясь и всматриваясь в темноту. Не дрогнет ли впереди ветка, не мелькнет ли более густая тень в кустарнике – все это имело просто-таки решительное значение. Нельзя недооценивать врага. Фрицы за это время тоже много чему научились и вели себя уже более осторожно, чем в первый год войны, когда думали, что захватят всю огромную советскую территорию с одного наскока.

Может, именно потому, что и захватчики уже знали многие привычки советских разведчиков, они выставляли посты и всяческие хитрые ловушки не только непосредственно у своих основных позиций, но и на подходах к ним. Памятуя об этом и осторожно продвигаясь между деревьями, разведчики смотрели не только по сторонам, но и под ноги. Шубин уже не раз сталкивался с растяжками и минами, которые немцы научились ставить в таких вот небольших лесочках. Бывало и так, что отряд наскакивал и на хорошо замаскированный «секрет». Немцы не дураки, быстро воевать с русскими научились. Впрочем, как и русские с ними.

Только вот поздно уже было немцам свои знания на практике применять. Погнали их так, что им остановиться и дух перевести было некогда, а не то чтобы что-то предпринимать для наступления. Хотя они еще и огрызались, и пытались контратаковать, но все это были лишь жалкие потуги перед тем, как окончательно сдаться и принять неизбежное – свой проигрыш в этой великой и страшной своими множественными смертями войне.

Разведчики шли, не останавливаясь, но и не торопясь. Когда начало светать, вышли к небольшой прогалине.

– Отдыхаем, – скомандовал Шубин и подозвал к себе Котина. – Надо бы разведать дорогу. Скоро выйдем к хуторам, а там запросто могут быть или немцы, или полицаи. А то и оуновцы. Есть у тебя трое толковых ребят, которых можно послать вперед?

– Тетерин, Жуляба, Энтин! – позвал Котин.

Бойцы подошли к командирам, и Шубин сказал:

– Пока совсем не рассвело, проверьте, что творится на ближнем хуторе. Если есть там кто-нибудь, сколько человек и кто такие – местные или немцы. Но ни в какие контакты с местными не входить. Если нарветесь на засаду, дайте три коротких очереди вверх, и мы будем знать, что нам туда ходить не стоит. Все остальное – по обстановке. Но сюда вы никого не должны привести. Понятно?

– Так точно! – ответил один из бойцов.

– Энтин, ты в группе за старшего, – добавил Котин, глядя на ответившего бойца, и повернулся к Шубину: – Может, и я с ними пойду?

Глеб только головой покачал и не стал объяснять старлею, что в случае засады никто из посланных на хутор разведчиков назад, пожалуй, не вернется, а ему, как командиру, разбрасываться людьми еще в самом начале задания никак нельзя. Наверное, и Котин пришел к такому же выводу, поэтому настаивать не стал. Но тут к Шубину подошел Микола Яценюк.

– Товарыщ капитан, давайте, я зараз сбегаю до хутир и усе, чого треба, дизнаюсь. Я ж тут кожну собаку знаю. А собаки – знають мэнэ. На тому хутори у моей жинки…

– Нет, Микола, даже и не думай! – прервал его Шубин. – У тебя другая задача. Твое дело – рация. Случись с тобой что, мы без связи останемся, а это значит, что все задание провалим. Вот и сиди тихо, не светись.

Яценюк только вздохнул, но спорить с Глебом не стал. Понимал, что Шубин прав. Да и уж очень уважал он капитана Шубина за его командирские таланты и за интуицию первоклассного разведчика, чтобы спорить с ним о таких делах, как правильность выполнения важного задания.

Разведчики ушли, а Шубин решил вздремнуть. Закрыв глаза, он тут же провалился в сон без сновидений. Остальные бойцы тоже последовали его примеру – кроме двоих, выставленных в дозор. Все устали после бессонной ночи и трудного перехода.

Не спали и Котин с Миколой. Они молча, каждый со своей думой, сидели рядом и вслушивались в рассвет. Просыпались и начинали подавать голоса птицы, что-то, вернее, кто-то шуршал неподалеку от спящих бойцов в траве. Жители лесочка, которым посчастливилось выжить в огне войны, начинали свой новый день с повседневных своих хлопот. И им не было никакого дела до людей, которые пришли в их дом и спят теперь под их кустами и деревьями. Пусть спят. Лишь бы не стреляли, не топтали, не жгли их жилище.

Так прошел час… И длился он для Котина и Миколы долго, словно и не час прошел, а половина дня медленно проползла мимо. Микола, пригретый лучами вставшего солнца, успел даже чуток задремать, но вдруг услышал хруст веток под чьими-то ногами. Котин этот звук тоже услышал и, моментально очнувшись от дремы, вскинул автомат, приготовившись стрелять, если вдруг возникнет такая необходимость. Микола поступил так же, откатившись за ближайший кустик. Дозорные тоже насторожились. Шаги не были тихими и осторожными, идущие шли, не скрывая своего присутствия. Наконец они вышли на поляну, и все увидели посланных в разведку бойцов.

– Ц-ц-ц, – прямо перед ними встал из травы Котин и приложил палец к губам. – Чего растопались как слоны? Что там у вас? Докладывай, Энтин! Только тихо, командира не разбуди.

– Я не сплю, – отозвался Шубин, хотя голос его и звучал сонно.

Он сел, опершись спиной о березу, под которой спал.

Энтин и двое других бойцов подошли к нему и присели перед ним на корточки.

– Хутор пустой. Никого в нем – ни хозяев, ни гостей, – коротко доложил Энтин. – Мы вокруг него обошли три раза, и никаких признаков, что кто-то в нем живет или хотя бы бывает наскоком, не обнаружили. Даже следов скотины не видать – так все травой заросло. А раз скотины нет, значит…

– Значит, немцы все съели, – прервал его Котин. – А хозяева или ушли в лес партизанить, или… – Он не стал договаривать, но всем и так было понятно это «или».

– Буди остальных, – приказал старшему лейтенанту Шубин. – Все, отдых закончили. Поедим на ходу.

И снова шли быстро, друг за дружкой, посматривая по сторонам. Разведка разведкой, а осторожность в этих местах все равно не помешает. Сейчас нет врага в пределах видимости, а через минуту, глянь, а он уже тут как тут и готовится в тебя стрелять явно или скрытно. Нарвись они на немцев, было бы проще – те из засады обычно не стреляют. А вот если вдруг наткнутся на бродивших по этим местам бандитов, так и в спину пулю запросто получить могут.

Но обошлось. На хуторе действительно никого не оказалось. Весь огород и двор порос высокой, нетоптаной травой. Кое-где уже пробивался и кустарник, что говорило Шубину о том, что хозяева не первый год как покинули свой дом. Подтвердил это предположение и Микола. Догнав командира, он стал рассказывать, что на этом хуторе у него когда-то жили дальние родственники. А вернее – свояченицы, двоюродной сестры Миколовой жены. Сам Микола, по его словам, у них на хуторе ни разу не бывал, зато жил по соседству с их племянником. Не с тем, который муж свояченицы, а с другим. Вскоре Шубин уже вконец запутался в родственных связях Яценюка и слушал его болтовню вполуха.

Задерживаться на хуторе не стали и, спустившись в овраг, проходивший сразу за домом, пошли по нему дальше. Потом снова поднялись и двинулись по лесочку. Небо заволокло тучами, было душно, все предвещало грозу.

– Дождь будет, – высказался один из бойцов – самый молодой в группе Алексей Делягин.

– Ни, дощ стороной мае минути, – возразил Яценюк. – Храмовини не те.

– Чего? – не понял Делягин. – Что за храмовини? Дядя Микола, ты по-русски можешь говорить?

Яценюк не успел ничего ответить, так как Шубин быстро пояснил:

– Это тучи по-украински.

Дождь действительно так и не пролился на землю. Но ветерок принес прохладу и немного разогнал духоту, которая чувствовалась даже в тени деревьев.

Часа через два ходьбы опять вышли к хутору, но уже к другому. Разведчики залегли в кустарнике на холме и стали наблюдать за хутором в бинокли. Но там никого видно не было, и Котин собрался сразу туда пойти, но Шубин остановил его.

– Надо бы для верности сначала посмотреть, – сказал он.

– Так и без того же видно, что пустой он. Ни собаки не лают, ни корова не мычит. Люди не ходят, и огород весь зарос травой, – ответил старлей.

– Мало ли что тебе видно, – возразил Глеб. – Это отсюда, с холма, в бинокль видно, а спустись вниз, и картинка совсем другая будет. Опять же, засада может быть. Хутор – удобное место для засады.

Котин возражать против таких аргументов не стал. Знал, что Шубин прав, и торопливость в их деле только на руку врагу. Немец, может быть, сейчас затаился где-то поблизости и ждет, когда какой-нибудь отряд разведчиков клюнет на эту хуторскую унылую заброшенность.

На этот раз разведать обстановку пошел сам Котин, прихватив с собой молодого Делягина и веснушчатого рыжего Лесовского.

Вернулись они через полчаса.

– Пусто, как я и говорил, – с ходу объявил Котин. – Сразу за хутором проселок. От хутора до этой дороги ведет тропинка. Но, видать, по ней давно уже не ходили и не ездили – вся травой поросла. А вот по дороге видно, что техника тяжелая проходила. Причем не так давно.

Шубин развернул карту, и Котин показал на ней дорогу, о которой только что говорил.

– Похоже, что эта дорога ведет ко второй линии немецких укреплений. Нам надо будет ее пройти, а там до нужного нам леса рукой подать, – сказал он и добавил: – Дальше наша разведка пока что не добралась. Что за этой дорогой, мы не знаем. Посылали группу Майданникова, но она так и не вернулась.

Шубин задумался, но ненадолго, а потом скомандовал спускаться к хутору. Вошли, осторожничая и поглядывая в сторону леса и туда, где, по словам Котина, проходила дорога. Прислушивались к каждому шороху листьев и травинок под ногами, к дальнему раскату грома.

Шубин вначале хотел пройти мимо заброшенной хаты, но что-то вдруг остановило его и заставило посмотреть на разбитые окна дома и покосившееся крылечко. Он постоял, втянув глубоко в себя воздух, потом решительно направился к дверям, позвав за собой и Котина.

Вошли, ступая по скрипучим половицам, осмотрелись. Кругом все было раскидано, пыль лежала на полу, на нескольких мисках на лавке, на столе и подоконниках густым слоем. Сразу было видно, что давно тут никто не ходил и ни к чему не прикасался.

Шубин, быстро осмотрев единственную в хате комнату, снова втянул ноздрями воздух и, сделав два шага от двери, ногой отодвинул когда-то яркий, а теперь потускневший от пыли домотканый коврик. Под ним оказался накрытый крышкой погреб. Запах, который не давал Шубину покоя, стал сильнее. Теперь и Котин его учуял. Вместе подняли крышку, и Шубин, сделав старлею знак оставаться наверху и отойти чуть в сторону, стал спускаться. Осторожно, подсвечивая себе фонариком и вглядываясь в пустоту погреба, он спустился на три ступени и замер. В нос ударил сладковатый запах гниения. Шубин знал – так пахнет смерть.

– Что там? – нетерпеливо спросил сверху Котин, хотя и сам уже по страшному запаху, шибающему в нос, догадывался, что там, в погребе, может увидеть Шубин.

Тот не ответил, а только спустился еще на одну ступень. Но и его надолго не хватило. Он быстро поднялся, но закрывать крышку не стал. Вышел на улицу и задышал, глубоко вбирая влажный воздух и отгоняя от себя накатившую дурноту. Следом вышел и Котин. Бойцы стояли молча. Запах дошел теперь и до них. Шубин сел на ступеньку и спросил у Котина, не поднимая головы:

– Сколько человек было с Майданниковым?

– Он, и еще пятеро, – ответил старший лейтенант и похолодел, догадавшись, кого увидел в погребе Шубин. – Это они? – все еще не веря самому себе, спросил он.

– Похоже, что они. Но одежды на них практически нет никакой. Одно исподнее.

Глеб помолчал и продолжил:

– Не немцы их убили, это видно сразу. Те бы просто расстреляли, и все. А они… Их искромсали всех. Резали так, как свиней не режут добрые хозяева.

– О Господи! – выдохнул кто-то.

Шубин, искоса глянув на стоявших бойцов, заметил, как Микола, оглянувшись по сторонам – не видит ли кто, быстро и мелко перекрестился. С минуту все стояли молча, словно отдавая своим молчанием память погибшим от рук националистов разведчикам. Потом Котин сказал, обращаясь к Шубину:

– Похоронить бы их надо, командир.

Шубин молча кивнул.

– Делягин, Жуляба, гляньте в сарае. Может, там какие лопаты или мотыги найдутся. Остальные идемте со мной. Надо бы вынести тела из дома, – скомандовал старший лейтенант.

Шубин встал и, посмотрев в сторону лесочка, из которого они спустились к хутору, стал прикидывать, где лучше всего будет выкопать братскую могилу. Он вспомнил, что неподалеку от кустов, из-за которых они с Котиным вели наблюдение за хутором, есть раскидистый клен.

Вернулись Жуляба и Делягин – один с двумя лопатами, другой с ржавой мотыгой. Вынесли тела…

Через час, когда братскую могилу зарыли и поставили на ней табличку с фамилиями погибших, собрались уходить. Но едва сделали пару шагов по направлению к хутору, как услышали стрекочущий звук со стороны тропы, ведущей к дороге.

Шубин махнул рукой, давая команду всем затаиться, а сам, вместе с Котиным, залег за кустарником. Стали наблюдать и вскоре увидели, как к хутору подъехали четыре мотоцикла.

– Одиннадцать автоматчиков и один офицер, – быстро сосчитал прибывших Котин. – Какого лешего им тут понадобилось?

Шубин не ответил. Он не любил гадать, ему нужно было точно знать, зачем немцы надумали прикатить на этот давно заброшенный хутор. Он наблюдал.

Офицер вылез из коляски и стал отдавать какие-то команды. Какие именно, слышно не было, да Шубину и не надо было слышать, ему вполне достаточно было видеть. Автоматчики высадились и стали шастать по сараям и сеновалу. Офицер сунулся было в дом, но тут же вышел, прикладывая к носу платок. Хотя Шубин и его бойцы не стали закрывать двери в дом, запах гниения не успел еще выветриться до конца. Офицер явно был не из глупых вояк, которые, не обращая внимания на незначительные мелочи, действуют только по приказу сверху. Он сразу сообразил, что сильный трупный запах при отсутствии мертвых тел может означать только одно – кто-то не так давно побывал на хуторе и унес или похоронил где-то неподалеку эти самые тела.

Немец постоял, оглядываясь вокруг и явно прикидывая, когда и куда могли быть унесены мертвецы, и остановил свой взгляд на лесочке, в котором засели разведчики. Шубин, смотревший в бинокль, отлично видел, куда направлен взгляд фашиста, даже почудилось, что тот смотрит прямо на него, на Глеба Шубина. Смотрит ему прямо в глаза и только того и ждет, когда Глеб чуть пошевелится и выдаст свое присутствие. Но он не двигался, как не двигался и лежавший рядом Котин. Ни один листочек, ни одна веточка не пошевелилась на кустике, за которым они спрятались. Разве что ветром чуть качнуло крону деревца справа от них. Но это движение никак не привлекло внимание офицера, и Шубин подумал, что тот вряд ли решится подняться на холм и проверить лесок на присутствие в нем притаившихся в кустах партизан или разведчиков. В конце концов, мало ли кто мог забрать своих мертвецов? Возможно, это были просто родственники из соседнего хутора. Да и вообще, мало ли кто еще сейчас прячется в этих глухих местах?

Офицер еще немного постоял, посмотрел, а потом начал отдавать какие-то приказы своим людям, энергично указывая им в сторону лесочка. Шубин наблюдал, как от остальных отделились четверо автоматчиков и направились в их сторону, еще больше напрягся и вдавил тело в землю.

– Никому не двигаться, – тихо проговорил он, надеясь, что его услышит не только Котин, но и остальные.

Немцы подошли к самому краю лесного холмика, но на холмик подниматься не стали, а только несколько раз полоснули очередями по ближайшим кустам. По кустам, где лежали Шубин и старлей. На что они надеялись? Может, на то, что, если кто-то спрятался в лесочке, каким-то образом выдаст себя? Или засевшие в кустах партизаны испугаются таких лихих парней? Но никто не вышел им навстречу и не стал сдаваться или просить больше не стрелять по невинным мирным жителям, которые пришли забрать тела своих мертвых родных. Немцы, удовлетворенные проделанной ими работой, весело переговариваясь, отправились обратно. Вскоре, пыля по тропинке, немецкий патруль умчался обратно к дороге.

– От бисы, стриляти здумати. Чуть в рацию мени не потрапили, – раздался над самым ухом Шубина голос Яценюка.

Глеб и не заметил, когда тот подполз к нему так близко.

– Поехали ту сторону дороги проверять, – предположил Котин, садясь под кустом. – Я уж было подумал, что они к нам поднимутся и придется их всех перестрелять.

– Нет, стрелять бы мы в них не стали – ни к чему нам шум поднимать. В таких случаях лучше ножа ничего не помогает, – ответил ему Глеб и тоже сел.

– Так ведь их бы хватились, – заметил Алексей Делягин.

– Хватились бы, – согласился с ним Шубин и стал объяснять молодому бойцу азы разведки: – Хватились, и тоже сюда поднялись бы, чтобы искать своих товарищей. А как подошли бы поближе, так и стрелять было бы по ним можно – чтобы уж наверняка всех положить. А раньше – никак. Услышали бы те, что внизу остались, и дали бы отсюда ходу на мотоциклах. Помощь привели бы, и тогда мы точно далеко бы не ушли.

– Понятно, капитан, – ответил Делягин. – Век живи, век учись.

– Ага, и дураками все одно помрем, – рассмеялся боец Тетерин. – Нет у нас с тобой в запасе, Леша, этого века, чтобы разведделу как следует и до конца научиться. Так ведь, товарищ командир? – спросил он у Шубина.

Тот только улыбнулся и ничего не ответил на вопрос. Но скомандовал:

– Все, идем. Но только не напрямую через хутор к дороге, а краем его обойдем. Вправо возьмем, чтобы на дозор не наткнуться. Не думаю, что они даже по накатанной дороге сейчас далеко от своих позиций будут шастать. Немец сейчас, перед нашим наступлением, осторожничать стал. За свою шкуру драгоценную боится.

– Это точно, – согласился с ним Котин. – Не тряслись бы они так и были бы уверены в своем превосходстве, точно снизу стрелять не стали, а поднялись бы по холму и в леске все как следует проверили бы.

И снова пошли разведчики вперед друг за другом, ступая как можно тише, прислушиваясь и приглядываясь к теням от деревьев…

Глава четвертая

Обойдя хутор, разведчики вышли к проселочной дороге. Прислушались. Было тихо. Но едва Шубин отдал команду переходить дорогу по одному, как тут же поднял руку, останавливая всех и давая знак замереть. С минуту стояли тихо и, наконец, услышали, как где-то за поворотом снова застрекотали, приближаясь, мотоциклетные моторы.

– Всем назад и залечь! – отдал приказ Глеб и махнул рукой в сторону подлеска. – Без моей команды не высовываться, даже если немцы остановятся и пойдут в нашу сторону.

И снова бойцы рассеялись по кустам, спрятались за деревьями. Все замерли, напряглись и стали ждать. Немецкий патруль – похоже, тот же самый, что был на хуторе, – проехав несколько метров мимо кустов, в которых спрятались Шубин, Котин и Жуляба, остановился. Из первых трех мотоциклов начали вылезать автоматчики. В последнем мотоцикле, замыкающем колонну, остались сидеть двое. Офицер тоже вылез из коляски, прошел несколько метров по дороге до очередного поворота и встал, вглядываясь во что-то, пока еще невидимое разведчикам. Полминуты спустя Шубин услышал новый звук и сразу же распознал его – по дороге ехал автомобиль. Но не грузовик, а какая-то легковушка, которую, судя по уже знакомому трескучему звуку, сопровождали несколько мотоциклов.

Вскоре и остальные разведчики услышали гул моторов приближающихся машины и мотоциклов. А еще через полминуты к офицеру, стоявшему на дороге, подъехал «Опель Адмирал» – закрытый автомобиль, которым пользовались на фронте немецкие офицеры высшего звена и генералитет.

– Наверное, патруль с автоматчиками был выслан, чтобы встретить эту машину, – тихим голосом предположил Котин. – То-то они и шастали по округе. Проверяли, нет ли где поблизости партизан, которые могут напасть на машину офицера.

– Наверное, важная шишка, раз ему навстречу выслали автоматчиков для усиления охраны, – шепотом заметил Жуляба. – Эх, нам бы этого офицеришку в штаб! Уж он бы много чего мог интересного порассказать.

– Ц-ц-ц! – цыкнул на них Шубин. – Дайте послушать, о чем они говорят. Может, услышим что-нибудь интересное…

Из машины вышел немецкий офицер. Судя по черному мундиру – эсэсовец. Он что-то спросил у командира патруля, но Глеб не смог толком разобрать, что именно, – уж очень далеко они стояли от притаившихся разведчиков. Зато «серорубашечник», как про себя Шубин назвал патрульного офицера, четко и довольно громко ответил ему.

– Что он сказал? – Котин посмотрел на Шубина.

– Говорит, что дорога чистая и господину офицеру нет нужды волноваться. А еще – что его прислали для сопровождения господина офицера до штаба дивизии.

Эсэсовец, который, по всей видимости, ехал откуда-то издалека, решил немного размяться и не торопился садиться обратно в машину. Вместо этого он начал расхаживать подле стоявшего перед ним по струнке войскового офицера и что-то рассказывать ему. Шубин прислушался. Но штандартенфюрер СС (Глеб все-таки рассмотрел в бинокль его знаки отличия) говорил негромко, до Шубина долетали только отдельные слова. Но и по ним можно было догадаться, что полковник СС был отправлен в штаб дивизии для какого-то важного дела.

Шубин повернул голову к Котину и хотел было перевести тому то немногое, что смог услышать, как вдруг на дороге, совсем рядом со стоящей на ней машиной, раздался взрыв. Затем второй, третий…

Глеб снова приник к окулярам бинокля и увидел, как на дорогу с другой стороны пролеска выскочили сначала три, а затем еще два человека с автоматами и стали стрелять по немецким автоматчикам и офицерам. Командира патруля, который даже не успел вытащить из кобуры пистолет, убили сразу. А вот эсэсовца только слегка ранили – кажется, в ногу. Но, несмотря на ранение, он оказался на редкость шустрым и быстро спрятался за автомобиль. Глеб видел, как полковник СС достал пистолет и что-то крикнул оставшимся в живых автоматчикам. Те, выполняя приказ и спрятавшись за мотоциклами, стали отстреливаться от нападавших. Завязался бой. Из леса выскочили еще трое, и стали поливать автоматчиков свинцовым дождем, стараясь обойти их сзади.

– Партизаны! – радостно воскликнул, подбегая к командирам, все еще лежавшим за кустами, молодой Делягин. – Товарищ капитан, партизаны! Точно, они! Давайте поможем им!

– Быстро ложись! – зло прикрикнул на Алексея Шубин и лягнул его по ногам с такой силой, что парень свалился на землю как подкошенный. – Никому не высовываться! – предупреждающе крикнул он, обернувшись.

Но остальные и без его приказа оставались на местах.

– Дурак ты, Леха, – сплюнув, процедил Жуляба. – Сказано ведь было командиром, чтобы не высовывались.

– Так партизаны ведь, – тихим, оправдывающимся голосом проговорил Делягин, сидя и потирая то одну, то вторую ногу.

– А на них что, написано, что они партизаны? – снова зло проговорил Шубин. – Майданников, наверное, тоже так думал. А он поопытней тебя, салаги, был разведчик. И где сейчас Майданников?

Делягин ошарашенно посмотрел на Шубина, а потом и на Котина. До него начало доходить, что имел в виду капитан. Он быстро лег на землю за спинами командиров и пристыженно затих.

Бой постепенно начал стихать. Автоматчиков почти всех перестреляли. Только один из мотоциклов развернулся и умчался прочь, спасаясь от бойни. Полковник СС лежал неподвижно возле автомобиля. Победители, а их после перестрелки из восьми человек осталась только половина, подошли к офицеру и стали быстро его раздевать. Потом принялись за автоматчиков. Стягивали с них сапоги, снимали каски и ремни. Форму не трогали. В машину заглянули лишь мельком, но шарить там не стали. Видно было, что торопятся. Из багажника достали канистру и слили из бензобака бензин. Потом торопливо сгребли все свои трофеи и, бросив своих убитых лежать на дороге, скрылись в леске в той стороне, откуда пришли.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.