Ким Ман Чжун
Облачный сон девяти

김만중

구운몽

В оформлении использованы гравюры из старинных корейских рукописей и работы народных мастеров Кореи

© Г. Е. Рачков (наследник), перевод, 2025

© Издание на русском языке. ООО «Издательство АЗБУКА», 2025

Издательство Азбука®

Часть первая

Ученик отца Юкквана Сон Чжин отправляется в подводное царство

В Поднебесной есть пять известных гор, или, как их называют иначе, пять священных пиков: Тайшань – на востоке, Хуашань – на западе, на юге – Хэншань, на севере – Хыншань и в центре – Суншань. Из них гора Хэншань – самая отдаленная от центральных районов Китая. К югу от нее высятся отроги Цзюишань, с северной стороны расположено озеро Дунтин, река Сяосян вьется у ее подножия. Пять вершин венчают Хэншань: Бог огня, Аметистовый пик, Небесный столб, Каменная глыба и Лотосовый пик. Но облака закрывают их лица, туман стелется по их спинам, и в непогожий день недоступны взору человека их очертания.

Еще во времена династии Цзинь удостоившаяся бессмертия фея – госпожа Вэй, по велению Неба возглавив сонм прекрасных юных фей, поселилась в этих горах и стала хозяйкою Южного пика. И невозможно счесть деяния, совершенные ею с той поры.

А в эпоху династии Тан один высокого ранга старец, монах из Индии, которому очень полюбился вид на Лотосовый пик горы Хэншань, собрав около шестисот своих учеников, возвел там большой храм со статуей Будды. И в этом храме творили они молитвы и заучивали сутры. Звали того старца преподобный отец Юккван. Он повелевал всем живущим и обуздывал нечистую силу, и поэтому его почитали чуть ли не Буддой, спустившимся на землю.

Среди тридцати учеников Юкквана, посвятивших себя служению Будде, выделялся Сон Чжин – юноша лет двадцати от роду, обладавший незаурядной внешностью. Он знал назубок все буддийские каноны, отличался проницательностью и мудростью. Преподобный отец души в нем не чаял и думал в будущем сделать его своим преемником.

Однажды, когда отец Юккван совершал со своими учениками обычное моление, Дракон озера Дунтин, обернувшись простым старцем, присоединился к молящимся и стал слушать. Окончив проповедь, преподобный отец обратился к ученикам:

– Я стар и немощен, уже почти десять лет я не поднимался в горы. Кто из вас вместо меня отправится в Подводное царство выразить почтение Дракону?

Вперед выступил Сон Чжин:

– Я, недостойный, готов пойти вместо учителя!

Преподобный отец с великой радостью благословил его. Выслушав наказ, Сон Чжин повесил на шею четки весом в семь кынов[1], взял в руки волшебный посох и удалился в направлении озера Дунтин.

Восемь фей на каменном мосту

Некоторое время спустя даос-привратник доложил отцу Юкквану:

– Госпожа Вэй с Южного пика прислала восемь фей, они ждут у ворот.

Юккван распорядился впустить их. Феи вошли чередой, почтительно приветствовали его и, стоя на коленях, передали слова своей госпожи:

– Преподобный отец – на западном склоне горы, я – на восточном; расстояние невелико, да из-за вечной занятости ни разу не выбралась я к вам послушать проповеди и по нехватке житейской мудрости закрывала себе путь к добрососедским отношениям. Посылаю теперь к вам своих служанок справиться о вашем здоровье и, пользуясь случаем, выражаю вам свое нижайшее почтение небесным цветком, плодами персика, а также золотом, серебром, шелками и прочими драгоценностями.

Закончив речь, феи стали по очереди преподносить отцу Юкквану дары госпожи Вэй. Юккван принимал подарки и передавал ученикам, а те складывали их на жертвенник перед статуей Будды. Сложив ладони, преподобный отец поблагодарил их со словами:

– Чем заслужил старый монах такие дорогие дары?

После этого он устроил феям угощение и проводил их с почестями.

Распростившись с отцом Юккваном, вышли феи за ворота и стали говорить меж собой:

– И всего-то примечательностей Южного пика – один изгиб реки да одна вершина, но это наш дом, наш мир. Изумительные виды Лотосового пика, можно сказать, у нас под боком, а мы давно уже, пожалуй с тех пор, как здесь поселился преподобный отец Юккван, не любовались ими. Теперь мы пришли сюда по поручению госпожи – очень удобный случай! К тому же весенние краски так прекрасны, и день в горах еще не померк. Как вы посмотрите на то, чтобы, используя это время, подняться нам еще выше в гору, читая стихи, полюбоваться природой, а возвратясь, похвастать во дворце?

И, взявшись за руки, они не спеша отправились в путь. Посмотрели, как стремительно низвергается водопад, потом пошли вдоль реки и остановились отдохнуть на Каменном мосту. Стоял третий месяц весны – пора буйного цветения, пора густых облаков и туманов. Весенним ликованием наполнились голоса птиц, краса природы завораживала человека. Затронула она и души фей – вселила в них томление и беспокойство. Они уселись на мосту и, перегнувшись через перила, засмотрелись на водную гладь. Словно в зеркале, отражались их синие брови-бабочки да алый парадный наряд – они были настоящими красавицами. И так полюбилось феям это зрелище, что они глаз не могли отвести от него и шепотом поверяли друг другу навеянные весной заветные думы. Незаметно подкрались сумерки.

Восемь жемчужин Сон Чжина

Тем временем Сон Чжин добрался до озера Дунтин, погрузился в пучину и попал в Хрустальный дворец. Дракон уже знал, что к нему направляется посланник отца Юкквана, и лично вышел встречать его за ворота дворца в сопровождении свиты. Сон Чжин пал ниц перед владыкой Подводного царства и почтительнейше передал ему слова Юкквана. Дракон любезно выслушал, поблагодарил, потом велел подать угощение и стал потчевать гостя. Сон Чжин с любопытством разглядывал стол – все не людская еда: какие-то диковинные плоды, невиданные овощи.

Дракон сам наполнил чашу вином и поднес ее гостю со словами:

– Мне ли не знать пятой заповеди?[2] Но наше вино весьма отличается от того, что пьют люди: оно не может придать силы и взбудоражить душу человека. Так что ты не стесняйся!

Польщенный вниманием, Сон Чжин не посмел отказаться, выпил вино, а затем, трижды поклонившись, распрощался с Драконом и покинул Подводное царство. Ветерок примчал его к подножию Лотосового пика, и тут он почувствовал, как вино бросилось ему в голову и все поплыло перед глазами.

«Не похвалил бы меня учитель, попадись я ему на глаза в таком виде да учуй он запах вина!» – невольно подумал Сон Чжин и решил освежиться. Выйдя к реке, он снял верхнюю одежду, положил ее на чистый песок и, зачерпнув воды, стал омывать лицо. Вдруг легкий порыв ветра пахнул на него удивительным ароматом. Сон Чжин встрепенулся.

«Возможно, в верховьях реки есть какой-нибудь необыкновенный цветок, и запах его долетел по течению до этих мест? – предположил он. – Пойду-ка поищу». Одевшись, он зашагал вдоль реки и на Каменном мосту лицом к лицу столкнулся с восьмью феями, которые все еще продолжали сидеть там. Отставив посох, Сон Чжин сложил в приветствии руки и смиренно обратился к феям:

– Всемилостивые сударыни, выслушайте ничтожного монаха. Я ученик даоса, отца Юкквана. По велению учителя ходил во дворец Дракона и теперь возвращаюсь домой, но ничтожному монаху негде пройти, поскольку на таком узеньком мосту сидите вы. Прошу вас, уступите, пожалуйста, дорогу.

А феи ему в ответ:

– Мы служанки госпожи Вэй с Южного пика. Госпожа послала нас справиться о здоровье отца Юкквана. Теперь мы возвращаемся обратно и решили здесь немного отдохнуть. Кажется, мы соблюли правила приличия – представились вам, а теперь можем продолжать путь: вы – налево, мы – направо. Этот мостик в самом деле крохотный, и, поскольку мы раньше расположились на нем, просим вас, монах, пройдите другой дорогой.

Сон Чжин, сложив ладони, отвесил им земной поклон и молвил:

– Река глубока, а другой дороги нет. Куда же мне прикажете идти? Посторонитесь, пожалуйста, немного!

– Некогда проповедник Ананда[3], – отвечали феи, – на листе лотоса переплыл море. Если вы действительно ученик отца Юкквана, то, наверно, изучали все Пути. Неужели для вас составляет трудность перебраться через маленькую речушку, что вы спорите с девушками из-за дороги?

Сон Чжин рассмеялся:

– Насколько я вас понял, красавицы, вы непременно хотите получить с прохожего пошлину. Но у бедного монаха, право же, нет других сокровищ, кроме вот этих восьми жемчужин. Ими я и откуплю у вас дорогу.

С этими словами он сломал веточку персика и бросил ее феям: с дивным благоуханием цветы превратились в восемь почти прозрачных жемчужин. Каждая фея улыбкой и взглядом отблагодарила Сон Чжина за дар, тут же они поднялись и взмыли на облаке ввысь. Когда он, ступив на мост, огляделся, красавиц и след простыл. Вскоре растаяло отливающее всеми цветами радуги облако, исчез и аромат.

Мирские помыслы Сон Чжина

Охваченный безотчетным волнением, не в силах вернуть душевную чистоту и покой, предстал Сон Чжин перед своим наставником и передал ему слова Дракона. Преподобный отец побранил его за позднее возвращение.

– Дракон так радушно принял меня, – ответил Сон Чжин, – что, право же, не было возможности уйти раньше.

Юккван не стал больше расспрашивать и приказал тотчас же идти отдыхать. Сон Чжин побрел в келью. Одиноко сидел он в своей бедной обители, а в ушах звенели чистые, яшмовые голоса фей, перед глазами мелькали их лица, похожие на прекрасные цветы, они словно были здесь, совсем рядом. Неосознанные желания томили его, и он не мог подавить их. Душевные муки и сладостные грезы не давали заснуть, и вдруг в голову пришла мысль: «Родиться бы мне обыкновенным мальчиком – с малых лет стал бы читать я Кун-цзы и Мэн-цзы[4], а подрос – проявил бы себя, верно служа мудрому государю, и стал бы полководцем всего войска, а то стал бы старшим над всеми чинами, разоделся бы в золотые одежды, носил бы на поясе золотую печать, радовал бы взор красивыми вещами, услаждал бы слух чудесными звуками, побеждал бы сердца красавиц, и слава пережила бы меня, и память обо мне жила бы в поколениях… Все это так естественно для обыкновенного человека! А наш печальный монашеский удел – миска риса да кружка чистой водицы. Навесишь на шею четки в сто восемь бусин да знай читай сутры. Хоть говорят, что эта доля высока и значительна, но до чего же она скучна! И пусть даже, постигнув высшие законы и следуя по пути Учителя, воссяду я на лотосовый трон; если прокалю в горниле все частицы моей души[5], кто вспомнит, что был на земле Сон Чжин?»

Подобными мыслями будоражил он свою душу, и сон бежал от него. Уже глубокая ночь, а едва он сомкнет глаза – все восемь фей перед ним, откроет – нет и следа их. И горько раскаялся Сон Чжин. «По буддийским законам, – упрекал он себя, – учение очищает душу. За десять лет, с тех пор как я стал монахом, у меня не возникло ни малейшего сомнения, а тут такие пустые мысли… Разве не порчу я этим свое будущее?»

Он воскурил благовония, стал на колени и, перебирая четки, начал перебирать в памяти тревоги прошедшего дня. Вдруг его позвали в окно:

– Брат, вы не спите? Учитель зовет.

Сон Чжин удивился: «Зовет среди ночи – значит, что-то важное». И он направился в храм.

Второе рождение Сон Чжина

Отец Юккван в окружении учеников восседал на возвышении, величественный и строгий. Ярко горели светильники. Вот раздался его грозный голос:

– Сон Чжин, сознаешь ли ты свой грех?

Пораженный, Сон Чжин пал на колени у ног учителя и воскликнул:

– Уж скоро десять лет, как я, недостойный, служу учителю и не помню за собой ни малейшего неблаговидного, нечистого поступка! Да и мог ли бы я его утаить? Вы так сурово вопрошаете, но я действительно не знаю за собой вины!

Юккван еще больше разгневался:

– Благочестивый монах пьет вино во дворце Дракона – это уже грех немалый! На обратном пути он пускается в разговоры с восьмью феями на Каменном мосту, ломает ветку персика и в насмешку превращает цветы в жемчуг! А в довершение всего, возвратясь, мечтает о мирских благах, начисто забыв учение Будды; его мятежной душе уже претит наш образ жизни! Такому здесь не место!

Сон Чжин ударился лбом о землю и взмолился, рыдая:

– В самом деле, грешен я, ничтожный! Но примите же во внимание: пил вино я во дворце Дракона потому, что не мог отказать настойчивым просьбам хозяина; заговорил с феями на мосту, прося уступить дорогу, и хоть предался было мечтам я в своей келье, но тотчас же опомнился и раскаялся. Вот и все грехи, других нет. А если бы даже и были, ваш долг, учитель, на исповеди предостеречь и наставить меня! Как же можно так бессердечно изгонять из обители? Это значит – уничтожить все пути к исправлению! Двенадцати лет, оставив родителей, пришел я к вам, учитель, и стал монахом. Почитал вас как родного отца, и, сказать по справедливости, вы тоже обрели, как говорится, в моем лице сына. Я всегда свято относился к нашему назначению. Куда же я уйду с Лотосового пика?

– Тебе предоставляется возможность идти туда, куда ты хотел, зачем же ты будешь оставаться здесь? И еще спрашиваешь, куда тебе идти! Куда хотел, туда можешь и отправляться, – ответил ему Юккван и громко провозгласил: – Эй, Силач Желтая Повязка! Бери этого преступника, веди его к Ёмвану![6]

Услыхав эти слова, Сон Чжин похолодел от ужаса. Отбивая земные поклоны и обливаясь слезами, стал умолять отца Юкквана:

– Учитель, послушайте, учитель! Когда-то Ананда разделил ложе с гетерой, и то Будда не покарал его смертью, а лишь наказал. Мой же грех, совершенный по неосторожности, по сравнению с его грехом совсем незначителен. Почему же вы гоните меня с Лотосового пика и отсылаете в Подземное царство?

Святой отец ответил сурово:

– Ананда ложе с гетерой разделил, да мысли-то его остались неизменными; ты же только раз увидал красоток и уже утратил истинную веру, не мог противостоять первому же соблазну.

Проливая слезы, Сон Чжин сказал последнее прости Будде и учителю, распрощался с собратьями и уже приготовился следовать за Желтой Повязкой, когда Юккван сказал ему в утешение:

– Раз не смог сберечь ты чистоту души – не завершить тебе Дао, даже если ты останешься в горах. Но если не забудешь главного, то пусть истопчешь ты пыль хоть десяти дорог, а непременно наступит день, когда ты вернешься. И когда ты пожелаешь вернуться, я сам возьму тебя. А теперь отбрось сомнения и ступай.

* * *

Сон Чжин и Силач спустились в преисподнюю и, миновав Ворота тоски по родине, подошли к стенам ада. Привратник спросил их, кто они и откуда идут.

– По приказу отца Юкквана привел к вам грешника, – отвечал Силач.

Привратник открыл ворота и впустил их. Когда Силач по прибытии во дворец Ёмвана изложил суть дела, владыка ада, указав на Сон Чжина, сказал:

– Тело этого человека из грешного мира осталось на Лотосовом пике, а имя записано в кумирне Властителя Подземного царства. Ты думал о спасении мира, а угодил сюда. Как же это случилось?

Сон Чжин сначала растерялся и не мог слова вымолвить, потом ответил:

– Я по недомыслию провинился перед Учителем и вот прибыл к вам, наказывайте!

Вскоре снова явился Силач. На этот раз он привел с собой восемь фей. Ёмван приказал им встать на колени и вопросил:

– Феи Южного пика! Ведь вам было суждено бессмертие, вечное блаженство, что же привело вас сюда?

Преодолев смущение, феи отвечали:

– Мы по светлейшему приказу госпожи Вэй ходили к отцу Юкквану осведомиться о здоровье, а на обратном пути нам довелось вступить в разговор с Сон Чжином. Святой отец написал об этом госпоже, нас схватили и послали к вам. Умоляем, владыка, смилуйтесь над нами и сделайте так, чтобы мы родились на благодатной земле!

Ёмван призвал девять стражей и приказал им:

– Всех девятерых препроводите на землю, в Царство людей!

И только он произнес эти слова, как вдруг налетел на дворец ураган, подхватил грешные души, поднял в небо и раскидал их по всем сторонам света.

Поднятый вихрем, Сон Чжин летел вслед за своим стражем неведомо куда. Но вот шум ветра стих, и ноги его коснулись земли. Оправившись от испуга, он открыл глаза и огляделся: кругом зеленеют горы, по склонам с журчанием струятся прозрачные ручейки. Сквозь чащу деревьев Сон Чжин разглядел изгородь и соломенную крышу. Он приблизился и заглянул в поросшую лишайником калитку: трое стоят во дворе и разговаривают.

– Супруга Яна зачала после пятидесяти, – услышал он, – право же, редкий случай. И уж должна бы родить, а крика ребенка все не слышно. Все это странно и вызывает тревогу.

Когда Сон Чжин услышал эти слова, он подумал про себя:

«Должно быть, это я сейчас появлюсь на свет. Я все вижу, все сознаю, но ведь это только душа моя, а тело осталось на Лотосовом пике и, наверно, уже предано огню. По молодости я не оставил после себя учеников, кто же предаст земле мой прах?»

От таких размышлений Сон Чжин впал было в уныние, но тут явился страж и жестом подозвал его.

– Эта земля, – сказал он, – Великая Танская империя, провинция Хуайнань, уезд Шоучжоу. Дом, у которого ты стоишь, – дом отставного чиновника Яна. Это твой отец. Его супруга, госпожа Лю, – твоя мать. Ты должен стать ее сыном. Поспеши же, не упусти подходящего момента.

И Сон Чжин пошел. Чиновник в одежде из грубого полотна и шляпе из конского волоса сидел на террасе у жаровни и варил лекарство, запах которого пропитал его одежду. Из дома доносились глухие стоны жены.

– Входи же в дом! – торопил Сон Чжина страж, но, так как тот в сомнении медлил, он подтолкнул его в спину. Сон Чжин растянулся на земле, сознание его помутилось, и он громко закричал. Звук рвался из горла, а слова застревали. Раздался плач младенца: «У-a! У-а!»

Отец Сон Чжина обретает бессмертие

Занятый приготовлением лекарства, господин Ян вдруг услыхал детский крик и поспешил к жене, испуганный и обрадованный, – она уже благополучно разрешилась от бремени. Счастливый отец обмыл младенца в ароматной ванне и воздал хвалу жене.

Ребенок кричал, когда был голоден, и умолкал, когда насыщался, но все помыслы души только что появившегося на свет младенца были по-прежнему устремлены к Лотосовому пику. Однако, подрастая, он стал мало-помалу привыкать к родителям, старая жизнь тускнела в памяти и наконец стерлась совсем.

Замечая, как хорош его сын, чиновник в отставке только потирал свой лоб.

– Это дитя – не иначе как небожитель, спустившийся к людям, – сказал он как-то жене.

Ребенка нарекли Со Ю. Любовь и забота окружали его. Так незаметно пролетело десять лет. Лицом он был прекрасен, будто яшма, взор – как утренняя звезда, нравом скромен, умом широк, – одним словом, многообещающий сын.

Однажды Ян сказал госпоже Лю:

– Я ведь, в сущности, человек не этого мира, но долго хранил это в тайне лишь потому, что был связан с тобой земными узами супружества. Бессмертный друг с горы Пэнлай[7] уже звал меня в письме, но я не мог уйти, покинув тебя в одиночестве. Теперь, благодарение небу, у нас растет замечательный сын – умница, тебе есть на кого опереться. В старости непременно увидишь ты светлые дни, насладишься богатством и знатностью, а о том, что я ухожу от вас, не печальтесь.

Едва проговорил он эти слова, как тут же, воздев руки к небу, вознесся на белом журавле, и не успела жена слово сказать – исчез бесследно. Безутешно горевали мать с сыном и время от времени слали на небо письма, но ответа не получали.

В уезде Хуаинь Ян Со Ю встречает девушку

С тех пор как бессмертный Ян покинул этот мир, мать и сын жили, оберегая и поддерживая друг друга. Исключительные таланты и способности Со Ю обратили на себя внимание уездного начальства, и оно решило представить необыкновенно одаренного ребенка императорскому двору. Но Ян Со Ю, не желая оставлять старушку-мать одну, с легким сердцем отказался и не поехал.

К пятнадцати годам это был юноша, прекрасным обликом походивший на Пань Юэ, литературным талантом равный Ли Бо, а манерой письма не уступавший Ван Си-чжи; к тому же он был остроумен и находчив, как Сунь Бинь и У Ци[8]; астрономию, географию и тактику он знал превосходно; копьем и мечом владел как дьявол, и не было того, чего бы он не знал. Разумеется, человека, который заглаживает грехи прошлой жизни, ни чистотой души, ни пылкостью сердца, ни познаниями нельзя было сравнить с обыкновенным смертным.

Однажды обратился он к матери со словами:

– Перед тем как уйти на небо, отец завещал мне добиться богатства, знатности и славы. Сейчас мы бедны, и вам до сих пор приходится трудиться. И если я, превратясь в пса, который сторожит дом, в черепаху, которая еле волочит свой хвост, не сыщу себе в мире известности, то так и не засверкает моя слава и нечем мне будет порадовать душу родимой. Этим самым нарушу я волю отца. Как я недавно слышал, скоро в стране будут проводиться государственные экзамены, будут отбирать наиболее талантливых. Поэтому я хочу ненадолго покинуть родной кров и попытать счастья.

Госпожа Лю понимала, что ей нечего возразить на разумные доводы сына, но ее тревожили и трудности дальней дороги, и мысли о долгой разлуке. Однако и препятствовать бьющей через край энергии сына она уже не могла, а потому скрепя сердце благословила его и собрала в дорогу.

– Ты еще молод, неопытен, – напутствовала мать, – в дальний путь пускаешься впервые. Береги себя и поскорее возвращайся: не забывай, что старая мать ждет тебя с нетерпением.

Выслушав наставления матери, Со Ю распрощался с нею и, прихватив с собой слугу-мальчика, ростом от земли в три чхока[9], на маленьком ослике тронулся в путь.

Через несколько дней путешествия прибыли они в уезд Хуаинь провинции Хуачжоу. Отсюда рукой подать до столицы.

Природа края пленила Со Ю, и, поскольку день экзаменов был еще далеко, он ежедневно совершал прогулки по нескольку десятков ли, то любуясь известной в этих краях горой, то разыскивая памятные места исторической древности, и это до некоторой степени отвлекало его от тоски по дому.

Однажды он разглядел притаившийся в одном месте домик. Густо разрослась великолепная роща, плакучая ива отбрасывала густую тень, стелился шелком голубой дымок, а в глубине ютился крохотный домик с башенкой, отделанный яркой росписью, чистенький и аккуратный. Его нарядный вид радовал глаз. Со Ю потянул ослика за поводок и приблизился.

Длинные и короткие ветви ивы, переплетаясь, склонялись до самой земли, и казалось, что это красавица вымыла голову и сушит волосы на ветру, – право же, глаз не отвести. Ухватившись рукой за ветку ивы, он замер и не в силах был сдвинуться с места. «И в наших краях есть замечательные деревья, – вздохнул Со Ю с грустью, – но такую иву я вижу впервые». Он тут же сочинил оду «Плакучая ива» и прочитал ее вслух:

Словно выткан плакучей зеленый наряд,
Тень ветвей на балконе колышется…
От тебя оторвать я не в силах свой взгляд —
Где изящнее дерево сыщется?

Отчего же так свеж, так хорош твой убор?
Ствол – что шелк, гибких лоз колыхание…
Прут не смея сломить, не свожу с тебя взор,
Затаив от восторга дыхание…[10]

Громкому голосу юноши гулко вторило эхо; его громовые раскаты остановили вдруг плывущие облака и потревожили красавицу, что как раз находилась в верхних покоях уютного домика. Глубок был ее дневной сон, но вдруг она в испуге пробудилась, оторвала голову от подушки, распахнула окно и, опершись о резной подоконник и протирая глазки, стала смотреть по сторонам, отыскивая источник звука, но неожиданно встретилась глазами с Яном… Облачком распушились волосы, яшмовые шпильки вот-вот выпадут, румяна на щеках наполовину стерлись, в глазах – недоумение… А вся она еще полна дремотной лени, следы сна притаились даже в кончиках бровей… Невозможно ни передать словами, ни изобразить красками всю прелесть ее неподдельной красоты и естественной позы.

Оба не обронили ни слова, лишь, не отводя глаз, смотрели друг на друга.

Ян еще раньше отправил мальчика-слугу на постоялый двор позаботиться об ужине. Теперь слуга возвратился с докладом, что ужин готов, поэтому красавица, послав Яну последний, полный чувства, долгий взгляд, скрылась, затворив окно. Лишь ветерок обдал его тончайшим ароматом. А когда она, думая, что он продолжает разговаривать с мальчиком, выглянула из-за унизанной жемчугом шторы, юноше показалось, что всколыхнулись волны реки Яошуй[11]. Удаляясь вслед за слугой, он на каждом шагу оборачивался раза по три, но окошко больше не открывалось.

Возвратясь на постоялый двор, Ян сидел будто потерянный, все чувства его были в смятении.

Письмо Чин Чхэ Бон

Девушка эта, по имени Чхэ Бон, была дочерью тайного ревизора Чина. Она рано потеряла мать, и не было у нее ни братьев, ни сестер. Чхэ Бон только что достигла возраста, когда волосы закалывают шпильками[12], и еще не была просватана. Сейчас ревизор уехал в столицу, и барышня была дома одна. Неожиданно встретив юношу необыкновенной привлекательности, услыхав его стихи, она подумала: «Главное назначение женщины – быть спутницей мужа. Слава и позор, радость и горе всей жизни – все зависит от мужчины. Вот почему Чжао Вэньцзюнь последовала за Сыма Сянчжу[13]. Я же еще девушка, и хотя самой предлагать себя в жены считается предосудительным, но древняя мудрость гласит, что даже подданные выбирают себе государя. Я ведь даже не спросила ни имени юноши, ни откуда он родом, и, если я стану ждать отца и, выслушав меня, он захочет послать сватов, в какой же стороне света искать тогда моего избранника?» Приняв решение, Чхэ Бон взяла лист бумаги, набросала стихи и, вложив их в конверт, вручила кормилице со словами:

– Иди на постоялый двор, разыщи того господина, который только что, проезжая на маленьком ослике, останавливался под нашей башенкой и читал оду об иве, вручи ему это письмо и дай понять, что я хочу соединить с ним свою жизнь, обрести в нем опору. Этот юноша прекрасен, как яшма, брови у него будто нарисованные. Среди толпы людей он выглядел бы, пожалуй, как феникс среди стаи кур. Иди, кормилица, убедись сама и передай письмо.

– Допустим, я в точности исполню то, что вы велите, – отвечала кормилица, – а потом батюшка узнает, тогда что мне ему отвечать? А если этот господин уже женат или собирается жениться – что тогда?

– Если отец поинтересуется, расскажем ему все как было, – успокоила ее барышня. – Если же этот юноша уже женат, я не остановлюсь перед тем, чтобы стать его наложницей. Но я видела этого человека – он совсем юн, я думаю, он не успел еще жениться.

Кормилица пришла на постоялый двор и спросила господина, который читал оду об иве. Ян быстро вышел к ней и спросил:

– Человек, сочинивший оду «Плакучая ива», – я. Что вам угодно?

Красивое лицо юноши разрешило все сомнения кормилицы.

– Здесь неподходящее место для беседы, – сказала она.

Насторожившись, Ян провел ее в свою комнату и сдержанно спросил, зачем его разыскали. Но кормилица ответила вопросом же:

– Скажите, когда вы сочиняли оду «Плакучая ива», случилось ли вам встретиться с кем-нибудь?

– Да, – неопределенно отвечал Ян. – Я видел в башенке девушку. Ее светлый образ до сих пор перед моими глазами, нежный аромат еще сохранился в моих одеждах.

– Все верно, – обрадовалась кормилица. – Этот дом – дом моего хозяина, тайного ревизора Чина. Девушка – его дочь, а я ее кормилица. У нашей барышни с младенчества душа чистая, головка разумная, и она умеет разбираться в людях. Вот и нынче она с первого взгляда пожелала соединить свою жизнь с вами. Старый-то господин сейчас в столице. Надо бы дождаться его возвращения, тогда и договориться о большом деле, да ведь вы, господин, за это время уедете в другое место и затеряетесь, как щепка в океане. Как найдешь тогда ваш след? Глубокая привязанность на всю жизнь – вот что важно, а временные пересуды – пустое. Так решила моя барышня, отбросила стыд и велела мне, старой, спросить ваше имя и откуда вы родом, а также выяснить, женаты вы или нет.

Весь просияв от радости, Ян поблагодарил кормилицу и представился:

– Имя мое – Ян Со Ю, родом я из страны Чу, по молодости лет еще не женат, из родных у меня одна лишь старая матушка. О торжественном событии мне хотелось бы известить родителей обоих домов, а на прекрасный договор я готов без промедления, клянусь зелеными дорогами горы Хуашань и неиссякаемыми водами реки Вэйшуй.

Кормилица обрадовалась еще больше и, достав из рукава конверт, подала его юноше. Ян распечатал конверт, пробежал глазами письмо – ода иве. В стихах говорилось:

Пред башенкой своей я вырастила иву.
Под ней бы вам коня поставить отдохнуть…
Но, сделав плеть из лоз, зачем так торопливо
Стремитесь на Лоян продолжить вы свой путь?

Юноша прочитал стихи. Они понравились ему, и он воскликнул:

– Ван Мо-цзе и даже академик Ли не сказали бы лучше![14]

В мгновение ока он написал ответный стих и отдал кормилице. Та спрятала послание за пазуху и уже направилась к двери, как Ян окликнул ее:

– Барышня живет на земле Цзинь, а я – из страны Чу. Если придется расстаться, нас разделят длинные горы и реки, даже весточку переправить будет трудно. Чтобы заключить договор как положено, сейчас нет настоящего свата, да и место здесь неподходящее. Мне бы хотелось сегодня ночью при лунном свете снова увидеть прелестные черты барышни. Матушка, попытайтесь уговорить ее! Ее стихи говорят о чувстве, устройте же непременно свидание!

Кормилица пообещала и, возвратясь домой, доложила барышне:

– Господин Ян поклялся горой Хуашань и рекой Вэйшуй, подтверждая готовность вступить в прекрасный союз, а еще похвалил ваши стихи и тут же ответил стихами. – И она протянула Чхэ Бон листок. Та, развернув, прочитала:

Шутя нити ивы плакучей
Связали нас силой могучей…
Хотелось бы мне при луне
Вам все досказать о весне!

Прекрасное лицо Чхэ Бон засияло светом радости, переполнившей все ее существо. А кормилица добавила:

– А еще господин Ян почтительно просит вас сегодня ночью встретиться с ним потихоньку и обменяться стихами.

Барышня с улыбкой отвечала:

– Кажется, юноше и девушке не полагается общаться друг с другом до свадьбы. Но, поскольку я собираюсь обрести себе опору в этом человеке, как же могу я ослушаться его? С другой стороны, если мы встретимся ночью, пойдут разные толки, да и отец, если узнает, не похвалит за это. Лучше уж мы дождемся светлого дня, встретимся с ним в парадной комнате, тогда и договоримся обо всем. Сходи еще раз к нему и передай мои слова.

Кормилица, не мешкая, отправилась на постоялый двор и слово в слово передала Яну все, что сказала барышня.

– Могу ли не внять я ее мудрому сердцу и справедливым речам? – воскликнул юноша и несколько раз повторил свою убедительную просьбу: – Передай барышне все точно!

Кормилица пообещала и ушла.

В горах Ланьтянь Ян Со Ю встречается с Даосом

В эту ночь Ян Со Ю так и не сомкнул глаз, ворочался с боку на бок и ждал лишь, когда запоют петухи. А весенняя ночь, как назло, была томительно долгой. Но вот забрезжил рассвет, послышался бой барабана, Ян кликнул слугу и приказал накормить осла. Вдруг из-за двери послышался топот конницы, словно заклокотала кипящая вода. Шум надвигался с запада, и Ян побледнел от страха. Быстро накинул одежду, вышел на дорогу и видит: воины и беженцы скопились в горах, запрудили поля; шум, крики, суета… Войско ревело, словно буря, стоны толпы сотрясали землю и воздух.

Ян обратился к случайному соседу, и тот поведал ему, что ловкий полководец Цзюй Ши-лян провозгласил себя ваном[15] и, подняв войско, двинулся на столицу. Тогда Сын Неба покинул ее и выехал в Янчжоу. Слышал он также, что застава Гуаньчжун в панике, а войска мятежника рассыпались и грабят дома простого народа. А еще слыхал, будто заставу Ханьгу закрыли и не пропускают прохожих – всех без исключения забирают в армию, невзирая на происхождение.

Это известие встревожило Яна. Он велел мальчику подстегнуть осла и поспешно направился в Ланьтяньские горы, с тем чтобы укрыться в скалистом ущелье. Неожиданно на одной из вершин он заметил среди деревьев домик, крытый соломой. Радужное облако окутывало его, уныло кричал журавль, из чего Ян заключил, что домик обитаем. Приказав мальчику подождать немного, он отыскал в ущелье тропинку и поднялся.

Даос-отшельник полулежал, опершись на столик для письма, но при появлении Ян Со Ю сел и сказал:

– Ты беглец и не кто иной, как сын чиновника в отставке Яна из Хуайнаня.

Со Ю удивился, дважды смиренно поклонился и отвечал, роняя слезы:

– Перед вами действительно сын отставного чиновника Яна и после вечной разлуки с отцом – единственная опора матушки. Хоть я и бесталанный, да запала в душу заветная мечта, и я, дерзкий, отправился держать государственные экзамены. Успел доехать только до Хуаиня, как вдруг начались беспорядки. Я пришел искать убежища в неприступных горах да невзначай набрел на ваше жилище, бессмертный. Видно, само небо направило меня в этот волшебный край. Мы давно уже ничего не знаем об отце, и чем дальше, тем неотступнее тоскливые мысли. Судя по тому, что я сейчас услышал, мне кажется, вам что-то о нем известно. Умоляю вас, святой отец, скажите хоть слово о нем – утешьте душу его сына. Отец теперь на какой-нибудь из священных гор. Как-то он себя чувствует?

Даос засмеялся и сказал:

– Твой отец на Аметистовом отроге играл со мной в падук[16], и мы только недавно расстались. Не знаю, куда он пошел. На вид он не изменился, даже волосы не побелели, так что ты не очень беспокойся о нем.

– Я надеюсь, что святой отец поможет мне хоть разочек повидаться с родителем, – обливаясь слезами, взмолился Со Ю.

Даос опять усмехнулся.

– Как ни глубока привязанность сына к отцу, – сказал он, – но мир бессмертных – это нечто особенное, и как ни хотелось бы мне помочь тебе, все равно не смогу. Три горы бессмертных далеки, острова обширны, так что трудно даже узнать, где пребывает сейчас твой отец. А ты, раз уж пришел сюда, пока побудь здесь. Успеешь возвратиться, когда беспорядки улягутся.

Хотя Ян и получил весточку об отце, но надежда на свидание пропала, так как даос и не помышлял о том, чтобы помочь ему. Слезы горя увлажнили одежду юноши.

– Встречи и разлуки, разлуки и встречи – это естественный закон природы, – утешал его даос. – И сколько ни горюй, сколько слез ни лей – ничего не поделаешь.

Со Ю осушил слезы, и вдруг мирские мысли испарились. Он забыл, что внизу его ждут слуга и ослик, подошел к сиденью, сел и поблагодарил даоса.

Ян Со Ю берет уроки игры на комунго и тансо

Даос указал на комунго[17], что лежало на полке, и спросил:

– Умеешь ли ты играть на нем?

– Вообще-то я очень люблю играть на комунго, но не мог найти учителя и потому сложных мелодий играть не умею, – ответил Ян.

Даос велел слуге подать гостю комунго и предложил попробовать сыграть. Ян положил инструмент на колени и заиграл песню «Сосна в объятиях ветра».

– Рука у тебя легкая, думаю, тебя можно будет научить, – заметил старец с улыбкой и, переложив комунго к себе на колени, одну за другой сыграл четыре мелодии – мелодии, которых с давних времен уже никто не играл. Такой чистоты, такого изящества звука не услышишь на земле. Ян, будучи вообще способным юношей, с первого раза усвоил мелодии и уловил все приемы игры. Учитель остался очень доволен. Вслед за этим он достал тансо[18], отделанное белой яшмой, сыграл сначала сам одну мелодию, потом стал обучать Яна.

– Встретиться с «постигшим звук» было великой редкостью даже для человека древних времен. Дарю тебе и комунго, и тансо, они тебе непременно сослужат службу в дальнейшем. Бери на память, – сказал он.

Ян принял и поблагодарил с поклоном:

– Учитель, вы истинный друг моего отца, и я хочу служить вам как родному отцу. Прошу вас, возьмите меня в ученики.

Даос рассмеялся и сказал:

– Ты не сможешь избавиться от жажды мирских благ. Как бы ты стал, следуя мне, проводить время в горах? Нет, твой путь иной, и ты не тот, кто мог бы стать моим учеником. Но, принимая во внимание твой искренний порыв, дам я тебе сочинения Пэн Цзу[19]. Изучишь их и хоть не продлишь свою жизнь на века и не станешь бессмертным, но наверняка проживешь жизнь без болезней и отдалишь старость.

Ян снова поднялся, с поклоном принял дар и спросил:

– Учитель упомянул о том, что я буду наслаждаться мирскими благами. Могу я спросить вас об одном деле? Только что я начал договариваться о женитьбе на девушке из дома ревизора Чина в уезде Хуаинь, как смута загнала меня сюда, и теперь я не знаю, сможет ли состояться эта женитьба.

Даос громко рассмеялся.

– Женитьба – дело темное, как ночь, – сказал он, – и тайны природы так вдруг не раскроешь. Но прекрасные союзы ждут тебя в разных местах, так что не стоит задумываться над слепой привязанностью к девице Чин.

Ян на коленях выслушал наставление и вслед за хозяином отправился спать в комнату для гостей.

Еще не рассвело, когда даос разбудил его:

– Путь уже свободен, а экзамены отложены до следующей весны. Я думаю, матушка ждет не дождется тебя. Не заставляй ее тревожиться понапрасну, быстрее возвращайся на родину.

Он дал Яну денег на дорожные расходы, и тот, не переставая благодарить, взял комунго, тансо и книгу и покинул домик отшельника. Не в силах подавить в себе чувства сожаления, оглянулся – ни домика, ни даоса как не бывало, лишь легкое облачко светилось всеми красками на фоне ясного дня.

Когда Ян Со Ю бежал в горы, цветы ивы еще не опадали. Теперь же – в полном цвету хризантемы. А прошла всего одна ночь! Яну это показалось странным. От людей он узнал, что чуть ли не пять месяцев понадобилось для того, чтобы, созвав войска со всех провинций страны, усмирить мятежников, что Сын Неба уже вернулся в столицу, а экзамены отложены на будущую весну.

Скорбь Ян Со Ю и наставления его матери госпожи Лю

Ян поспешил к дому ревизора Чина.

Печальная ива, истерзанная непогодой, утратила прежнюю красу, расписной теремок превратился в кучу пепла, от него остались лишь обгоревшие руины да груда обломков черепицы. Деревня словно вымерла – ни кудахтанья кур, ни лая собак. Сокрушаясь о том, что так легко все может измениться в жизни человека, сожалея, что нарушена клятва верности, Со Ю пригнул к себе ветку ивы и, стоя спиной к закату, без конца повторял оду «Плакучая ива» барышни Чин, а из глаз по щекам струились слезы.

Печальный возвратился Ян на постоялый двор и спросил у хозяина:

– Где же теперь семья ревизора Чина?

Хозяин нахмурился.

– Разве уважаемый господин не слышал? – спросил он. – Еще до смуты ревизор уехал по делам службы в столицу, а барышня одна управляла челядью и смотрела за домом. А после подавления мятежа выяснилось, что ее отец был замешан в деле бунтовщиков. Его приговорили к смертной казни и обезглавили, а барышню увезли в столицу. Как я слышал потом, она погибла, хотя ходят и другие слухи: будто она стала даже придворной дамой. А сегодня утром мимо нашего двора гнали толпу семей преступников. Спросил – куда и зачем? Говорят, продали их всех в рабство в округу Ённань. Сказывали, будто барышня тоже среди них.

Как услышал все это Со Ю, залился слезами, загоревал. «Говорил ланьтяньский даос, что дело с женитьбой на госпоже Чин покрыто мраком. Не иначе как умерла барышня», – думал он.

Вскоре, собрав свои пожитки, Ян Со Ю отправился в Шоучжоу.

Когда госпожа Лю услышала о мятеже в столице, она, опасаясь за жизнь сына, стала день и ночь горячо молиться небу о продлении дней его. Сама же вся извелась, иссохла, и казалось, что дни ее сочтены. А как увидала, что возвратился сынок, припала к нему, зарыдала и радовалась так, будто встретила воскресшего из мертвых.

Незаметно пролетел год, пришла новая весна, и Ян Со Ю стал снова собираться на экзамены. Госпожа Лю поучала его:

– В прошлом году ты поехал в столицу и подвергся опасности, до сих пор не опомнюсь я от страха за тебя. Ты молод и успел бы еще прославиться, но я не удерживаю тебя, и на то у меня особая причина. Наш Шоучжоу слишком мал и захолустен. Ни по родовитости, ни по уму, ни по красоте нет здесь достойной тебя невесты. А тебе уже исполнилось шестнадцать, и, если теперь не обручишься, легко упустить время. В столичном храме Цычуань живет моя двоюродная сестра Ту Ён Са. Она уже давным-давно стала даосской монахиней, но взглянешь на нее и скажешь, что она молода. У нее общительный характер, хорошие манеры, широкий ум. Она вхожа в родовитые семьи. Я уверена, что она примет тебя как родного и уж постарается сыскать тебе добрую невесту. Ты это прими во внимание, – сказала мать и вручила ему письмо для сестры.

И только теперь Со Ю решился рассказать матери о девице Чин. Глядя на его скорбное лицо, госпожа Лю попыталась утешить сына:

– Может быть, девушка Чин и прекрасна, но ведь она уже потеряна. К тому же она дитя дома, который явился источником бед. Если даже допустить, что она не умерла, встретиться все равно трудно. Оставь эту мысль и заключай союз в другом доме – утешь свою старую мать.

Со Ю простился с матерью и отправился в путь.

У самого Лояна он попал под проливной дождь. Спасаясь от него, Ян Со Ю заглянул в кабачок у Южных ворот и потребовал себе вина. Выпив, он заметил хозяину:

– Это вино не из лучших.

– Если уважаемый господин хочет найти доброе вино, – ответил хозяин, – то самое лучшее вино продается у моста Тяньцзинь, и называется оно «Весна Лояна». За один маль – тысячу лянов[20].

Ян Со Ю подумал про себя: «Лоян – древняя столица государей, сердце страны. В прошлом году я поехал другой дорогой и не мог увидеть ее красот. Уж на этот раз я немного задержусь здесь».

В винной беседке у моста Тяньцзинь Ян Со Ю встречает Ке Сом Воль

Приказав мальчику подстегнуть осла, Ян Со Ю поехал в направлении моста Тяньцзинь. Въезжая в город, он был поражен его великолепием: роскошные пагоды, кривая лента голубой Лошуй и от берега к берегу переброшенная многоцветная радуга – мост Тяньцзинь. Живописная беседка взмывала в небо и, освещенная солнцем, опрокидывала в воду свое четкое отражение, а на ароматную дорогу косо прокладывала длинную узкую тень – право, можно сказать, дивная картина!

Ян Со Ю подъехал к беседке. Белые лошади в серебряной сбруе загородили дорогу, шумели погонщики и слуги; заглянул на верхний ярус – между небом и землей звучала музыка, на десять ли вокруг распространялся аромат, исходящий от шелковых одежд. Он послал мальчика разузнать, что происходит. Мальчик принес ответ, что это молодежь города – отпрыски знатных семей – развлекается, пригласив знаменитую кисэн[21].

Едва Ян Со Ю услыхал это, как у него сразу же поднялось настроение, на него нахлынуло поэтическое вдохновение. Он подогнал ослика к самой беседке и вошел. С десяток юных господ в обществе красавицы восседали на шелковом ковре, в беспорядке были разбросаны чарки с вином, блюда с закусками. Забыв о приличии, молодые люди шумно разговаривали, горячо спорили – словом, страсти разгорелись.

Вошедший обратился к компании:

– Я провинциал и здесь проездом на государственные экзамены. Услышал музыку, и молодая душа не могла устоять – пришел к вам незваным гостем. Прошу вас, господа, простите меня за навязчивость.

Молодые люди, выслушав скромную речь пришельца, поднялись все разом, без особых церемоний потеснились и предложили ему сесть. После того как каждый представился, тот, который назвался господином Тун, сказал:

– Раз брат Ян действительно едет на государственные экзамены, то, хоть он и незваный гость, мы не воспрепятствуем ему принять участие в нашем сегодняшнем веселье. Такой дорогой гость не часто попадается, и это тем более приятно. Что ж тут раздумывать?

– Судя по всему, – заметил Ян, – вы не только обмениваетесь чарками вина, но составляете одновременно поэтическое общество и состязаетесь в поэзии. Весьма неучтиво с моей стороны столь дерзко вторгаться в вашу компанию.

Но молодые люди, великодушно отнесясь к скромным речам новичка и снисходительно – к его молодости, ответили:

– Брат Ян – наш гость. Напишет он стихи – прекрасно, не напишет – тоже ничего. Хорошо то, что он будет пить с нами вино и веселиться.

Тут они, потребовав вина, пустили чашу по кругу, а кисэн попросили играть. Подняв немного захмелевшие глаза, Ян устремил на нее свой взор: красавица лет двадцати была исполнена достоинства, лишь одна она сидела подтянуто и чинно. Даже когда она не играла, не разговаривала, ее ясный облик отличался поистине непревзойденной красотой. Все всколыхнулось в душе юноши, он даже забыл про круговую чашу. Красавица тоже засмотрелась на Яна и украдкой нежным взглядом выразила свою симпатию.

Когда он несколько пришел в себя, то увидел, что перед ней лежат листки, исписанные стихами.

– Очевидно, эти стихи – творения почтенных братьев, – обратился он к молодым людям. – Позвольте полюбопытствовать?

Прежде чем успели те ответить, красавица стремительно поднялась и, собрав листки, положила их перед Яном. Он прочитал каждое: одни были лучше, другие хуже, но ни одно не произвело впечатления. «Я раньше слышал, что Лоян славится своими талантами, – подумал Ян, – а на поверку выходит – это неправда». Он передал стихи обратно красавице, сложив ладони, поблагодарил господ и сказал:

– Человек земли Чу не видывал еще настоящих стихов. Теперь же я имел счастье насладиться перлами братьев, и душа раскрылась, а глаза прозрели.

К той поре молодые люди уже изрядно захмелели и заплетающимися языками переговаривались:

– Брату Яну только и остается восхищаться, на большее-то он неспособен.

– Чувствуя расположение братьев, я стал их преданным другом, так почему же не выразить мне своего восхищения? – возразил Ян, на что господин Ван громко рассмеялся и сказал:

– Разве вам запрещают говорить? Наш Лоян испокон веков славится талантами, и уж если лоянец на экзаменах не заслужит степени чанвона, то уж тхамхва[22] станет непременно. И пусть некоторые из нас получили неподходящие имена, но, в конце концов, не этим определяется наше достоинство и занимаемое положение. Вот, к примеру, фамилия этой девушки – Ке, что значит «коричное дерево», имя же – Сом Воль – «луна». Она в самом деле не только первая в столице по красоте, пению и танцам, она отлично знает поэзию и, что еще замечательнее, понимает ее. Все ученые Лояна советуются с ней по поводу своих стихов, и всегда ее суждение в точности совпадает с оценкой на экзамене, ни на йоту не расходится с ней. Мы тоже свои творения посылаем госпоже Ке. Что ей придется по вкусу, она оставляет для песни, подбирает мелодию, чем определяет успех произведения. Обратите внимание: имя госпожи Ке означает «коричное дерево на луне», и в этом для вас поистине доброе предзнаменование, что вы станете чанвоном на экзамене. Ну не удивительно ли?

– А есть нечто и того замечательнее и удивительнее, – добавил господин Тун. – Если госпоже Ке понравится какой-нибудь из наших стихов и она споет его, то автор того стиха нынешнюю ночь проведет с нею, а мы поздравим его. Ну разве это не великолепно? Брат Ян ведь тоже мужчина, и ему это небезынтересно. Попробуй тоже написать стихотворение, тем самым ты примешь участие в нашем состязании.

– Вы давно подали свои сочинения, и я не знаю, может быть, госпожа Ке уже пела чьи-нибудь стихи? – спросил Ян, а Ван ответил:

– Госпожа Ке, видимо щадя свой дивный голос, еще не размыкала вишневых уст и не обнажала прекрасных зубов. Ни одна чистая песня не касалась еще наших ушей.

– У себя на родине я писал стихи, но все это было лишь подражанием, – сказал Ян, – и мне даже неловко сравнивать свое умение с вашими талантами.

– Брат Ян лицом прекраснее женщины, – заметил Ван, – и образ мыслей у него не мужской. Действительно, он может не обладать поэтическим талантом.

Ян Со Ю только для приличия скромничал, а сам с первого взгляда на госпожу Ке еле сдерживал обуревавшие его чувства. Заметив возле нее чистые полоски бумаги, он вытянул одну из них, схватил кисть и стал писать. Кисть летала по бумаге с быстротой, с которой несется корабль, подгоняемый ветром, или глотает воду измученный жаждой конь. И вот уже стих в три строфы готов. Господа даже рты раскрыли от изумления.

– Попрошу вас всех делать надлежащие замечания, – сказал он, отбрасывая кисть. – Боюсь только, что я слишком долго писал свои стихи. Ведь сегодня судья – госпожа Ке.

И он подал листок кисэн. В нем говорилось:

Гость Чу-страны на запад путь держал,
На Цзинь-земле вкусил «Весну Лояна».
Так кто ж корицу лунную сломал?
Кому присудит наш судья мунчана?[23]

Пушинки ивы над мостом кружат,
На шторе жемчуг в сумерках мерцает…
Вкруг смолкло все, одежды не шуршат:
Дух затая, все песни ожидают.

Наряд красавицы цветы весны затмил,
Ее уста уже благоухают…
На балке лишь осесть успеет пыль,
Как дружно все избранника поздравят!

Сом Воль подняла на мгновение глаза, взор блеснул, как утренняя звезда, и будто сама собой полилась ясная песня: то журавль застонал в облаках, то феникс рыдает в густых зарослях бамбука; видно, голос она отняла у свирели, а мотив похитила у комунго. Все присутствующие растерялись, изменились в лице. Как! Только что они с таким пренебрежением отнеслись к чужеземцу, а кончилось тем, что три строфы его стихов удостоились пения Сом Воль! Конечно, они были сражены и во все глаза уставились на него: неужели отдавать Сом Воль этому юнцу! Но нарушать условия тоже нельзя…

Ян Со Ю понял их состояние. Он живо вскочил и стал прощаться.

– Неожиданно братья приняли меня очень тепло, – сказал он. – Меня напоили и накормили. Немудрено, что я расчувствовался. А путь мне предстоит еще долгий, пора спешить в дорогу. Когда-нибудь на поэтическом собрании в третью луну я поведаю о переполнявших меня ныне чувствах.

После этих слов он спокойно удалился, а молодые люди, разумеется, не стали его удерживать.

Сом Воль рекомендует Ян Со Ю красавиц

Ян Со Ю вышел из беседки и едва успел сесть на ослика и выехать на дорогу, как его догнала Ке Сом Воль.

– Поедете этой дорогой, – сказала она, – и вашему взору предстанет цветущая вишня за оградой – там мой дом. Прошу вас, поезжайте раньше и подождите меня. Я приду вслед за вами.

Ян Со Ю согласился и поехал.

– Вы сами, господа, из уважения ко мне определили, что свидания со мной удостоится тот, чью песню я спою. Что ж прикажете делать теперь? – возвратясь, обратилась Сом Воль к компании.

– Господин Ян – гость, – отвечали они, – и для него наше условие необязательно. Как же мы могли задерживать его?

Молодые люди посовещались, но так ничего и не решили. Тогда Сом Воль заговорила снова:

– Если человеку не доверяют, что тут можно сказать? К тому же мне что-то нездоровится – пойду-ка я пораньше домой. Прошу вас, господа, проявите уж до конца ваше великодушие, которого вы не исчерпали за целый день.

Сказала и ушла. Господа были раздосадованы, они догадались, что их провели, и поняли ее насмешку, но не посмели и слова сказать.

Ян Со Ю меж тем, возвратясь на постоялый двор, подождал, пока стемнеет, и отправился разыскивать дом Ке Сом Воль.

Уже подметали центральную площадь, зажигали фонари. Выждав немного, Ян Со Ю привязал ослика к вишневому дереву и постучал в ворота. Сом Воль босиком выбежала его встречать.

– Вы же выехали раньше меня, почему же вы только сейчас прибыли? – спросила она.

– Не потому, – отвечал Со Ю, – что посмел пожелать явиться позже, а потому, как говаривали в старину, чтобы худая молва не пошла.

Обнялись они и пошли в дом, не отрывая друг от друга влюбленных глаз и не в силах сдержать охватившую их радость.

Наполнив до краев нефритовую чашу, Сом Воль предложила вниманию гостя «Песню о золотом замке».

Лицо как цветок, луноподобная красота да дивный голос кому бы не вскружили голову?

В постели Сом Воль сказала Со Ю:

– Поскольку в вас, мой господин, сыскала я того, кому хотела бы вверить свою жизнь, позвольте мне немного рассказать вам о себе. Выслушайте благосклонно и посочувствуйте.

Родом я из Сучжоу. Отец мой был мелким провинциальным чиновником. К несчастью, он умер на чужбине, и положение семьи пошатнулось. Не хватало средств переправить тело на далекую родину, но и не похоронить было нельзя. Тогда мачеха продала меня в кисэн и на вырученные деньги смогла увезти его. Я же стала, снося оскорбления и затаив тоску, унижаться и ублажать мужчин. За это Небо сжалилось надо мной: мне посчастливилось встретить совершенство, и я надеюсь вновь увидеть ясный свет солнца и луны. Мой терем стоит у дороги, что ведет в Чанъань[24], и ни один прохожий не преминет остановиться отдохнуть неподалеку. Но подобного вам я не видала ни разу за все пять лет. Сегодняшней ночью осуществилась мечта всей моей жизни. Если вы, мой господин, не брезгуете мной, я хотела бы стать рабой, готовящей вам обед. Что вы ответите мне на это?

Тронутый до глубины души, Ян Со Ю утешил ее добрым словом:

– Мои заветные мечты немного иные, чем у вас. Я еще беден и безвестен, и дома у меня престарелая мать. Не знаю, как посмотрела бы она на мое намерение соединить свою жизнь с кисэн. А положение наложницы, боюсь, не удовлетворит вас. Возможно, вы, Сом Воль, и не подозреваете, но в целом свете не встретишь женщины, подобной вам, и с этим нельзя не считаться.

– Ныне на всей земле нет того, – отвечала ему Сом Воль, – кто мог бы талантливостью сравниться с вами, мой господин. Поэтому быть вам на предстоящих экзаменах первым, а в недалеком будущем вас ждут шнурок печати первого министра и маршальский меч. И все красавицы страны воспылают желанием следовать за вами. А кто такая Сом Воль? Найдется ли тогда в душе моего господина хоть капля сочувствия к ней? Прошу вас, женитесь на знатной девушке, выполните сыновний долг, но не забудьте и меня, недостойную. Отныне, соблюдая себя, я буду ждать своей участи.

– Минувшей весной, – отвечал ей Со Ю, – я остановился проездом в Хуаине и случайно увидел девушку по фамилии Чин. Красотой и одаренностью она вполне могла бы сравниться с вами. К несчастью, ее больше нет. Не подскажете ли мне, Сом Воль, где следует искать добропорядочную жену?

– Та, кого вы назвали, не кто иная, как Чхэ Бон, дочь тайного ревизора. Когда-то мы питали друг к другу сердечную привязанность. Это было в те времена, когда отец госпожи Чин служил в нашей провинции. Значит, с Чхэ Бон случилось то же, что с Чжао Вэнь-цзюнь, могли ли вы не воспылать чувством Сыма Сянчжу? Впрочем, сейчас об этом думать бесполезно, лучше вам снова сделать предложение в другом доме, – посоветовала Сом Воль.

– Никогда еще, – отвечал юноша, – красавицы не рождались одновременно, а тут сразу и вы, и госпожа Чин, и я очень боюсь, вдруг природа уже растратила все свои светлые и чистые силы?

– Мой господин рассуждает, как лягушка на дне колодца, – громко рассмеялась Сом Воль, – и мне трудно удержаться от осуждения. Сейчас я поведаю вам лишь о том, каково мнение по этому поводу в мире кисэн. Говорят, что в Зеленых теремах страны – три королевы красоты: в Цзяннани – Ман Ок Ён, в Хэбэе – Чок Кён Хон и в Лояне – Ке Сом Воль, то есть я. Обо мне, конечно, зря болтают, а что до Ок Ён и Кён Хон, то они истинные королевы красоты нашего века. Как же можно думать, что в стране нет больше красавиц? Хотя с Ок Ён мы ни разу не виделись, так как она живет далеко, но не случалось еще, чтобы человек, побывавший на юге, не восторгался ею; можно думать, что это не ложная слава. С Кён Хон же мы были дружны, как сестры. Ее историю я вам также поведаю.

Родом она из Бачжоу, рано потеряла родителей и воспитывалась у тетки. Когда ей исполнилось лет десять, слух о ее изумительной красоте стал проникать за пределы Хэбэя, и не стало отбою от желающих взять ее себе в наложницы. При этом предлагались громадные деньги. Сваты роем лезли в ворота. Но Кён Хон велела тетке всем отказывать. Раз сваты полюбопытствовали:

– Вы всех отвергаете, не соглашаетесь. Какой же человек подошел бы вам? Уж не прочите ли вы ее в наложницы первому министру, не второй ли женой губернатора надеетесь сделать? Должно быть, вы хотите дать согласие только важному человеку, отдать ее только гению?

А Кён Хон отвечала на это:

– Я стала бы наложницей первого министра, отыщись подобный цзиньскому Се Ань-ши[25], что взял в жены певицу; я могла бы стать второй женой губернатора, если бы нашелся сейчас Чжоу Юй[26], что жил в период Троецарствия и научил людей ценить музыку; я, пожалуй, могла бы стать подругой великого человека, если бы встретила похожего на Ли Тай-бо, который во времена танского Сюань-цзуна сложил «Оду миру и спокойствию», и, наконец, охотно стану спутницей гения, который может сравниться с Сыма Сянжу, во времена ханьского У-ди подарившим миру песню о фениксе. За таких людей я отдам всю свою душу. Теперь, надеюсь, вы все поняли?

Сваты посмеялись и разошлись, а Кён Хон сказала себе: «Много ли видит, много ли слышит женщина захолустной провинции? И как сможет она, сидя в женских покоях, подыскать себе доброго супруга по сердцу, избрав самого достойного из всех? Только кисэн, разделяя с героем ложе, говорит с ним или, открывая ворота, принимает юношу из благородного семейства, а то и императорского внука. Ей нетрудно отличить ум от тупости, она способна прекрасно разбираться в людях. Иначе говоря, она „ищет бамбук в горах Чжушань, а яшму – в Ланьтяньских горах“. Только кисэн дано отыскать талант и утонченность».

Вскоре она стала кисэн, надеясь таким образом встретить своего суженого. Не прошло и нескольких лет, как имя ее прогремело. Минувшей осенью в уездном центре собрались литературные таланты двадцати уездов Шаньдуна и Хэбэя. Они устроили пиршество, веселились и пели, а Кён Хон со своего места пела «Радужное оперение»[27] и танцевала. Плавно скользя, словно испуганная лебедь, ослепляя красотой, подобно порхающему фениксу, она затмила красавиц всех предыдущих поколений. Все воочию смогли убедиться в ее талантливости и красоте. А когда вечер кончился, одиноко поднялась она на башню Бронзового Воробья, печально бродила в лунном свете, вспоминая и декламируя старинные стихи, оплакивала остатки былых курильниц, посмеялась над Цао Цао, который не смог удержать двух Цяо[28]. И все, кто видел ее, не могли не оценить ее способностей, не признать оригинальными ее мысли.

И неужели вы думаете, что ныне в женских покоях нет больше подобных девушек? Как-то мы с Кён Хон, гуляя по монастырю Саньгосы, обсуждали свои сердечные дела, и она сказала мне: «Если бы одна из нас, встретив совершенного человека, порекомендовала бы ему и вторую и мы обе стали бы служить одному пришедшемуся по душе человеку, я считаю, мы не зря прожили бы свой век». И я согласилась с ней. Теперь, встретив моего господина, я сразу же вспомнила о Кён Хон, но она уже перешла во дворец удельных князей Шаньдуна, можно сказать – сама себе ножку подставила. Наложница удельного князя чрезвычайно богата и окружена почетом, и все же это не то, чего хочет Кён Хон, все ей постыло. Ума не приложу, как же свидеться с Кён Хон, как известить ее о нашей встрече с вами.

– Вы говорите, что много талантливых женщин в Зеленых теремах, но неужели же нет ни одной девушки из знатной семьи, которая не уступала бы кисэн? – спросил Ян Со Ю.

– Насколько я могу судить, – отвечала Сом Воль, – не сыскать равной госпоже Чин, и, если не ее, кого же могу порекомендовать я моему господину? Впрочем, я довольно наслышалась, как чанъанцы нахваливали друг другу дочь наместника Чона. Будто бы по неземной красоте и благонравию она первейшая среди женщин нашего времени. Сама я, правда, не удостоилась лицезреть ее, но ведь, говорят, громкое имя создается не ложной похвалой. Думаю, когда вы попадете в столицу, вы сами постараетесь отыскать и увидеть ее.

За разговором не заметили, как забрезжил рассвет. Оба встали, умылись и причесались.

– Вам не следует здесь дольше задерживаться, – сказала Сом Воль, – тем более что вчера все гости затаили невеселые мысли. Отправляйтесь пораньше в путь. После у нас будет много встреч. Ах, разве можно выразить словами всю безутешную мою печаль!

– Слова ваши – металл и камень, они запали мне в самую душу, – поблагодарил Ян Со Ю и со слезами на глазах распрощался с Сом Воль.

«Монахиня» играет на комунго

Из Лояна Со Ю прибыл в Чанъань, устроился на постоялом дворе и стал ждать дня экзаменов, а день этот был еще далек. Расспросив у хозяина двора, где находится храм Цычуань, и прихватив с собой кусок шелка в подарок, он отправился за ворота Чуньминмэнь разыскивать тетушку Ту Ён Са.

Прекрасно сохранившись в свои без малого шестьдесят лет, Ту Ён Са стала к этому времени наставницей послушниц храма Цычуань.

Представ так неожиданно перед тетушкой, Со Ю передал ей письмо матери. Ён Са расспросила о ее здоровье и, проливая слезы, сказала:

– Более двадцати лет мы не виделись с твоей матушкой. Вон у нее какой герой вырос! Бежит время. А я уже стара. Мне надоели шум и суета столицы. Я собираюсь в самое ближайшее время уйти далеко в горы Кундуншань – хочу отыскать путь к бессмертию и удалиться от мира. Но в письме сестрицы такая просьба, что мне придется задержаться здесь ради тебя. Ты, мой племянник, прекрасен, как небожитель. Думаю, нелегко будет подобрать тебе подходящую пару из нынешних девушек. Однако это надо обдумать не спеша. Будет время – заходи еще.

– Дом наш беден, – отвечал ей Со Ю, – и матушка стара. Мои же годы приближаются к двум десяткам, но я, оставаясь до сей поры в глухой провинции, не мог, конечно, выбрать там себе жену. А пора уже как следует побеспокоиться об этом. К тому же нужно позаботиться и о средствах к существованию. Мне совестно, что я еще не смог исполнить сыновний долг. Вот сейчас повидался с вами, тетушка, и снова всплыли все треволнения, которым конца не видно.

Не задерживаясь долее, он раскланялся и ушел.

Приближался день экзаменов, но мысль о возможном сватовстве отодвинула на задний план честолюбивые мечты Ян Со Ю, и несколько дней спустя он снова заглянул в храм. Ён Са усмехнулась и сказала:

– Есть девушка в одном месте. Ее таланты и красота достойны супруги господина Яна, да только ее семья слишком родовита: шесть поколений носили титулы гун и хоу, и три поколения – первые советники трона. Если ты на экзаменах станешь чанвоном, тогда еще можно надеяться, а иначе и заикаться нечего. Так что не трать попусту время на визиты ко мне, а лучше приложи все силы для достижения цели и уповай на степень чанвона.

– А чей, любопытно, это дом? – спросил Со Ю.

– Дом наместника Чона. Красные ворота выходят на дорогу, а над воротами – копье. Это и есть их усадьба. Дочь Чона – чистая фея, она пришла будто из другого мира.

Ян сразу же вспомнил слова Сом Воль: «Слышала я, хвалят дочь наместника Чона…» – и спросил у Ён Са:

– А сами вы, тетушка, видели девицу Чон?

– Как не видать? Видела. Неземной красоты девушка. Невозможно выразить словами, как она прекрасна.

– Не сочтите это бахвальством, – сказал Со Ю, – но стать чанвоном на этих экзаменах для меня не составит никакого труда, об этом нечего беспокоиться. А есть у меня одно заветное желание: не делать предложения, пока не увижу девушку. Уж вы, тетушка, проявите великодушие, устройте так, чтобы я хоть одним глазком мог взглянуть на нее, – попросил он.

– Ты думаешь, так просто увидеть женщину из семьи важного сановника? – возразила Ён Са. – Неужели ты не доверяешь моему вкусу?

– Как могу я подвергать сомнению ваши слова, тетушка? – отвечал он. – Но ведь вкусы бывают разные, мои глаза и ваши глаза не одно и то же.

– Феникс и цилинь даже для младенца добрый знак, – не уступала Ён Са. – Голубое небо и яркое солнце одинаково радуют и глупца и мудреца; и если только у человека есть глаза, как может не распознать он, хороша или нет девушка, добра или зла?

Так на этот раз ни с чем возвратился Ян Со Ю на постоялый двор; но, решив во что бы то ни стало добиться от Ён Са согласия, на рассвете следующего дня снова был у даосского храма.

Ён Са заметила, смеясь:

– Тебе, видно, не терпится.

Ян тоже рассмеялся и ответил:

– Я не успокоюсь, пока не увижу барышню Чон. Умоляю, вспомните о желании моей матушки и внемлите моей убедительной просьбе! Придумайте какую-нибудь хитрую уловку и дайте мне возможность разок взглянуть на нее.

Ён Са покачала головой:

– Это чрезвычайно трудно. Как я вижу, – продолжала она после краткого раздумья, – ты умен и проницателен и, наверно, в свободное время увлекаешься музыкой?

– Недавно я встретил даоса, – отвечал Со Ю, – и научился от него чудесным мелодиям. Теперь я знаю все пять тонов и шесть ладов.

– Дом наместника, – продолжала Ён Са, – за высокой стеной, средние ворота в пять рядов, за ними – обширный цветник, и, если не вырастут у тебя крылья, не проникнуть тебе туда. К тому же барышня Чон начитанна, знает и строго соблюдает этикет. Согласно правилам, она не приходит рано в даосский храм воскуривать благовония, не совершает жертвоприношений в буддийском храме, не любуется фонарями в пятнадцатый день первой луны, не гуляет по берегу реки в третий день третьей луны – где ж постороннему увидать ее? Есть у меня надежда на успех в одном деле, да думаю, не пойдешь ты на это.

– Как могу я отвергать что-либо, когда речь идет о том, чтобы увидеть барышню Чон? Прикажите подняться в небо или опуститься в преисподнюю, броситься в огонь или в воду – я готов! – горячо возразил Ян Со Ю, и Ён Са поведала ему о своем плане:

– Наместник Чон теперь стар и болен, и высокий пост не тешит его. Только к природе и музыке сохранил он интерес; его супруга, госпожа Цой, тоже увлекается музыкой. Барышня же со своим умом и утонченностью знает все на свете, а что касается музыки, то стоит ей хоть раз услышать любую старинную мелодию, как она уже может ее воспроизвести, не уступая по виртуозности ни Историографу Ши[29], ни Чжун Цзы-ци. Госпожа Цой обычно, едва прослышит о новой песне, тотчас же призывает к себе музыканта, а барышне велит судить о достоинствах и недостатках произведения. Сама же обопрется о письменный столик, сидит, слушает и наслаждается.

Так вот мой план: если ты действительно хорошо владеешь комунго, подготовь заранее одну мелодию и жди последнего дня третьего месяца – дня рождения Достигшего истины. Из года в год наместник посылает в этот день в храм служанку с благовониями. Ты переоденешься в женскую одежду и будешь играть на комунго. Служанка услышит и обязательно по возвращении доложит госпоже, а та непременно возымеет желание пригласить тебя к себе. Ну а когда ты войдешь в дом, увидишь или не увидишь барышню – это уж как тебе повезет. От меня тут ничего не зависит. А другого пути нет. К тому же ты обликом словно красная девица, бороды еще нет, а переодеться нетрудно.

Ян Со Ю ушел, полный радостного ожидания, и, загибая пальцы, стал отсчитывать дни.

* * *

У наместника Чона никогда не было других детей, кроме одной-единственной дочери. Говорят, что, когда его супруга уже обессилела от родовых мук, с неба вдруг спустилась фея и оставила в комнате жемчужину, и вскоре родилась девочка. Ее назвали Гён Пхэ[30].

Барышня подрастала и становилась красавицей и умницей, каких еще не рождала земля. Наместник души не чаял в дочери и мечтал отыскать ей достойного жениха, но пока не находил подходящего. К шестнадцати годам она все еще не была помолвлена.

Однажды госпожа Цой позвала барышнину кормилицу Чон Гу и сказала:

– Сегодня день рождения Достигшего истины. Возьми благовония, ступай в храм Цычуань и передай их Ту Ён Са. Заодно отнеси ей шелку на платье, чаю и сладостей. Пусть она знает, что я горячо люблю ее и не забываю.

Чон Гу села в маленький паланкин и скоро уже была в даосском храме.

Приняв благовония, Ён Са возложила их на треножник, потом с многократными поклонами и словами благодарности приняла шелк, чай и сладости. Угостив Чон Гу, она вышла проводить ее. В это время Ян под навесом заиграл на комунго. Кормилица уже села в паланкин и вдруг прислушалась: из-под навеса с западной стороны лились звуки комунго, такие нежные, будто они доносились из-за облаков. Она велела остановить паланкин и вся обратилась в слух. Потом повернулась к Ён Са:

– Постоянно находясь при госпоже, много слышала я знаменитых комунго, но такую музыку слышу впервые. Не знаете ли вы, чья это игра?

– Монахиня одна на днях приехала сюда из княжества Чу, – отвечала наставница, – захотела посмотреть столицу, а пока что остановилась здесь и вот время от времени развлекается игрой на комунго. Я не разбираюсь в музыке и не могу судить, хорошо ли, дурно ли она играет. А вы вон с какой похвалой отзываетесь, – что значит знаток!

– Если наша госпожа узнает, – сказала Чон Гу, – непременно позовет ее к себе. Вы пока что подержите ее здесь, никуда не отпускайте.

Ён Са пообещала и, после того как Чон Гу отбыла, возвратилась и передала ее слова племяннику. Со Ю очень обрадовался и стал ожидать приглашения госпожи.

В доме наместника Чона Ян Со Ю встречает «Постигшую звук»

Сразу же по возвращении Чон Гу сообщила госпоже:

– В храме Цычуань какая-то девушка играет на комунго. Я слышала ее игру: это что-то необыкновенное, поистине удивительное.

– Я хочу ее услышать, – оживилась госпожа и на другой же день послала к Ён Са паланкин и служанку.

– Мне хотелось бы разок послушать, как играет на комунго молодая монахиня, – передала служанка слова госпожи. – Если даже она заупрямится, постарайтесь убедить ее приехать к нам.

Оставив служанку, Ён Са пошла к Яну.

– Тебя зовут в благородный дом, не смущайся и ступай.

– Хоть и очень неловко презренной монашке из далекого захолустья предстать пред очи высокой госпожи, – отозвался Со Ю, – но смею ли я ослушаться слов наставницы? – И, надев на себя головной убор и облачение даосской монахини, он взял комунго и вышел. Служанка из дома Чон так и ахнула от восхищения: «монахиня» была стройна, как Вэй Сянь-гун, прекрасна, как Ши Цзы-янь[31].

Когда они прибыли в усадьбу наместника, служанка провела «монахиню» в дом. Госпожа Цой восседала на террасе в величественной позе. Ян, как положено, приветствовал ее двукратным поклоном.

– Служанка рассказала мне о твоей игре, – обратилась к «монахине» госпожа Цой, – и я пожелала послушать комунго, а ты очень любезно пошла навстречу моему желанию. Хочется немного отвлечься от мирских забот.

Она предложила сесть, Ян почтительно поблагодарил.

– Я бедная монашка из княжества Чу, мой след – что плывущее облако. Благодаря своему маленькому таланту удостоилась я чести предстать перед госпожой, отчего чувствую себя крайне неловко, – сказал он.

Госпожа велела служанке поднести ей комунго «монахини», потрогала его и похвалила:

– Твой инструмент сделан из чудесного материала.

– Это дерево, – отвечал Ян, – столетний высохший платан с горы Лунмэнь, твердое как металл. Его не купишь ни за какие деньги.

Пока они разговаривали, на каменные ступеньки набежала тень, обрисовался расплывчатый силуэт и послышался тихий голос барышни. У Ян Со Ю заколотилось сердце, и он, робея и смущаясь, обратился к госпоже:

– Я знаю много старинных мелодий, но их теперь не играют, а если даже кто и может сыграть, так названий не знают. Но, как я слышала от служительниц храма Цычуань, барышня очень хорошо разбирается в музыке; говорят, что она возродила ныне талант Чжун Цзы-ци. Поэтому мне бы хотелось услышать замечания барышни по поводу моей неумелой игры.

Госпожа Цой отнеслась к этой просьбе благосклонно и послала служанку за барышней. Спустя некоторое время открылась вышитая штора, повеяло удивительным ароматом и вошла барышня. Она села неподалеку от матери. Ян встал, поклонился и на мгновение задержал на ней взгляд. Ему почудилось, будто занялась алая зорька рассвета, будто лотос распустился в голубой воде. Кровь прилила к сердцу, взор был ослеплен, не было сил смотреть дольше. Но она сидела далеко от него, и, боясь, не обманывают ли его глаза, Ян снова обратился к госпоже:

– Бедной монашке не хотелось бы пропустить ни одного замечания барышни, а здесь терраса, и к тому же широкая. Звук рассеивается, и я боюсь, будет плохо слышно.

Госпожа Цой предложила «монахине» сесть поближе. Теперь Ян оказался в непосредственной близости от госпожи, а барышня все равно оставалась справа, и они не могли видеть друг друга. Но просить второй раз он уже не осмелился. Служанка зажгла в курильнице благовония, Ян пересел и настроил комунго.

– А нет ли сейчас шести опасений? – спросил он, и барышня отвечала:

– Следует опасаться жестокого мороза и большой жары, сильного ветра и проливного дождя, грозы и бурана. Сейчас ничего этого нет.

– А нет ли семи запретов играть? – снова спросил он.

– Не должен играть тот, – отвечала барышня, – кто носит траур, тот, кого в чем-либо подозревают, у кого в душе смятение, кто не содержит в чистоте тела, кто не следит за одеждой и головным убором, кто не воскуривает благовоний и кто не встречает постигающих звук. Мне кажется, этими недостатками здесь среди нас никто не страдает.

Ян про себя похвалил ее ответы и для начала сыграл «Радужное оперение».

– Прекрасно, – заметила барышня. – Прямо в духе годов Тянь-бао[32]. Я думаю, это понятно каждому. Ну не волшебница ли эта удивительная монахиня? Ведь именно от этой наводящей страх музыки содрогнулась земля под ногами мятежников под Юйяном. Ужасная мелодия, ее невозможно долго слушать. Нельзя ли сыграть что-нибудь другое?

Ян Со Ю сыграл еще.

– Здесь и буйное веселье, и гнетущая печаль, – поясняет барышня. – Это «Цветы на яшмовом дереве» Чэнь Хоу-чжу[33], то есть та самая песня, о которой, как говорится, надо его самого расспросить, коль доведется встретиться на том свете. Право же, тут нечем особенно восхищаться. Давайте другую!

И он заиграл снова.

– А в этой мелодии, – продолжала Гён Пхэ, – и грусть, и радость, и глубокое потрясение, и тихая задумчивость. В старину, во время войны, варвары захватили в плен Цай Вэнь-цзи[34], и она на чужбине, в заточении, родила двух сыновей. А когда в конце концов Цао Цао выкупил ее и она возвратилась на родину, то разлучилась со своими детьми. Тогда она сочинила песню и вложила в нее всю свою печаль. В этой мелодии – радость и тоска Вэнь-цзи, которая вновь обрела родину, но потеряла сыновей. Думая о них, она льет слезы в густой траве, тоскует и любуется их портретами. Эту музыку можно слушать, но стоит ли задерживать внимание на переживаниях той, что нарушила верность? Пожалуйста, новую мелодию.

И Ян играет новую мелодию.

– А это «Тоска по родине» Ван Чжао-цзюнь[35]. Она вспоминает прежнего мудрого государя, устремляет взгляд в сторону родины и поет. В свою песню она вкладывает и тоску на чужой стороне, и досаду, и ропот на пристрастие художника. Как говорится, тот талант, который переложил на ноты эту печальную мелодию, еще долго-долго будет заставлять увлажнять слезами красивый воротник. Но ведь это мелодия жен кочевников, песня окраины. Не стоит задерживаться на второстепенных вещах. Возможно, найдется что-нибудь еще?

Ян играет следующую мелодию. Барышня даже в лице изменилась.

– Давно не слышала я этой песни, – молвила она. – Ты, даоска, поистине необыкновенный человек. Это же «Поражение под Гуанлином» – предсмертная песня Цзи Шу-е[36]. Рожденный для подвига, не нашел в ту пору он себе применения и растратил свои силы по мелочам, с пчелиным усердием погрузился в политические дрязги, и, когда в конце концов был окружен на улице Дунши, то, оглядываясь на тень врага, он играл. И удивительно, что нашелся человек, пожелавший выучить эту песню скорби. У меня не хватало духу ее передавать: очень уж печальная. Я думала, она так и умрет. Как говорится, единственная птичка улетела на юго-восток, как же уцелела ее песня? Некому было передавать ее потомкам. Не иначе, душа даосской монахини встретилась с душой Цзи Шу-е.

Ян Со Ю стал на колени и отвечал ей:

– Сообразительность и мудрость барышни не имеют себе равных в наше время. Все сказанное ею полностью совпадает с тем, что я слышала ранее от учителя.

И заиграл снова. Барышня поясняла:

– Темнеют зеленые горы, бескрайни зеленые леса, видны следы бессмертного в пыли. Разве это не «Текущая вода» Юй Бо-я? Должно быть, ты от самого Чжун Цзы-ци слышала эту мелодию. Что ж тут смущаться? Если бы душа Бо-я знала, как ты постигла звук, она не так горевала бы о смерти Чжун Цзы-ци.

И снова зазвучало комунго. Барышня закрылась воротником и, став на колени, промолвила:

– Блестяще! Бесподобно! Смысл здесь в том, что в смутное для всей земли время святой бродил по свету и помогал простому люду. Кто же, кроме Кун-фуцзы, мог сочинить эту песню? Это не что иное, как «Орхидея среди бурьяна». Разве не рассказывает она о вечных скитаниях по Поднебесной?

Ян привстал на колени, подложил в курильницу еще благовоний и снова тронул струны комунго.

– Благородная и прекрасная мелодия, – отметила Гён Пхэ. – Весь мир, все сущее на земле ликует, всё в весеннем цветении. Настолько прекрасна эта песнь, что невозможно дать ей название. Это «Южный ветер» Великого Шуня[37]; как говорится, подул южный ветер и развеял горести народа. Это непревзойденный шедевр! Возможно, ты знаешь и другие мелодии, но мне больше не хочется слушать.

Ян почтительно отвечал ей:

– Слышала я, будто на музыку слетаются девять небесных духов. Я сыграла вам восемь пьес, осталась еще одна. Прошу вас, позвольте мне доиграть.

И, настроив комунго, он стал перебирать струны.

Полилась песня, глубокая и волнующая, она будила в душе человека неясные мечты и желания… Вот за один час распустились во дворе все цветы, кружатся парами ласточки, перекликаются соловьи… Барышня, немного сдвинув брови-бабочки, смотрела прямо перед собой и сидела притихшая. Когда пьеса дошла до того места, где феникс, возвратясь в родные края, радостно кружится, приветствуя новую весну, и ищет себе пару, Гён Пхэ подняла глаза, посмотрела на Яна и тотчас все поняла. Краска прилила к ее щекам, усилие воли отразилось в изогнутых бровях и как рукой смело приветливое выражение лица. Она тихонько поднялась и удалилась на женскую половину.

Ян не на шутку перепугался. Оттолкнув комунго, он вскочил и стоял ни жив ни мертв, словно глиняный истукан, широко раскрытыми глазами глядя вслед барышне. Госпожа велела сесть.

– Что за пьесу ты сейчас играла? – спросила она, и Ян, помедлив, ответил:

– Эту мелодию я переняла от учителя, но названия не помню и поэтому жду разъяснения барышни.

Так как Гён Пхэ долго не возвращалась, госпожа послала служанку узнать, в чем дело. Служанка возвратилась и доложила:

– Барышню, видно, продуло в полдень, она жалуется на недомогание и не может выйти.

Ян сильно подозревал, что он разоблачен, и, испытывая в душе беспокойство, не мог дольше задерживаться. Он стал прощаться:

– Поскольку барышня жалуется на нездоровье, я здесь лишняя. Насколько я понимаю, вы желаете сами пойти взглянуть на дочь, так что прошу разрешения удалиться.

Госпожа стала давать «монахине» серебро и шелк в награду, но Ян отказался.

– Хоть я и понимаю кое-что в музыке, – сказал он, – но для меня это только развлечение. Как же могу я, словно актриса, брать плату за игру?

И, поблагодарив госпожу еще раз поклоном головы, спустился по каменным ступенькам.

Наместник Чон хочет по экзаменационному списку выбрать зятя

Обеспокоенная болезнью дочери, госпожа вызвала и расспросила ее. Оказалось, ничего особенного не случилось.

Возвращаясь в спальню, Гён Пхэ спросила служанку:

– Как себя чувствует сегодня сударыня Весна?

– Как только она узнала, что барышня слушает комунго, – отвечала служанка, – так и о болезни забыла – встала и привела себя в порядок.

Та, кого Гён Пхэ назвала сударыней Весной, была родом из Сиху, по фамилии Ка. Ее отец, переехав в столицу, поступил на службу в дом наместника и пользовался уважением в его семье. К несчастью, он заболел и умер, когда его дочери едва исполнилось десять лет. Супруги Чон, пожалев сироту, оставили ее у себя в доме и позволили ей играть вместе с барышней. В возрасте они разнились только на месяц. Обладая очаровательной внешностью и сотней достоинств, сударыня Весна тоже была настоящей красавицей, хотя, конечно, уступала барышне в строгости манер и благородстве характера. Что же касается оригинальности литературных упражнений и шитья, то в этом они с барышней были равны. Она считала себя младшей сестрой барышни и минуты не могла прожить без нее. И хотя одна была госпожа, а другая – служанка, их связывало чувство истинной дружбы. Ее настоящее имя – Чхун Ун – Весеннее Облачко. Барышня, которой нравилась ее резвость, взяла это имя из одного стихотворения Хань Туй-чжи[38], где есть такие слова: «Ты вся – весенних облаков стремленье». Но чаще она называла свою подружку просто сударыня Весна. И все домочадцы стали называть ее так.

Увидав барышню, Чхун Ун забросала ее вопросами:

– Только что служанки наперебой рассказывали, будто монашка, что на террасе играла на комунго, лицом – чистая фея и исполняла редкие вещи. Говорили, что вы очень хвалили ее игру, поэтому я, превозмогая болезнь, собралась хоть одним глазком взглянуть на эту монашку. Почему же она так быстро ушла?

Гён Пхэ покраснела и задумчиво проговорила:

– Каждое свое движение согласуя с этикетом, оберегая кристальную чистоту души моей, я ногой не ступаю за ворота, и даже, как тебе известно, не каждый родственник может видеть меня. И вдруг в один прекрасный день позволить обмануть себя постороннему! Так опозориться! Право же, как смогу я теперь смотреть людям в глаза?

– Странно! О чем вы говорите? – перебила ее с изумлением Чхун Ун.

– О той самой монашке, про которую ты только что слышала, с чистым лицом и удивительно талантливой игрой на комунго… – начала было барышня и запнулась.

– Так что же эта монашка? – не унималась Чхун Ун.

– Эта монашка, – продолжала барышня, – начала с пьесы «Радужное оперение», сыграла одну мелодию за другой и под конец заслужила похвалу исполнением «Южного ветра». На этом я просила закончить, но она сказала, что есть еще одна вещь, и заиграла новую мелодию: «Феникс ищет свою подругу». Это была песня, которой Сыма Сянчжу зажег сердце Чжао Вэнь-цзюнь. У меня сразу же возникло подозрение, и я присмотрелась: черты лица и манеры совсем не женские. Не иначе, какой-нибудь проходимец, желая полюбоваться весенним цветком, переоделся и проник к нам. Жаль только, что ты была нездорова, а то бы мы вместе посмотрели и вывели бы его на чистую воду. Подумать только! Девушка из женских покоев полдня сидела против незнакомого мужчины и разговаривала с ним! И хотя с нами была матушка, но я, право же, не могла рассказать ей об этом, да и кому, кроме тебя, могла бы я доверить такое?

Чхун Ун весело рассмеялась.

– А разве не могла девушка разучить песню Сыма Сянжу «Феникс ищет свою подругу»? – спросила она. – Да вы всего-навсего увидели тень лука в чаше с вином![39]

– Не в этом дело, – возразила Гён Пхэ. – Этот человек играл свои вещи в определенной последовательности. Если у него не было никакого умысла, почему он оставил «Феникса» под самый конец? Конечно, среди женщин встречаются и едва приметные, и очень красивые, но я не встречала еще ни одной с такой живостью манер, как у него. Сдается мне, накануне экзаменов ученые со всех уголков страны собрались в столице, и среди них один, до которого дошли слухи обо мне, задумал поискать цветок.

– Ну, если это действительно мужчина, то, выходит, лицо у него без изъянов, манеры живые, и похоже, что он неплохо разбирается в музыке, – все это говорит о высоте и многообразии его талантов. Откуда, право, мы можем знать, что это не второй Сыма Сянчжу? – заключила Чхун Ун.

– Если он даже станет Сыма Сянчжу, – ответила ей барышня, – то уж я-то ни в коем случае не стану Чжао Вэнь-цзюнь.

– Чжао Вэнь-цзюнь была вдовой, вы же – девушка, она пошла за ним по велению сердца, вы – попались случайно. Как же вы можете сравнивать себя с Чжао Вэнь-цзюнь? – сказала Чхун Ун.

Обе они весело рассмеялись и продолжали беседу.

* * *

Однажды, когда Гён Пхэ сидела в покоях матери, вошел наместник Чон и, подавая жене новый экзаменационный список, сказал:

– Брачные дела нашей дочери до сих пор не улажены, поэтому я хочу по списку кандидатов на последних государственных экзаменах выбрать ей достойного жениха. Вот взгляните: чанвон Ян Со Ю из Хуайнаня, возраст – шестнадцать лет, к тому же все очень лестно отзываются о его экзаменационном сочинении. Не иначе, это самый выдающийся литературный талант. Кроме того, я слышал, что Ян Со Ю весьма хорош собой и прекрасно сложен. Определенно, у него большое будущее. Говорят, он до сих пор не женат, и, если бы такого человека заполучить в зятья, я был бы доволен.

– Слышать ушами и видеть глазами не одно и то же, – возразила госпожа Цой. – Допустим, что люди и хвалят его, но как можно верить всему, что говорят? Лишь после того, как увидишь собственными глазами, можно определенно сказать, хорош ли он.

В ответ наместник сказал, что это не так уж трудно сделать.

Наместник Чон останавливает на Ян Со Ю свой выбор

После разговора родителей Гён Пхэ пошла на женскую половину и сказала Чхун Ун:

– «Монахиня», которая на днях играла на комунго, упоминала, что она из княжества Чу, лет ей приблизительно шестнадцать. Нынешний чанвон из Хуайнаня, а Хуайнань – на земле Чу, и возраст совпадает. Сомневаться не приходится: это он. Отец непременно приведет его к нам в дом, так ты внимательно рассмотри его.

– Я же его не видела, – отвечала Чхун Ун. – На мой наивный взгляд, самое лучшее барышне самой подсмотреть в дверную щелку.

Обе девушки рассмеялись.

* * *

Что до Ян Со Ю, то он за это время и в первом туре экзаменов, и на экзаменах в присутствии государя занял первые места, сразу же получил должность цензора, и имя его прославилось на всю страну. Отцы знатных семейств наперебой предлагали ему своих дочерей в жены и получали вежливый отказ. А сам он, посетив советника по делам церемоний и обрядов – господина Квона, выразил желание сделать предложение в доме наместника Чона и попросил рекомендации. Советник выполнил его просьбу. С рекомендательным письмом Ян Со Ю отправился в дом Чона и подал свой визитный листок.

Наместник вышел Яну навстречу и, пригласив в гостиную, рассмотрел его. Чанвон Ян с цветком корицы в волосах, статный и пригожий, учтивый и скромный, не мог не понравиться.

Все в доме, исключая барышню, спешили поглядеть на гостя. Чхун Ун спросила у служанок госпожи:

– Я слышала, как хозяин и хозяйка говорили меж собой, что чанвон Ян – двоюродный брат той монахини, что на днях играла на комунго. Правда ли, что между ними есть сходство?

– Истинная правда, – заговорили наперебой служанки, – до чего же они похожи!

После этого Чхун Ун оповестила барышню:

– Вы совершенно правы, не ошиблись нисколечко.

– Пойди и послушай, о чем они говорят, – попросила Гён Пхэ.

Чхун Ун долго не возвращалась. Наконец она пришла и рассказала:

– Наш господин предложил чанвону Яну вступить в брак с вами, а господин Ян поблагодарил и сказал: «Я действительно слышал о добродетельности и благонравии барышни и дерзко помышлял о браке с ней. С этой целью, говорит, я ходил к господину Квону и просил у него рекомендательное письмо к вам. Теперь это письмо со мной тут, у меня в рукаве». С этими словами он подал письмо хозяину. Ваш отец прочитал, очень обрадовался и поспешил договориться об основных условиях.

Гён Пхэ испугалась, хотела что-то сказать, но в это время прибежала служанка и сказала, что ее зовет госпожа. Гён Пхэ направилась в покои матери.

– Чанвон Ян Со Ю – первый в экзаменационном списке. Твой отец уже сговорил тебя за него, и мы, старики, обрели теперь того, кто станет нам опорой. Больше нам беспокоиться не о чем, – сказала ей госпожа, а барышня спросила:

– Я слышала разговор девушек-служанок. Говорят, он очень похож на ту монашку, которая на днях играла на комунго. Это действительно так?

– Что верно, то верно, – отвечала госпожа. – Меня очаровала ее необыкновенная красота, и теперь, как я взглянула на господина Яна, так будто предо мной снова предстала та молодая монахиня. Ее красоту нельзя забыть.

Гён Пхэ потупилась и тихо промолвила:

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Кын – мера веса в Корее, равная 597 г.

Вернуться

2

Пятая заповедь буддизма – не пить вина. Всего заповедей восемь: не убивай, не воруй, не прелюбодействуй, не лги, не пей вина, не украшай себя и не услаждай взор и слух песнями и танцами, не сиди и не спи на высоких сиденьях и ложах, не нарушай поста.

Вернуться

3

Ананда – племянник и один из десяти учеников Будды Шакьямуни.

Вернуться

4

Кун-цзы – Конфуций, Мэн-цзы – последователь Конфуция и проповедник его учения.

Вернуться

5

Согласно даосским представлениям о человеческой душе, она состоит из трех бессмертных и семи смертных частей. Достигнуть святости и бессмертия можно, отринув смертные и укрепив бессмертные частицы.

Вернуться

6

Ёмван – бог смерти Яма, владыка царства мертвых. В китайской и корейской традиции царство мертвых представляется как ведомство исполнения наказаний, а Ёмван – верховный судья, назначающий кару и меру.

Вернуться

7

Пэнлай – одна из трех (две другие – Фанчжан и Инчжоу) волшебных гор в китайской и корейской мифологии, обитель бессмертных, синоним земного рая.

Вернуться

8

Пань Юэ – красавец и поэт, живший в Западной Цзинь, Ли Бо – великий поэт эпохи Тан, Ван Си-чжи – знаменитый каллиграф, Сунь Бинь – знаменитый военный стратег эпохи Сражающихся царств, У Ци – знаменитый полководец.

Вернуться

9

Чхок – мера длины, равная 32 см.

Вернуться

10

Здесь и далее перевод стихов А. Артемьевой.

Вернуться

11

Яошуй – легендарная река в священных горах Куньлунь.

Вернуться

12

Совершеннолетие китайской девушки (15 лет) отмечалось сменой детской прически на девичью, которую скрепляли шпильками.

Вернуться

13

Сыма Сянчжу – поэт времен династии Хань, выходец из обедневшей аристократической семьи, вынужденный искать покровительства князя Лян; Чжао Вэньцзюнь – влюбившаяся в Сянчжу дочь местного богача, которому, чтобы скрыть «позор», пришлось раскошелиться на значительное приданое.

Вернуться

14

Ван Мо-цзе (699–759) – Ван Вэй, великий китайской поэт и художник. Академик Ли – великий поэт Ли Бо (701–762).

Вернуться

15

Ван – высший титул в иерархии доимперского Китая, во времена императоров этот титул носили члены правящего дома либо люди с особыми заслугами перед государством.

Вернуться

16

Падук – го (в Японии) или вейци (в Китае), настольная стратегическая игра.

Вернуться

17

Комунго – музыкальный инструмент, корейская цитра.

Вернуться

18

Тансо – корейская флейта.

Вернуться

19

Пэн Цзу – легендарный даос-долгожитель.

Вернуться

20

Маль – корейская мера объема, около 1,8 л. Лян – китайская денежная единица, около 37 г серебра.

Вернуться

21

Кисэн – артистка, певица или танцовщица.

Вернуться

22

Чанвон, панан и тхамхва – три степени для выдержавших государственные экзамены в столице.

Вернуться

23

Мунчан – китайский бог литератур Вэньчан был почитаем в Корее и Вьетнаме под именем Мунчана, которое стало нарицательным для обозначения выдающегося поэтического таланта.

Вернуться

24

Чанъань – одна из столиц Древнего Китая (на ее месте расположен современный город Сиань).

Вернуться

25

Се Ань-ши (Се Ань; 320–385) – полководец и государственный деятель при китайской династии Цзинь.

Вернуться

26

Чжоу Юй (175–210) – выдающийся военачальник эпохи Троецарствия, был женат на Сяо-цао, одной из легендарных красавиц той эпохи.

Вернуться

27

«Радужное оперение» – мелодия, которую, по легенде, император Сюань-цзун услышал в Лунном дворце в исполнении девушек-птиц с радужным оперением.

Вернуться

28

Башня Бронзового Воробья – сооружение, возведенное поэтом и полководцем периода Троецарствия Цао Цао (155–220), две дочери которого – две Цяо – во время одного из сражений отца попали в плен и стали женами его врагов.

Вернуться

29

Историограф Ши – музыкант Сяо Ши, живший во времена чжоуской династии. По легенде, его игру на флейте слетались послушать фениксы.

Вернуться

30

Гён Пхэ – буквально: «драгоценный камень».

Вернуться

31

Вэй Сянь-гун, жена удельного князя, и Ши Цзы-янь, придворная дама при императоре Тан Тай-цзуне (627–649), слыли необыкновенными красавицами.

Вернуться

32

Тянь-бао – девиз правления императора Сюань-цзуна.

Вернуться

33

Чэнь Хоу-чжу – последний правитель династии Чэнь, который, по преданию, потерял трон из-за того, что слишком увлекался музыкой.

Вернуться

34

Цай Вэнь-цзи (ок. 162–232) – китайская поэтесса, придворная дама.

Вернуться

35

Ван Чжао-цзюнь (162–232) – наложница императора, подаренная вождю племени гуннов. Император не знал всех своих наложниц в лицо, поэтому велел написать их портреты. Ван Чжао-цзюнь не пожелала дать художнику взятку, и тот не особо старался. Только когда император вышел попрощаться, увидел, что отдал кочевнику девицу удивительной красоты.

Вернуться

36

Цзи Шу-е (Цзи Кан; 223–262) – китайский поэт.

Вернуться

37

Шунь – легендарный китайский император, по преданию правивший в конце III тысячелетия до н. э.

Вернуться

38

Хань Туй-чжи (Хань Юй; 768–824) – китайский поэт эпохи Тан.

Вернуться

39

Увидеть тень лука в чаше с вином – проявить чрезмерную мнительность. Появление поговорки связано с историей сановника Ле Гуна, чей друг заболел после того, как пригубил вина у него в гостях, якобы из-за того, что на дне его чаши притаилась змея. На самом деле в чаше отразился висящий на стене лук, чье ложе было расписано узором в виде змей. Узнав об этом, друг тут же выздоровел.

Вернуться