Александр Александрович Тамоников
Чужой из наших

© Тамоников А. А., 2025

© Оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2025

Пролог

Пейзажи за окном вагона тянулись унылые. Именно тянулись, а не мелькали, не проносились. Поезд шел с остановками, и серые мрачные осенние картины усугублялись следами прошедшей здесь войны. Обнаженные леса, сбросившие свою листву, казались черными, обгоревшими. Почерневшие непаханые поля. Подобно гнилым зубам, болезненно торчали закопченные трубы печей там, где когда-то стояли деревни и села. То и дело, точно призраки прошлого, появлялись сгоревшие останки автомашин и танков.

Даже в мягком вагоне было холодно, и Шелестов, накинув на плечи шинель, сидел у окна, грея ладони о стакан горячего чая. Буторин, спавший на соседней полке, пошевелился, посмотрел в сторону окна и, сбросив шинель, уселся, спустив ноги.

– Оршу проехали? – спросил он.

– Да, в стороне осталась, – тихо ответил Шелестов. – Помнишь эти места?

– Три с половиной года прошло, а все будто вчера было. Я тогда начинал подумывать, что нам уж и не выбраться к своим.

Да, 41-й год… Кто прожил его на западной границе, кто хлебнул лиха с самого начала войны со всеми ее ужасами, потрясениями, отчаянием – забыть тот год не смогут еще очень долго. А может быть, и никогда. И самое страшное даже не немецкие танки, которые давили в чистом поле безоружных красноармейцев и колонны беженцев, не «мессеры», которые гонялись чуть ли не за отдельными машинами. Самым страшным было видеть глаза людей – жителей городов и поселков, – когда из города уходили на восток последняя часть, последний батальон. И люди каменеют от страха, зная, что вот-вот в город войдут вражеские солдаты. Бросать беззащитных людей, идти мимо них, опуская глаза, больно, жутко.

И тут Шелестова бросило грудью на откидной столик в купе. На верхней полке коротко ругнулся проснувшийся Коган. Поезд вдруг стал резко тормозить. В соседнем купе упал чей-то чемодан, где-то заплакал ребенок. По коридору мимо дверей побежал проводник, успокаивая пассажиров.

– Что происходит? – Буторин босиком вышел в коридор и схватил за рукав проводника.

– Ничего страшного, товарищи командиры, экстренное торможение. Никакой опасности. Пожалуйста, оставайтесь в своих купе. Я скоро принесу чай.

– Тут не чаем пахнет, – проворчал Буторин и, вернувшись в купе, принялся натягивать сапоги.

Причина остановки была обычная для военного времени. На восстановленном после боев мосту через речку Оршицу обнаружились повреждения. Пускать через него поезда было опасно, и движение остановили на двое суток, как обещали ремонтники. Большой необходимости добираться на перекладных в Оршу или Смоленск не было. Вряд ли это ускорило бы возвращение группы в Москву.

– Ребята, – Коган, стоя на железнодорожной насыпи рядом с вагоном, смотрел куда-то вдаль, приложив ладонь козырьком к глазам, – а ведь это было здесь. Помните тот батальон лейтенанта Морозова?

– Как там у Леонида Утесова, – задумчиво вставил Сосновский, – «…Одессу покидает последний батальон». Мы тоже уходили из Красной Слободы под Бобруйском с последним батальоном.

– Уходили, – добавил Коган, поднял с насыпи обломок кирпича и со злостью швырнул в поле. – Только у них было право сражаться и умирать, а у нас нет. У нас был долг и приказ выполнить до конца задание. А значит, уходить мимо домов, не глядя в глаза жителям…

– Тут какой-то населенный пункт виднеется, – кивнул Шелестов в сторону возвышавшихся за лесом куполов церкви. – Может, туда двинем? Выпросим у коменданта машину, съездим к тому месту, где остатки батальона приняли свой последний бой.

В хозяйстве коменданта нашлась много повидавшая на своем веку полуторка с расшатанным кузовом. Через час плутания по раскисшим за эту осень проселкам они выехали к берегу речушки, где тогда находилось село. Там стояли дома, дымились трубы. Жизнь налаживалась, но Буторин толкнул Шелестова локтем в бок и указал на опушку леса:

– Смотрите!

Коган постучал по кабине и, перегнувшись из кузова, стал указывать бойцу за рулем на памятник. Несколько минут занял путь на пригорок, где начинался лес. Оперативники спрыгнули из кузова и, подойдя к памятнику, сняли фуражки. Так и есть, то самое место, где три с лишним года назад они в последний раз виделись с лейтенантом Морозовым – последним офицером полка. Здесь их оставалось всего несколько человек. Свежевыкрашенный масляной краской деревянный памятник. И деревянная дощечка, на которой чьей-то неопытной рукой тонкой кисточкой написаны звания и фамилии. Хорошо знакомые фамилии. И в памяти вставали лица тех, с кем оперативники выходили в далеком 41-м из окружения. Да, вот они:

рядовой Суконников А.

рядовой Беспалов Ф.

сержант Капков С.

старшина Рябов И.

и еще пять фамилий бойцов 1449-го стрелкового полка.

– Здесь нет фамилии Морозова, – заметил Шелестов.

– Могли не сохраниться документы, – мрачно предположил Буторин. – Когда бьет артиллерия, рвутся снаряды, то и от людей мало чего иногда остается. А мог и в плен попасть. Жаль парня…

– Кто-то же их хоронил, – сказал Сосновский и обернулся в сторону деревушки.

Глава 1

Лето 1941 года.

Шли дни, недели, а с западной границы сведения поступали одно тревожнее другого. Ситуация на Западном фронте, преобразованном из Западного особого военного округа, ухудшалась буквально на глазах. Платов несколько дней не видел Берию. Делая свою повседневную работу, анализируя поступающую информацию, он не имел ни малейшего представления о том, что планирует советское высшее руководство, как оно намерено изменить ситуацию. Дальнейшее развитие событий по существующему сценарию могло привести к скорой катастрофе: наиболее боеспособные, самые оснащенные современной техникой и вооружением части и соединения гибли сейчас под ударами немецких танковых клиньев, под бомбами, которые валили сверху армады фашистских бомбардировщиков. И усугублялась ситуация тем, что переставала поступать информация от наших разведчиков из-за границы, особенно из Германии. Каждое сообщение, каждая крупица информации были сейчас на вес золота. И наконец терпение Платова закончилось. Взяв давно приготовленную папку, он просто пришел в приемную Берии и уселся на стул: «Буду сидеть до тех пор, пока меня не примут и пока мне не объяснят, что происходит. Что происходит на фронтах, я знаю, а вот что происходит в Кремле, узнать необходимо. Иначе как работать дальше?»

Берия вошел из коридора в приемную в два часа ночи, увидел Платова и остановился, глядя себе под ноги. Желваки генерального комиссара государственной безопасности ходили под кожей щек, что говорило о его взбешенном состоянии, довольно редком для Берии. Но Платов был сейчас готов ко всему. Даже к тому, чтобы написать рапорт и отправиться на фронт, заниматься разведкой в частях, даже командовать ротой, взводом. Рядовым с винтовкой в руках, черт возьми. Но только не бездействовать.

– Зайди, – бросил Берия и ушел в кабинет.

Платов вошел следом, остановился напротив стола, вытянулся по стойке «смирно» и собрался было высказать все, что он думает о том, что происходит на западной границе и даже уже не только на границе. Страна один за другим теряла города, районы. Но Берия поднял глаза на Платова, холодно блеснули глаза за стеклами очков, и внутри у Платова спало напряжение, сжимавшее внутренности так, что трудно было дышать. Будем работать, понял он, несмотря ни на что, будем работать и делать свое дело, которое, кроме нас, сделать никто не может.

– Ругаться пришел? – холодно спросил Берия. – Позицию свою демонстрировать? Заявишь, что рапорт написал и на фронт хочешь? В боевые порядки пехоты? А ты умеешь воевать в пехоте? И я не умею. Вот сиди и не дергайся. Занимайся тем, что умеешь лучше других. Мы здесь спасать страну должны, а не там.

– То, что происходит на западной границе… – начал было Платов, но Берия сорвался на крик:

– Я знаю, что происходит на западной границе! В причинах разберемся потом, а сейчас надо исправлять положение. Каждый на своем посту должен это делать! – Берия замолчал, поднял было руку, чтобы снять и протереть очки, но ничего не сделал и, глядя в стол перед собой, добавил уже спокойно: – Прости, Петр Анатольевич. Я тоже, как выяснилось, не железный. Что-то конкретное есть по работе? Срочное, что требует моего вмешательства?

– Есть, Лаврентий Павлович, – ответил Платов, сам удивившийся, насколько собственный голос вдруг снова стал звучать спокойно, убедительно и деловито. – В аварийном режиме вышел на связь агент Васильев. Наверное, не выдержали нервы. Скопировать документы он не успел. Забрал оригиналы, какие смог, и покинул Берлин. Через два дня просит встретить его в указанном им месте в районе Бобруйска. Документы из стратегического пакета «Барбаросса».

– Так, сорвался, значит, – подвел итог Берия. – Васильев – это тот, который полковник Генштаба. Поздновато, конечно, нам бы год назад иметь эти документы. Как ты сам считаешь, есть какая-то ценность в материалах, которые он несет?

– Определенно есть, Лаврентий Павлович, – кивнул Платов. – Там анализ положения советских войск, дислоцированных в европейской части СССР, задачи предстоящих тактических операций, поставленные группам армий, авиации и военно-морскому флоту. Частично мы сейчас и сами можем сделать выводы о таких задачах, судя по направлениям ударов, но все же это только наши догадки. Также сведения о пополнении за счет резервов германских армий, действующих по плану «Барбаросса», в ходе военных действий. Мы имеем сведения, что двадцать второго июня по мобилизационному плану для этой цели Германия готова была выделить триста семьдесят девять тысяч человек. А это значит, что армия отмобилизована по штатам военного времени – и это не провокация, не попытка нас запугать, а потом остановиться и диктовать условия. Это война на уничтожение. Есть сведения по анализу некоторых вооружений. Генштаб учитывает, что по численности артиллерии Германия и Румыния, вместе взятые, уступают Советскому Союзу. Указаны и преимущества советской авиации, особенно дальней.

– Ты говорил, что группа Шелестова хорошо начала работать и справляется со сложными заданиями? Отправляй их на место встречи. Большим силам соваться нельзя. Будет заметно. А маленькой группой сейчас там в этой каше проще просочиться. Все детали операции – на твое усмотрение, Петр Анатольевич. Мне сейчас не до этого. Отправь группу и займись другим вопросом. Учти, что об этом задании пока знаем только мы с тобой. По результатам, возможно, буду докладывать.

– Хорошо, Лаврентий Павлович, – ответил Платов.

– Нам нужен надежный контакт, который обладает необходимой информацией, способный эту информацию получить по своим каналам. Информатор должен выяснить, на каких условиях Германия согласится прекратить войну против СССР.

– Вы все-таки полагаете, что ее можно еще остановить? – спросил Платов. – Я думаю, что этот вопрос можно попытаться прозондировать через посла Болгарии в Москве Ивана Стаменова.

Группа Шелестова в эти дни находилась на конспиративной квартире на Чистопрудном бульваре и готовилась к новому заданию в условиях начавшейся войны. Подробностей задания Платов пока не сообщал, и группа занималась изучением информации, поступающей с западного направления, и первыми разведывательными сведениями. Конечно же, ни для кого в группе факт нападения Германии на СССР не был неожиданностью. Неожиданностью было то, что Красная армия с каждым днем все дальше откатывалась на восток, оставляя города и села, неся огромные потери. Члены группы не были новичками в своем деле, именно поэтому Платов и собрал с разрешения Берии этих людей вместе. Максим Шелестов несколько лет проработал в разведотделе, Сосновский и Буторин не один год отдали службе за кордоном, Борис Коган был опытным следователем Особого отдела НКВД. И все же создавшейся ситуацией потрясены были все.

Платов открыл дверь своим ключом, и все в комнате обернулись. Все, подготовка закончена и сейчас будет получено задание? Отправляют туда, на фронт, где решается судьба Родины? Шелестов ближе всех к начальнику, но спиной чувствовал, какое напряжение сейчас в комнате среди его товарищей. Платов снял шляпу, повесил ее на вешалку у двери и прошел в комнату, внимательно успев глянуть на каждого.

– Прошу садиться, товарищи, – коротко сказал он, развязывая тесемки большой картонной папки. – Сейчас вы получите задание.

Развязав тесемки, Платов вытащил и развернул на столе крупномасштабную топографическую карту. Наверное, он почувствовал, какие вопросы сейчас будет задавать группа, а может, и сам Шелестов. Платов вспомнил, как совсем недавно он с таким же настроением и с такой же решимостью все выяснить шел в кабинет Берии. Он хотел ответить резко на незаданные вопросы, осадить пыл оперативников, но потом передумал. Эти люди ни в чем не виноваты. И сейчас он будет отправлять их на смертельно опасное задание. И это понимает он, хорошо понимает Берия. Вскоре поймет и вся группа, окунувшись в кровавую кашу на западном направлении.

– Сейчас самое главное не слова, товарищи, – негромко, спокойным тоном заговорил Платов, положив ладонь на карту. – Можно долго говорить о том, что кто-то виноват, обвинять в непрофессионализме, трусости, нерешительности и даже в измене. Но вы же взрослые, опытные люди, вы прекрасно понимаете, что ответов на эти вопросы вы все равно сейчас не получите. Для ответов на такие вопросы нужно время. И не изменят ничего ответы. Ведь защищать Родину нужно вне зависимости от ответов. Сейчас вам поможет холодный разум, а не эмоции. Поможет вам, а значит, поможет Родине.

Оперативники, хмуря брови, переглянулись, в знак согласия кивнули и расселись вокруг старого круглого стола. Платов убрал руку с карты, взял карандаш и обвел его тыльной стороной часть лесного массива.

– Запоминайте местность. У вас с собой будут карты, но пометки делать на них я запрещаю. Вот это участок Сужанского лесничества. Видите – условный знак «родник» в березняке? Это место встречи. Вылет сегодня ночью. Все необходимое получите на аэродроме перед вылетом. На выход к месту встречи у вас сутки.

– А если объект не придет на место встречи? – сразу же спросил Шелестов. – Сколько нам его ждать?

– Четыре дня, – прозвучало как приговор. – Больше не имеет смысла, потому что через четыре дня этот лесной массив окажется в глубоком тылу врага. А теперь о подробностях вашей встречи. Там, в лесу у родника, вы встретите немецкого офицера – полковника германского генерального штаба Ральфа Боэра.

– Ничего себе! – не удержался от восклицания Сосновский. – Кабинетные работники у немцев в передовых частях в атаку ходят? Вот это уровень вербовки! Преклоняю голову!

– Боэр – антифашист, – проигнорировав замечание Сосновского, продолжил Платов. – Он никак не связан с антифашистским подпольем, и это спасло его, позволило оставаться в генеральном штабе. Убедить Боэра остаться там, не вербовать себе единомышленников и вникать в обстановку удалось в свое время мне. К сожалению, полковник имеет доступ к военным решениям, а не к политическим. Большего вам знать не нужно, это лишняя информация. Ценность самого полковника как провалившегося агента уже не так велика, как ценность документов, которые он несет с собой. Я думаю, что у Боэра сдали нервы. Не имея времени и возможности скопировать нужные документы, он решил просто выкрасть их и попытаться перейти с ними линию фронта. Об этом он мне сообщил в радиограмме, попросил прислать группу прикрытия и указать место встречи с этой группой.

– Документов хватились, как и самого полковника, – сказал Шелестов. – Он расшифровался, и сейчас по следу вашего агента идет и гестапо, и СД, и абвер. Шансов добраться до Бобруйска у него очень мало.

– Мало, – согласился Платов и стал показывать на карте: – Гудериан наступает на Бобруйск двумя танковыми дивизиями, для того чтобы форсировать Днепр. Если он еще овладеет переправами через Днепр у Рогачева, то откроет дорогу на Смоленск и Москву. В этом случае ему удастся обойти наши укрепленные позиции между Днепром и Западной Двиной и отрезать нашим войскам пути отхода. Но дойти до Днепра быстро у немцев пока не получается, хотя до Рогачева оставалось всего пятьдесят шесть километров. Танки Гудериана сталкивались с дорогами, размытыми ливнями, с заболоченными участками, со взорванными мостами. Они теряют темп наступления, отбивая яростные атаки остатков 4-й армии Сандалова. Немцы пытаются строить через многочисленные реки мосты, которые постоянно пытаются разрушить наши бомбардировщики. Так что несколько дней у вас в запасе есть, и вы можете успеть. Может успеть и Боэр.

– Там сейчас нет сплошной линии обороны, – согласился Буторин. – Пока немцы прорываются танковыми клиньями, он может добраться до Сужанского лесничества. Даже сможет добраться незамеченным. Если он возьмет с собой радиостанцию и будет выходить в эфир…

– Бесполезно, – перебил Платов. – В полосе наступления немцы глушат все частоты. Вашей группе задача ясна, Максим Андреевич?

– Так точно, ясно, – по-военному ответил Шелестов. – Любой ценой спасти и доставить в Москву немецкого полковника и документы, которые он несет с собой.

– Хорошо, а теперь я вам покажу фото полковника. Запомните хорошенько его лицо, – Платов вытащил из папки фото и положил на стол. И, пока оперативники его рассматривали, описывал внешность немца. – Возраст сорок два года, рост сто восемьдесят два сантиметра, волосы темно-русые, глаза серые. Телосложение обычное. Особые приметы: еле заметный небольшой шрам на подбородке с левой стороны длиной около двух сантиметров. На мизинце левой руки ноготь после перелома растет неправильно. Он расслоен на две части и чуть загибается, если не острижен коротко.

…Через час за группой пришла машина, доставившая оперативников на Тушинский аэродром. Пока автобус «ГАЗ–03–30» ехал через город, Шелестов и его группа смотрели в окна на Москву. Город изменился до неузнаваемости. Нет, внешне мало что говорило о войне. Может быть, прожекторные установки, которые тащили тягачи по улицам, аэростаты, транспортировавшиеся к местам базирования. Ну еще колонны призывников, следовавшие в сторону железнодорожного вокзала. Нет, изменились люди, изменились москвичи на улицах столицы. И это чувствовалось во взглядах, торопливой походке. Не прибавилось суеты, но стало больше сосредоточенности, серьезности, готовности выстоять, чего бы это ни стоило. Группы прохожих останавливались возле установленных на столбах громкоговорителей, откуда транслировались сводки с фронтов. Это стало почти ежедневным – сводки от Советского информбюро, созданного уже 24 июня.

Буквально с первых дней войны в литературном отделе трудились знаменитые советские писатели: Корней Чуковский, Михаил Шолохов, Борис Полевой, Александр Фадеев, Валентин Катаев, Алексей Толстой, Илья Эренбург. В самом начале войны газеты опубликовали статью Эренбурга под названием «Убей!». И эта статья стала символом, лозунгом «Убей немца». «Мы поняли: немцы – не люди, – писал Эренбург. – Отныне слово „немец“ для нас самое страшное проклятье. Отныне слово „немец“ разряжает ружье. Не будем говорить. Не будем возмущаться. Будем убивать. Если ты не убил за день хотя бы одного немца, твой день пропал. Если ты думаешь, что за тебя немца убьет твой сосед, ты не понял угрозы. Если ты не можешь убить немца пулей, убей немца штыком. Если на твоем участке затишье, если ты ждешь боя, убей немца до боя. Если ты оставишь немца жить, немец повесит русского человека и опозорит русскую женщину. Если ты убил одного немца, убей другого – нет для нас ничего веселее немецких трупов. Не считай дней. Не считай верст. Считай одно: убитых тобою немцев. Убей немца! – это просит старуха-мать. Убей немца! – это молит тебя дитя. Убей немца! – это кричит родная земля. Не промахнись. Не пропусти. Убей».

А может быть, этот лозунг появился благодаря стихотворению Константина Симонова «Убей его»:

Если ты не хочешь отдать
Немцу с черным его ружьем
Дом, где жил ты, жену и мать,
Все, что родиной мы зовем, —
Знай: никто ее не спасет,
Если ты ее не спасешь;
Знай: никто его не убьет,
Если ты его не убьешь.

Оперативники еще не знали, что увидят горящие города, тела замученных мирных жителей, мертвых стариков, женщин и детей. Им еще предстояло увидеть, что началась не просто война между Германией и СССР. Это началась война на уничтожение нацистами целого народа. А пока они ехали по столице, и город не казался им испуганным или встревоженным. Город казался сосредоточенным и деловито хмурым – шла война!

Майор НКВД в ангаре на аэродроме отвел группу в дальний угол, где досками было отгорожено пространство четырьмя кроватями и несколькими столами. Буторин присвистнул, увидев автоматы «ППШ», наганы, пистолеты «ТТ», гранаты. На других столах разложены маскировочные костюмы, комплекты белья, пищевые наборы.

– Эту экипировку мы подобрали исходя из вашего роста и размеров, – сказал майор. – Там есть и сапоги, добротные, разношенные. Если у кого-то неудобная обувь, тот может подобрать себе обувь по ноге.

Несмотря на то что оперативники брали с собой только самое необходимое, что нужно было для выполнения задания, возможно, на уже захваченной врагом территории, получилось, что каждый нес около десяти килограммов груза. Правда, львиную долю этого груза составляли продукты питания и патроны к «ППШ». К пистолету каждый взял всего по четыре обоймы. Это оружие ближнего боя, долго и много из него стрелять не придется, а если и придется, так это только в том случае, чтобы подороже продать свою жизнь в критической, безвыходной ситуации.

Майор вышел и вернулся через несколько минут с пакетом, который протянул Шелестову:

– Личные документы, эмблемы на петлицах можете оставить при себе, но их желательно уничтожить, если попадете в безвыходную ситуацию, – спокойно пояснил майор. – А также вот этот документ. Он не должен попасть в руки врага и вообще посторонних лиц.

Майор вытащил из пакета бумагу размером с половину писчего листа. Это было официальное предписание всем командирам частей и подразделений Красной армии, войск НКВД, а также гражданским администрациям оказывать всю необходимую помощь и содействие особой оперативной группе НКВД для выполнения ее задания. Документ бы подписан Первым заместителем наркома внутренних дел СССР Меркуловым.

– А это два комплекта топокарт нужного вам района. Если вам придется уходить на восток по оккупированной территории, то мы все равно не сможем предусмотреть всех вариантов отхода. Рекомендую пути отхода на этот случай продумать заранее. Заброска пройдет на самолете отсюда до Гомеля. Там на аэродроме вас будут ждать два самолета «У–2». Взлет в двадцать три ноль-ноль. Пока рекомендую отдохнуть.

Оперативники разулись, сняли ремни и прямо в одежде улеглись на кровати.

– Максим, – тихо позвал с соседней кровати Буторин.

– Что?

– Максим, а ведь это надолго…

– Что надолго? – недовольно спросил Шелестов. – Ты про задание?

Шелестову было неприятно, что именно Виктор заговорил о трудностях предстоящего дела. Вообще-то именно Буторин по своему опыту разведчика, по боевому опыту считался заместителем Шелестова. Это Сосновский перед войной работал в Берлине «белым воротничком». А у Буторина был и опыт боевых операций в разведке, незаменимый опыт. Да и чем уж больно отличалось это задание от других, подобных? Тем, что началась война и действовать придется на своей территории, оккупированной врагом? Больше шансов погибнуть при выполнении задания? Так главное не это, главное – выполнить его, а уж погибать или нет – это вторичное. Да и у кого больше шансов сейчас погибнуть? У солдат на передовой! У тех, кто грудью встал на пути врага. Против танков встал, под бомбежками! У нас есть право выполнить задание и уйти, а у красноармейцев там, на фронте, нет такого права.

– Нет, не про задание, – спокойно ответил Буторин. – Я про начавшуюся войну.

– Конечно, надолго, – неожиданно вставил Сосновский. – На нас мировой капитал спустил с цепи злобного, откормленного, надрессированного зверя. Нам не бой выиграть надо, не битву, а войну. То есть разгромить немецкую армию и принудить ее к капитуляции. По-моему, тут без вариантов. А на немцев вся Европа работает!

– Хватит душу рвать, – проворчал Коган. – Надо просто делать свое дело. Каждому свое дело, а не сопли по лицу размазывать. Первый раз, что ли, на нас весь западный мир ополчается? Вспомните историю! Свернем врагам шею и в этот раз…

…На гомельском аэродроме на рулежной полосе их уже ждали два самолета. Бомбардировщик сразу начали заправлять и готовить к отлету назад, в Москву, а оперативники следом за дежурным по аэродрому понесли свое имущество к маленьким бипланам. Втиснуться в заднюю кабину «У–2» вдвоем – дело непростое, но выполнимое, а вот разместить при этом там же два «ППШ» и два набитых вещмешка – задача не из легких. Но летчики помогли своим пассажирам. Чувствовалось, что им приходилось перевозить с собой в задней кабине такой груз. Одну машину пилотировал майор с густыми усами, а вот вторым пилотом оказалась худенькая девушка с сержантскими петлицами. Оперативники переглянулись, но задавать вопросов никто не стал. Как никто не высказал и сомнений, что такая пигалица сможет выполнить сложное полетное задание. Но раз послали, значит, должна справиться. Девушка как будто почувствовала недоверие к ней пассажиров. Она поднялась на крыло и, держась за край кабины, негромко заявила Шелестову:

– Вы, пожалуйста, ничего такого не подумайте, товарищ майор. У меня очень большой налет часов, я вообще-то инструктор аэроклуба уже два года. Кроме того, я уже выполняла сложные задания в составе группы. И с нами летит наш комэск. А он очень опытный пилот!

– А вот эмоции – плохие помощники для пилота, – строго сказал Шелестов, сдерживая улыбку. – Вы боевой летчик и не должны обращать внимания на взгляды. Вы должны думать только о предстоящем полете, о выполнении задания.

– А я и думаю, – буркнула девушка.

Шелестову даже показалось, что она сейчас покажет язык задире пассажиру с майорскими ромбами на петлицах. Ее командир тоже майор, и нечего задаваться.

– У нас что, мужчин не хватает, чтобы летать? – тихо прокомментировал сидевший рядом Сосновский. – А она ничего! Только вот летный комбинезон уродует девичью фигуру. Я, конечно, не настаиваю на форменных юбках во время полетов, но все же можно же что-то придумать для девушек.

– Нашел время хохмить, – проворчал Шелестов.

– Смотри, – вместо ответа Сосновский указал рукой на запад.

Там, над темным лесом, вспыхивали огненные зарницы. Не прекращающийся даже ночью гул приближающегося фронта извещал о себе кроваво-огненными отсветами на ночном небе. Чихнув, затарахтели моторы самолетов. Машины покатились по бетонной полосе, выруливая на взлетную. Еще несколько минут – и «У–2» поднялись в воздух, беря направление на северо-запад. Пилоты держали машины низко, над самыми кронами деревьев. Шелестов поправил вещмешок и чуть повернулся на своей части сиденья, чтобы край кабины не врезался в бок. Он сейчас больше думал о том, как летчики смогут сесть в кромешной тьме. Садиться придется не на аэродроме, а в чистом поле. Вместе со штурманом эскадрильи выбрали совхозное поле, оставленное с прошлого года под сенокос. Трава не позволит зарыться колесам самолетов в рыхлую землю. Садиться на дорогу, даже на грунтовую, было опасно, потому что там обязательно будут воронки от снарядов и бомб. А разглядеть их из кабины самолета ночью невозможно.

Прошло больше часа, и Шелестов начал понимать, что самолеты ищут в темноте нужную площадку для посадки. А если пилоты не найдут ее? Возвращаться? Но это же срыв задания! Нет, только посадка, посадка при любой степени риска. Если есть возможность сесть, выжить при посадке, значит, есть и шанс выполнить задание. Возвращение – это невыполнение задания, и это исключается.

И вот что-то изменилось. Оперативники переглянулись, стали крутить головами, когда наконец поняли, что головная машина ушла вниз на посадку. Девушка-пилот продолжала летать по кругу, дожидаясь сигнала командира. Наконец стал виден самолет внизу, на поле, который откатился ближе к лесу и развернулся. Иногда виднелись еле заметные потоки искр из выхлопных патрубков двигателя. Летчица вытянула левую руку, так чтобы ее было видно пассажирам, и сделала несколько раз движение рукой с опущенным большим пальцем: «Иду на посадку».

– Ну, держись, Миша! – крикнул Шелестов и уперся руками в край кабины перед собой.

Самолет резко лег на левое крыло и из глубокого виража вышел на прямой полет со снижением. Скорость падала, и снижение было медленным. Шелестов уж было подумал, что девушка засомневалась и отказалась от попытки сесть, но тут черная земля вдруг надвинулась снизу и колеса чувствительно соприкоснулись с почвой. Толчок, и машина чуть подскочила и снова опустилась на колеса, но теперь уже мягче. Еще один небольшой толчок, и «У–2» послушно покатился по траве к темнеющему перед ним лесу. Разворот, и машина встала. Двигатель заглох, и сразу же воцарилась странная тишина, которой оперативники не ожидали.

Когда группа собралась возле самолета командира, снова стали слышны гул разрывов, канонада. Летчики принялись пожимать своим пассажирам руки. Майор с густыми усами что-то говорил об успехе и победе, а девушка-сержант просто попросила:

– Вы только возвращайтесь! Ладно?

Подхватив оружие и вещмешки, оперативники побежали к опушке, а за их спинами снова заработали авиационные моторы. Легкие бипланы один за другим взмыли в небо и ушли на восток, казалось, по самым верхушкам деревьев. Метров через четыреста, бросив автоматы и вещмешки, группа повалилась под густым орешником на траву. Шелестов раскрыл офицерский планшет с компасом и развернул. Буторин отвязал от своего вещмешка плащ-палатку и накрыл всех с головой. И только тогда командир включил фонарик.

– Смотрите, ребята, – Шелестов указал спичкой на карту и обвел край лесного массива. – Мы с вами находимся, как утверждают летчики, вот здесь. Если они не ошиблись, то нам предстоит двигаться на запад по азимуту примерно двести восемьдесят градусов. Мы эту точку выбирали специально, чтобы до места встречи с агентом Платова у нас по пути почти не было открытых участков местности. Этот лесной массив, потом поле и линия электропередач и новый массив. В крайнем случае мы можем преодолеть открытый участок ночью вот по этому оврагу. Расстояние до места встречи, как мы рассчитывали на аэродроме, тридцать пять километров. При хорошей скорости движения это не больше шести или семи часов.

– До рассвета меньше часа, – добавил Бутрин. – Нужно как можно скорее покинуть место высадки. Ситуация могла измениться, и нет никакой гарантии, что мы не оказались на уже захваченной врагом территории.

– Я думаю, что они обязательно обстреляли бы снизу, если бы под нами был враг во время полета, – возразил Сосновский. – Хотя, если они прорвались на этом участке вечером и затаились, чтобы совместно с другими частями утром снова атаковать наши войска, то могли и не стрелять, опасаясь, что это самолеты летят бомбить их.

– Потом расскажете подробнее о своих аргументах, – хмыкнул Коган. – А пока надо двигаться. Командуй, командир!

– Всем проверить свою обувь, – выключая фонарик и вставая, приказал Шелестов. – Если нужно, то перемотать портянки. Оправиться. Оружие зарядить и держать наготове. В головном дозоре Виктор, дистанция пятьдесят метров.

Двигаясь быстрым шагом, иногда переходя на легкий бег там, где позволяли ровные участки, группа углублялась в лесной массив уже минут тридцать. В лесу было не слышно птиц, не видно рассвета. Только мрачная зловещая темнота. А ведь, не будь войны, и темнота не казалась бы зловещей. Может быть, загадочной, таинственной, затаившейся в ожидании рассвета, но только не зловещей. Но сейчас настроению людей подчинялась и сама природа. Она тоже ощутила на себе ужас войны, ее терзали разрывы, гусеницы вражеских танков, небо полосовали крылья фашистских самолетов.

И вот лес начал наполняться странным гулом, который исходил, казалось, со всех сторон. Буторин, двигавшийся впереди, остановился и, сделав знак, что опасности нет, подозвал группу к себе.

– Слышите?

– Это танки, – уверенно сказал Шелестов и полез в планшет за картой. – Но танки по лесу не ездят.

Судя по карте, дороги проходили по обе стороны большого лесного массива. Ширина его достигала местами 20–30 километров. И, судя по всему, движение немецких войск шло по направлению к Дону. Что это могло означать? Да только то, что группа сейчас двигается в том направлении, к той точке в лесах, которая очень скоро окажется в немецком тылу, на оккупированной территории. И задачу придется выполнять даже в таком положении и при развитии событий в этом направлении. О возможности возникновения такой ситуации прекрасно знал и Платов, когда отправлял группу, да и сами оперативники понимали, что такое может произойти.

– Ну что же, мы знали, что такое может случиться, – не отрывая взгляда от карты, заключил Шелестов. – Теперь будем двигаться осторожнее и чуть медленнее. Время у нас пока есть, и сейчас важнее безопасность, а не скорость. Разбиваемся на пары. Первыми идем я и Сосновский. Буторин и Коган следом, выдерживая дистанцию не более пятидесяти метров. Через два часа остановка на десять минут. Первый этап на опушке перед открытым участком на левом краю балки, которую мы, возможно, сможем использовать, чтобы пройти открытый участок местности. Осмотримся и решим, как действовать дальше. Вперед!

Теперь группа уже не передвигалась бегом. Быстрый шаг с остановками, когда нужно было осмотреться или прислушаться, когда впереди открывалась какая-то поляна. Теперь за лесом слышны были не только звуки моторов вражеской техники, теперь были слышны и звуки боя. Где-то приняла на себя удар врага советская воинская часть. Били орудия, наши и немецкие, грохотали разрывы снарядов, без устали прорезали воздух пулеметные очереди. Лес стал понемногу редеть, потом рельеф изменился, и бежать пришлось среди небольших лесных холмиков, поросших молодым березняком. Видимость могла бы улучшиться, если бы не эти чертовы холмики, которые закрывали пространство вокруг и сужали обзор леса в пределах не более пятидесяти метров.

Шелестов шел первым, Сосновский в паре шагов сзади него и чуть правее. Оглянувшись, Максим убедился, что вторая пара идет в пределах видимости. То, что случилось потом, предвидеть было трудно. Выполняя такого рода задание, всегда приходится как-то соотносить определенную безопасность и необходимую скорость. Жертвовать чем-то одним нельзя, и баланс этих двух факторов приходится определять на месте, интуитивно, исходя из ситуации. И ничто не предвещало встречи с немцами, потому что по всем признакам они были далеко.

Максим первым, огибая бугор, вышел из-за деревьев и тут же упал в траву, откатываясь за ствол дерева. Еле заметная лесная дорога пересекала березняк, и там стояли два мотоцикла. Четверо немецких солдат: двое настороженно озираются по сторонам, двое смотрят на карту и что-то обсуждают. Шелестова в маскировочном костюме они увидели сразу, но стрелять не стали, видимо, не желая поднимать раньше времени шум. Сосновский, идущий следом, сразу оценил ситуацию. Действовать нужно быстро, пока враг не взял инициативу в свои руки. Каждая лишняя секунда могла изменить ситуацию – например, на помощь этим четверым прибежит еще с десяток автоматчиков. Или эти четверо разом бросятся в укрытие и стрелковый бой затянется – и тогда все тот же неизбежный результат: на помощь четверым солдатам прибегут другие.

Бросив под ноги «ППШ», чтобы его не увидели немцы, Сосновский одним движением расстегнул кобуру сзади на ремне, которая немцам была не видна. Сейчас самое главное – неожиданность, самое главное – привлечь внимание врага, дать возможность остальным членам группы действовать молниеносно. И Сосновский, владевший немецким языком в совершенстве, закричал:

– Не стреляйте, я немецкий офицер… разведка! У меня раненый русскими солдат! Помогите!

Шелестов, лежа на животе, прижал к плечу автомат и приготовился высунуться из-за дерева и дать очередь по врагу. Буторин и Коган, которым немцы были пока за бугром не видны, бросились влево, обходя препятствие, чтобы оказаться у противника за спиной. Теперь главное не спешить, но и не ждать лишнего. Огонь должен быть одновременным. Сколько времени надо ребятам, чтобы обежать бугор и выйти на немцев слева? 5–6 секунд! Шелестов мысленно отсчитал определенное самому себе время, боковым зрением фиксируя действия Сосновского. Михаил открыто выходил на дорогу, держа руки подальше от себя, расставив их в стороны и показывая, что не держит оружия. Немцам тоже нужно время, чтобы сообразить, что на человеке, произносившем слова по-немецки чисто, с настоящим берлинским акцентом, надет маскировочный костюм незнакомого вида. Советский или у вермахта тоже такие есть? Не каждый солдат в атакующих немецких дивизиях знает обо всем новом, что поступает в войска, что изготавливается промышленностью почти всей Европы для победоносной немецкой армии.

Первая автоматная очередь свалила солдата, который держал Михаила на прицеле. Немец рухнул как подкошенный, ударившись боком о мотоциклетную люльку, и без движения остался лежать на траве. Второй дал очередь по кустам, в которых прятался Шелестов и, пригнувшись отпрыгнул назад, под прикрытие мотоциклов. Но тут же короткими очередями ударили автоматы слева, и трое гитлеровцев, едва успевших открыть ответный огонь, были уничтожены. Шелестов вскочил, с беспокойством бросив взгляд в сторону Сосновского.

– Черт, нашумели! – зло бросил Коган, глаза которого бегали по лесу. – Сколько их тут на самом деле!

– Командир, – подбегая к немецким машинам и осматривая их, проговорил Буторин. – Надо трупы на мотоциклы погрузить и отвезти дальше по дороге. Двое увозят, двое уходят к месту встречи. Мы догоним вас! Главное, чтобы немцы отсюда не начали обследовать местность!

– Миша, ты цел? – Шелестов смотрел на Сосновского, поднявшего с земли свой автомат и вытиравшего рукавом со лба пот.

– Цел, что мне сделается, – усмехнулся Сосновский. – Они же не рассчитывали встретить здесь, в диком русском лесу, природного берлинца.

– Тогда заводим мотоциклы! – принял решение Шелестов.

Когда завелись мотоциклы, где-то слева стали слышны звуки моторов. Эти четверо – авангард, а за ним вся разведывательная группа немцев? Фланговый дозор! Положив автоматы на траву, оперативники быстро погрузили тела убитых и их оружие на мотоциклы, и Буторин с Коганом запрыгнули на сиденья двух машин.

– На опушке перед оврагом! – крикнул Шелестов, и мотоциклы понеслись по лесной дороге.

Теперь нужно бежать, и как можно быстрее. Немцы вряд ли такие наивные, вряд ли у них в разведывательном подразделении неопытные солдаты и командиры. Услышав стрельбу с той стороны, куда в лес уехала их передовая группа, они сразу по звуку могли определить, что стреляли из русских автоматов. Значит, экипажи вступили с русскими в бой. И тогда на помощь кинутся другие. Не потому, что опасаются нападения с тыла на свои танковые колонны, а потому, что захотят захватить прячущихся в лесах русских, допросить, получить данные о частях и подразделениях, попавших в окружение, их составе. И они, конечно, сразу заметят в траве на лесной дороге свежие стреляные гильзы и поймут, что здесь произошел скоротечный стрелковый бой. И решат, что их товарищи погнались по дороге за русскими, и двинутся следом. У Буторина и Когана хороший запас времени, чтобы где-то загнать мотоциклы с трупами в кусты или сбросить в овраг. И скрыться до того, как появятся другие немецкие солдаты. И гитлеровцы, даже поняв, в чем дело, не решатся бросаться малой группой прочесывать лес. По крайней мере, не сразу.

Эти мысли бились и бились в голове, пока Шелестов бежал, придерживая тяжелый вещмешок, поправлял на ходу лямки, врезавшиеся в плечи. Он слышал звуки шагов бежавшего следом Сосновского, но не слышал звуков мотоциклетных или автомобильных моторов. Сбавив шаг, Шелестов позволил Михаилу догнать его и спросил:

– Ты слышишь чего-нибудь?

– Нет, – с трудом переводя дыхание, ответил Сосновский. – А должны бы уже к месту боя подъехать. Может, не останавливаясь, рванули дальше? За нашими?

И тут с грохотом и треском вдали ударили пулеметы. Грохот отдавался в кронах деревьев, проносился между невысокими буграми, а треск был слышен совсем рядом. Это пули срезали ветки деревьев и кустарника, били в стволы деревьев, отлетала кора, сыпалась на голову хвоя. Шелестов ругнулся и, кулем повалившись на траву, отполз в сторону за большой камень. Он повернул голову и увидел, что Сосновский уже сидит, прижавшись вещмешком, висящим за спиной, к стволу дерева.

– Это был бронетранспортер, – крикнул Сосновский. – Прямо с борта лупит вокруг. Они не погнались за ребятами или послали только мотоциклистов. Бьют в обе стороны, значит, не уверены, что мы пошли в этом направлении. Думают, из окружения выбираемся, мотоциклы захватили…

– Будем надеяться, что за нами не пойдут. Давай вон туда, левее пробираться. Прикроемся бугорком и снова бегом, – кивнул Шелестов и стал отползать задом.

Они снова бежали под удаляющийся стрекот вражеских пулеметов. Шелестов то и дело оборачивался, стараясь держать бугры за спиной, между собой и немецкими пулеметами. Пули свистели высоко, и вскоре стрельба прекратилась совсем. Оперативники перешли на шаг, дыша, как запаленные кони. Еще через час Шелестов решил сделать остановку. Сбросив вещмешки, они уселись на траву и принялись перематывать влажные портянки. Ноги приятно ныли под лучами утреннего солнца. Было приятно шевелить пальцами, чувствовать легкий ветерок. Сосновский посмотрел на наручные часы.

– Скоро выйдем к оврагу. Ребятам идти на час больше. Хороший мы темп взяли, да? Не угнаться за нами. Под пулеметным огнем удивительно хорошо бегается!

Шелестов улыбнулся. Михаил любил пошутить, но, самое главное, делал это всегда вовремя. Сейчас можно расслабиться, но единственное, что беспокоило, – это как выберутся Виктор с Борисом. То, что стрельба за спинами на лесной дороге прекратилась довольно быстро, обнадеживало. Если бы ребята приняли бой с догнавшими их мотоциклистами, то автоматная стрельбы была бы хорошо слышна. И так быстро не прекратилась бы. Группа уже приобрела приличный боевой опыт. Так просто не взять!

Оперативники, прислушиваясь, делали глотки воды из фляжек, подолгу удерживая живительную влагу во рту, позволяя смачиваться полости рта. Каждый опытный человек знает, что жажда начинается сначала во рту, что не стоит сразу лить большое количество воды в живот. Прополоскать рот, подержать воду во рту – чаще всего это утоляет жажду. Звуков приближающейся погони не было. Если немцы развернулись цепью и принялись прочесывать местность, то они все равно будут двигаться медленно. Но вряд ли гитлеровцы решатся на это. Перед ними стоит задача прорываться в тыл наших войск, а не ввязываться в бой с каждым попавшим в окружение мелким советским подразделениям. Убрав фляжки и закинув на плечи вещмешки, оперативники снова двинулись в путь.

Глава 2

Проехав около двух километров по петляющей лесной дороге, Буторин и Коган увидели справа низинку, густо поросшую папоротником. Решение созрело мгновенно. Не задумываясь, оба соскочили с сидений мотоциклов, направили машины в овраг. Несколько секунд, и мотоциклы вместе с телами убитых фашистов покатились вниз, потом перевернулись вверх колесами. Один сразу заглох, а у второго продолжал урчать двигатель. Его заднее колесо вращалось, не задевая земли. Буторин быстро отломил две березовые ветки и стал заметать следы мотоциклетных колес на рыхлой песчаной почве у края дороги. Коган спустился в низинку и, подобрав автомат одного из убитых, вогнал ствол между спицами вращающегося колеса. Мотоцикл дернулся и заглох. Снова взобравшись наверх и увидев результаты работы Буторина, Коган одобрительно кивнул.

– Порядок, Витя. Могут и проскочить мимо, если будут пытаться нас догнать. Оружие бы собрать с магазинами, да времени нет возиться.

– А потом тащи его на себе, – отмахнулся Буторин. – О трофейном оружии будем думать потом, когда свои патроны станут кончаться. – Давай-ка ноги в руки и побежали догонять своих! Слышишь?

Со стороны, где недавно оперативники вступили в бой и перебили авангард немецкой разведгруппы, слышался шум моторов. И, кажется, не только мотоциклетных. Бронетранспортер для леса штука не совсем удобная, но, учитывая его огневую мощь, опасаться БТР стоило. Поправив вещмешки, оперативники побежали на запад, старясь выбирать дорогу там, где было поменьше деревьев. Сейчас еще важна была скорость, а не укрытие. Вот минут через пятнадцать, когда немцы найдут трупы и мотоциклы, тогда придется укрываться от огня, а может, и от погони уходить. Так что сейчас нужно поскорее уйти подальше и не оставлять за собой заметных следов.

Густые белорусские леса, раскинувшиеся вокруг, навевали тревогу. Высокие деревья, подобно немым стражникам, склоняли свои кроны, заслоняя землю от солнечных лучей, и отбрасывали причудливые тени. Шум ветерка, прорывающегося иногда сквозь плотное сплетение листьев, был похож на шепот, обволакивающий пространство, и казалось, что даже сами деревья переговаривались между собой на древнем, понятном лишь им языке. В воздухе стоял терпкий запах влажной земли, смешанный с ароматами древесной смолы и разных трав, среди которых иногда пробивался резкий дух папоротника. Где-то вдалеке слышался скрип старого дерева, напоминавший о бренности бытия.

Оперативники быстро двигались сквозь этот тревожный лес, стараясь не нарушать его тишины. В их движениях не ощущалась нервозность, они шли уверенно, как опытные охотники, прислушиваясь к каждому шороху вокруг. Лес будто дышал вместе с ними, великое, живое, таинственное существо. Через густую листву пробивались редкие солнечные лучи, образуя на земле узор из световых бликов.

Переходя с быстрого шага на бег и снова возвращаясь на быстрый шаг, оперативники старались выдерживать направление движения по солнцу. Довольно простой способ ориентирования на местности, если ты учитываешь скорость перемещения солнечного диска по небу. Буторин, бежавший первым, часто поднимал лицо вверх, смотрел на солнце и немного менял направление движения, лавируя между деревьями. Здесь лес становился гуще, и бежать было труднее. Неожиданно Буторин сбавил шаг и, глядя под ноги, поднял правую руку, предупреждая Когана о возможной опасности. Борис сразу изготовился к стрельбе на ходу и начал озираться по сторонам. И только подойдя к товарищу, он увидел под деревом пустую красноармейскую фляжку с отвинченной крышкой. Фляжка была пробита пулей. Буторин присел рядом с находкой, поднял фляжку и перевернул ее. На ладонь вытекла капля воды. Значит, бросили ее здесь не так давно. Сегодня или вчера.

– Окруженцы, наши, – тихо прокомментировал Борис.

Дальше они шли в полной тишине еще несколько минут, пока Коган не нашел пустую обойму от «трехлинейки» и выкуренную почти до конца самокрутку. Он предложил разойтись в стороны на несколько метров и дальше идти параллельно друг другу. Шум за кустарником первым услышал Буторин. Он сразу присел на одно колено и сделал знак напарнику обойти это место справа. Коган кивнул, пригнулся и исчез за кустами. Выждав несколько минут, Буторин поднялся и медленно двинулся вперед, стараясь не пропустить ни одного постороннего движения. Его не оставляло ощущение, что в него кто-то целится.

Он почти сразу отреагировал и шагнул за ствол березы, когда впереди появилась девушка в красноармейской форме без ремня и с наганом в руке. Она целилась в Буторина, но не стреляла. Вид у девушки был растрепанный, лицо и руки в земле, короткие рыжие волосы торчали во все стороны, а в глазах было такое отчаяние, что у оперативника сжалось сердце.

– Опусти револьвер, – сказал он, – не бойся, мы свои, советские.

– Знаю я, какие вы советские, сволочи! – выкрикнула девушка звонким голосом. – Нашу форму надели и в спины стреляете!

Буторин открыл было рот, собираясь сказать, что он сейчас выйдет из-за укрытия без оружия и покажет свои документы, но передумал. Коган вдруг появился всего в нескольких шагах от незнакомки. Сейчас лучше отвлечь ее на себя, так проще будет разговаривать, если она перестанет угрожать оружием. Нервы у этой рыжей замарашки, кажется, уже на пределе. Может и выстрелить.

– Мы советские военнослужащие, выходим из окружения, как и ты, – начал врать Буторин.

Он понимал, что информация должна быть простой и понятной этой девушке, иначе она не поверит. Главное, забрать из ее рук оружие. А о том, чтобы бросить ее и просто уйти, думать не хотелось. Наверняка Шелестов не одобрит этого поступка, но… «Почему же не одобрит? – Виктор с сомнением хмыкнул. – Кажется, мы уже за время совместных операций хорошо узнали друг друга». И Буторин продолжил говорить успокаивающим тоном, убеждая незнакомку в том, что они свои. Он не делал попыток выйти из-за дерева, чтобы девушка не запаниковала. Пока ей кажется, что ее боятся, он будет чувствовать себя в относительной безопасности. Вон как она стоит, держа уставшими руками наган, как ее глаза бегают по кустам и деревьям вокруг Буторина. Да и неплохо бы понять, есть ли там еще кто-то. А вдруг она не одна? Выйди он из укрытия, и по нему откроют огонь ее товарищи. А Борису там виднее вся ситуация.

Коган бросился вперед через тридцать секунд. Все-таки ему не удалось подойти совсем бесшумно. То ли сухая ветка попалась под ногу, то ли нервы девушки были так напряжены, что она вся целиком обратилась в слух и почувствовала приближение сзади. Когда оперативнику оставалось дойти до нее буквально два шага и он готов был броситься вперед и обезоружить девушку, она вдруг всем телом обернулась к нему вместе с оружием. Каким-то чудом Борис успел пригнуться, обхватить незнакомку за ноги и повалить в траву. Буторин тут же выскочил из своего укрытия и бросился на помощь товарищу. Но в его помощи необходимости уже не было. Борис, повернув девушку лицом вниз, вынимал из ее пальцев наган. Он осмотрел оружие, удерживая извивающуюся пленницу одной рукой, а потом небрежно бросил наган на траву.

– Пустой! Все нервы вымотала, пока крался. Думал, что вот-вот пальнет. А он не заряжен. Вставай, горе-воин!

Буторин подошел и остановился рядом, осматривая полянку и окрестные заросли. Никаких признаков лагеря здесь не видно, но одно место было похоже на лежанку. Под деревом куча свежего наломанного лапника, застеленного плащ-палаткой. Солдатская шинель, санитарная сумка и несколько окровавленных бинтов, давно погасшее кострище, несколько пустых банок из-под тушенки. Чего она тут одна? Не знает, куда идти или кого-то ждет? Коган сидел на траве перед девушкой, с улыбкой разглядывая ее. Девушка с медицинскими эмблемами на петлицах поднималась, потирая плечо, которое Коган ей едва не вывихнул, обезоруживая. Она уселась на траве, поджав ноги и старательно натягивая на коленки край форменной юбки. Чулки на коленях были порваны, а видневшаяся через прорехи кожа оцарапана. Да и вся она была мятая, перепачканная, с полосой сажи на щеке, растрепанные волосы торчали, как лучи рыжего солнца, во все стороны, но конопушки на ее носу не смогла скрыть даже грязь.

Судя по тому, как девушка облизывала пересохшие губы, она страдала от жажды. Вещмешок Когана был где-то в стороне. И сейчас за ним идти смысла не было. Буторин, продолжая наблюдать за местностью, снял с плеч свой вещмешок, достал фляжку с водой и протянул девушке. Та с жадностью накинулась на воду и стала пить, не обращая внимания на то, как вода течет по ее грязному подбородку, как она льется на подол ее юбки. Коган с улыбкой отобрал у девушки фляжку и завинтил крышку.

– Ну, хватит, а то плохо будет. Не надо сразу много пить. Давай рассказывай, что ты тут в лесу с пустым наганом делаешь? В окружение попала? Почему одна?

Девушка смотрела на незнакомых мужчин в маскировочных костюмах и с «ППШ», на видневшиеся петлицы гимнастерок с двумя шпалами. Наверное, она сильно боялась, а может, ей пришлось так много пережить, что она, не спрашивая, как-то сразу вдруг поверила этим людям. И моментально на ее глаза навернулись слезы, они повисли каплями на нижних ресницах, а потом обрушились потоками на ее щеки. Эта рыженькая санинструктор вдруг разрыдалась и, то закрывая лицо руками и тряся головой, то глядя офицерам в глаза и размазывая слезы по грязным щекам, с жаром принялась рассказывать.

Рита Пономарева была прислана из батальонного медсанбата в стрелковый полк для помощи в организации отправки раненых в тыл. Она слышала в штабе, что командиры не знали толком, где свои, где враг, полк отбивался от наседавших фашистов, потерял много людей. Рита и еще несколько санинструкторов во главе с молодым доктором грузили раненых на полуторки и отправляли в тыл. А потом прорвались немецкие танки. Несколько бойцов и младший политрук одной из стрелковых рот заняли позицию на окраине деревушки и сдерживали немцев, пока не вывезли всех раненых. А потом разрыв снаряда…

Рита пришла в себя почти сразу. Она выбралась из завала, оставшегося на месте разрушенного дома. Ей встретился солдат, который полз, волоча ящик с патронами. У него была перетянута ремнем рука у самого плеча, а рукав гимнастерки весь в крови. Он умолял санинструктора помочь отнести патроны к дороге возле деревенского кладбища. Рита помнила происходящее как в тумане. Она хотела помочь раненому, но он, одновременно умоляя и ругаясь на нее, заставил все-таки тащить ящик. И Рита тащила тяжелый ящик на ремне, волоча его за собой по земле. Она не нашла бойцов, но почти нос к носу столкнулась с немцами. Откуда-то выскочил младший политрук и расстрелял немцев из автомата. Схватив Риту за руку, он утащил ее за развалины дома. Они бежали по горящей улице, пригибаясь, потому что вокруг свистели пули и рвались снаряды.

За деревней они встретили еще двоих бойцов. Те стреляли из станкового пулемета, прикрывая отход своих товарищей к реке, где еще стоял мост. Но патроны у них кончились. Бойцы хотели бросить пулемет, но политрук с наганом в руке заставил их тащить пулемет в лес в надежде, что удастся найти патроны и снова стрелять в фашистов. И тут политрука ранили. Он был совсем молодой, до войны был студентом исторического факультета. Рита не отходила от него, звала Лешенькой и просила не умирать. Девушке почему-то казалось, что если политрук Леша умрет, то погибнет и она сама.

Бойцы все же бросили пулемет и на плащ-палатке несли раненого политрука через лес. Рита шла рядом с ним, и он все пытался удержать ее за руку и просил сообщить его маме, что сын пропал без вести, а не погиб, не умер. Леша очень не хотел умирать, он хотел жить и бить врага. Наверное, он уже бредил, потому что часто терял сознание. А ночью ушли двое бойцов-пулеметчиков. Третий, которого звали Иванов, ругался и порывался догнать их и расстрелять, но Рита упросила не бросать ее с раненым. Они сутки тащили политрука вдвоем. У них кончились еда и вода. Иван отправился за водой, а политрук Леша умер. Рита еще сутки ждала Ивана, но он не вернулся. Она слышала стрельбу в том направлении, куда ушел боец, и думает, что он столкнулся с немцами и погиб. У нее ничего не было с собой, кроме нагана без патронов, плащ-палатки, шинели и малой пехотной лопатки. И когда тело политрука стало совсем холодным, она принялась копать могилу. Рыла весь день, плакала и копала. Иногда она засыпала от усталости, но потом снова копала. Получилось не очень глубоко, но она все же похоронила его.

Коган молча поднялся и ушел за своим рюкзаком. Он постоял возле могилы, потом вернулся. Буторин кормил Риту и смотрел на нее, думая, что делать дальше. Обоим оперативникам было ясно, что девушка, если ее оставить одну, неминуемо погибнет. Она, конечно, сильная, с характером, но слишком неприспособленная к индивидуальным действиям в тылу врага. Достав карту, оперативники запомнили визуально место захоронения, но не стали делать никаких пометок. Девушка поела, снова напилась воды и теперь с надеждой смотрела на двух мужчин в маскировочных костюмах и с майорскими шпалами на петлицах.

– А вы кто? – наконец не выдержала Рита. – Вы тоже от своих отбились? В окружение попали?

– Вот что, боец Пономарева, – строго сказал Буторин, сняв пилотку и пригладив седой ежик волос на темени. – Ты комсомолка?

– Конечно, уже три года как приняли в комсомол. Мне уже есть восемнадцать, я добровольно пошла на фронт.

– Тогда слушай и запоминай, боец Пономарева, комсомолка. Ни о чем не спрашивать, выполнять все приказы командира. Обещаешь – значит вернешься с нами к своим. Будет тяжело и опасно, но рядом сейчас из своих – никого и одной тебе не выбраться.

– Я все понимаю, дяденьки! – заверила Рита, прижав руки к груди. – Я все-все буду делать, во всем помогать и ни одного вопросика не задам. Честное комсомольское! А вы разведчики, да? Поэтому про вас расспрашивать нельзя?

Коган, сидя у дерева и роясь в своем вещевом мешке, бросил его, закрыл руками лицо и затрясся в беззвучном смехе. Буторин улыбнулся и стал ждать, пока напарник отсмеется. Рита виновато опустила глаза. Она поняла, что снова сделала что-то не то. Наверное, назвала командиров дяденьками, и это так рассмешило одного из них. Теперь подумают, что она несерьезная, и бросят ее, не возьмут с собой.

– Все, закончил? – сдерживая улыбку, осведомился Буторин у Бориса и повернулся к девушке. – Когда тебе говорят, что никаких вопросов, это означает, что никаких вообще. Без исключений. Что нужно, что посчитают необходимым тебе сказать, то тебе скажут. Понятно, боец Пономарева?

– Так точно, товарищ майор, – бойко ответила Рита, вытирая остатки слез тыльной стороной ладони. – А командир вы?

Коган за спиной девушки состроил страшное лицо и, приложив указательный палец к виску, изобразил, что стреляется из пистолета от безысходности.

– Нет, с командиром ты скоро встретишься, – спокойно ответил Буторин. – Документы политрука ты забрала? Давай сюда, я спрячу их в планшет. Шинель в скатку, плащ-палатку свернуть. Ремень надеть. Есть ремень?

Рита помотала головой, потом опомнилась и произнесла уставное «никак нет». Но потом подняла со своего самодельного ложа портупею с кобурой от нагана, видимо, принадлежавшую убитому политруку. Буторин велел подпоясать гимнастерку офицерским ремнем с кобурой и наган не бросать. Возможно, удастся найти к нему и патроны.

Шелестов с Сосновским добрались до оврага между двумя лесными массивами засветло. Погони и стрельбы они больше не слышали. Сидя за крайними деревьями, они наблюдали за открытым участком местности. Овраг раскинулся здесь от леса и до леса, но был он старым, с пологими осыпавшимися краями, поросший травой и кустарником. Постепенно он превращался в балку, грунтовая дорога спускалась в него у противоположной части и выходила наверх метров в ста. Там был самый широкий участок этой низинки. И самое неприятное, что по этой дороге то и дело проезжали немецкие машины или мотоциклисты. Оставалась надежда, что ночью здесь никто ездить не будет.

– Ты чувствуешь, что звуки канонады все удаляются на восток? – спросил Сосновский, покусывая травинку. – Это ведь фронт от нас на восток смещается.

– Ну, что ж теперь, – Шелестов пожал плечами. – Просто нам придется дольше выбираться отсюда. Надеюсь, что этот полковник Боэр человек спортивного склада и в состоянии пройти большое количество километров пешком, если придется. Главное, чтобы он не стал для нас балластом.

– И я на то же рассчитываю, – кивнул Сосновский. – Вообще-то, занятия спортом в немецкой военной среде приветствовались всегда, тем более среди военной аристократии. Будем надеяться, что и в генеральном штабе вермахта…

– Меня беспокоит то, что ребята еще не добрались, – вставил Шелестов. – Мне казалось, что они здесь окажутся быстрее нас. Не случилось бы чего.

– Доберутся, – уверенно сказал Михаил и выплюнул травинку. – Не в первый раз! Народ опытный, в каких мы только переделках уже не побывали все вместе. Да и время у нас еще в запасе есть. Я вот больше о переходе на ту сторону думаю. Нам бы засветло проскочить в овраг и затаиться. А когда стемнеет, пройти уже более простую, пологую его часть. Что-то мне не очень нравится в темноте туда спускаться. И ноги переломать можно, а можно и наткнуться в кустах на неразорвавшийся боеприпас. Вряд ли кто этот овраг стал бы минировать в свое время, но все же.

– Были и у меня такие мысли, – согласился Шелестов. – Можно и на разведку сходить, но лучше дождаться ребят и пока не дергаться.

И тут же Максим услышал за спиной странный звук. Он повернул голову и замолчал на половине фразы. Сосновский сразу все понял и медленно, почти беззвучно перевернулся на спину, взяв автомат. Звук, который услышали оба, был похож на возглас, но странно было бы услышать такой возглас, вырвавшийся из горла Буторина или Когана. Иногда такие звуки вырываются у людей, когда, например, снимают ножом часового. Предсмертные звуки бывают похожими.

Оперативники лежали не шевелясь. Место для наблюдения они выбирали так, чтобы их было не видно не только со стороны открытого участка местности, но и со стороны леса. Сосновский повел стволом автомата, ориентируясь на звук, но тут Шелестов положил ладонь на его локоть, заставляя опустить оружие.

– Это что за явление? – проворчал он.

В двух десятках метров от них над кустарником появились лицо Буторина и рядом – физиономия какой-то рыжеволосой девушки. Не прошло и нескольких минут, как Буторин с девушкой осторожно выбрались из кустарника, причем снова раздался тот же самый звук, и оперативник шикнул на девушку, прижимая палец к губам. Теперь стало понятно, что это девушка вскрикивала, то ли оступившись, то ли она была ранена и не могла терпеть боль. Сделав знак Сосновскому, чтобы тот наблюдал за лесом, Шелестов приложил руки ко рту и издал прерывистый свист, похожий на голос лесной птицы. Буторин тут же замер на месте, прислушался и стал озираться, медленно поворачивая голову. Девушку он заставил опуститься на траву. Шелестов поднял руку и покачал ею из стороны в сторону. Через минуту Буторин неслышно появился из-за дерева и, улыбаясь, опустился рядом с товарищами.

– Ну, все обошлось, значит, – тихо заговорил он довольным голосом. – Мы уж с Борисом думали, что не найдем вас. Там, метров в ста, точно такое же место есть, но потом мы сообразили, что договаривались сойтись возле горла оврага, а там только его отрог был, не основная часть.

– Это кто там с вами? Что за девушка? – настороженно спросил Шелестов.

– Санинструктор одного из батальонов, попавших в окружение, – хмуро ответил Буторин, понимая, что сейчас командир выразит недовольство из-за его решения взять девушку с собой. – Мы ее нашли в лесу, одну, без еды и воды, без оружия, у могилы умершего от ран младшего политрука. Вот его документы. С ней были еще трое бойцов, но они или бросили девушку, или погибли – отправились разведать дорогу и нарвались на немцев. Я не мог ее оставить, прогнать или просто пройти мимо.

– Эх, Виктор, Виктор, – проворчал Шелестов и, отвернувшись, молча стал смотреть на овраг в поле.

Шелестов понимал, что отчитывать подчиненного глупо и неуместно. Да, приказ суров, и задание смертельно опасно. Мало того, что о задании может узнать человек посторонний, не имеющий к нему отношения, так он еще и будет серьезным балластом в ходе выполнения задания. И все же! Шелестов думал и о другом. А какой смысл вообще воевать, если ты оставляешь в беспомощном состоянии человека, женщину. «Ведь все мы, – думал Шелестов, – воюем как раз за этих людей, за женщин и детей, за стариков, за нашу землю. Если рассуждать серьезно, то этой рыженькой девочке вообще нечего делать на войне. Мужчины сами должны справляться. А женщины пришли на фронт, сражаются с нами плечом к плечу. И мы сможем бросить вот такую девчонку одну умирать в лесу? Или толкнуть ее под немецкие пули? И сейчас прав Виктор, придется брать на себя ответственность и за нее тоже. Тащить на себе все трудности выполнения задания и спасать эту девочку».

– Зови ее сюда, – приказал Шелестов.

Буторин исчез и через минуту появился, ведя за собой рыжую девушку в перепачканной форменной зеленой юбке, гимнастерке, перепоясанной офицерским ремнем и с кобурой для нагана. Девушка не казалась такой уж худенькой и слабой. Чувствовалось, что она занималась спортом, да и ростом и телосложением наверняка в классе выделялась среди сверстниц. Не зная, как себя вести, не имея головного убора, она замялась, соображая, как доложить командиру о своем прибытии по его приказу. Пришлось сделать знак Буторину, и тот усадил санинструктора на траву так, чтобы ее голова не торчала над кустарником.

– Мне рассказали о тебе, Рита, – разглядывая девушку, заговорил Шелестов, – но я не знаю теперь, как с тобой поступить. Мы идем в тыл к немцам, на оккупированную территорию, а это не простое задание. Если бы мы возвращались к своим, пытались перейти линию фронта, тогда другое дело.

– Товарищ майор, возьмите меня с собой! – девушка прижала руки к груди. – Я сильная, я вам во всем буду помогать. Если надо, то и медицинскую помощь окажу. Я многое умею, я в больнице работала и помогала, а потом еще в медсанбате. Я лыжница, у меня второй взрослый разряд…

Девушка говорила торопливо, стараясь убедить этого сурового майора, она оборачивалась к другому командиру, который привел ее сюда, искала его поддержки, она даже поймала сочувствующий взгляд третьего человека в маскировочном костюме, который держал наготове автомат и посматривал то по сторонам, то на незнакомку, которую привели к командиру. Рита даже думала, что если ее не возьмут с собой эти странные люди, наверное разведчики, она все равно тайком пойдет за ними, потому что оставаться одной в лесу ей было страшно.

Шелестов прекрасно понимал состояние этой девушки. Мысли о том, чтобы снабдить Риту продуктами питания, отдать ей одну карту и объяснить, как двигаться к своим, он выбросил из головы. Никуда она не дойдет и неминуемо погибнет или попадет в плен к фашистам. Не боец она. По крайней мере, в одиночку Рита не справится. А если взять ее с собой, то можно из этого и пользу кое-какую извлечь. Конечно, по возвращении Платову рассказывать о такой выходке группы не стоит. Не поймет он своим холодным практичным разумом их решение взять девушку с собой. Хотя человек же он все-таки, может, и поймет. Но рассказывать все равно не стоит.

– Документы, боец Пономарева! – наконец потребовал Шелестов.

Девушка поспешно полезла в нагрудный карман грязной гимнастерки и достала красноармейскую книжку. Просмотрев документ, он вернул его санинструктору.

– Вот что, Рита. Мы возьмем тебя с собой, но учти, что легкой прогулки по лесам не получится. А еще нам придется часто пробиваться с боем. Это будет трудный переход и трудное возвращение к своим. Если ты не уверена в себе, в своих силах, то…

– Уверена, товарищ майор! – резко заявила Рита и попыталась встать, чтобы вытянуться по стойке «смирно», но Буторин, сидевший рядом, поймал ее за руку и снова усадил на траву. Девушка даже не обратила внимания на Виктора и продолжила: – Прошу верить мне. Я комсомолка, и я давала присягу советскому народу и правительству, Родине присягу давала. И я выполню свой долг, а если понадобится, то и погибну.

– Если уверена, то хорошо, – Шелестов едва сдержал улыбку. – Тогда слушай приказ, боец Рита Пономарева. Идешь в составе нашей группы и оказываешь посильную помощь в выполнении группой ее задания. Твоя задача: принимать все меры к формированию и поддержанию комплектности медицинской походной аптечки. Следить за санитарией в группе, готовить пищу с помощью одного из членов группы. Нести службы в караулах в пределах лагеря группы при остановках на отдых и ночлег. Выполнять другие мои приказы. В том числе и принимать бой, если того потребует обстановка.

– Есть, – твердо произнесла девушка. А потом добавила с надеждой в голосе: – А вы мне оружие дадите?

– Дадим, – кивнул Шелестов. – Как только захватим его в бою.

У Максима в голове мелькнула мысль отдать санинструктору свой пистолет, чтобы она не таскала в кобуре пустой наган. Но он решил пока этого не делать. Неизвестно, как себя поведет девушка в сложной обстановке. Она может в самый неподходящий момент открыть огонь по врагу или если ей почудится враг. Сначала к Рите нужно присмотреться, убедиться в ее выдержке и бесстрашии. Ну и прямо сейчас в бой, в атаку на врага ее никто посылать не станет. Да и потом этого делать не стоит. Это мужское дело – воевать.

Группа собралась на опушке. Коган ободряюще улыбнулся Рите, поняв, что ее оставили в группе. Теперь предстояло планировать переход через открытый участок местности между двумя лесными массивами. Его можно было обойти, сделав крюк километров в двадцать. Но в этом случае возникала другая сложность – там придется пересекать шоссе, по которому почти беспрерывно передвигаются немецкие части и отдельные подразделения. Здесь гитлеровцы хоть и появляются, но редко. И уж точно ночью сюда они не сунутся. Шелестов приказал по очереди до наступления темноты вести наблюдение. Не хотелось напороться на оставленную врагом засаду. Шанс напороться на засаду был минимальный, но он оставался. Фашисты понимали, что в тылу у них в результате стремительного наступления оставались отдельные советские военнослужащие и целые подразделения и они несут угрозу, порой серьезную.

– Какие предложения? – спросил Шелестов, когда решение переходить открытый участок местности здесь было принято.

– Лучше по одному, – сказал Буторин. – Так мы снизим риск для всей группы. Участок небольшой, не больше полукилометра. За пару часов все перейдем.

– Долго, – покачал Сосновский головой. – Мы там нашумели на лесной дороге, и фашисты могут начать охоту за нами. Следом за частями прорыва идут части закрепления. А это их задача – очищать территорию от попавших в окружение. Лучше побыстрее пересекать и уходить дальше в лес на той стороне.

– Согласен с Михаилом, – заключил Шелестов. – Надо торопиться и за ночь уйти подальше. Устроим короткий отдых и днем до следующей ночи снова двинемся к цели. Переходим двумя группами. Первыми идем я и Сосновский. Его знание немецкого может пригодиться опять, если неожиданно столкнемся с фашистами. Через тридцать минут, если не будет подозрительного шума, идете вы втроем. Трогаемся ровно в полночь, а сейчас отдыхать. Наблюдателей сменяем через каждый час. Первым заступает Михаил, потом Борис, Виктор, и я буду последним. Всем отдыхать.

Ужин, он же и предыдущий обед, был скудным. Не потому, что не хватало продуктов, а потому что разводить костер сейчас и в этом месте было опасно. А есть холодную кашу с мясом из банки не стоило. Не всякий желудок с холодной жирной пищей справится. Хотя бы разбавить ее горячим чаем, но его тоже нельзя было приготовить. Для поддержания энергии в организме Шелестов распорядился открыть одну банку перловой каши с мясом на всех. Получилось по две ложки. Затем каждый съел несколько кусочков шоколада с галетами. Есть хотелось по-прежнему, но опытные оперативники знали, что пройдет всего минут двадцать – и чувство голода притупится, съеденное начнет действовать. Когда ложки были старательно облизаны и сунуты в вещмешки, Шелестов погрозил Рите пальцем.

– Боец Пономарева! Делаю замечание: есть со всеми поровну и не делать вид, что в твою ложку мало каши помещается!

– Да я не делаю так, товарищ командир, – начала было Рита, но тут же поняла, что она пререкается с командиром, да еще и пытается врать. И это после того, как ее взяли в отряд и как она клятвенно обещала выполнять все приказы. – Виновата, товарищ командир, я посчитала, что на мужчин больше нагрузки в ходе задания и им нужно питаться больше, чем девушке.

– А если тебе кого-то из этих мужчин придется на себе вытаскивать в безопасное место? – вместо Шелестова ответил Буторин. – А?

Максим обратил внимание, что Рита как-то по-особенному относится к Виктору. То ли она особо благодарна ему за спасение, потому что он был первым, кто ей встретился в лесу в то время, когда она совсем отчаялась спастись, то ли потому, что она считала, что именно Буторин уговорил командира взять ее с собой, а не бросить в лесу. Но сейчас это было не важно, не было времени и желания обращать внимание на девичьи глупости. Принял решение спасти Риту, вот и спасай, тащи ее с собой. Может, и получится. Правда, если группе самой удастся выжить в этой ситуации. Но, судя по обстановке, передвигаться в тылу у немцев пока будет крайне сложно. А потом еще и с ценным немцем пробираться назад к линии фронта – правда, если ему самому удастся выйти к точке «рандеву». Шелестов старался не думать, что цель группы малодостижима. Нельзя таким мыслям разрешать селиться в голове. Есть приказ, есть важное задание – важное для командования. И значит, ты должен в лепешку расшибиться, но выполнить его. А еще лучше просто выполнить и не расшибаться при этом, выжить. Потому что выживешь ты, выживет группа – и все будут сражаться дальше с врагом. Сражаться будут живые, от мертвых толка нет.

Быстро смеркалось, как это обычно бывает в лесной зоне, когда солнце еще не опустилось за горизонт – оно еще прячется за высокими кронами деревьев, стоящими сплошной стеной вокруг. Последние машины проехали через овраг в половине седьмого вечера. Это был, видимо, какой-то штабной трехосный легковой автомобиль. За ним следом двигался бронетранспортер сопровождения. Пока совсем не стемнело, Шелестов велел приготовиться к дальнейшему продвижению. Все проверили, как уложено имущество в вещмешках, перемотали портянки, чтобы они не мешали потом быстро идти, а то и бежать. Буторин заботливо помог Рите сделать из шинели скатку, чтобы не нести ее в руках, а можно было бы надеть через плечо. Плащ-палатку он плотно свернул и привязал снизу к своему вещмешку. В одиннадцать вечера группа была готова к марш-броску. Все сидели в кустах, разбившись на две группы.

– Виктор, мы пошли, – в последний раз глянув на часы со светящимися стрелками, сказал Шелестов. – Засекай время и наблюдайте за нами и лесом. Миша!

Сосновский повесил на шею ремень автомата и встал на одно колено. Шелестов неслышно раздвинул кустарник и скользнул в сторону оврага. Сосновский тут же последовал за командиром. Витали прелые запахи, сверчки пели свои песни, а на небе в разрыве облаков раскинулась блестящая, восхитительная россыпь звезд. Михаил бросил взгляд вверх и снова опустил голову, со злостью сжав зубы. «Ну почему, – думал он, – почему все самые красивые ночи приходится проводить в таких вот ситуациях. Или, когда рискуешь жизнью, красивое особенно ярко видится, бросается в глаза?»

Они добежали до края оврага и боком, скользя по осыпающейся земле, стали сбегать вниз, сразу погружаясь в темень оврага. Теперь нужно остановиться и замереть. Послушать, присмотреться, дать глазам привыкнуть к темноте. Лямки вещмешков давили на плечи, но об этом сейчас никто не думал. Оба оперативника обратились в слух и зрение. Выждав около минуты, Шелестов двинулся вперед по дну оврага. Сзади, отпустив командира на несколько шагов, двинулся Сосновский. Шли тихо, аккуратно ставя ногу на землю, чувствуя под подошвой каждый камешек, каждую ветку кустарника. Каждый фиксирует свой сектор: спереди и слева, справа и сзади. Готовность открыть огонь в любой момент, готовность замереть на месте, опуститься на землю и перестать дышать. Такое было уже много раз. С того времени, как по приказу Берии Платов организовал особую оперативную группу личного подчинения для выполнения важных и секретных заданий, пройти пришлось через многое, и смертельно опасное тоже. Группа сложилась, оперативники научились чувствовать друг друга и понимать почти без слов.

Ближе к дороге, которая спускалась в широкую часть оврага, больше похожую на раскидистую низинку, оперативники снова остановились. Шелестов предупреждающе поднял руку, заставив Сосновского ждать, а сам двинулся вперед. У самой дороги он поднялся по склону, прислушался, потом махнул рукой Михаилу, чтобы тот пересек дорогу. Самое опасное место и самый опасный момент, когда оперативники находятся как на ладони у возможной засады. А она все же могла здесь оказаться. Один шанс из ста, но он всегда оставался.

Шелестов поднял ствол автомата, прижал приклад к плечу и, стоя на одном колене, смотрел на лес за дорогой поверх мушки. При первых же признаках опасности он откроет огонь, прикрывая товарища. И если тот не сможет отойти, то под огнем Шелестов постарается вытащить Михаила. Скорее всего, из этого ничего не получится и они погибнут оба, но группа спасется и задание все равно будет выполняться. Виктор доведет дело до конца. Самая тяжелая минута потянулась с момента, когда Сосновский добежал до опушки и слился с темной стеной крайних деревьев. Ну же! Ну-у! Есть… Прикрыв фонарик рукой, Сосновский дважды еле заметным лучиком осветил пространство под ногами. Облегченно выдохнув, Шелестов вскочил и побежал к лесу. И тут же споткнулся, обо что-то зацепившись ногой. Провод! Телефонный провод! Немцы, сволочи, уже установили между подразделениями и штабами связь. Заманчиво было отрезать кусок провода метров пятьдесят и выбросить. Пусть ночью ищут место обрыва или до утра мучаются в неизвестности. Но нельзя! Польза сомнительная. Скорее просто удастся создать какому-то штабу неудобство. А вот прочесать местность фашисты могут попробовать, чтобы найти тех, кто нарушил им связь. Под удар ставить основную задачу группы нельзя!

Шли быстро. Впереди шел и вел всю группу Буторин. Он уверенно обходил большие деревья, подныривал под низко опустившиеся ветки и умудрялся держать направление по звездам. Хотя небо открывалось между густыми кронами нечасто. Сухая полянка сразу понравилась Шелестову. Он посмотрел на восток, где небо становилось все светлее и светлее, и приказал остановиться, сделать привал.

– Как ты думаешь, мы прошли километров пятнадцать? – спросил он у Буторина.

– Думаю, что прошли, – кивнул тот. – Давай клади ребят отдыхать, а я еще пока на бодрячке подежурю часок.

– Хорошо, Витя, я тебя через час сменю. Пусть ребята поспят.

Глава 3

– Смотри, Максим, – Буторин разложил на траве две топографические карты: полученную у Платова в Москве и ту, которую забрали у убитых немецких мотоциклистов на лесной дороге. – Наша карта тридцать четвертого года издания, а немцы раздобыли более позднее издание – тридцать девятого, видимо с уточненными данными. Тут недалеко от родника указана избушка лесника. И еще обозначен ручей, который течет мимо избушки. Наверняка какое-то построенное до войны временное строение для ночевки во время обхода участка лесничества.

– Хорошо, надо будет свернуть туда. Судя по карте, там не больше ста метров, – согласился Шелестов. – Наверняка придется ждать и день, и два, и три дня. Кто-то будет в доме под крышей, а кто-то – дежурить у родника. Как себя чувствует Рита?

– Нормально, – уверенно ответил Буторин. – Крепкая девчонка. Отчаяние ее я понимаю. Одной страшно, но вместе с нами она просто плечи развернула и в бой рвется. Правда, именно это и пугает. Не напортачила бы она чего. Я уж пытаюсь ей аккуратно объяснять, что наша цель не в бои ввязываться, а, наоборот, от боя уходить, незаметно себя вести. А так вроде дисциплинированная, вопросов не задает.

Разведя под раскидистой елью костер, группа наконец получила горячую пищу. На всю утреннюю подготовку, включая завтрак, Шелестов отвел полчаса. После двухчасового отдыха группе предстояло преодолеть приличное расстояние – не меньше тридцати километров. Затем остановка на ночь, а днем выход к точке встречи. Пока все шло нормально, и стычка с немцами не помешала продвижению. По крайней мере, на это Шелестов рассчитывал. Но стоило теперь помнить и о том, что немцы рискуют проникать в леса, проверять лесные дороги. Их разведка имеет такой приказ.

И снова леса. Группа шла то по пересеченной местности, то пробиралась дремучими зарослями, то снова двигалась открытыми напитанными солнцем и птичьим щебетом полянами. По очереди каждый из оперативников шел в головном дозоре. Никто не терял бдительности, да и не было желания любоваться красотами русской природы, наслаждаться лесными ароматами. Все мысли были там, где сражается Красная армия, где фашисты захватывают города и поселки. И радовало, давало надежду то, что грохот боя, артиллерийская канонада были все еще слышны в лесу. Значит, враг далеко не продвинулся, значит, сдерживает его страна. И думалось, что вот накопит Красная армия силы, соберет железный кулак – и так ударит по вторгшемуся врагу, что отбросит его до самой границы, а то и дальше.

Короткий отдых – и снова вперед. Остановка на обед – и снова вперед, вперед. Шелестов наблюдал большей частью за Ритой. Своих бойцов он уже хорошо знал, видел их молчаливых, сосредоточенных, готовых в любой момент вступить в бой. Все хорошо знали, что делать, как поступить, если ситуация изменится.

А вот девушка была другой. Он шла, бежала, если надо. Она старательно участвовала в разжигании костра, разогревании консервов. Вместе с кем-то из оперативников прятала под дерном следы присутствия людей. Шелестов хорошо видел, с каким интересом и уважением Рита смотрит на всех, старается подражать им и быть не хуже их. Но видел он и другое: девушка во всем полагалась на мужчин, она была зависима от них, и, случись самое плохое, она не выживет, не сможет справиться в одиночку с ситуацией. А ведь они идут еще глубже в тыл наступающей немецкой армии, уходят еще дальше от своих войск. Может быть, все-таки следовало снабдить ее провизией и отправить на восток, пробиваться к своим? Может быть. Есть логика и в этом поступке, но что теперь думать об этом, если решение уже принято. Надо принимать данность.

После шести часов сна, отдохнувшие, сытые оперативники готовились к последнему переходу. Определив порядок движения, Шелестов отправил вперед в головной дозор Сосновского и строго приказал Рите идти предпоследней в колонне. Последним шел и прикрывал группу сзади Коган. Задача была проста: выйти к домику лесника, обследовать его и округу частью группы, в то время как другая часть отправится к роднику и убедится в наличии или отсутствии следов людей. А заодно придумать, как устроить скрытное наблюдение за местом встречи. После выполнения первой части задания – выйти к месту встречи – начиналась вторая – безопасное проведение самой встречи.

Шелестов остановил группу, когда до домика лесника оставалось не больше километра.

– Все, ребята, максимум внимания! – строго сказал он. – Мы с Сосновским уходим вперед. Вы останавливаетесь в прямой видимости строения и ведете круговое наблюдение. И ждете моего сигнала или сообщения.

Максим увидел, как лицо Риты стало очень серьезным. Она явно пыталась скрыть страх. Вспомнились страшные минуты ее первого боя, смерть товарищей, смерть политрука. Рука девушки дернулась к кобуре на поясе, но опустилась. Наган был не заряжен и, значит, сейчас бесполезен. Просить оружие Рита не стала, хотя теперь знала, что все оперативники, кроме автоматов, вооружены еще и пистолетами.

Что-то, какое-то предчувствие заставляло Шелестова торопиться. Они шли с Сосновским быстрым шагом, прислушиваясь и внимательно осматриваясь по сторонам, обращая внимание на траву под ногами, пытаясь найти следы людей. Поднявшийся ветерок дул в спину, и это было плохо. Он относил шелест шагов вперед двигавшейся группы. И если там, впереди, был враг, он мог услышать звуки приближающейся группы. В какой-то момент Шелестову показалось, что он услышал звук мотоциклетного двигателя. Но он был не уверен в этом, поскольку то и дело над лесом проходили армады гудевших бомбардировщиков, где-то не так далеко поднималась стрельба, грохотали орудия. То ли линия фронта сместилась, то ли какая-то советская часть пробивалась в этом районе из окружения к своим.

Когда они с Сосновским увидели очертания бревенчатого потемневшего дома, пока еще скрытого частично листвой деревьев, то сразу сбавили шаг. Осторожность не оказалась излишней. Стиснув зубы от злости, Шелестов быстро опустился на траву. Рядом лег Сосновский. Ну, вот и сюрприз! Возле домика были немцы! «Ну, вот и очередная неприятность», – подумали оперативники. Четыре мотоцикла, восемь автоматчиков… нет, десять и два офицера… Значит, есть еще машина, не на мотоциклах же все они приехали! И тут Сосновский осторожно тронул пальцами локоть Шелестова, потом коснулся глаз и своего плеча… Погоны? Шелестов присмотрелся и теперь понял, на что наметанный глаз Михаила обратил внимание. Один из офицеров – обер-лейтенант с мотоциклетными защитными очками, поднятыми под тулью фуражки, а второй… полковник! Теперь Шелестов обратил внимание и на то, что двое солдат не в полевом снаряжении. У них нет даже плечевых ремней и противогазных коробок. Точно, это две разные группы немецких военных. И автоматчики в полевой форме явно держат полковника и двух солдат на мушке. Кажется, обер-лейтенант проверяет у них документы. Голосов слышно не было, хотя Сосновский и пытался прислушиваться.

– Миша, это наш клиент! – зашептал Шелестов. – Согласен?

– Точно. И эти два солдата не из полевой армии. Они пришли с полковником. Надо отбить их.

Решение пришло в голову быстро. Сейчас трое солдат вошли в дом, явно пытаясь понять, есть там еще кто-то или нет. Когда все мотоциклисты соберутся на поляне перед домом вместе с их обер-лейтенантом, нужно атаковать. Атаковать с двух сторон, чтобы самим оперативникам не оказаться на линии огня своих же товарищей. Сосновский отполз назад и исчез за деревьями. Через несколько минут возле Шелестова собрались все, включая и санинструктора Пономареву. Быстро распределив роли, Шелестов вытащил из кобуры пистолет и протянул девушке.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.