Максим Макаренков
Объект «Фенрир»

Любое использование материалов данной книги, полностью или частично, без разрешения правообладателя запрещается

© Макаренков М. А., 2025

© Макс Олин, иллюстрация на переплете, 2025

© ООО «Издательство АСТ», оформление, 2025

* * *

Ретроспектива 1. Земледел. Энтея

Семена медленно опускались с ночного неба. Полупрозрачные, молочно-белые в лучах корректирующих светильников, невесомо ложились на сухую траву, замирали. Покрытая легким инеем трава темнела, набухала влагой от теплых семян. Капельки воды, подрагивая, бежали вверх по шершавым бокам. Семена пили.

Запрокинув голову, Стас смотрел в полное звезд небо и не мог наглядеться. Наконец, лучи погасли, ночь снова укутала лагерь своим теплым дремотным одеялом. Стас подошел к ближайшему семечку, погладил теплый живой бок. Было оно чуть выше Стаса, продолговатое, шага в три длиной.

«Интересно, что из него вылупится», – подумал земледел и отправился спать.

Утром начиналась настоящая работа.

* * *

Проснулся земледел от заунывного воя. Невнятно костеря тварь и всех ее родственников, Стас вылетел из купола, схватив по дороге станнер, и остановился на пороге.

За ночь большая часть семян раскрылась, а группа из трех самых больших, отрастив ложноножки, вскарабкалась на холм и завернула себя в серовато-зеленый кокон, внутри которого деловито шевелились зародыши строений. Все правильно, там центр управления.

Тварь продолжала выть. Стас осторожно пошел вокруг крупного семечка, которое постепенно превращалось в продолговатый купол с прозрачной покатой крышей – оранжереей. Зверюга обнаружилась в двух шагах от внешнего периметра. Размером с земного гепарда, она скакала на шести тонких лапах и, вытягивая стрекозиную голову, выла.

Стас прислушался, пытаясь уловить эмофон существа. Оно хотело жрать, надеялось что-то… выкопать, добыть из почвы? Фон простой, как мычание, без темных нот агрессии. Значит, не хищник. Уже хорошо.

– А ну, брысь отсюда, – рявкнул Стас.

Подобрав камень, запустил в «стрегепарда». Камень попал в тощий пятнистый зад, существо обиженно вякнуло и скрылось в зарослях.

Пискнул браслет.

– Ох ты ж, так и разэтак! – Стас бросился обратно в свою палатку.

На экране визора уже подрагивало изображение. Сигнал транслировался не напрямую, а с центрального узла связи, много лет назад сброшенного вместе с другим оборудованием на Шепчущие Пески. Центральный узел благополучно вырастил мощную антенну, которая поймала сигнал трансляционного спутника, а теперь перекидывала передачу в полевой лагерь земледелов. То есть сейчас на одного земледела персонально. Официально – терраформиста Станислава Игоревича Светлова, выпускника факультета планетопреобразования Института формирования окружающей среды четвертого сектора Звездного тракта.

Выпускник стоял перед экраном и, шипя сквозь зубы, осторожно крутил ручки настройки. Наконец картинка дернулась и выровнялась. С экрана задумчиво смотрел седой сухолицый человек.

– Доложите о причинах задержки, Светлов, – заговорил он.

– Зверюгу от лагеря отгонял, Пал Сергеич. Семена же ночью сели, а с утра вой, я и выскочил посмотреть.

– Теперь еще раз, и по инструкции, – все с той же бесстрастной физиономией приказал координатор.

– В шесть часов двадцать две минуты по времени сектора был разбужен посторонними звуками. Предположив, что представители местной фауны могут нанести ущерб биотехнологическому оборудованию в стадии роста, принял решение покинуть купол и отогнать… э-э-э… местную фауну. В случае необходимости с помощью станнера, – занудным штатным голосом доложил Стас.

– И как фауна? – с тем же каменным лицом продолжал допрашивать координатор.

– Камнем в задницу засветил, фауна убежала.

Пал Сергеич хмыкнул.

– Ладно, будем считать причину уважительной. Докладывай по оборудованию.

Стас выдохнул:

– Семена прибыли точно по расписанию, по результатам внешнего осмотра повреждений нет, развертывание по графику. Как сеанс закончится, возьму портативный комплекс, проведу полную диагностику.

Координатор одобрительно кивнул.

– Добро. Без потерь – значит, место грамотно подобрал.

Не пристало настоящему земледелу проявлять эмоции, поэтому Стас ограничился сдержанным «спасибо, старший».

– Вот еще что, – вспомнил Стас, – на холме кокон ЦПУ растет, я его туда, как положено, посадил. Но что-то он мне крупноватым кажется. В комплекте же вроде стандартный «Форт» идет?

– Да ешкин же ты кот, – буркнул Пал Сергеич и защелкал клавишами, – они тебе зачем-то вместо «Форта» скинули «Замок». Вариант для агрессивных планет.

Стас задумчиво присвистнул.

– Именно, именно так, – развел руками Пал Сергеич, – теперь тебе задачка: обеспечить полную совместимость «Замка» с остальным поселком. Так что скучать тебе не придется. Удачи, земледел!

* * *

Скучать не пришлось. Наскоро перекусив, Стас перекинул через плечо ремень анализатора и отправился проверять семена. Лагерь располагался у подножия пологого холма, и еще вчера, выходя из купола, он видел заросшую синеватой травой равнину и, в отдалении, опушку леса. В лесу время от времени что-то страшно кричало, шатало низкорослые деревья, но на равнине не показывалось. Что это было, Стас не знал, но, судя по эмофону, зверюга была не слишком агрессивной. Эмпатом Стас был, мягко говоря, посредственным, поэтому пару раз страдал от девушек с тонкой душевной организацией, но основные типы эмофонов различал.

Сейчас вид на местные красоты заслоняли растущие купола. По мере роста они расползались по заранее намеченным точкам, выстраиваясь в улицы поселка. Воздух заполнял сладковатый запах, который настоящий земледел ни с чем не спутает, – семена активно укоренялись, перерабатывали каждую полученную из почвы молекулу, выстраивая жилые купола, мастерские, центр отдыха, клинику диагностики и коррекции, словом, стандартный поселок первопоселенцев.

Малые семена первыми раскатились по периметру и уже выбросили вверх гибкие стебли «сторожевых башен» – системы оповещения о возможных агрессивных воздействиях, как это называлось в длиннейшем перечне оборудования, заученном Стасом еще на втором курсе.

Диагностику удалось закончить к вечеру. Остался только нежданный подарочек. Прищурившись, Стас осмотрел кокон. Тот выглядел нахальным и упитанным.

– И что мне с тобой делать? – пробурчал Стас. Решив проверить нахала завтра, ткнул пятерней в мембрану купола и отправился ужинать.

Десять минут спустя он сидел скрестив ноги, жевал рис с овощами и гонял по пленочному монитору спецификации «Замка». На первый взгляд, дела обстояли не так уж плохо – большинство разъемов и программ стыковалось без труда. А специфические модули и функции, рассчитанные на агрессивную среду, можно было просто отключить.

Решив, что так и поступит, Стас отставил контейнер с едой, заякорил данные, которые понадобятся ему завтра, и вышел из рабочего мнемотранса. Теперь пора и передохнуть. Он мягко откинулся на упругом мате и сказал в пространство:

– Монитор, сводку новостей сектора.

Монитор повис над лежаком, потемнел, настраиваясь, затем пошла картинка: как всегда, сначала общие новости Сферы разума.

«Продолжаются переговоры делегации человечества с представителями Союза морских систем». Причудливые жители водных планет лежали на берегу, омываемые медленными волнами, рядом с ними сидел в позе лотоса человек с закрытыми глазами. Лицо расслаблено, уголки губ подрагивают в чуть заметной улыбке. Эмпат высочайшего уровня осторожно беседовал с обидчивыми по человеческим меркам «моряками», нащупывая нити взаимопонимания. Судя по сопровождающему сюжет сообщению, контакт проходил успешно.

Берег моря сменился мрачными развалинами где-то в джунглях. Точно – сектор Старых Планет. Бронированный робот-самоходка полз, обшаривая пространство хоботом локационной установки. Поодаль, в укрытии, фигуры в скафандрах дезактиваторов склонились над управляющим модулем. Над самоходкой парил, передавая картинку сверху, «домовой». Как и положено, спецмодифицированный, похожий на бесхвостого ската.

«Вот этим ребятам скучно точно не бывает», – подумал Стас с уважением.

Он и сам когда-то мечтал попасть в отряд дезактиваторов, представлял, как открывается десантная капсула и он с паллером наперевес выскакивает, высматривая боевых дроидов, или крадется по темным коридорам заброшенных военных баз, выискивая биологическое оружие, спрятанное фанатиками эпохи Первого Исхода. Но в какой-то момент изменил решение. И хотя по всем параметрам проходил в группу подготовки дезактиваторов, ушел к земледелам. Просто однажды отчетливо понял, что хочет создавать будущее, а не чистить прошлое.

А монитор уже показывал виды Старой Земли. Венеция и Ленинград в очередной раз закрывались на реставрацию, ограничивался экскурсионный поток в Лондон, Шри-Ланка представляла фестиваль психографической импровизации…

В лесу завывал неизвестный, но не опасный зверь, шелестел ветер, и заливал половину небосклона Млечный Путь.

Хорошо…

Вот, как раз о программе терраформирования заговорили. Он смотрел, как поворачивается на экране полусфера с пульсирующими голубоватыми точками – областями земледелания. Все они находились во внешней части сферы. Вот и Энтея. На самой границе, даже чуть выходит за нее.

Личных сообщений не было, и Стас, отключив монитор, сел на пенопреновый коврик, входя в подготовительную фазу вечернего комплекса. Дыхательные упражнения, осознанное восприятие, очистка сознания… В душ, и спать.

* * *

Следующая неделя выдалась на редкость суматошной. Два полуоформившихся семени вдруг решили, что не хотят стоять вдоль улицы, и повели себя как изба сказочной бабы Яги. Шипя и ругаясь, Стас вскрывал незрелые мембраны и копался в настроечных модулях, возвращая будущие дома в состояние «ко мне передом».

Центр управления модели «Замок» решил в первую очередь активировать системы защиты от агрессивных сред. Правильно сделал, но этим за одну ночь выморозил почву так, что Стас проснулся, трясясь от холода. Выскочив, он увидел, как покрываются инеем стенки новорожденных построек, и услышал легкое потрескивание. «Замок» самодовольно светился фиолетовым.

– Жлоб, – припечатал его Стас и ушел досыпать.

Наутро в отместку за непристойное поведение «Замка» он отправился налаживать его энергосистемы. Судя по внешнему виду, модуль от души накачался энергией и был готов к включению в систему поселка.

В лесу что-то рявкало и верещало, шелестели деревья, отчетливо пахнуло абсолютно земной осенью, и от этого защемило в груди. Стас остановился, глубоко вдохнул.

Воздух вдруг засвистел. В небе показалась черная точка. Стремительно увеличиваясь в размерах, она приближалась к лагерю.

– Твою за ногу! – выдохнул Стас и бросился к командному пункту.

Вращаясь и выгибая дугой огромные лиловые щупальца, словно тормозя ими о воздух, на лагерь гигантским сверлом падал корабль Дальней разведки класса «Гамаюн». Тяжело дрогнула земля.

Задыхаясь, земледел кувыркнулся через голову, вскочил на ноги, снова побежал, слыша, как позади визжат и скрипят гибнущие здания. Звонко взорвалась химлаборатория, свистнуло над ухом. Стас оглянулся и заорал.

Безумно и неуклюже вздымалось к небу гигантское тело «Гамаюна». Войдя носом в грунт, корабль пытался остановить себя, раскинув щупальца, вбивая их в почву, но не справлялся. Корпус закинуло вверх, и он валился прямо на Стаса.

В два прыжка парень оказался у входа в «Замок» и рыбкой нырнул в открывшуюся мембрану. С негромким шелестом сошлись лепестки двери, и на командный пункт обрушилась туша гибнущего корабля.

Стас клацнул зубами, рот наполнился кровью. Земледела оторвало от пола и бросило вперед по коридору. Он успел закрыть голову руками, и тут ударило снова. Уже слабее.

«Что еще могло взорваться?» – мельком подумал Стас и, заорав от внезапного ужаса, упал, свернулся калачиком, закрыл голову руками.

Умирал «Гамаюн». Корабль сделал все, что мог, и сейчас выбрасывал боль и безумие гибнущих симбиот-систем наружу, стараясь защитить от них пилота.

Стас плакал, выл и ждал. Как учили, дышал и ждал, когда уйдет чужой кошмар. Наконец встал, шмыгнул носом и пошел осматривать масштабы бедствия.

Выход из «Замка» непоправимо покорежило, пришлось выбираться через аварийный люк верхнего яруса. К счастью, работало аварийное питание, и Стас молча взял назад свои обвинения командного центра в жлобстве. Протиснувшись через еще теплый после взрывов люк, земледел выбрался наружу и тяжело вздохнул.

Корабль пропахал огромную борозду через весь лагерь. Видимо, пытался дотянуть до людей и посадить «Гамаюн» поблизости от поселения, чтобы помощь пришла быстрее, но повреждения были настолько сильными, что рассчитать траекторию и расстояние он уже не смог.

Жилой модуль размазало. А самое поганое – срезало верхушку «Замка». Где уже вырос узел связи.

В воздухе стоял густой медный запах умирающего корабля.

– Пилот! – оскальзываясь на комьях глины, Стас побежал к кораблю.

«Гамаюну» и тут не повезло. Пытаясь затормозить, он развернулся, и носовая часть проехалась по выросшим и окрепшим постройкам поселка. Нос корабля напоминал изуродованную пасть кашалота. В глубине разодранного, истекающего компенсационной жидкостью зева висела на соединительных шлангах пилотская капсула. Стас полез к ней.

– Ну, ну где же, где индикаторы? – бормотал он, обрывая с капсулы клочья корабельной псевдоплоти.

На уровне колена показались слабо мигающие огни.

– Очень, очень нехорошо, – бормотал он сам себе, присев на корточки.

Читать показания аварийных капсул их учили еще на первом курсе. И на втором. И на третьем. Дисплеи и группировка информационных блоков была стандартной и для индивидуального костюма, и для пилотской капсулы, отличалось только количество показателей и детализация.

У «Гамаюна» датчиков было много. Большинство сигналили оранжевым и красным. Хотя основные функции жизнедеятельности – более-менее, но уже начинали вылезать в оранжевую зону. Непонятно, почему? При разрушении симбиот-системы капсула должна перевести пилота в полный анабиоз, притушить мозговую активность, заорать на всех частотах.

Мозговая активность – красная? Это с чего?! Погас ряд индикаторов – полностью уничтожена линия эмпатической связи с кораблем. Это очень и очень плохо. Во время полета мозг, сознание пилота, он сам становятся частью корабля. Пилот и корабль существуют в общем психоэмоциональном пространстве, которое создает и поддерживает корабельный мозг.

В случае аварии «Гамаюн» должен был отключить пилота от полетной реальности. Почему же этого не произошло?

И тут Стас заметил то, что должен был увидеть с самого начала. Дополнительный блок индикаторов. Мертвых. Тут ему стало по-настоящему страшно.

– Так. Спокойно. Думай, – вслух приказал себе Стас.

Мало того, что на него свалился умирающий корабль Дальней разведки и полностью убил поселок, уничтожив при этом все системы связи. Так еще и пилот его – один из «закромочников».

Сколько их было, точно никто не знал. Тех, кто еще в начале Эры Объединения согласился срастить свой мозг с искусственным сознанием кораблей Дальней разведки и ушел за границу Звездного тракта. Согласились по разным причинам, но за каждой стояла своя нелегкая история… Кажется, среди них были как раз посмертники. Неужто и здесь «повезло»?

Внутри билась паника, а пальцы уже сноровисто ощупывали стыки капсулы, нашаривая внешние переключатели. Что он помнит о «закромочниках»? Полное объединение с мозгом корабля, прямой контроль корабельных систем. Жизнедеятельность тоже поддерживается симбиотической связью с кораблем. По сути, «закромочник» и есть корабль.

Нажать здесь и здесь, одновременно потянуть вверх и вниз два нароста ручного открывания капсулы…

С тихим шипением кокон раскрылся, и на Стаса пахнуло холодом антисептика. Лицо пилота закрывала маска эмпат-интерфейса, к вискам присосались вводы дублирующих систем, руки и ноги обвивали лианы диагностического, массажного и, звезды их знают, каких еще комплексов. Сейчас часть лиан отвалилась, часть почернела, и из-под них выступали капельки крови. Мощное, неприятно белое тело подрагивало, сокращались мышцы, словно пилот боролся с кошмаром.

«Он с ним и борется», – подумал Стас.

Разваливается мир, в котором пилот существовал сотни лет.

Земледел осмотрел лианы-кабели, которые шли туда, где должен был находиться корабельный мозг. Разъемы вроде бы здоровые, но что по ним сейчас передает погибающий «Гамаюн»? Как стабилизировать пилота? Медкомплект Стас подтащит, а вот что делать с мозгом?

Кажется, в «Замке» есть неплохой модуль синтетической реальности с набором реалов.

– И я тебя к нему подключу, пилот, – сказал вслух Стас. Похлопал по борту капсулы и добавил: – Ты только держись давай.

В комнате отдыха он варварски раскурочил панель встроенной техники, выдрал реал-модуль. Антиграв-носилки лежали в подвальном этаже и не пострадали. Погрузив на них мед- и реал-комплект, Стас потянул носилки к кораблю.

Не позволяя себе усомниться в том, что делает, отключил лианы от вводов, подключил к реал-модулю. Прогнал меню. Надо что-то спокойное. Вот. Старая Москва. Летний дождь. Годится. Активировал медиколога. Теперь можно выдохнуть и присесть в сторонке, наблюдая, как взлетает в воздух овальное серое тело медиколога, выпускает из себя щупы, присасывается к дрожащему человеку и начинает свою работу.

Пилот затих.

Очень хотелось спать. Стас проваливался в дрему и тут же, вздрогнув, выныривал. Медиколог негромко загудел, мигнули огни диагностической панели. Стас набрал короткую команду – в воздухе повисло голографическое табло – и охнул. Пилотом был Михеев. Один из Первой десятки. Из посмертников.

Кажется, их нашли в каком-то так до конца и не опознанном комплексе, выплавленном в скальном массиве планеты, которая лежала далеко в стороне от исследовательских и, тем более, регулярных маршрутов. В истории было немало непонятного, говорят, сами посмертники почти ничего не помнили о последнем этапе своей жизни. В основном – что они должны были переселяться в составе одного из флотов эпохи Первого Исхода.

Впрочем, глубоко в эту историю Стас не влезал, а сейчас уж точно было не до исторических изысканий.

Конкретно Михеев вроде бы первым добровольно срастил себя с синтетическим мозгом корабля-разведчика на заре Эры Объединения. Слился с кораблем и ушел в далекий поиск. Кажется, именно Михеев уходил в самые глубокие рейды, пропадая на десятилетия. Три раза ему предлагали закончить поиск, пройти реабилитацию и вернуться на Старую Землю. Каждый раз он отказывался, просил только модернизировать «Гамаюн» и провести диагностику тела, а последние годы перестал даже стыковаться со станциями обслуживания. Входил в зону уверенной связи, передавал информацию и снова уходил в поиск.

Заговорить с пилотом Стас решился спустя три с половиной часа. Он убеждал себя, что сначала надо перевезти его в «Замок» и подключить к стационарному медкомплексу. Что надо пройтись по руинам поселка и понять, что уцелело, – сходил, убедился: «Гамаюн» размазал весь поселок. Что пилоту надо прийти в себя – в какое себя, когда ему оторвали половину мозга и убили реальность?

Наконец, он признался себе – ему попросту страшно. Это же как говорить с одной из Старших сущностей, наполненной героизмом и самоотречением. С глубоким Космосом. Только очень мудрым.

Стас рывком надвинул неприятно скользкую «чашку» реал-модуля и вошел.

* * *

В Москве было тепло и влажно. Тяжелая черная туча уходила за реку, по лужам скакали солнечные зайчики, дурачились, прыгали в глаза. Пахло листвой, рекой, кофе из бежевого павильона рядом с метро. Самоуверенно плыли над белыми стенами золотые купола Музея мировых религий, и звонко выспрашивала что-то очень важное у пожилой женщины девчонка в оранжевом платье.

Стас завертел головой и сразу увидел пилота. Тот сидел на зеленой скамейке и внимательно смотрел по сторонам. Безошибочно выделил Стаса, поманил к себе. Стас подошел, встал напротив.

– «Гамаюн» не вытянул, – не то спросил, не то подтвердил пилот.

– Да. Умер два часа назад.

– И медикологов поблизости нет, иначе тебя и вот этого всего тут бы не было.

– Вы на Энтее. Вторая стадия терраформирования. На всю планету один земледел – я, Стас Светлов. Первая моя планета.

Пилот с силой потер руками лицо, пробормотав:

– Как же плохо-то все, плохо как… Связь?

– Нет. Верхнюю часть «Замка» снесло, моя рация в жилом модуле была, по нему «Гамаюн» проехался. В общем… – Стас замялся, набрал воздуха и закончил: – Можно дождаться помощи. Не выйду на связь, пошлют спасателей. Я вас подключил к медблоку, показатели, в основном, штатные.

Пилот встал, прошелся вдоль скамейки. Вдали, где бродила туча, громыхнуло, и потянуло свежим ветерком.

– Не отсидимся мы, земледел. Мне связь нужна. Срочно. Семьдесят стандартных часов. Край – восемьдесят.

Стас открыл рот. Закрыл. Снова открыл. Пилот остановился, повел рукой. Над лавочкой повис тактический голодисплей.

– Смотри, вот тут Энтея, так?

Загорелась оранжевая точка, чуть выступающая за границу Звездного тракта, который светился теплым золотом. А вокруг фиолетовая бесконечность неизведанного космоса с редкими синими точками звездных систем, обследованных Дальней разведкой. Оттуда, из фиолетовой глубины, летело черное косое полотнище.

– Смотри, как оно двигается, – Михеев показал на дисплей.

Полотнище косо срезало золотистый выступ, над которым висела система Энтеи. Участок потемнел, щупальца темноты зазмеились вглубь тракта, поглощая обитаемые звездные системы.

– Вот так выглядит космос, по которому этот фронт прошел. – Пилот вызвал на экран новое изображение.

Оплавленные планеты. Над одной из них продолжают вращаться искусственные спутники, солнечные панели покрыты серой слизью, неприятно отблескивающей в свете угасающего светила. Светило окружает полупрозрачная сфера того же неприятного серого оттенка, что и слизь. Сфера пульсирует, кажется, что вещество, из которого она состоит, делается плотнее, набирает силу.

– Фронт срезает вот этот участок, – Михеев снова вернул карту Звездного тракта. – Мы с «Гамаюном» подсчитали, это не менее семидесяти обитаемых систем. Единственный вариант – полная эвакуация.

У пилота задергалась щека. Он тяжело оперся на скамейку.

– Быстрее, земледел. Связь.

– Тогда вездеход. Он автономный. Уцелел. Вот, смотрите. – Стас заторопился и теперь уже сам развернул карту. – Вот, мы тут, а вот тут, – он ткнул в синюю пирамиду, – базовая станция. Там основной передатчик и оборудование для выращивания поселков. Добираемся, и я вывожу вас на связь.

– Молодец, парень! Ну давай тогда, шеф, гони.

И добавил совсем непонятное:

– Два счетчика.

* * *

Атомный вездеход «Вепрь» – машина надежная, хоть и считается устаревшей. И при желании скорость развивает, как тот самый вепрь, если его хорошенько разозлить. Капсулу с пилотом Стас принайтовал посередине пассажирского отсека с таким запасом прочности, будто они собирались ехать сквозь землетрясение. И рванул. Расчетное время прибытия – спустя пятьдесят шесть часов с момента старта. «Но когда и где все шло по расчетному времени?» – напомнил он себе и тут же отогнал ненужную мысль.

Тропа, по которой он месяц назад завозил зародыш жилого комплекса, уже заросла, и найти ее можно было только по чуть более светлому оттенку кустарника и свежей сочной фиолетовой траве.

– Главное, не привлекать внимание местной фауны. – Он говорил сам с собой, а может, и с «Вепрем» просто для того, чтобы как-то переварить разговор с Михеевым.

Легенда оказалась действительно… легендой, нечеловечески спокойной, хладнокровной, мыслящей масштабами звездных систем и даже галактик.

«А ведь мы с ним сейчас спасаем целые системы», – от этой мысли ноги стали мягкими, а сердце сбойнуло.

Стас мотнул головой и сосредоточился на дороге. Автопилот послушно вел машину по маршруту, но земледел все равно постоянно следил за мониторами кругового обзора. Ему казалось, что сейчас вон то огромное дерево слева с треском рухнет перед вездеходом и придется его прожигать. Или местная фауна размером с многоэтажку решит разнообразить свое меню вездеходом. Вдруг оно вездеходоядное?

Спустя пять часов он понял, что смотрит в монитор, но ни черта не понимает, голова превратилась в воздушный шар, а к горлу поднимается смутная тошнота. Однообразие дороги выматывало, нервы требовали отдыха, монотонное покачивание машины отзывалось подобием морской болезни. Стас откинулся в кресле, посмотрел на показания медкомплекса – вроде все штатно – и закрыл глаза.

И тут же задергался, застучал ладонью по замку ремней безопасности. В уши ввинчивался мерзкий писклявый вой медблока. Целый сектор индикаторов горел оранжевым. Стас в растерянности смотрел на огни, на бесстрастное лицо пилота и не знал, что делать.

Что там говорит диагностика? По голодисплею бежали зеленые строчки: «Дезориентация… Распад пространственно-временного восприятия… Острый посттравматический шок». Кажется, Михеев сходил с ума.

Оказывать первую помощь их учили хорошо. И психологическую тоже. Но не легендам Дальней разведки. Ладно, отставить панику.

Стас размотал комплект лиан для входа в реал, снова закрепил себя ремнями в кресле и подключился.

Переулок заливало холодным осенним дождем. Вода пузырилась, несла разноцветные пакетики, обертки, еще какую-то дрянь, меж домами проглядывала улица, по которой проезжали, поднимая серые крылья воды, древние автомобили.

Михеева не было.

Стас побежал к ближайшему подъезду, потянул за ручку, шагнул – и с размаху приложился о пахнущее пылью ковровое покрытие. Редкие лампочки под потолком гигантского павильона не столько разгоняли темноту, сколько создавали причудливые тени и целые континенты тьмы. Проходы из тонких листов, увешанных непонятными плакатами, превращали павильон в лабиринт. Заброшенный. Ни один уважающий себя Минотавр в таком жить не будет.

Впереди зашлепали шаги. Бегун тяжело дышал и, кажется, постанывал. Стас бросился на звук. По проходу убегал толстый человечек в туфлях с отклеивающейся подошвой, которая смешно шлепала при каждом шаге. В руке он держал темный брусок с серебристым прямоугольником древнего универсального разъема на торце.

Стас уже хотел крикнуть, но тут из бокового прохода шагнул к бегуну человек в неприметном сером костюме и с размаху пнул бедолагу ногой в живот. Удар был такой силы, что толстяка подняло в воздух и сложило пополам. Он упал на пол и захрипел. Человек в сером наклонился, чтобы поднять брусок. В свете потолочной лампы Стас увидел бесстрастное лицо Михеева.

– Идиот, – сказал Михеев задыхающемуся толстяку и еще раз пнул его в живот. – Кретин. Тебе кто этот конструкт дал?

Наверное, он что-то почувствовал, потому что резко выпрямился и посмотрел на Стаса. Он смотрел очень внимательно. Правая рука незаметно поползла вверх, к поясу.

«У него же там оружие!» – вдруг испугался Стас и пошел навстречу Михееву.

Пилот моргнул, лицо его вдруг обмякло и стало очень старым.

– Земледел, это ты.

– Пойдемте, давайте уйдем отсюда. – Стас взял Михеева под локоть и повел к выходу.

Одновременно он пытался командовать реал-блоком и с облегчением выдохнул, когда они вышли в знакомом и любимом Измайловском парке. Здесь шелестел мелкий теплый дождь, пронеслась стайка летних детишек, еще совсем светленьких, но уже с шальными глазами, какие бывают только в первые дни каникул. Михеев пошел к деревьям прямо по газону. Сел под разлапистой елью, привалился к пахнущему смолой стволу.

– Что, Стас, противно было смотреть?

Стас молчал. Пусть говорит, главное, чтобы с ним говорил, с реальным человеком.

– Я гнался за этим кретином через половину Лейпцигской ярмарки. Тогда ярмарки в Европе уже умирали, комплекс стоял почти заброшенный, только на первом этаже что-то такое шевелилось. Не то бижутерия, не то местная конференция реал-разработчиков. Этот индус спер из лаборатории наркокартеля конструкт нелегального искусственного интеллекта. И собирался его загнать местным барыгам, – Михеев криво ухмыльнулся. – Эта дрянь была настолько опасна, что ее просто необходимо было отнять. И я отнял. Индус, кстати, остался жив. Правда, четыре ребра я ему сломал.

– А с конструктом что? Его уничтожили?

Михеев помолчал. Слушал, как шелестит дождь, да смотрел на колесо обозрения. Разноцветные кабинки, укрытые куполами силового поля, медленно ползли вверх. На самом верху восторженно визжали детишки. Пробежала, держась за руки, парочка, запрыгнула в нижнюю кабинку.

– Не знаю. Я передал его начальству. Европейской Комиссии по надзору за распространением технологий. Медкомплекс уже паникует?

И тут же ответил сам:

– Паникует. Меня зацепило там, земледел. Этот… фронт. Он не отпускает просто так. Я думал, что мы с «Гамаюном» дотянем хотя бы до центральной станции сектора, да не вышло. Я до последнего не отключался, мы вместе старались выбраться, хотя приложило нас капитально. Дальнюю связь фронт блокирует, так что орать издалека бесполезно, мы пытались прорваться.

Он поковырял скамейку. Стал терпеливо ждал продолжения.

– Видишь, почти прорвались… Когда стало ясно, что не вытягиваем, я приказал кораблю закачать всю информацию мне. Продублировать аварийным пакетом.

Пилот трогал кончиками пальцев мокрые иголки, дышал свежим июнем и, видимо, очень не хотел рассказывать.

– Это очень больно и, честно говоря, против всяких инструкций. Но только так я мог быть уверен, что сумею сохранить весь комплекс данных. Теперь я потихоньку схожу с ума, но пакет сохраняю.

– Что можно сделать?

– Говори со мной. Будь поблизости. Больше ничего не сделаешь.

– А вот то, что я видел. Это откуда?

Михеев потянулся.

– Это, Стас, часть нашего с «Гамаюном» мира. Мое прошлое. Воспоминания. Кое-какая аппаратура синтетической реальности находится в капсуле. Ты свой реал-модуль напрямую через нее подключил. И правильно сделал. Ты нас довези. Обязательно довези.

* * *

Сдернув лианы, Стас от души помянул всю нечисть, какую знал. Выбрался из кресла и стал искать аптечку. Вот. Три ампулы энергетика. Принимать, понятно, в крайнем случае и прочие благоразумные предупреждения. Одну он раскусил сразу, еще две сунул в карман и снова сел за пульт. Так, что он не успел сделать? Выставить оповещение – сразу, как только «Вепрь» запеленгует башню, пусть сигналит. Поднять «домового», проверить маршрут, скорректировать, а то придется вездеходу нырять в речушку в самом широком месте. Справится, конечно, но время потеряет. Так что давай лети, дружище, и не попадись на обед фауне.

Энергетик переливался в голове холодной яркой волной, делал предметы яркими, движения точными, а мысли очень конкретными и резкими. Снова застегнув страховочную сбрую, Стас длинно выдохнул и достал из гнезда приборной панели лиану контроля систем. Конечно, использовать ее, находясь в модуле синтетической реальности – авантюризм в чистом виде, но! об этом он будет думать потом.

* * *

Потом он болтался в кресле и радовался, что пристегнулся, потому что сил двинуть рукой уже не было. Вторую капсулу он раскусил спустя пятнадцать часов после первой. К тому времени он уже путал изображения на мониторах и ощущения реала, которые все сильнее размывались наложениями Михеева: пилот проваливался в прошлое, и Стас вместе с ним. Он просто не успевал выхватить его, вернуть в теплую летнюю Москву. Шел по следам. В мертвую африканскую деревню, где бесстрастный Михеев переворачивал ссохшиеся детские трупы с раздутыми животами и кому-то докладывал:

– Да, все правильно. Испытывали маркетинговый искин. Видимо, выявляли наиболее эффективное воздействие для повышения лояльности клиентов. Все правильно, переборщили с установочным воздействием.

Невероятно тонкая мертвая рука падает в пыль. Михеев подзывает кого-то в форме:

– Полная зачистка.

В крытые соломой хижины бьет струя огня.

Стас снова тащит Михеева за собой, «Вепрь» кренится, и приходится смотреть, что на маршруте. На маршруте размытый берег реки, который умная машина преодолевает, но время потеряно.

Время непрестанно гонит его по рассыпающемуся миру Михеева. Стас видит, как в Вене Михеев предает экологов, собиравшихся освободить животных, над которыми проводили опыты по изменению поведения, и программу благополучно завершают. Заказчик доволен. Животные творят такое, что Стасу делается страшно. Михеев крадет результаты программы. В Монреале он тихо убивает нелегального разработчика нейроинтерфейсов, вывозит разработку и продает ее корпорации. Параллельно вербует сотрудника корпорации.

– Теперь разработка под контролем и есть серьезные ресурсы для развития, – говорит он кому-то.

Стас хочет ударить Михеева, но тот смотрит на него прозрачными глазами и спрашивает:

– Стас, мы успеваем? А то мне что-то нехорошо.

Стас сдирает холодные налобные контакты и кричит от гнева и отвращения. Плачет. От гадливой жалости.

Вездеход упрямо карабкается по склону, мониторы заливает стена дождя. Надо идти обратно.

Михеев сидит за столиком кафе и разговаривает с неприятным типом. Тип стреляет по сторонам блестящими глазками, трет потные ручки. Михеев шипит:

– Я был в той деревне. Я знаю, что разработку вывезли в Москву. Говорите! Что. Сейчас. Делает. Профессор.

Тип мнется и очень хочет убежать. За окнами кафе метет пурга, и сквозь нее поднимает в серое небо купола еще не музей, еще храм – огороженный, с телемониторами по периметру, на экранах священники и реклама какого-то банка.

– Вы обещаете, что Комиссия меня вывезет?

– Обещаю, – морщится Михеев, – но мне надо знать, насколько эффективно этот искин работает.

Человек с бегающими глазками оглядывается. Горячо шепчет:

– Я знаю, что лаборатория где-то на окраине. Знаю, что испытания назначили на предновогоднюю распродажу. Говорят, будут проверять в полевых условиях. Уровень эффективности должен быть не ниже восьмидесяти процентов. Хотят измерить, насколько возрастут продажи, если применить алгоритмы под управлением искина Профессора.

Купола за окном ползут, улица растекается, превращается в площадь. Михеев из машины смотрит на огромное здание с надписью «Детский мир». Рядом с ним коротко стриженный человек барабанит пальцами по рулю.

– Мы не успели. Они уже запустили искин. Испытание началось.

Свет в окнах пульсирует, и от этой пульсации Стасу делается очень плохо. В здании нарастает гул. Многоголосый торжествующий вопль. Что-то грохочет. Вопль перерастает в экстатический вой, длится, немыслимо долго тянется, затихает. По ступеням магазина текут тонкие черные струйки.

Стас долго не понимает, что это кровь. Не может этого выдержать. Зло всхлипывая, раскусывает последнюю капсулу и смотрит в дождь.

«Вепрь» тихо раскачивается, капсула с умирающим монстром тихо раскачивается, мир вокруг Стаса тихо раскачивается. Мир Михеева размывается. Теперь это абстрактное серое пространство, в котором лишь изредка возникают осмысленные фрагменты реальности. Стас устремляется к ярко освещенному пятну.

Михеев сидит за столиком ресторана с сухопарым черноволосым человеком. Человек этот звенит от внутреннего напряжения, говорит тихо, отрывисто.

– Вы страшный человек, Михеев. Вы дождались испытания жуткого оружия, которое взламывает мозг. Вы знаете, сколько людей погибло в «Детском мире»?

Михеев аккуратно раскладывает салфетку.

– Пятьсот шестьдесят два человека. Еще сто сорок скончались в больницах позже. Какое отношение это имеет к нашему делу? Вам нужна эта разработка? Я ее передаю.

– Михеев, вы работаете на Комиссию, которая собирает в своих руках самое страшное оружие за всю историю человечества. Вы убиваете людей, предаете. Вы совершенно безжалостны, для вас мертвые дети – это «сопутствующие потери». Зачем вы помогаете нам?

И тут Стас узнал его. Это же Сергей Слепнев, лидер «Нового гуманизма». Тот, кому удалось невозможное – двинуть человечество к Эре Объединения.

Михеев с аппетитом жует. Хищно улыбается.

– В вашем прекрасном светлом завтра мне места нет. И я это знаю. Я это для себя решил. Но без таких, как я, это завтра никогда не наступит. Вот ведь какая штука.

Отвратительно страшный, Михеев откидывается на спинку стула, вытирает салфеткой губы:

– Считайте, что я так развлекаюсь. Не даю человечеству погрязнуть в повседневности. А если светлое завтра случится, я уйду. Сяду на краю вечности и буду болтать ножками.

* * *

Индикаторы медблока меланхолично пульсировали красным. Стас тупо смотрел на огоньки, не понимая, что его так раздражает. Это сигналил «Вепрь». Он поймал сигнал базового лагеря.

Ветер рвал дождевые полотнища, в разрывах мелькало тонкое белое тело центральной башни с голубым огнем маяка наверху. Стас с облегчением передал управление системе лагеря и вошел в реал.

Михеев сидел в центре серой пустоты и непонимающе смотрел на деревья Измайловского парка, проступавшие вдалеке, на краю видимости. Стас сел рядом.

– Мы на месте. Сейчас «Вепрь» входит в шлюз.

– Успеваем. Сразу подключай меня к системе связи.

Стас поймал взгляд Михеева:

– Медблок говорит, что ты не выживешь. Подключу – и убью тебя.

Михеев молча пожал плечами.

– Зачем ты заставляешь меня решать? – от обиды у Стаса дрожала нижняя губа.

Пилот улыбнулся:

– Допустимые потери, земледел, допустимые потери. Подключай.

Глава 1. Возвращайся, звездоход

Планету Михеев полюбил. Окоем тут был далекий, в степи колыхалась высокая голубоватая трава. Далеко, у темной полосы леса, закрывая горы, ворочалась тяжелая черная туча, изливалась дождем. А после дождя вставали над степью яркие радужные столбы. Били в небо, звали давно ушедших богов, небеса молчали. Михеев тоже отзываться не стал, скинул стандартный исследовательский комплекс и продолжил любоваться радугами. Хотя какие они радуги? Дуги-то и нет.

Ему нравились здешние рассветы. Неторопливые, величаво растекавшиеся теплым, совершенно невозможным оранжево-синеватым светом по бескрайним степям. Восходящее древнее светило ласково, по-стариковски осторожно гладило склоны усталых, осевших под весом миллиардов лет гор, блестело на серо-голубоватой воде безымянного океана, и даже тени развалин, которые Михеев вроде бы увидел на одном из континентов, были мягкие, сглаженные.

Поэтому в течение корабельного дневного цикла Михеев обязательно просил «Алконоста» хоть раз зависнуть в зоне восхода. Недолго думая, он и планету назвал Рассвет, предоставив штабу Дальней разведки самому разобраться с координатным индексом.

Скинул информпакет и забыл. Конечно, он должен был еще и выйти на связь, но для этого надо возвращаться в зону устойчивой связи, а Михеев терять время не хотел. Поэтому выстреливал пакет, а к нему присобачивал короткий отчет «Алконоста» о состоянии пилота и самого корабля.

«Алконост» это категорически не одобрял, поэтому, как только Михеев входил в консенсус-реал, выбирал образ курносой сероглазой девчонки в чуть мешковатом комбинезоне разведки и долго укоризненно смотрел на пилота, вместо того чтобы, как положено, доложить о проделанной работе и ближайших целях.

Михеев тяжело вздыхал и обещал, что больше не будет. Оба они знали, что будет и что корабль, хоть и является согласно Кодексу разума биологическим объектом, наделенным способностями к мышлению и построению логических связей, а также самоосознанием (определение длилось и длилось, и его до конца не помнил, кажется, и сам «Алконост»)… но без согласия пилота сделать с пилотской безответственностью особо ничего не может, поскольку при создании добровольно наложил на себя определенные ограничения в свободе воли. Мог бы, конечно, и не накладывать, но решил быть с человечеством.

Оба они до сих пор присматривались друг к другу. «Алконост» знал, что прошлый корабль Михеева погиб, спасая пилота, а Михеев – что пилот, которому поначалу предназначался «Алконост», по каким-то причинам всего раз вошел в консенсус-реал, после чего вернул корабль на базу и навсегда ушел из Дальней разведки. Говорят, и из космоса вообще.

Присматривались они друг к другу бережно, работали слаженно, и Михеев все больше успокаивался, привыкая и к новому кораблю, и к новому телу. Прошлое безнадежно погибло вместе с «Гамаюном», и если бы не молоденький земледел, примотавший издыхающую капсулу с пилотом к вездеходу, то не удалось бы спасти и сознание. В принципе, Михеев был готов и к этому, сам о том сказал земледелу.

Но Вселенная оказалась не то безумно милостива, не то нестерпимо жестока и дала ему возможность снова уйти к звездам. Михеев ушел, как только появился шанс – корабль, от которого отказался пилот. Ему порой казалось, что он ощущает в «Алконосте» едва заметную грусть, скрытый надлом, о котором корабль может и сам не знать. Хотя, конечно, такого не могло быть – он же прошел все возможные проверки, и его признали годным к использованию на сверхдальних маршрутах, выходящих за фронтир Сферы разума.

В этом было что-то от холодных солнечных октябрьских дней, когда золотые шапки еще не облетевших берез особенно ярко и щемяще возносятся к сине-стальному небу. Михеев любил осень.

Он скидывал очередной пакет с донесением и снова нырял к Радуге. Порой ему казалось, что служба Дальней разведки его забыла. Оказалось – ошибался.

* * *

Бортовое время воспринималось как 8:15 утра. Михеев как раз закончил любоваться рассветом. По телу прошла последняя волна тонизирующего массажа, который в его личном реале воспринимался как классическая утренняя гимнастика. Он, конечно, осознавал, что его физическое тело лежит в пилот-коконе, а мышцы поддерживают в рабочем состоянии медсистемы корабля, но воспринимал это совершенно отстраненно. Иногда он думал, что это ненормально, но, в конце концов, много ли нормального в существовании посмертника? Пользу приносит, и хорошо.

А тут еще и такие рассветы за бортом дают! Не жизнь, а сказка.

Михеев приказал выпустить «Рыбку», и юркий автоматический зонд вывалился из открывшейся в псевдоплоти корабля трещины стартового отсека. Блеснул на серо-голубой дельфиньей коже бота луч восходящего светила, аппарат ушел вниз.

Михеев решил наконец проверить развалины. Они уже почти сливались с ландшафтом, и поначалу даже исследовательский комплекс «Алконоста» их не распознал, но что-то заставило разведчика обратить внимание на холмики, которые виднелись там, где степь переходила в предгорья. Оказалось, действительно фрагменты построек. Убедившись в том, что это искусственные сооружения, они с «Алконостом» запустили стандартную процедуру проверки планеты на наличие следов разумной деятельности, но кроме этих едва заметных руин так ничего и не обнаружили.

Михеев хмыкнул и решил, что, как только «Рыбка» выполнит первоочередную исследовательскую программу, он натравит ее на развалины. Нет, правда, планета с совершенно не затронутой разумной деятельностью биосферой, и на тебе – пусть и разрушенные, но явные следы цивилизации. Причем, высокоразвитой. По шкале Евстигнеева, примерно уровня Земли эпохи Первого Исхода.

Михеев даже запустил по всей корабельной базе поиск возможных совпадений, особо указав возможное сходство с туннельными базами, на что «Алконост» медовым голосом поинтересовался, не решил ли его пилот превзойти самого Евстигнеева и раскрыть загадку «туннельщиков». Михеев смутился и сделал вид, что вопроса не понял. Но, направляя «Рыбку» к развалинам, покусывал губу. Не покусывал, конечно, это корабельный реал старался вовсю, но какая разница, если это помогает ему выполнять задачу?

Бот уже выходил на прямую видимость, и Михеев решил подключиться к его сенсорному комплексу. Переключил реал-комплекс в режим прямого соединения, увидел несущуюся ему навстречу голубоватую траву, вдохнул ее мятно-дождевой запах и… Перед глазами встал черный экран.

– Пилот, для вас аларм-пакет с требованием немедленной распаковки.

«Алконост» говорил сухим служебным голосом, и это неожиданно покоробило Михеева. Хотя он прекрасно знал, что при получении аларм-пакета корабль переключал все доступные резервы на его распаковку и уходил в готовность к аварийному старту.

«Рыбка», значит, возвращается домой. И кому принадлежат странные развалины, он так и не узнает. М-да.

– Распаковывай.

По черному экрану побежали зеленые буквы:

«Банев – Михееву.

Звездоход, возвращайся немедленно».

– Н-да, – уже вслух сказал Михеев.

Очень в духе начальника Дальней разведки и, по совместительству, службы обеспечения безопасности Сферы разума. Максимум конкретики, минимум информации. Банев не доверял любым видам связи. Говорил, что дело не в недоверии людям, а в желании оградить их от ненужного беспокойства. Но Михеев думал, это говорит в нем та часть, что помнила старый мир. Была тем, старым Баневым, который – боги, когда же это было? – сидел напротив Михеева в пустом утреннем кафе на окраине Москвы и, не веря своим глазам, смотрел на корпуса кораблей Исхода смотрел, и плакал, оттого что дожил.

Михеев не плакал, слишком погано было на душе. В то утро он окончательно осознал, что творил вещи, которым нет места в этом новом мире, открываемом кораблями, и решил уйти. Банев, наоборот, решил остаться. В итоге, оба оказались там, где оказались. И оба не помнили как…

Пришло ускорение. Михеев ощутил его не телом, не чувствами – он сам и был кораблем. Стал в тот момент, когда принял решение уйти. Проклятье, как же он не любил возвращаться в Обитаемый космос. Надо посмотреть по дороге, что успела записать «Рыбка».

* * *

Почему проект системной станции решили назвать «Водолей», уже никто и не помнил. Конечно, можно было послать запрос к Мировому информаторию, но это считалось как-то не комильфо. Один из многих обычаев, сложившихся за века освоения космоса. Даже сам Михеев, который присутствовал при зарождении первой станции, уже точно не помнил, кто и почему решил так назвать проект. Часто говорили, что название идет от созвездия Водолея, якобы в одной из его систем и была выращена первая станция, но Михеев точно помнил, что нет, не там.

Произошло это гораздо ближе к Старой Земле, в системе Альфа Центавра, и сейчас станция, наверное, уже слабо напоминает тот изящный росток, что появился волей человека в центре звездной системы и стал развиваться, выбрасывать ветви, посадочные листья для внутрисистемников, мощные узлы живых помещений, огромные, тут же повернувшиеся к звезде цветки энергоприемников.

В любом случае название прижилось. «Водолей», который делили между собой служба Дальней разведки и «безопасники», был модернизированным – техноселекционеры выли, когда Банев выдал им желаемые характеристики, смотрели на него умоляющими глазами и шепотом спрашивали: «На черта тебе такое?», но Банев на то и Банев, он был неумолим, и «мичуринцы», стеная, сделали то, что ему было надо. Начальник «звездоходов» злопамятным не был, поэтому просто добродушно посмеивался, припоминая безудержную ругань, стоявшую у него в кабинете при зарождении проекта «Водолей».

* * *

Толком вникнуть в записи «Рыбки» Михеев не успел. Хватило времени только просмотреть панорамы облета и основные данные комплекса. Подтвердилось, что это искусственное сооружение и что, как Михеев и предполагал, большая его часть находилась ниже поверхности планеты: не заглубилась в результате оседания, а изначально размещалась ниже уровня почвы. На этом – все. Даже помоделировать внешний облик на основе снимков не успел.

«Алконост» вынырнул в трехмерность, и прямо по курсу Михеев увидел систему, где его с нетерпением – а как же еще? – ждал Банев. Хоть и не любил Михеев эти возвращения, но честно себе признавался: зрелище обжитой системы каждый раз повергало его в восторженно-юношеское состояние, когда любое достижение человечества воспринимаешь как свое.

Отсюда, с границы, система для пилота, находящегося в навигационном реале, напоминала драгоценный камень, переливающийся волнами успокаивающего зелено-голубоватого света. Михеев воспринимал и видимые в обычном спектре «грибы» орбитальных лифтов, шляпки которых светились бело-голубыми и зелеными огнями причальных огней, и синие с фиолетовым отливом обозначения внутрисистемных трасс, и, совсем уже на грани восприятия, спокойно-деловитый насыщенный синий с медвяно-солнечными мазками эмофон системы. Судя по состоянию эмофона, все в порядке, и Михеев облегченно выдохнул. И тут же напомнил себе, что Банев его вызвал явно не для того, чтобы побеседовать о несвоевременных отчетах.

– Я связалась с диспетчерами системы, – заговорил мягким женским голосом «Алконост», – нам дают коридор к станции, личное распоряжение старшего диспетчера системы. Приказано идти на максимально безопасной скорости.

Вот это да, Банев выбил коридор-прим для обычного разведчика. Что же такое ему нужно? Под ложечкой нехорошо засосало – чутье подсказывало Михееву, что такой поспешный вызов может быть связан только с его прошлым. Тем самым, от которого он старался сбежать как можно дальше к звездам.

Михеев. Дурные сны.

Азия. 21… год

Тела были маленькие, худенькие, серо-желтые. Михеев смотрел на их тощие коленки и вспоминал кузнечиков, которые жили на поляне перед домом его родителей. Точнее, дачей, куда они приезжали, начиная с весны, почти каждые выходные, и отец косил лужайку электрической газонокосилкой.

Михеев помнил, как мама каждый раз переживала, что отец жжет слишком много дорогого электричества, но папа только отмахивался – Михеев лишь позже понял, что отец скрывался за стрекотом газонокосилки от всего мира.

Кузнечики выстреливали из-под ножей древней, со следами первоначальной зеленой краски машинки, высоко взлетали в воздух и снова прятались в траве. А маленький Михеев их ловил, с испуганным восторгом зажимал в сложенных ковшом ладонях и вздрагивал, когда кузнечик стукался в ладони, пытаясь выбраться.

Михеев на мгновение закрыл глаза, возвращая сосредоточенность. Надо же, как интересно мозг пытается вытеснить то, что не может уложить на соответствующую полку. Ну, ничего, найдем, найдем полочку. Рационально воспринять и классифицировать можно все. В этом Михееву не было равных, за то и ценили.

– Уровень воздействия? – спросил он молчаливого ассистента, ожидавшего, как и положено, в шаге позади.

Ассистент сверился с полупрозрачной пластиной планшета.

– Мы давали до семидесяти шести процентов от максимума в течение пятидесяти шести часов, – доложил он.

Михеев вдруг обратил внимание, насколько неуместной здесь, среди мертвой деревни в джунглях, выглядит его кремовая водолазка.

Семидесяти, значит, шести процентов. Михеев покрутил цифры в голове, попробовал на вкус. Горьковато, однако. Это, конечно, не пиковый показатель, но тоже близко к верхнему пределу, а пятьдесят шесть часов – это почти трое суток.

– Степень разрушения материала? – сухо уточнил он, не отводя глаз от обтянутых серой кожей коленок. «Материала»… любят в корпорациях эвфемизмы, ох и любят…

– Порядка восьмидесяти процентов, точнее еще не обсчитали, – с виноватой миной доложил ассистент.

То есть около двадцати процентов жителей трех деревень, затерянных где-то в глубокой жопе джунглей, давно погрузившихся в родоплеменные отношения – спасибо тем же корпорациям, – оказались все же невосприимчивы к программе.

Хотя с чего это он решил, что невосприимчивы? Живучи сверх расчетных для данного региона расчетов аналитиков компании, это да. А вот как на них подействовала программа, это еще неизвестно. Они могли оказаться в первых рядах тех, кто с ножами для рубки подлеска – страшными, обманчиво неуклюжими штуками – рванули рубить и резать страшных демонов, в которых программа превратила жителей соседних деревень, истово веруя, что защищают свое новое божество.

Резать и рубить – да, насиловать – ни-ни. Это было одним из главных условий заказчика – обкатать именно этот параметр. Он был крайне важен и назывался очень красиво (Михеев аж непристойно гоготал, когда читал, и испытывал искреннее наслаждение, глядя на рожи корпорантов): «Методы по оптимизации тенденций изменения демографического фактора в зоне проведения экспериментального воздействия на политико-маркетинговые установки местного населения».

Хорошо воздействовало, качественно.

– Проанализировать уровень воздействия установок на выживших. Отдельно ищите тех, на кого воздействие оказалось минимальным. Вообще тщательно ищите тех, кто выбивается из нормы в обе стороны. Если найдете – изолировать, если ранены – лечить. Полная информационная изоляция – это важно. Все понятно?

Ассистент кивнул. Понятно, конечно. И планшет, разумеется, у него в режиме стрима, зашифрованный поток идет к заказчику двадцать четыре на семь.

– Что с отработанным материалом?

Вот же гнида. Задает каждый раз вопрос, хотя прекрасно знает ответ. Но стрим, стрим, корпоративная этика, прикрой свою жопу.

Михеев пожал плечами:

– Как обычно. Полная утилизация.

* * *

– Михеев, это нерационально, – сказал «Алконост» тихо и, как показалось Михееву, с сочувствием.

Он и сам знал, что нерационально, но полное возвращение в явный мир, необходимость разорвать связь с корабельным реалом заставляли его нервничать. Да что там, говори честно, пугали до дрожи. Он знал, что не уникален, через это состояние проходили все пилоты Дальней разведки, разум которых сливался в единое целое с кораблем. Но «Алконост» осознавал, что у пилота были и другие причины не слишком стремиться в Обитаемый космос. Не все причины он понимал, но психоэмоциональное состояние чувствовал, как никто другой.

– Сам знаю, – буркнул Михеев.

Сейчас он бежал по дорожке Измайловского парка, его лесной части. Вбежал с того входа, что на 11-й Парковой и теперь честно пытался одолеть подъем, выводивший на петлю вокруг Серебрянского пруда. Мало ему душевных переживаний, так еще и оболочку надо готовить к столкновению с явным миром. Для чего корабль с полной безжалостностью устроил ему программу физической реабилитации.

– Вот тебе и симбиоз, – пыхтел Михеев, одолевая подъем.

Ну хоть картинку красивую сделал: нежная весенняя листва, запах земли и дерева после легкого дождя и… вот, зараза… малышня на самокатах, которая стайкой вылетела из-за поворота.

– Сосредоточьтесь, пилот, вам надо приводить в порядок рефлексы, – нежно проворковала не пойми откуда появившаяся дева лет двадцати пяти в спортивном костюме. Волосы собраны в конский хвост, лицо безмятежно.

– Конечно, тебе-то что? Создал аватар да издевайся!

Вот и пруд. Подъем позади, уже хорошо.

Девица задорно подмигнула и убежала вперед. Михеев, ожесточенно сопя, повернул налево, уходя с асфальта на дорожку. Ну, конечно, «Алконост» предусмотрел и вязкую, размокшую после дождя глину.

– Спасибо тебе, птичка.

* * *

– Говорит корабль Дальней разведки «Алконост», пилот Михеев. Прошу разрешения на стыковку.

– «Алконост», станция «Водолей». Сигнал вижу ясно, стыковку разрешаю. Нужна ли помощь?

Неизвестный Михееву диспетчер, конечно, уже получил все данные от корабля и знал, что у прибывающих все штатно, но этой фразой всегда встречали все корабли Дальней разведки. И Михеев с удовольствием ответил ритуальным: «Все штатно».

Им выдали направление к верхней причальной ветви. Михеев переключил визор в режим обычного человеческого глаза и с отстраненным удовольствием наблюдал, как растет, заполняя пространство, серо-стальная губчатая причальная ветвь, превращаясь в огромную плоскость, к которой неторопливо подплывал вдоль центрального ствола станции «Алконост».

Михеев сделал прозрачной всю пилотскую сферу и теперь стоял-висел в пустоте. Внизу, под подошвами, сновали деловитые «домовые» – служебные симбиоты станции, проверяя состояние ствола, точечно аннигилируя случайный мусор, выстреливали сенсорные пучки, ощупывая подходящие к станции контейнеровозы, яхты, пассажирские внутрисистемники. Один мазнул излучением по «Алконосту» и вдруг совершенно человеческим жестом выдвинул манипулятор, ткнул им пару раз вверх, давай, мол, поспеши.

Ничего себе, Банев, получается, места себе не находит, если следит за его стыковкой в реальном времени. Что, черт побери, происходит? Ладно, смысл дергаться, скоро он все узнает. Вон уже раскрываются причальные щупальца, расходятся в стороны и нежно обхватывают вытянутое, стремительное тело «Алконоста».

* * *

Как ни готовься, а переход от корабельного синтетического реала, пусть и такого совершенного, как на кораблях Дальней разведки, к настоящей полноценной яви физического мира бьет по нервам. Чтобы этого удара избежать, и проводят курс психофизической декомпрессии, постепенно возвращая пилотов Дальней разведки в мир.

Банев Михееву такой возможности не дал, приказал ограничиться возможностями корабельного медикологического комплекса. Михеев отложил это нарушение правил безопасности в копилочку и решил, что непременно напомнит о нем начальнику службы.

«Как передать это ощущение, что все вокруг другое?» – думал он, шагая по коридорам базы, вежливо раскланиваясь с незнакомыми людьми, которые уважительно кивали в ответ или вскидывали ладонь к виску, видя его шеврон на неброском бежевом комбинезоне.

Тело иначе реагировало на каждый приближающийся предмет. Напрягалось в ожидании столкновения, когда каждое касание бьет током, потому что нервы, мозг и вся прочая человеческая начинка отчего-то считает, что любые впечатления от соприкосновения с реальными предметами должны быть острее, чем в синтетическом реале. Цвета же, наоборот, казались приглушеннее, чем ожидал привыкший к синтетике мозг. От этого возникал довольно сильный диссонанс восприятия.

А главное, во всяком случае для Михеева, – запахи. Неожиданные, сбивающие с толку, непривычные, непонятно с чем связанные. Запахи были повсюду. Этот феномен медикологи тоже хорошо знали, понимали, откуда он берется – самый совершенный синтет-реал опирался на чувственный опыт пилота. Корабль не мог, да и не должен был в целях безопасности, предлагать пилоту ничего из того, что выходило бы за рамки его сенсорного опыта. Поэтому и запахи, которые пилот ощущал в синтете, базировались на его восприятии, привязывались к тем объектам, с которыми их связывал пилот.

Вот, скажем, Михеев почти не помнил, как пахнет сирень. «Алконосту» удалось вынуть какие-то детские воспоминания, скрытые за гранью осознанной памяти, но не более того. И сейчас, вдруг почувствовав легчайший аромат сирени, пилот заозирался, пытаясь понять, откуда этот запах, намертво увязанный в его голове с огромными белыми кистями цветов на дереве и фонтаном, в струях которого бегала ребятня. Он обернулся – по коридору удалялась стайка девушек, они о чем-то шептались, смеялись, и лишь теперь он понял, что сиренью пахла вон та, с короткой, почти мальчишечьей стрижкой, невысокая шатенка.

Настоящей сиренью, ты глянь… Ему показалось, что он нелеп и неуклюж. Стоит посреди бело-золотистого коридора, полного спокойного света, какой бывает только на станциях, где светильники скрыты в толще сверхпрочного пенистого коралла, и крутит тяжелой шишковатой лысой башкой. Загорелой, с намертво отпечатавшимися круглыми отметинами подключения к системам «Алконоста».

– Вот нам только панической атаки не хватало, – пробурчал он себе под нос и пошел дальше, глубоко сунув руки в карманы и остро жалея о том, что отключен от «Алконоста» и корабль не выдаст ему отрезвляюще ехидное замечание в ответ.

– Сам, теперь все сам, как раньше люди жили, – вздохнул Михеев.

Коридор выходил в широкий круглый зал – значит, он уже близко к центральному стволу. Заметил автоматы, здесь их стилизовали под скатерти-самобранки из русских сказок, тронул сенсоры, выбрал стакан морса. Что значит, какого? Клюквенного, конечно. Такого, чтобы от кислинки и холода зубы ломило. С холодом, правда, обманули, но напиток оказался достаточно кислым и прохладным, чтобы окончательно успокоить его и вогнать в рабочее состояние, без которого являться на встречу с Баневым бессмысленно.

Кстати, стоило уточнить, далеко ли от него кабинет начальника. Информаторий выдал на глазной имплант «духа» – персональную навигационную программу, и Михеев отправился за зеленоватой точкой, которая вывела его к ближайшему гравилифту. Три яруса наверх, пройти по коридору до второго поворота направо, третья дверь слева. Михеев резко выдохнул и постучал.

Глава 2. Крылья «Хугина»

– Это было мое решение. Я приношу пользу человечеству так, как умею, – мрачно сказал Михеев.

Смотреть на Банева не хотелось, и он не смотрел. Смотрел в зеленое стекло стола. Банев что-то двигал на подоконнике, позвякивал и похрустывал невидимым.

– Дурак ты, Михеев, – осторожно, пробуя каждое слово на вкус, сказал Банев и добавил, уже уверенней: – Точно дурак. Ты не пользу приносишь. Ты от человечества ушел. Спрятался. Ты себя наказываешь и жалеешь. Что хуже, я, если честно, не знаю.

– Лурье тоже ушел. И пораньше моего. – Михеев хотел сказать это с холодным бешенством, но получилось как-то жалко. Аж уши покраснели.

– Лурье у меня под рукой нет, а ты есть, и ты нам нужен. Нам, людям. От которых ты решил уйти, потому что, видите ли, недостоин жизни в прекрасном обществе будущего и должен искупить свои кровавые преступления непрерывным страданием и принесением пользы. – Банев вдруг со всей силы грохнул ладонью по столу и заорал: – Ты эгоист, Михеев! Ты пещерный самовлюбленный эгоист, который упивается своими страданиями!

Слушать это было совершенно невыносимо, и Михеев очень спокойно представил, как сейчас встанет, одернет куртку, коротко поклонится бушующему Баневу и выйдет из комнаты, тихо прикрыв дверь. Абсолютно спокойный, корректный, готовый к новому глубокому поиску. Но отчего-то он продолжал сидеть, смотреть в стол, а щеки невыносимо горели.

– Ты, Михеев, трус, – с нехорошим спокойствием сказал Банев, – ты попросту сбежал. В тот момент человечество могло себе это позволить, и тебе помогли. Тебя отпустили в космос, где ты мог безопасно погружаться в свою дрянь и слякоть, пережевывать ее и жалеть себя. А сейчас тебя позвали. Как человека. Я лично позвал. Потому что поверил, что ты еще человек. – Он вскочил, заходил по комнате, сунув руки в карманы. – И все еще верю. Хотя дурак.

Желание уйти стало совершенно невыносимым. Забраться в кокон «Алконоста», почувствовать, как он ласково обнимает его, сливается с пилотом – могучий, доверчивый и все понимающий. Запросить в ЦУП-Дальнем задание, дать запрос на ресурсы – ресурсы для нужного полезного дела, а не вот этого не пойми чего, о чем Банев пока толком и не сказал. Но и так ясно: понадобился осколок прошлого. Древний уродливый осколок разорвавшейся гранаты, искалечивший не одну жизнь.

– Я не хочу никого выслеживать. – Слова давались с трудом. Нужно молчать, конечно, Банев только и ждет, чтобы он дал слабину. – Я не хочу никаких погонь и подозрений. Дай мне уйти, Банев, чтобы я думал, что хотя бы сейчас человечество умеет обходиться без тайн и слежки. А позвал ты меня как раз для этого, что я тебя, не знаю?

Банев как-то сразу успокоился. Сел на диван напротив Михеева и принялся чистить какие-то белые круглые орешки. Михеев вспомнил, что давно не ел.

– А ты, значит, так решил. Я, мол, жизнь и мораль свою на алтарь человечества положил, в звездный скит ушел, и человечество теперь пребывает в раю. Абсолютном и неизменном. Конец истории, значит, наступил. Хеппи, значит, энд.

Сейчас снова кулаком по столу двинет, решил Михеев. Банев аккуратно ссыпал скорлупу в изящную корзину у стола и отряхнул руки.

– Ан нет, дорогой мой друг Михеев. Сегодня вот с утра я читал увлекательный доклад группы энтузиастов, которые просят разрешить постройку поселения посередь Маракотовой бездны. Для исследования влияния изоляции на пси-способности младенцев. Младенцев, Михеев! А в Совете ходит по комитетам предложение разрешить добровольцам полную перестройку организма для колонизации Титана, а также, – тут Банев поднял глаза к потолку, читая по памяти, – а также иных планет, терраморфинг которых нецелесообразен с экономической точки зрения, но освоение которых может принести несомненную пользу человечеству. Какое изящество формулировок, а, друг мой? Корпоративщики нашего с тобой прошлого точно пришли бы в восторг!

А знаешь ли ты, Михеев, – он нагнулся к собеседнику, уперев руки в колени, – как продавливает одна из групп Академии наук поправку, позволяющую новый виток разработки полномасштабного искусственного интеллекта, мотивируя это как раз повышением общественной морали и новым уровнем ответственности человечества. И они по-своему правы, друг мой. Оперируют, знаешь чем? Достижениями педагогики и нашим же постулатом о роли социальной среды в формировании личности. Про дискуссию о полном возрождении личности и праве на посмертие тебе рассказать?

Михеев молчал. Было невыносимо стыдно.

– А про то, что Поля Возрождения, где мы пытаемся восстановить полную личность умерших, уже существуют, рассказать? И не просто восстановить, а дать принципиально иной опыт, который им позволит жить снова, но уже на совершенно ином уровне восприятия мира? А? Каково?

«Зачем он мне говорит об этом? – думал Михеев. – О Полях я и сам знаю, об этом подробно есть в Мировом информатории. Но остальное-то зачем?»

– И каждый из «воскрешенцев» – доброволец и понимает, что эксперимент может закончиться, Поля законсервируют и их личности отключат от информационных и энергоресурсов. Проще говоря, они второй раз умрут. Ну так как? Конец истории и райское блаженство? – Банев подался вперед и с искренним наслаждением сказал: – Ты ни черта не знаешь, Михеев.

Разговор получался тягостный и ненужный. Михеев в который раз прокручивал обвинения Банева, находил неотразимые аргументы, уже открывал рот, чтобы бросить в оппонента слова – еще более обидные, еще более правильные, но продолжал молчать. Потому что знал – Банев выслушает. Молча кивнет и отпустит его, Михеева. Даст «добро» на вылет. Но больше никогда не поинтересуется, где сейчас «Алконост», и никогда больше не позовет Михеева. Поэтому пилот сидел и глотал обидные слова. Наконец поднял широкую, тяжелую ладонь:

– Ты не о том говоришь. Хватит давить меня моралью, а то додавишь. И ты это знаешь. Говори уже, что случилось.

Банев откинулся на спинку диванчика и запрокинул голову, с интересом изучая что-то на потолке.

– Объект «Фенрир».

– Твою мать, – четко выговаривая каждое слово, сказал Михеев.

* * *

Молодежь сидела напротив, на том диване, где тремя днями ранее сидел Банев, и внимательно, со спокойным любопытством, смотрела на старших. В основном, на Михеева.

Земледел здорово изменился за эти десять лет. Внешне остался почти таким же, как был, лишь волосы выгорели, да прическа стала еще короче, и из татуировок осталась лишь полоска красных ромбов с точками посредине. Полоска начиналась у запястья и уходила выше, за локтевой сгиб, исчезая под закатанным рукавом линялой легкой куртки с шевроном службы терраморфинга на плече. Михеев насчитал пять ромбов. Пять символов плодородия. Знаков того, что ты засеял планету земной жизнью, приспособил ее для нужд человечества. Интересно, выше есть ромбы? Даже пять – очень и очень круто для десяти лет.

Было во взгляде земледела что-то такое, что заставляло Михеева чувствовать себя неуютно, хотя он знал, что тогда на Энтее поступил совершенно правильно. Информация, которую он должен был отправить в службу безопасности, стоила и его жизни, и жизни земледела. И он снова поступил бы так же и так же приказал бы подключить его умирающее сознание к передатчику, до которого юный в то время земледел, получивший свое первое задание по терраморфингу, тащил его в вездеходе, не зная сна и усталости.

Чудом было уже то, что «Гамаюн», первый его корабль, спас пилота ценой своего существования, вторым чудом – сообразительный и умелый земледел. А третьим – то, что Михеев сумел прийти в себя на борту рейдера «Сергей Павлов» и вспомнить последнее, что запечатлело ускользающее сознание, – лицо плачущего земледела, шептавшего что-то искусанными в кровь губами.

Михеев выздоровел, нашел своего спасителя, протянул земледелу руку, тот молча двинул его в ухо и ушел. Михеев не обиделся.

Но при разговоре с Баневым ту встречу вспомнил. Сразу, как только начальник, вернувшись к своей обычной невозмутимой деловитости, сказал:

– Кандидатуры для команды я тебе уже подобрал.

– Ну нет, отбирать я буду сам, – с наслаждением сказал Михеев, видя, как недовольно вытягивается лицо Банева, – точнее, есть уже кандидаты, главное, чтоб они согласились.

Терраформист, вернее, старший терраформист, специалист по освоению планет с особо сложными условиями Станислав Игоревич Светлов и пилот суборбитальной авиации, неоднократный призер гонок фамильяр-ботов, потомственный эмпат Кейко Яновна Мацуева. С обоими судьба свела Михеева за последние десять лет. Если говорить точнее, это были единственные люди, чьи орбиты за последние десять лет пересеклись с жизненной орбитой Михеева, не считая Банева и медикологов службы Дальней разведки.

Можно было, конечно, счесть это случайностью, но Михеев знал: там, где дело касается объекта «Фенрир», случайностям места нет.

А вот Кейко почти не изменилась. Как смотрелась девочкой-подростком, когда они с «Алконостом» вытаскивали ее фамильяр-бот из протуберанца, на пути которого ее угораздило оказаться, так и осталась миниатюрной сероглазой первокурсницей, в лицо которой хотелось всматриваться, настолько необычными и притягательными были его черты.

Михеев смотрел за точными выверенными движениями земледела и думал, что не ошибся в выборе. Стержень, что чувствовался в парне уже на Энтее, окреп, Стас превратился в очень спокойного и уверенного в себе профессионала, но, похоже, не растерял своей юношеской тяги к приключениям. Иначе ромбов в татуировке было бы гораздо меньше – в профессии терраморфиста всякое случается.

– Так зачем вы нас вызвали, старший? – обратился Стас к Баневу.

Михеева он подчеркнуто игнорировал, и тот подумал, что мальчишеского в Светлове осталось куда больше, чем ему показалось поначалу. Кейко с самого начала молчала и только переводила взгляд огромных серых глазищ с Банева на Михеева, а потом на Стаса. Интересно, что она чувствует и какие выводы делает?

Михеев вдруг понял, что его удивляет – абсолютное спокойствие и доверие молодых к тем, кого они называли «старшими». Уважительное спокойное доверие, ничего общего не имеющее ни со слепой верой, ни с преклонением перед авторитетом. Наверное, оно основывалось на полной убежденности в том, что умудренные опытом старшие не могут желать им никакого зла. Ошибаться – да, могут. И в Стасе чувствовалась решимость отстоять свое мнение, возразить, если будет нужно, жестко выразить несогласие. А вот Кейко была куда более загадочной. Почувствовав интерес Михеева, девушка открыто и прямо посмотрела на него. Но ничего не сказала.

– Да, Банев, расскажи нашим юным друзьям, зачем ты их вызвал, – с мстительным наслаждением сказал Михеев. И сам обратился к Стасу и Кейко: – Сейчас старший Банев будет рассказывать увлекательные вещи. А мы с вами будем слушать.

И он пересел на диван, устроившись между молодым человеком и девушкой, откинулся на спинку и скрестил руки на груди. Банев посопел, походил по кабинету, наконец, хлопнул в ладоши, привлекая внимание сервисного джинна, и скомандовал:

– Полная изоляция, до особой команды не соединять, исключение – информация с аллюром «три креста».

Оживляя домашний реал-проектор, провел пальцами по мраморной полусфере, вделанной в край рабочего стола.

– Что вы помните о времени Первого Исхода?

Сначала ответил Стас – сразу взял на себя роль лидера, отметил Михеев.

– Первая волна расселения человечества, произошла на исходе эпохи новых Темных Веков, которые заканчивали Эру Разобщения. Стала возможна благодаря открытию эффекта «пробоя светового барьера». Корабли были оснащены кибернетическими системами управления, которые контролировались искусственными интеллектами, обладавшими зачатками сознания и самоорганизации.

– Что и привело к многочисленным трагедиям, – неожиданно заговорила Кейко.

Голос у нее оказался под стать внешности. Неожиданно низкий и глубокий. Кажется, такой называют грудным. Она говорила спокойно, просто констатировала факт. И все же в ней чувствовалась легкая, едва заметная грусть. Неужели этих слов было достаточно, чтобы вызвать в ней сопереживание?

Михеев внимательно посмотрел на Кейко. Как-то по-новому. Он вдруг осознал, как непросто ей приходилось, пока добрые и умные люди не научили ее обращаться с этим чудесным и жутковатым даром.

Краем уха он слушал Банева, сосредоточив основное внимание на молодых людях. Все, что скажет начальник, он и так знал.

Михеев. Дурные сны

Программа поиска потенциально обитаемых планет велась на деньги Объединенной Корпорации. Открытие Пояса Жизни по жестокой иронии стоило жизни всей смене МКС, древней станции, которая называлась «международной» лишь по инерции. И самой станции тоже. Неполадки в системе жизнеобеспечения, возгорание в космосе – легко представить, к чему приводит взрыв запасов кислорода.

О том, что в тот же день произошло первое серьезное боестолкновение корпоративных подразделений в космосе, даже Михеев узнал не сразу. Он в это время с искренним любопытством наблюдал (поскольку, к счастью, в заказ вовлечен не был), как моментально кто-то отрубил всю Северную Америку от интернета, что считалось невозможным в принципе. Это означало, что добрая часть империи Объединенной Корпорации оказалась отрезанной от информационного пространства: от стрима, реалов, от всего. И, следовательно, делать там можно было в течение нескольких часов все что угодно.

Он потом довольно быстро вычислил, что скрывалось за сообщениями об ожесточенном переделе территории между «сальватручес» и «восемьдесят восьмыми» – ну, правда, широкая публика съела эту новость, но даже в каналах и группах конспирологов отставные военные задавали недоуменные вопросы, какого черта потребовалось боевикам двух самых отмороженных криминальных армий в тихом университетском городке.

Михеев знал, что там находилось, поэтому насторожился и принялся ждать развития событий. Они не заставили себя долго ждать. Началась лихорадочная доработка существовавшего лишь в черновых проектах «пробойников». Поспешная и тайная.

Эксперименты с сырыми непроработанными двигателями стоили многих и многих жизней, но дело двигалось. Объединенная Корпорация бросила все свои ресурсы на скупку мозгов, прорывных технологий и сырья. Корпорация готовилась к рывку в Пояс Жизни. Это само по себе могло стать событием, ломающим хребет истории.

Поэтому мало кто обратил внимание на то, какие силы и ресурсы брошены на создание информационной реальности для потребил всего земного шара. Медиакорпорации получили гигантские заказы на производство развлекательного, научно-популярного, политического и скандального контента на любые темы, кроме космоса. Космос выключили из повестки дня, как не было.

Одновременно ОК разморозила локальные конфликты в стратегически важных точках, создав необходимую иллюзию глобального передела рынков. Прагматичные националисты и вдохновенные поэты на зарплате во всех концах мира заговорили о сломе старого порядка, одряхлении мирового гегемона, «новой весне мира» и «надвигающейся волне справедливого возмездия». В этих условиях серьезные люди могли садиться за стол переговоров для того, чтобы делить действительно серьезные ресурсы, не опасаясь, что им помешают.

Побочным продуктом необходимости информационной накачки общества в планетарном масштабе стал проект «Хугин», который первоначально задумывался, как центр автоматического анализа пользовательских данных и выработки максимально подробных стратегий воздействия на информационное пространство для создания нужных настроений в обществе.

Михеев помнил, как впервые читал с великим трудом раздобытые распечатки закрытой презентации для ограниченного круга топ-менеджмента ОК и чувствовал, что у него волосы встают дыбом.

«Хугин» не просто вырабатывал стратегии. На основе обработанных данных он немедленно реагировал, воздействуя на информационные каналы «путем имитации обратной связи с мест событий, либо от имени профессионально залегендированных очевидцев». Иными словами, он мог создавать неотличимые от реальных мультимедийные новости и скармливать их любым информационным каналам.

Михеев перевернул страницу и увидел то, что и ожидал, – на полевых испытаниях «Хугин» оказался способен погрузить в полностью сформированную реальность средних размеров город на Балканах. Михеев уничтожил распечатку и стал ждать заказа. В том, что заказ будет, он не сомневался.

Тем временем незаконнорожденное дитя древнего реального проекта «Камелот» и такого же древнего голливудского «Скайнета» выдавало все более странные результаты.

Михеев сумел выйти на одного из непосредственных разработчиков «Хугина» и долго пытался понять его объяснения про использование квантовой запутанности, формирование петель обратной связи, замкнутых на себя, но каким-то непредсказуемым способом, побочном эффекте резонанса и – тут Михеев напрягся по-настоящему, – видимо, не до конца учтенном факторе наблюдателя и его влиянии на результат. Михеев честно перестал что-либо понимать примерно на шестой фразе, но отреагировал на бисеринки пота, усыпавшие лоб с высокими залысинами, и нервное поглаживание узла дорогого, в едва заметную полоску, шелкового галстука.

Разработчик отчего-то озирался, хотя поначалу, придя на встречу, держался вальяжно и смело открыл винную карту. А ресторан-то был дорогущим даже по меркам Михеева. Причем, не дожидаясь слов Михеева, бросил: «Не переживайте, плачу за обоих». И добавил, хохотнув: «Не каждый же день встречаешься с сотрудником Особой Еврокомиссии. Кстати, какой именно комиссии?»

Михеев не ответил. Он никогда не отвечал на этот вопрос. Он вопросы задавал. И после очередного, заданного словно между делом, разработчик занервничал. Михеев решил уточнить:

– Можете рассказать чуть подробнее об этом… как вы сказали? Искажении эффекта наблюдателя?

Разработчик облизнул губы.

Разработчик потянулся к бокалу с минеральной водой.

Разработчик начал перекладывать нож и вилку.

Михеев нежно придержал мягкую рыхловатую ладонь с университетским перстнем на пальце и задушевно попросил:

– Если можно, совсем простыми словами.

Из разработчика вышел весь воздух и самоуверенность, но он сумел по-простому. Они не сразу обратили внимание на расхождения.

– Понимаете, руководство же получало расчеты итогового воздействия того или иного информационного пакета на основе данных, которые формировал сам «Хугин». Аналитики опирались на его данные. А тут кто-то из «старой гвардии» полез считать по старинке, чуть ли не ручками, на каком-то допотопном лэптопе субботним утром на кухне домика в горах. И получил совершенно другие итоговые данные. Решил их экстраполировать, ну, посмотреть, а к каким последствиям ведет это воздействие в перспективе… Короче, они кардинально отличаются от той картинки, которую дает «Хугин». К счастью, у «гвардейца» хватило мозгов не слать все это в корпоративный реал. Он сел в старенькую «теслу» и двинул в штаб-квартиру, из которой вызвонил меня и еще нескольких человек, которым доверял, и позвал в одно из этих кафе «диджитал детокса», в которых любой выход в сеть запрещен. Там и рассказал. Ну и показал – лэптоп он с собой притащил.

– Теперь еще проще, что это значит? – спросил Михеев, нехорошо холодея. Похоже, он знал, что это значит.

– Врать в нашем понимании «Хугин» не умеет, – повозил вилкой по тарелке разработчик. – Похоже, он просто использует другие критически значимые точки для выработки своих пакетов воздействия. И исходит из того, что на позиции наблюдателя находимся вовсе не мы, люди.

– А кто же? – очень тихо спросил Михеев.

* * *

– Давайте, молодежь, посидим где-нибудь и поедим, – потирая руки, сказал Михеев, когда они наконец вышли от Банева.

Его самого слегка подташнивало – плотность информации, которую пришлось прокачать, оказалась запредельной, – а у ребят глаза были осоловелые. Хотя их обоих учили приемам восприятия и обработки таких массивов информации, в которых человек прошлого просто утонул бы. Или с ума бы сошел, что, кстати, случалось, – вслух этого Михеев говорить не стал. Ребят подкосил не столько объем информации, сколько ее запредельная морально-эмоциональная чужеродность, которую приходилось преодолевать, запоминая все, что показывал Банев. А подготовился начальник капитально.

И Михеев в очередной раз спрашивал себя, зачем он Баневу понадобился на самом деле. Но этот вопрос надо задавать один на один. Он его обязательно задаст, вот только действительно ли захочет услышать ответ?

– Три яруса наверх, там по коридору есть милое местечко, называется «Девятихвостый лис». – Михеев снова невольно заслушался голосом Кейко.

Стас только пожал плечами. Мол, какая разница. Местечко и правда оказалось удивительно милым – его обустраивала и поддерживала «из любви к искусству» пожилая пара системотехников родом с Сеула-Вектор, который славился приверженностью историческим традициям.

Похожая на улыбающийся крепкий корень древней сосны, хозяйка принесла меню – бумажное! из настоящей бумаги! Единственной уступкой сегодняшнему дню были аккуратные прямоугольнички со скругленными углами рядом с описаниями блюд – сенс-метки Линии Доставки.

Михеев недоуменно взглянул на хозяйку заведения, но ответила Кейко:

– Все, что могут, готовят сами. Но народ заходит самый разный, так что есть и «линейные» блюда. А чтобы не путаться, весь заказ идет через сенс-метки.

– Вот тогда и заказывай на свой вкус, и мне тоже, – перегнулся через стол Михеев, отдавая девушке меню, которое ему вручили как старшему. Правила этикета, понимаете ли.

Кейко быстро пробежала пальчиками по страницам, явно была здесь не первый раз и, обратил внимание Михеев, сохраняла постоянство в привычках. «Хорошо это или плохо для их задания – непонятно, но в копилку отправим».

Стас вдумчиво полистал меню, оживил три метки и, вежливо поклонившись, вернул книжечку в сафьяновом переплете хозяйке «Лиса».

– И попить нам сразу дайте чего-нибудь, – попросил Михеев, – простая минералка вполне сойдет. Мне, пожалуйста, газированную.

Пока ждали заказ, молчали. Хозяйка сама принесла три бокала и две тонкие длинные бутылки: прозрачную – негазированную, и зеленоватую – с газом. Михеев налил Кейко и Стасу по полбокала негазированной – молодежь кивнула в ответ на вопросительный взгляд старшего. Аккуратно поставил невесомую бутылку рядом с круглым вырезом утилизатора посреди стола. Себе налил, как любил, полный стакан, выпил, наслаждаясь настоящими, щекочущими нёбо и нос пузыриками, прохладой чуть солоноватой, приятно освежающей воды. Налил второй и стал потягивать маленькими глотками, смешно морща большой, чуть загнутый, словно клюв, нос.

– Скажите, старший, почему вы решили включить в команду меня? – Стас беззвучно поставил бокал на стол и выпрямился.

Он вообще, как заметил Михеев, был весь какой-то очень спокойный, прямой и подтянутый. Пилот понял, кого напоминает земледел, и наконец сам до конца осознал, почему сразу же решил включить Светлова в команду. Какой-то миг он колебался, как ответить, – сказывалась въевшаяся в плоть и кровь привычка говорить только то, что нельзя не сказать и умалчивать об остальном. Но здесь другие правила игры, напомнил он себе, другой мир, тот, ради которого он и творил все то, что не давало теперь заснуть по ночам. Чтобы не тащить дрянь того мира, он и попросил вызвать эмпата, и человечество в лице Банева пошло ему навстречу. Кстати, интересно, хорошо ли спит сам Банев?

– Вы были со мной там, в моих воспоминаниях, в моем прошлом, Стас, – негромко сказал Михеев, – и хотя бы отчасти представляете, с чем мы можем столкнуться. С какими изменениями в поведении человека. Кроме того, вы отлично подготовлены и психически, и физически к самым разным нештатным ситуациям, включая агрессивное поведение человека.

Земледел коротко кивнул:

– Принято, старший.

Михеев изумился тому, как в коротком кивке Стаса проявилось то отношение к себе и окружающим, которое он подмечал в старом мире среди много и хорошо послуживших кадровых офицеров. Именно их напомнил Михееву земледел. Хотя, казалось бы, откуда у парня с такой мирной профессией…

– Давайте так же честно отвечу и вам, Кейко, – перевел Михеев взгляд на девушку. – Вы хорошо умеете контролировать свои чувства и тонко понимаете состояние других. Вы молоды и еще не известны за пределами своей профессиональной среды как мощный эмпат. Это хорошо. Поскольку, придя в каюту, вы снимете форму и дальше будете выступать в роли моей личной помощницы и организатора взаимодействия группы с другими ведомствами и отдельными людьми. Иными словами, если вас не спрашивают прямо, вы не говорите о своих способностях и не демонстрируете их.

Кейко поморщилась, но кивнула, соглашаясь. Михеев знал, что своей просьбой нарушает неписаный кодекс поведения эмпатов в обществе, согласно которому сильный эмпат доложен объявить о своих возможностях, чтобы не ставить присутствующих в неудобное положение.

– И все же, старший, почему именно мы? Не хорошо подготовленные люди Банева, не ребята из Глубокой очистки, которые постоянно имеют дело с самыми разными угрозами и обучены их ликвидировать, а мы?

Да, все же старые навыки вспоминаются быстро. И от этого мир делается еще ярче и острее, такое не воссоздаст и самый совершенный консенсус-реал. И ты испытываешь удовлетворение от того, что снова полностью жив…

Михеев привычно погасил волну раздражения и отвращения, решив отложить рефлексию на потом. А сработал он хорошо, просчитал. Хотя вопросом этим наверняка первой задалась Кейко, но озвучил его именно Стас. Что, снова будем играть в открытую? Как раньше, когда такие же молодые ребята шли на смерть, поверив Михееву. Такую же просчитанную им смерть.

Михеев дождался, когда хозяйка быстро и бесшумно расставит на столе глубокие миски с гречневой лапшой, приправленной чем-то таким, от чего аж голова закружилась. Палочки он брать не стал – так и не научился ими пользоваться. С наслаждением намотал лапшу на вилку и отправил горячий пряно-сладковато-соленый ком в рот. Долго, с наслаждением жевал, оглядывая темно-зеленую, в тускло-золотистых драконах, обивку маленького, всего на пять столиков, помещения кафе.

– Удивительно простое и уютное местечко, да, Кейко? – спросил он с набитым ртом. Прожевал, положил вилку на край миски. И, не давая ей ответить, сменил тему: – Я выбрал вас именно потому, что вы никак не связаны со старшим Баневым, службой безопасности или Глубокой очисткой. И когда мы с вами найдем объект «Фенрир», ничто из этого не повлияет на ваше решение.

– А каким будет это решение? – задумчиво спросила Кейко.

– Найдем – узнаем, – пожал плечами Михеев, наматывая на вилку лапшу. –  И, кстати, – он показал вилкой на Стаса, – Банев это прекрасно понимает.

– Вы не доверяете старшему Баневу? – В голосе Кейко сквозило сомнение.

Конечно же, девочка его чувствовала и понимала, что это не так. Но понять, в чем дело, не могла, поскольку это лежало за рамками ее опыта. Вот потому Банев и позвал Михеева. Ради опыта, которого нет ни у кого в новом мире.

– Помните, что старший рассказывал об идеях лаборатории «Сфера» и Департаменте подготовки колонизации?

* * *

– Выяснилось, что проектом «Хугин» очень заинтересовались в Департаменте подготовки колонизации, было такое подразделение в Объединенной Корпорации. Тогда вообще очень любили создавать департаменты и… прочие, – хмыкнул чему-то своему Банев, – рабочие группы.

С этого момента Михеев полностью сосредоточился на разговоре. Сейчас начиналось главное – от того, что и как Банев расскажет Стасу и Кейко, зависело, как будет действовать он, Михеев. На всякий случай пилот послал мысленный запрос «Алконосту». Корабль задумчиво ответил, что все штатно, станционные комплексы диагностики и коррекции действуют крайне деликатно, а сама она – ах, «Алконост» снова решил выбрать свою женскую ипостась – скачивает обновления для корабельной библиотеки. И, да, она помнит, что Михеев просил в первую очередь обратить внимание на книги, именно книги.

Вот и хорошо.

– Так вот, – продолжал Банев. По тому, как осторожно массивный и кряжистый начальник службы ходил по своему кабинету, Михеев понял, что тот чувствует себя неуютно. Все нутро Банева должно было протестовать против выдачи информации посторонним.

Волонтерам, елки зеленые! Добровольным помощникам! Банев переживал, что приходится отправлять на задание неизвестной степени сложности неподготовленных людей. Да еще в компании Михеева. Уж кто-кто, а Банев точно представлял себе возможности Михеева и его «модус операнди».

«Ну что, старый хрыч, ты сам меня позвал», – не без злорадства подумал пилот, вслушиваясь в негромкий голос начальника.

Департамент подготовки не просто заинтересовался проектом «Хугин». По словам Банева, вежливые мужчины в хороших неброских костюмах вкрадчиво интересовались у разработчиков, получится ли создать что-то вроде саморазворачивающегося компактного комплекса, который можно будет, скажем, настроить на заранее заданные параметры информационной среды и закинуть, скажем… да неважно куда. Старший группы разработки попросил время на раздумье, задача его заинтересовала.

Михеев еще не раз встречался с ним, но позже… гораздо позже, когда работа над новой версией «Хугина» шла уже на всех парах. Михеев понимал, что проект двигается к чему-то запредельному, куда нельзя открывать дверь, а ее не просто открывали – ломали тяжелыми молотами, и дверь уже едва держалась на петлях. И по ту сторону кто-то с нетерпением ждал.

Михеев метался по всей Европе, добывая информацию, подкидывая наживку тем, кто мог что-то сболтнуть. Он даже отступил от своей обычной манеры демонстративно не выказывать заинтересованность в заказах и пару раз обмолвился, что ему интересно в первую очередь все, что связано с технологиями воздействия на реал: «Ну вы же понимаете, сейчас основные инвестиции и прорывные технологии здесь, а значит, и необходимость наиболее деликатного… эм-м-м… решения целого комплекса проблем, выходящих за рамки типовых протоколов».

Михеева ценили именно за то, что он умел решать творческие задачи. Точнее, то, что считали творческими задачами его заказчики. Именно тогда он впервые услышал о лаборатории «Сфера». Как раз сейчас о ней говорил Банев.

– Чем больше погружались в решение задачи специалисты Объединенной Корпорации, тем больше вопросов перед ними вставало. И среди прочих тот, значимость которого поняли не сразу. – Михеев вытянул руки, с хрустом потянулся и сказал, глядя Баневу в глаза: – Проблема наблюдателя.

* * *

– Проблема наблюдателя, – медленно повторил Стас.

Он отпил глоток минералки. Земледел явно пребывал в глубокой задумчивости, его прямой основательной натуре претили все эти недоговоренности и тайны, но он здраво оценивал значение происходящего и не мог подвести старших. Особенно Банева.

Михеев понимал, что после Энтеи Стас отчасти знал, что происходит у пилота внутри, осознавал степень излома и поэтому присматривался к каждому его шагу. Земледел видел ложь и жестокость Михеева. Кейко пока не видела, но чувствовала. Михеев мрачно хмыкнул про себя. Похоже, он неосознанно подобрал себе не просто команду, а пару хороших качественных надсмотрщиков. Или санитаров.

«А все же ничто не сравнится с настоящей жизнью, истинными ощущениями, вкусами, запахами», – подумал он, но тут же кольнула недобрая игла:

«А те семь минут тридцать две секунды в “Сфере” ты помнишь?»

Он отлично все помнил. И был готов идти с этими ребятами до конца и сделать что надо.

– Кейко, ешьте, ешьте! – Михеев показал вилкой на мисочку девушки. – Раз уж вы с нами, то надо учиться пользоваться любым моментом, чтобы получить энергию. Хорошую, полезную энергию. В том числе от вкусной еды.

Он неожиданно улыбнулся, и Кейко смешливо фыркнула в ответ. Теперь она знала, как улыбается тяжелый грузовой межсистемник. Сразу стало легче. Девушка ловко подцепила палочками лапшу и принялась ее с аппетитом уплетать – чуть остывшую, но удивительно вкусную.

– Не в том дело, что я не доверяю Баневу. Я и себе-то не всегда доверяю. – После того, как засмеялась Кейко, говорить Михееву стало проще.

Три очень разных человека, до этого момента объединенные лишь уважением и общим заданием, впервые почувствовали себя чем-то единым. Еще не группой, не экипажем, но общностью. Михеев уловил этот момент и усилием воли подавил желание развить успех. Все должно идти, как идет.

– Старший Банев не стал вам рассказывать, а я скрывать не считаю возможным. Раз уж мы вместе, то никаких тайн. Я думаю, Банев опасается, что в службе безопасности или еще где-то в его окружении есть последователи идей лаборатории «Сфера».

– И если бы он начал дело через службу, то эти люди могли бы получить доступ к гипотетическому объекту «Фенрир», – резюмировал Стас.

Михеев ткнул вилкой воздух:

– В точку, земледел.

– Если честно, у меня до сих пор в голове не укладывается, что старший Банев рассказывал об этом «научном подполье», «междисциплинарниках», «запредельщиках». Слушайте, это же… как оно называлось, – Кейко пощелкала пальцами, вспоминая забытое слово, – криминал!

– Ну, криминалом это назвать сложно, – хмыкнул Михеев, – но опасности они принести нам всем могут немало. Причем из самых лучших побуждений. Впрочем, так оно всегда и было в человеческой истории. Но если тут действительно замешан «Фенрир», то дела у нас, други мои, хреновые.

* * *

Первоначально лаборатория с кодовым названием «Сфера» занималась чисто теоретическими разработками. Тем, что сама ОК называла «вопросами послезавтрашнего дня». И это было очень правильно. Те, кому на самом деле принадлежала ОК, играли, как говорится, «вдолгую» и собирались передать дело, ресурсы и прибыль не только детям, но и далеким потомкам. Для этого фундамент должен был держаться многие века и позволять строить на нем заранее рассчитанные конструкции с помощью материалов и технологий, что существовали сегодня лишь на страницах книг самых безумных фантастов.

«Сфера» занималась теоретическими задачами создания контролируемой биоорганики, разработкой методик адаптации человеческого сознания к нечеловеческим и негуманоидным физическим телам и принципиально иным условиям существования. Они разрабатывали морально-этические конструкции, которые могли бы использовать пастыри будущих поколений в зависимости от того, в каких условиях придется существовать их пастве. И, главное, тем, для кого эта паства будет существовать.

Лаборатория интересовалась и другими, уже совершенно непонятными играми разума, суть которых Михеев, сумевший ознакомиться с частью программ, вроде бы понял, но с таким скрипом на грани ужаса, что предпочел решить, что не понял вовсе. Например, в одном из докладов речь шла о разработке многопоколенческой операции под названием «Доктрина приручения бога». Как понял Михеев, ученые «Сферы» пытались решить задачу, как убедить бога создать вселенную с заранее заданными параметрами. И все это снова и снова крутилось вокруг «эффекта наблюдателя».

«Сфера» определяла наблюдателя как «субъекта, не демонстрирующего явно заинтересованность в определенном исходе процесса, за которым он ведет наблюдение, и не вмешивающимся в ход процесса с помощью каких-либо средств, воздействие которых может быть зарегистрировано и определено элементами и структурами, участвующими в процессе». Зубодробительно, конечно, но достаточно понятно для того, чтобы Михеев присвоил делу лаборатории «Сфера» наивысший приоритет.

В какой-то момент «Сфера» начала обрастать филиалами, группой силового прикрытия и прочими структурами, сделавшими ее в итоге лидером в мире теневого научного сообщества. Мегалодоном среди тех, кто действовал по ту сторону любых морально-этических принципов, руководствуясь лишь жаждой познания, власти и богатства. В первую очередь, конечно, власти.

Михеев не успел вытащить разработчика, который впервые просчитал влияние «эффекта наблюдателя» на проект «Хугин». С трудом удалось замести следы встречи – благо он пользовался глубоким легендированием и проверенными методами изменения внешности. Теперь разработчик со своим стареньким лэптопом сидел наглухо изолированный от мира и занимался задачами, погружавшими его в восторженный ужас.

«Сфера» полностью поглотила проект «Хугин» и принялась создавать на его основе систему, которая не просто творила для потребил информационное поле. Нет, теперь «Хугин» должен был создавать на строго определенной территории общество, целиком живущее в реальности с заданными параметрами. И не просто создавать, но и непрерывно поддерживать, развивать и совершенствовать.

«Сфера» заложила в проект самые совершенные и безумные свои теории, разработала алгоритмы оценки гипотез и многое другое. «Команда обеспечения», то есть компактное и чрезвычайно эффективное подразделение разведки, сумела получить результаты эксперимента «Фокус-группа», которые так пытался похоронить Михеев, и «Хугин» сожрал еще и «ДНК» искина, предназначенного для создания агрессивного потребительского ажиотажа. Михееву окончательно сделалось нехорошо.

* * *

– Старший Банев не просто так рассказывал вам подробности о наследниках идей «Сферы». Да, многое из того, что они высказывали, воплощается сейчас. А кое-что еще даже не начали воплощать. Но методы и последствия в том мире оказались таковы, что… словом, о решении Совета человечества вы знаете. Во многом запрет на определенные методы и технологии последовал именно из-за «Сферы», хотя ее решили не упоминать.

– Не буди лихо, – хмыкнул Стас.

– Именно так, земледел, именно так. В конце концов, следование законам Ефремова в науке не зря признано наиболее разумным методом развития познания. Но горячих голов, считающих, что цель оправдывает средства, всегда хватает. Теперь вы понимаете, почему Банев придал такое значение даже чисто гипотетической информации о возможном обнаружении одного из объектов «Фенрир»?

Конечно, они понимали, и Михеев был рад тому, что теперь все проговорено, команда переварила услышанное и пришло время разрабатывать конкретный план действий. Да и с первым шоком они справились неплохо.

* * *

– Об операции «Мертвый мир», думаю, хотя бы Светлов должен был слышать, – говорил Банев.

А Михеев все ждал, упомянет начальник планету Надежда или нет. Упомянул-таки.

– Видеофрагмент десять-два, – скомандовал Банев джинну, и посреди кабинета развернулся плоский экран, точно напротив дивана, на котором сидела вся команда.

Поплыли по экрану картинки давней, не раз восстановленной и отреставрированной съемки. Снимали, судя по всему, прямо со шлема кого-то из передового отряда.

– Об этой экспедиции историки осведомлены достаточно неплохо, поскольку это была одна из последних совместных экспедиций землян и негуманоидной расы «призраков». Вскоре после нее «призраки» внезапно отозвали свое представительство с Земли, запросили у Совета разумных два тяжелых грузопассажирских корабля и отбыли с родной планеты, не сообщив никому конечную точку маршрута.

– Да уж, история известная, – подался вперед Стас, – у каждого первокурсника-земледела мечта – найти новую планету «призраков». Говорят, они отличались тем, что совершенно не меняли биосферу своей планеты, полностью приспосабливаясь к естественным условиям.

– Недалеко от истины, но не это важно для нас, – поднял руку Банев. – То, что вы видите на экране, – общедоступная информация, вошедшая в энциклопедии и учебники. Но часть доклада комиссия решила сделать доступной только по запросу.

Михеев увидел, как ползет вверх бровь земледела. Ну да, само понятие «закрытой информации» для Светлова было знаком очень серьезного и неприятного дела. Общество, в котором он жил, не любило что-то скрывать. Да и зачем скрывать что-либо от людей, тесно связанных друг с другом узами родового восприятия, в обществе, где такие, как Кейко, еще не каждый второй, но и не уникумы, которых по пальцам пересчитать можно.

Но именно поэтому, сталкиваясь с грифом «информация предоставляется по запросу для осуществления профессиональной деятельности», люди понимали, что ради пустого любопытства запрашивать ее не стоит – скорее всего, она связана с чьей-то личной трагедией или, как минимум, серьезной травмой, лезть в которую просто так никто не станет.

На экране мерно подрагивали мрачные развалины. Мелькнуло древнее, очень похожее на земное, орудие. Человек развернулся, в поле зрения попал угол желтоватого с черными подпалинами павильона, стена какого-то дома со следами попаданий снарядов. Картинка почему-то была беззвучной, хотя, по идее, разведчик должен был регистрировать окружающий звуковой фон, да и переговоры с базой обязательно фиксировались.

Михеев уже открыл рот, чтобы задать вопрос, и в этот момент кабинет заполнил тоскливый шелест дождя. Он пошел на записи сразу стеной, включился вместе со звуком. По камере поползли маслянистые медленные струйки, от которых становилось тоскливо-мерзковато на душе.

– …иксировал …здействие. Считает… измене…е эмоц… фона выше нормы.

Голос молодой, профессионально-спокойный.

– Продолжаем движение, новых изменений не фиксируем.

Мертвый город, на который падал мертвый дождь. Сквозь него шел давно уже умерший человек, сознание которого растворилось в Великом Космическом Всем-и-Ничто. Могут быть и другие варианты, но о них Михеев предпочел пока умолчать. Человек наклонился, в кадр попал край мясистого треугольного уха, торчащего из короткой серой шерсти.

– Что ты почувствовал? – спросил он кого-то.

– Там, впереди, что-то. Я не понимаю. Оно не отсюда и ведет… – Нечеловеческий хрипловато-монотонный голос заглушил треск, звук снова пропал.

Как и изображение.

– Эта часть общедоступна. А вот то, что входит в часть «по запросу». Здесь звука практически нет, так что я параллельно буду говорить. А то мы и так засиделись сверх всякого приличия.

Снова пошла картинка. Все так же мерно колыхалась камера, лил все тот же дождь. Мертвый город делался все выше, лез к серому небу стеклянными стенами – страшными своими черными провалами, оплавленными металлическими балками, перекошенными челюстями выбитых окон с редкими торчащими зубами грязного мокрого стекла.

– На корабль вернулись все группы. После чего началось неожиданно бурное обсуждение увиденного.

На экране стеклянные иглы небоскребов оплели серые пыльные лианы – невозможные, невероятные, настолько титанические, что глаз отказывался воспринимать их масштаб. Изменился ракурс – разведчик задрал голову, пытаясь рассмотреть что-то в вышине. Одна из лиан неожиданно дрогнула, посыпалась пыль, по боку поползли непонятные, но смутно знакомые значки. Михеев не видел раньше этой записи и смотрел с таким же вниманием, как и его молодые коллеги.

– …чень …пасно, как там на площади… про…л, там… нет… чего, – прорезался нечеловеческий голос, и звук снова пропал.

Разведчик со своим невидимым напарником продолжал углубляться в дикий лесогород, а вокруг нарастало едва заметное, почти неуловимое глазом движение. Взлетали в воздух облачка пыли из трещин, которыми покрывались лианы, тут же превращаясь в грязные потеки, сползающие по остаткам стеклянных полотнищ, к шуму дождя добавилось едва слышное постоянное потрескивание.

– Надо уходить, – вдруг очень отчетливо раздался нечеловеческий голос, и запись закончилась.

– Они вернулись, – успокаивающе сказал Банев. – Все разведчики вернулись. Кроме совершенно загаженного мира, в котором доживали свои дни несколько общин, полусумасшедшие члены которых почти поголовно страдали от синдрома, получившего название «скачковое старение», они нашли и такие вот «леса», причем в сердцах всех крупных городов. Поначалу мертвые, они начали оживать буквально на глазах. Экспедиция раскололась на два лагеря и, по воспоминаниям капитана, накал обсуждений превосходил все разумные пределы. – Банев жестом убрал экран. – Не буду утомлять вас подробностями. Захотите порыться в истории «Мертвого мира» – направьте запрос мне. Скажу только, что экспедиции невероятно повезло. Ее начальником оказался известнейший педант и перестраховщик своего времени, потому с ним и любили летать ученые. Начальник экспедиции сослался на параграф, согласно которому он имеет право свернуть работы, поскольку считает уровень угрозы несоразмерно высоким по сравнению с возможной пользой от исследований, загнал экспедицию на корабль и стартовал. Вывесил корабль на орбите и послал категорический запрос на полную блокаду планеты. Судя по всему, этим он спас экспедицию от безумия и гибели. Одна деталь – начальник экспедиции категорически приказал оставить на планете все, вообще все: пробы, артефакты, отработанную одноразовую технику, которая по правилам подлежала утилизации. Уже много позже кто-то из ученых обратил внимание на одну интересную деталь. Съемок аборигенов было немного, прямой контакт произошел всего пару раз и длился пару часов. Исследователя удивило совершенная отстраненность и спокойствие аборигенов по отношению к происходящему. Как он написал в небольшой статье, которая так и прошла незамеченной, «создается ощущение, что аборигены живут в кардинально отличной от нас реальности с иной системой координат и приоритетов. Лично у меня сложилось впечатление, что в их картине мира происходящее просто не определяется как катастрофа».

– Что происходит с «Мертвым миром» сейчас? – снова инициативу проявил Стас.

Банев устало усмехнулся.

– Он исчез.

Глава 3. Пока ты любовался Биврестом

Михееву неожиданно понравилось бродить по ночной станции. Освещение в общедоступных помещениях и переходах «Водолей» приглушал до очень комфортных и глазу, и сердцу янтарных сумерек, которые создавали одновременно уютную и отрешенно-созерцательную атмосферу.

Вышел он почти сразу после станционной полуночи, когда окончательно понял, что сам не заснет – словил «беспокойника». К помощи джинна, который наверняка предложил бы воспользоваться стандартным медикологическим комплексом и погрузил его, Михеева, в здоровый сон, прибегать не хотелось. К своему мозгу пилот допускал только «Алконост». Все остальное – исключительно по острой необходимости, а ее не было. Была обыкновенная человеческая бессонница, вызванная огромным количеством информации, осознанием задачи, которую придется решать, и суматошным днем. Весь день троица носилась по станции, добывая все потребное для небольшой, но максимально автономной исследовательской экспедиции под эгидой (Банев сначала выкатил глаза от такой наглости, но потом оценил) службы обеспечения безопасности.

– А что такого?! – развел руками Михеев, глядя на Банева. – Ты сам говорил, что не надо врать, и мы не врем! Почему, в конце концов, ты не можешь направить группу независимых специалистов для внеплановой выборочной проверки объектов во вверенном тебе пространстве?

Банев вяло повозражал, но было понятно, что он уже согласился. Да и, правда, как иначе объяснить совместные расспросы и «иные необходимые для достижения цели» действия троицы, состоящей из легендарного «закромочника» Дальней разведки, опытного спеца по «тяжелым» планетам и мощного эмпата? К тому же, не объявляющего о том, что она эмпат. Вот то-то и оно.

Поэтому, истребовав у Банева пайцзу «оказать максимальное содействие», троица отправилась грабить станцию. И надо сказать, оторвалась на славу, для начала заграбастав себе новенький «Меконг» на шесть кают.

Прогуливаясь по пустому коридору, Михеев мечтательно улыбался, вспоминая страдальческое выражение лица Банева, которому пришлось объясняться с руководителем службы логистики и снабжения. Хотел Михеева – ну и получи в полном комплекте.

Коридор плавно повернул влево и расширился, превращаясь в уютную детскую площадку. Край площадки упирался во внешний прозрачный «пузырь» станции, отчего казалось, что красно-желто-зеленая детская горка и песочница, полная «умного» песка того цвета, который бывает у песка только в июле, и брошенные совки, и мяч, по которому ползли радужные медленные разводы, все это висит посреди космоса.

Михеев представил, как играют здесь днем дети – бесстрашные дети нового человечества, деловито лепящие куличи в свете звезды, которая для них родная, а для их не таких уж далеких предков невыразимо чужая, – и позавидовал. Настолько, что сел на ступеньку горки и взял в руки ведерко и совок. Вот проснутся они поутру, а тут замок посреди песочницы. Кто его построил? Добрый волшебник.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.