Покровы Безумия
Повесть по мотивам трагической судьбы Гаэтана Гасьяна де Клерамбо
Александр Владимирович Карпенков

Дизайнер обложки Мария Сергеевна Дягилева

Корректор Алексей Леснянский

© Александр Владимирович Карпенков, 2025

© Мария Сергеевна Дягилева, дизайн обложки, 2025

ISBN 978-5-0067-5562-8

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

От автора

Гаэтан Гасьян де Клерамбо (1872—1934) – реальная и трагическая фигура в истории психиатрии. Его имя навсегда вписано в учебники благодаря описанию синдрома психического автоматизма (известного также как синдром Кандинского-Клерамбо) – состояния, при котором человек ощущает, что его мысли, чувства и действия управляются извне. Но эта история – о том, как сам Клерамбо стал пленником синдрома, который изучал.

В основе сюжета лежат реальные факты из жизни Клерамбо: страстное увлечение тканями, фотографией, глаукома, тяжелая депрессия с бредом и, конечно, его трагический конец. Но «Покров Безумия» – это художественное исследование внутреннего мира доктора, который слишком глубоко заглянул в пропасть психических патологий и не смог выбраться обратно. Это попытка понять логику его бреда, почувствовать власть «голоса» и осознать цену, которую платит гений за свои открытия.

Это не просто история психиатра. Это история о человеческом разуме, пытающемся понять самого себя и терпящем поражение там, где стирается грань между реальностью и безумием.

Посвящается Марии Сергеевне Дягилевой

Глава 1. Гашиш и галлюцинации
(Париж, Лаборатория Шарко, Сальпетриер, 1895 г.)

Доктор Жан-Мартен Шарко, «Наполеон неврозов», смотрел поверх очков на молодого интерна. Гаэтан де Клерамбо, двадцати трех лет, щеголеватый в сюртуке, но с уже пронзительным взглядом, держал в руках шприц.

– Итак, Клерамбо, ваш отчет об опытах с хлоралгидратом убедителен. Но хлоралгидрат – снотворное. Нас же интересуют агенты, вызывающие активные психические расстройства, подобные истерии или помешательству. Ваше предложение?

Клерамбо положил шприц на стол рядом с маленькой темно-коричневой лепешкой:

– Гашиш, профессор. Восточный экстракт конопли. В Алжире я наблюдал его действие. Оно… многогранно. Идеаторное возбуждение, сенсорные иллюзии, моторная расторможенность. Потенциальная модель психоза.

Шарко кивнул заинтересованно:

– Рискованно. Но наука требует смелости. Протокол, дозировку – на ваш контроль, Клерамбо. Испытуемый?

– Я, профессор.

Шарко поднял бровь:

– Самоиспытание? Похвальная, но опасная преданность делу. Действуйте. Фиксируйте все ощущения. Каждую мысль, каждый образ. Ни в коем случае не смешивайте ни с чем для усиления эффекта. И в дальнейшем… самостоятельно не увлекайтесь повторением подобных опытов.

Час спустя Клерамбо сидел в пустой лаборатории. Привкус гашиша стоял во рту. В висках стучало. Мир начал плыть. Края стола стали мягкими, текучими. Вдруг на белой стене напротив проступили линии. Сложные, геометрические, как берберский орнамент. Они задвигались, закружились, складываясь в… лицо. Женское. С огромными темными глазами. Оно мелькнуло и исчезло.

– Записать… – прошептал он, хватаясь за блокнот, пальцы не слушались. – Визуальная псевдогаллюцинация… геометризация восприятия… личностная проекция… – Голос звучал эхом в пустой голове. Он чувствовал, как мысли вкладываются извне: «Сенсорный автоматизм. Идеаторный».

Он сам был испытуемым и наблюдателем. Страх смешивался с восторгом первооткрывателя. В этом хаосе рождалась его будущая теория.

Глава 2. Узоры в пыли
(Фес, Марокко, 1905 г.)

Жара. Она висела над Фесом тяжелым прокаленным покрывалом, въедаясь в стены глинобитных домов, в потрескавшуюся кожу ослов, в самую подкорку мозга доктора Гаэтана де Клерамбо. Он сидел в тени навеса крошечной лавки в медине, старой арабской части города. Перед ним на треноге отдыхал его фотоаппарат, а на низком столике из темного дерева лежали свертки. Ткани.

Не просто ткани. Это были послания. Криптограммы, сотканные из шелка, шерсти, хлопка, золотой и серебряной нити. Доктор Клерамбо, молодой еще человек, но уже с резкими складками у рта и впадинами на щеках от бессонных ночей, проводил пальцами по поверхности. Кончики пальцев – вот его зрение сейчас, оно острее глаз. Глаза слезились от пыли и яркого света, отражавшегося от белых стен. Он ощущал выпуклость узора – геометрический лабиринт берберских символов, нежную вязь арабской каллиграфии, стилизованные цветы, которые никогда не росли в этих выжженных землях.

– Смотрите, доктор, – голос торговца Али был похож на шелест сухих листьев. – Этот икат… он из Самарканда. Путь в тысячу миль. Каждый цвет – душа мастера.

Клерамбо кивнул, не отрывая пальцев от материи. Самарканд… Где это? Карта Азии всплыла перед внутренним взором – размытая, как в тумане. Но узор был четким, как острие ножа. Он чувствовал его смысл. Не декоративный, а глубинный, архаичный. Символ плодородия здесь, рядом – защита от сглаза, а вот этот зигзаг… Да, конечно, течение реки, жизни, мысли… Мысли, которая теряет берега?

Он сжал ткань в кулаке, потом резко отпустил. Пыль взметнулась золотистым облачком в луче солнца, пробившемся сквозь щели навеса.

– Сколько? – спросил Клерамбо по-арабски, голос его звучал чужим, пересохшим.

Они торговались недолго. Али, улыбаясь редкими зубами, понимал: этот странный доктор заплатит. Он всегда платил за «говорящие» ткани. Клерамбо отсчитал монеты, ощущая их холодный металл. Деньги утекали сквозь пальцы, как песок. Но ткань… ткань останется. Еще одна страница в его бесконечной книге. Он свернул покупку в плотный рулон, ощущая под пальцами обещание тайны.

Дорога обратно в свою временную клинику – крошечное помещение, арендованное у французской миссии, – пролегала через лабиринт узких улиц. Он шел, прижимая сверток к груди, как мать прижимает младенца. Запахи – пряности, жареный бараний жир, человеческий пот, экскременты ослов, сладковатый дымок кифа – обрушивались на него волнами. Звуки – крики торговцев, плач ребенка, призыв муэдзина, доносившийся издалека, – сплетались в оглушительный гул. Но Клерамбо шел сквозь это, как сквозь сон. Его внутренний слух был настроен на иное. На тишину узоров. На голос, который иногда шептал ему из глубины шелка.

В клинике как всегда пахло карболкой и безнадежностью. Две койки. На одной – французский солдат с лихорадкой, бредивший родной Бретанью. На другой – он.

Пациент. Араб. Лет тридцати. Лицо осунулось, глаза горели нездоровым фанатичным блеском. Его привезли утром из деревни. Говорили, он бродил по улицам, кричал, что принцесса Зиз, дочь самого султана, тайно влюблена в него, посылает ему знаки через полет птиц и расположение облаков. Что он должен быть с ней.

Клерамбо поставил сверток с тканью на грубый деревянный стол. Снял пробковый шлем, вытер платком вспотевший лоб. Подошел к койке.

– Как ваше имя? – спросил он по-французски, зная, что многие здесь понимают.

Пациент уставился на него. Глаза – два уголька в пепельной маске лица.

– Она знает мое имя, – прошептал он хрипло. – Она шепчет его по ночам. Сквозь стены дворца. Сквозь сто миль пустыни.

Клерамбо нахмурился. Классика. Délire érotomane. Бред любовного очарования. Эротомания. Его предмет исследования. Он ощутил знакомый холодок интереса, смешанного с отстраненностью ученого. Достал блокнот, карандаш.

– Кто «она»?

– Зиз! – имя вырвалось как крик. Пациент вцепился в грязный матрас. – Ее глаза… как звезды над Атласом! Ее смех… как звон фонтана в саду Хассана! Она выбрала меня! Среди тысяч!

Клерамбо записывал: «Бред величия в любовной форме. Субъект убежден во взаимности высокопоставленной особы. Слуховые псевдогаллюцинации?» Рука двигалась автоматически. Но внутри… внутри что-то дрогнуло. «Ее глаза… как звезды». Он вспомнил узор на только что купленном икате. Там были вытканы крошечные звезды из серебряной нити. Совсем крошечные.

– И как… как она показывает свою любовь? – спросил Клерамбо, стараясь, чтобы голос звучал ровно, профессионально.

– Знаки! – пациент сел, его глаза метались. – Ветер приносит аромат ее духов! Облако в форме ее руки! Вчера… вчера ворона прокаркала три раза! Три – это ее тайное имя! Она зовет!

Клерамбо слушал. Фиксировал симптомы: «Интерпретация нейтральных событий как адресованных субъекту. Патологическая убежденность». Но его собственный взгляд невольно скользнул к окну. Там, в ослепительно-голубом небе, плыло одно-единственное маленькое облачко. Совершенно бесформенное. Но почему-то он подумал о складке на шелке. О складке, которая могла бы быть… чем? Рукой? Тенью?

Он резко отвернулся от окна. Глупости. Усталость. Солнечный удар, возможно.

– Вам нужен покой, – сказал он пациенту, закрывая блокнот. Голос звучал чуть резче, чем он планировал. – И лечение. Это… болезнь. Вы понимаете?

Глаза пациента вдруг помутнели. Фанатичный блеск сменился животной тоской и непониманием.

– Болезнь? – он засмеялся коротко, горько. – Любовь – болезнь? Да, доктор! Смертельная! Она сжигает меня изнутри! Но я… я не хочу лечиться! Я хочу гореть!

Клерамбо вышел в соседнюю комнату – свой кабинет. Закрыл дверь. Прислонился к грубой прохладной стене. Сердце стучало странно гулко. «Она сжигает меня изнутри». Глубокий вдох. Он подошел к столу, развернул сверток с самаркандским икатом. Разложил ткань. Звезды из серебряной нити… Они были холодными под его пальцами.

Он поднял голову. Напротив, на голой стене, висело небольшое потертое зеркало в простой деревянной раме. Доктор Гаэтан де Клерамбо посмотрел в него.

Увидел свое лицо: усталое, осунувшееся, с запавшими глазами, в которых горел отблеск марокканского солнца. Увидел резкие морщины у рта. Увидел пыль на висках.

И за своим отражением, чуть сбоку, в сумраке угла, где свет от окна не достигал, ему почудилось движение. Легкое, как шелест шелка. Мелькнул контур… не лицо, нет. Скорее, взгляд. Женский взгляд. Глубокий, темный, как ночь над пустыней, и такой же бездонный.

Он резко обернулся.

Угол был пуст. Только тень от высокого шкафа с медицинскими инструментами.

Клерамбо медленно повернулся обратно к зеркалу. Там было только его лицо. Бледное теперь.

Он поднес руку к зеркалу, коснулся холодного стекла там, где только что видел тот взгляд. В нем было обещание и угроза. Знакомство и вечная загадка.

Тишина в комнате стала звенящей. Даже гул медины куда-то отступил. Он услышал только стук собственного сердца. Громкий. Неровный.

И тогда сквозь этот стук, словно просочившись сквозь толщу стекла и собственного страха, он услышал ее. Не голос. Шепот. Тонкий, как паутина, холодный, как сталь, и невероятно близкий, будто внутри него самого:

– Она смотрит на тебя, Гаэтан…

Глава 3. Парижские узлы
(1913 г.)

Дождь. Он стучал по крышам Парижа монотонным, унылым перезвоном, смывая копоть и суету в сточные канавы. В кабинете доктора Клерамбо на улице Сен-Жак было сухо, тихо и пахло старыми книгами, пылью и… тканью. Много ткани.

Комната напоминала лоскутное безумие. Рулоны материи стояли в углах как немые стражи. Образцы висели на стенах, затмевая дипломы. На большом дубовом столе, заваленном бумагами и медицинскими инструментами, лежали небрежно разложенные куски шелка, бархата, хлопка с вышивкой. Атлас из Дамаска, шерсть Атласских гор, индийский муслин. Каждый кусок был тщательно изучен, зарисован, каталогизирован. Коллекция. Научный интерес. Так он говорил себе. Так, с вежливым недоумением пожимая плечами, говорил коллегам: «Чудачества гения, mon cher. Эксцентричность».

Клерамбо сидел за столом. Черный сюртук сидел на нем как на вешалке. Впадины на щеках углубились. Он писал. Статью о бреде преследования для Archives de Neurologie. Перо скрипело по бумаге: «…пациент интерпретирует действия случайных прохожих как угрозу, видя в них агентов тайного общества…»

Внезапно его пальцы сами потянулись к небольшому, сложенному квадратиком куску индиго-синего шелка с золотыми арабесками. Марокканского. Привезенного из Феса. Он развернул его, погладил жесткой подушечкой большого пальца по холодной скользкой поверхности. Золотые нити складывались в замысловатый цветок. Или… глаз? Да, скорее глаз, если подключить воображение. Миндалевидный глаз с длинными ресницами. Ее глаз. Глаз Лейлы.

Он не назвал ее так сразу. Сначала это был просто Взгляд. Потом – Присутствие. Теперь, в тишине своего парижского кабинета, под стук дождя он решился дать ей имя. Лейла. Имя из восточных сказок. Имя, означающее «ночь». Подходящее для того, кто живет в тени его мыслей.

Перо замерло. Он поднял взгляд от бумаги. Напротив, в темном углу, где тени от массивных дубовых полок с книгами (Пинель, Эскироль, Морель, Шарко) сгущались особенно плотно, ему снова померещилось движение. Не очертания, а скорее… мерцание. Как будто там, в глубине, кто-то только что отвел взгляд. Он почувствовал знакомый холодок у основания позвоночника.

– Глупости, – пробормотал он себе под нос, отводя глаза обратно к синему шелку. – Переутомление. Слишком много работы.

А работа не отпускала. Через час ему предстояло быть в полицейском участке. Экспертиза. Убийство. Пациент. Еще один эротоман? Или нечто иное? Он встал, подошел к окну. Запотевшее стекло, за которым мокрый Париж плыл в серых тонах. Отражение его лица в стекле было бледным, изможденным. И снова за спиной в глубине комнаты мелькнуло что-то темное, ускользающее. Он не обернулся. Привык.

Полицейский участок на набережной Орфевр.

Запах пота, дешевого табака, страха, отчаяния и едких чернил. Клерамбо сидел в тесной и душной комнате для допросов. Стены когда-то были выкрашены в грязно-зеленый цвет, теперь потерты до грязи. Перед ним – мужчина. Лет сорока. Одет прилично – поношенный, но чистый костюм, крахмальный воротничок, галстук. Но костюм помят, лицо небрито, покрыто синевой щетины. Глаза дикие, воспаленные, с расширенными зрачками. Он дрожал мелкой дрожью. Не от холода – в комнате было душно.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.