Евгений Сухов
Тайна Ватикана

Часть I
Константинопольская икона Богородицы

Глава 1
Год 697-й. Византия. Константинополь
Удивительная икона

Старая разлапистая липа, расщепленная в бурю молнией, перекрыла оживленную дорогу, заставив проезжающие арбы съезжать на размытую ливнем обочину, прямиком в глубокий ров. Из покореженного высокого пня острыми желтоватыми стрелами торчали занозистые щепы. Дерево было мертво, но зеленая пушистая крона, еще не осознавая очевидного, продолжала жить как прежде: шумливо шевелила большими корявыми ветками, и листья, слегка тронутые увяданием, трепетно отзывались на малейшее дуновение ветерка. Молния расколола липу на два неровных куска, оставив в месте удара огромную почерневшую кривую дыру, как если бы вырвала из недр обожженной древесины сердце.

Каждому, кто прежде видел могучую липу, казалось, что она способна прожить не одну тысячу лет, что не существует силы, способной опрокинуть ее на землю. Но вдруг из ниоткуда объявилась безумная природная стихия, словно спичку, переломила толстый ствол и небрежно швырнула громадину на десяток метров от места, где дерево простояло не один век.

При падении великана каждое волокно крепкой сердцевины упорно сопротивлялось насилию, громко взывало о помощи, ломалось и выстреливало. По всей округе разнесся оглушительный треск – это были последние крики сопротивляющегося дерева. А когда исполину стало понятно, что ему не совладать с накатившей стихией, он свалился, заглушив хрустом ломающихся ветвей громовые раскаты.

Падение столь мощного дерева не было случайным и, по мнению Константинопольского патриарха Каллиника I, выглядело предупреждением о грядущих темных событиях, что вскоре подтвердилось всецело: Венеция вступала в смутные времена, в которые одна династия сменяла другую; Омейядский халифат вторгся в африканскую провинцию Римской империи и вскоре захватил Карфаген, а в самом Константинополе началась бубонная чума, уничтожившая половину жителей города. Лишь решительные действия басилевса[1] Леонтия, сумевшего провести чистку порта Неорион и уничтожившего рынок животных, считавшихся главными источниками эпидемии, позволили погасить очаги инфекции и не дать чуме распространиться по всей Державе ромеев[2].

На этом печальные события не завершились: византийская армия под предводительством Иоанна Патриция, посланная басилевсом Леонтием отбить у арабов Карфаген, неожиданно потерпела поражение и под натиском отрядов омейядов вынужденно отступила на остров Крит. Опасаясь гнева императора, на совещании офицеры убивают командующего армией и провозглашают басилевсом Византии командира передового полка Тиберия Апсимару, который, вняв призыву воинства, тотчас двинулся во главе войска на Константинополь. Столицу Византии удалось взять после шестидневной осады, и на следующий день Тиберий собственноручно разрезал басилевсу нос[3], что означало позорное низложение, и под улюлюканье собравшихся горожан отправил низложенного и посрамленного императора в монастырь. Через неделю в соборе Святой Софии патриарх Константинопольский Каллиник I короновал Тиберия Апсимару и торжественно нарек его Тиберием III, византийским басилевсом.

События – важные и не очень – проносились чередой, а могучая липа продолжала загораживать дорогу. Листья огромной кроны успели пожухнуть и пооблететь, сучья местами пообломались, но дерево по-прежнему оставалось крепким, как и в минуты своего падения, – тлен опасливо обходил великана стороной.

Неподалеку от поваленного дерева находилась обитель, где отбывал заключение низложенный басилевс Римской империи Леонтий. Всякий горожанин, проходивший мимо поваленного исполина, невольно бросал взгляд на монастырь с узкими окнами, окруженный высокими каменными стенами, за которыми томился некогда всесильный правитель великого государства. Убитое дерево и потерявшего власть басилевса связывала какая-то мистически пугающая связь неизвестной природы. Торопливо перекрестившись, прохожие спешили дальше.

Стараясь не зацепиться одеждами за ветки поваленного дерева, растопыренные, как длинные, крючковатые пальцы, иконописец Актеон вместе со своим учеником Лукианом обходили могучий ствол, забираясь глубоко в колючие заросли придорожных акаций.

Пройдет немало лет, прежде чем местные жители наконец распилят дерево и растащат его на дрова. От дерева останется разве что несколько сухих веток, которые будут затоптаны в грязь прохожими. Точно так же поступают грифы, когда видят погибшее могучее животное, – они оставляют после своего пира разве что клочья свалявшейся шерсти. Но сейчас поваленную липу не тревожили из какого-то суеверного страха. Должно пройти некоторое время, чтобы привыкнуть к падению титана.

Приостановившись, Актеон вновь бросил взгляд на упавшую липу, чтобы полюбоваться ее сказочной мощью. Такие деревья ломает ураган, когда сердцевина подточена временем. Внешне они могут выглядеть могучими, несгибаемыми, но в действительности почти мертвы и живут до первой сильной бури. У этого ствола сердцевина была крепка, как кремень, и бела, как итальянский мрамор во дворцах императоров. В древесине не было ни щербинки, но вместе с тем дерево уже давно было безжизненно.

В каждом действии присутствует какой-то глубинный смысл, но все же оставалось загадкой, для какой цели налетевшим ураганом было поломано настоящее чудо природы. Быть может, его древесина предназначена для чего-то большего, чем быть сожженной в топках крестьянских лачуг.

Вывороченное нутро дерева, почерневшее от удара молнии, напоминало какой-то смутный образ. Всмотревшись, богомаз Актеон едва не ахнул от своей догадки.

– Лукиан, подойди сюда, – подозвал иконописец юношу и, когда тот приблизился, сказал: – Посмотри, что молния начертила!

Некоторое время подмастерье разглядывал темные замысловатые узоры, нарисованные Божьим пламенем и напоминавшие ему мафорий, покрывавший голову Богородицы. Из-под него – узкий край головной повязки, кайму из трех полос. Вот только ее лик был очерчен нечетко и скрывался в потемках глубоких покровов, сложенных в плавные неровные складки. Отчетливо были видны только глаза, пристально взиравшие откуда-то из самой глубины дерева. Лукиан готов был поклясться, что разглядел даже зеленую радужку глаз, но очи вдруг так же неожиданно пропали, как и возникли.

Понизив голос, Лукиан сообщил:

– Мастер, так это же Божья Матерь.

Богомаз удовлетворенно кивнул:

– Значит, мне не показалось, а то я подумал, что на старости лет стал понемногу сходить с ума. Вот что сделай, Лукиан… Вырежи из ствола доску для иконы. Поближе к тому месту, где молния прошлась. Это нам знак Божий дан, не можем мы пройти мимо.

– Сделаю, мастер, – произнес Лукиан, продолжая разглядывать черный налет на белом полотне дерева.

По коже мелкой дрожью пробежал суеверный страх и застыл где-то у самого горла кусочком раскаленного металла. Сил, чтобы поддержать разговор с мастером, у него не осталось, а иконописец, слегка нагнувшись, продолжал рассматривать обожженное молнией дерево.

– Если бы мне кто-то рассказал о таком, так ни за что бы не поверил, – удивленно проговорил старый Актеон.

Следы огня причудливым образом переплетались между собой, накладывались, принимали полутона, вдруг густели до черноты или, наоборот, представлялись неровными тенями, светлели и походили на складки одежды и усиливали начерченный образ.

Пораженный увиденным, Лукиан замер. Из черноты на него взирали материнские понимающие глаза. Окончательно он пришел в себя в тот момент, когда очи вдруг растворились, остался лишь пустой темный омофор.

– Ты уже вырос, Лукиан, – продолжал Актеон, – хватит тебе хитоны разрисовывать. Ты созрел для того, чтобы лики святых писать. Как выпилишь доску, помолишься сутки, постоишь с неделю на посту своей души, очистишь ее от всякой скверны, чтоб ни одно сомнение не нарушило добрых помыслов, так и приступишь к работе. А уж если с чем-то не справишься, то я тебе помогу.

– Я справлюсь, учитель, – прохрипел Лукиан, продолжая смотреть в глубину складок омофора. Но видение более не появлялось.

Последующие несколько дней Лукиан выпиливал из дерева обгоревший кусок, часть которого должна была стать иконописной. Когда ему это удалось, он расчистил обгорелые места и неожиданно для себя обнаружил, что под углем дерево значительно крепче, чем в других местах, оно как будто бы закалилось из-за действия огня и теперь мало уступало по твердости кварцу. Выпиливая доску, он буквально вгрызался пилой в волокна древесины, ломая металлические зубья.

Помолившись и выдержав недельный пост, Лукиан обтесал доску рубанком до идеальной глади, затем сделал в ней ковчег – небольшое углубление, где должен разместиться образ Богородицы. Покрыл поверхность доски золотым фоном (символ чистого света в идеальном мире) и, перемешав истолченную глазурь с воском, приступил к работе.

Далее следовало нарисовать мафорий, который должен быть непременно красным – цвета мученичества и перенесенных страданий. Добавив толченую киноварь в воск, он принялся расписывать на доске святой образ, прижигая краски горячим железом.

Через месяц с небольшим работа была готова. В центре – прописанная до мельчайших деталей, державшая Иисуса на руках Богородица излучала золотистое сияние. За ней, в различимой дымке, совершенно схематично, был нарисован горный пейзаж с отдельно стоящими деревьями. А вокруг центральной фигуры, немного в сторонке, грубыми резкими мазками, подчеркивающими незначительность, изображены верующие, облаченные в синее.

Лукиану и раньше приходилось участвовать в написании икон – чаще всего ему доверяли святых второго и третьего порядка, а апостолов, Богородицу, Иисуса писал всегда только богомаз Актеон, осознавая, что лучше него такую работу никто не исполнит.

Значит, в этот раз его что-то подвигло доверить написать Богородицу Лукиану, пусть лучшему, но все-таки ученику.

Еще месяц Лукиан правил икону, что-то совершенствовал в одежде Богородицы, старательно прописывал святой лик – сделал глаза более выразительными, легкой вуалью наложил на лицо тень, а когда понял, что следующее прикосновение к иконе может испортить задуманный образ, решил показать сотворенное мастеру.

Актеон уже тридцать лет проживал при церкви Апостолов, в небольшой мрачной келье с одним оконцем на оливковую рощу, которую делил с таким же иконописцем, как и он сам. Трудился много – разрабатывал иконографию Богородицы разных изводов: в окружении апостолов; с младенцем и без него; писал Божью Матерь в полный рост, а также в деисусном чине. Обучал подмастерьев растирать краски, смешивать их с воском, подсказывал, как лучше наносить краски, правильно подбирать дерево для иконы. На подготовку иконописца уходило несколько лет. Старших подмастерьев, прошедших большую часть ступеней по длинной лестнице ученичества, он допускал расписывать одежды. Лики святых, а также их руки всегда писал сам, считая такую работу важнейшей в создании образов.

То, что Лукиан был допущен к написанию икон – то есть перепрыгнул сразу через несколько ступеней ученичества, – было, скорее, исключением, нежели правилом. Бог поцеловал юношу в самое темечко, наделив недюжинным талантом. Он разительно отличался от своих сверстников не только отношением к делу (несмотря на малый возраст был серьезен, вдумчив, мог часами рассматривать сцены из Библии, запечатленные на стенах, изучал технику написания икон; для него не существовало мелочей, даже краски он растирал не так, как иные, а потщательнее да подольше; даже кисть держал уверенно и цепко, как признанный мастер), но и внешне – был рыжий от кончиков ногтей до корней волос, казалось, что у него даже мысли и те рыжие.

Уже в двенадцатилетнем возрасте Лукиан показал, на что способен. Однажды, оставшись в церкви в одиночестве, он подправил глаза святым, сделав их более красноречивыми, а очи младенца Христа, которые иконописцы писали коричневыми цветами, сделал голубыми, значительно усилив их выразительность и придав всему его облику большую святость.

Поначалу мальца хотели наказать за кощунство ударами палок на монастырском дворе, но когда осознали, насколько в лучшую сторону изменились иконы, доверили ему расписывать хитоны.

И вот теперь, едва перешагнув пятнадцатилетний возраст, Лукиан приступил к самостоятельной работе.

Иконы богомазы писали в большом деревянном пристрое, крепко притулившемся к церкви. В нем пахло расплавленным воском, стружкой и свежими красками. Каждый из мастеров имел свой закуток, в котором исполнял заказы – писал святых или событие, взятое из Священного Писания, нередко случаи из реальной истории Церкви; реставрировал состарившиеся иконы. Незавершенные работы накрывали холстами или тряпицами, тем самым давая понять сотоварищам, что работа еще не завершена, а значит, не подлежит просмотру и оценке.

Каждый из иконописцев строго соблюдал неписаное правило, опасаясь спугнуть посетившую товарища нежную и боязливую птаху под названием вдохновение.

Липовая доска, на которой писал икону пятнадцатилетний отрок Лукиан, находилась в самом углу помещения, под небольшим окном, через которое нарождавшийся образ скупо опускался мягкий дневной свет. Лукиан пропадал в мастерской целыми днями: вечерами писал под огарком свечи, когда полыхающий огонек крошечным ангелом бегал по липовой доске, как если бы указывал истинный путь. И когда в мастерской догорала последняя свеча, он, аккуратно покрыв изображение темной тряпицей, возвращался в небольшую каменную каморку, холодную и мрачную, как старый склеп, с узким топчаном, стоявшим вдоль стены.

Иконописец Актеон подошел к мольберту, на котором стояло полотно, завешенное темной, перепачканной в краске материей. Некоторое время он боролся с искушением, а потом, поддавшись дьявольскому соблазну, осторожно взялся за краешек сукна, сбросил его с доски и невольно ахнул от увиденного. Перед ним предстала завершенная работа: Богородица с младенцем Иисусом на руках. Перешагнув полувековой рубеж, тридцать лет из которых он писал образы святых, Актеон осознал, что никогда прежде не встречал столь совершенного творения. Божья Матерь с сыном, запечатленные на доске Лукиана, выглядели живыми, наполненными любовью, отобразить которую удается не всегда даже самым талантливым богомазам. И совсем невероятным выглядело то, что ее сумел запечатлеть отрок, впервые взявшийся за написание образа. Не иначе как его рукой водил сам Бог, а если это не так, тогда откуда у Богородицы столь проникновенный взгляд, как если бы она смотрела из глубины веков, канувших в небытие. Вне всякого сомнения, это была икона, каковую никто прежде не создавал.

Время текло незаметно. Через единственное оконце сначала пробился утренний робкий сумрак, погрузив окружающее пространство в дымку, а вскоре предметы стали приобретать все более четкие очертания, и в мастерскую как-то разом шагнуло утро, залив ее солнечным светом.

Сколько именно Актеон простоял перед иконой, вспомнить не мог. Лишь услышал легкие приближающиеся шаги. Обернувшись, старый богомаз увидел подошедшего послушника, который каких-то несколько недель назад стал его учеником и по указанию мастера занимался самой черной работой: подносил кисти, растирал краски, после рабочего дня прибирал в мастерской, при надобности его отправляли на базар за ягодами, и лишь в редкие дни ему доверялось писать хитоны. Теперь же это был великий мастер, каких не знали прежние времена.

– Отец Актеон, почему вы плачете? – встревоженно спросил Лукиан, глядя в сморщенное лицо монаха. – Вас кто-то обидел?

– У меня для этого есть две веские причины. После того, что я увидел, я не смогу больше взяться за кисть, мне никогда так не написать. Я всегда считал себя даровитым иконописцем, теперь, глядя на сотворенное тобой, я понимаю, насколько жалко мое мастерство по сравнению с твоим гением. А вторая причина – это счастье: в моей мастерской родился такой несравненный мастер… Сегодня я представлю тебя епископу, а уж он благословит на самостоятельную работу. Уже завтра ты сможешь свидетельствовать об истине от лица Церкви. Прости меня, – неожиданно поклонился Актеон ученику.

– За что? – невольно подивился Лукиан.

– За то, что не открыл тебе главные секреты мастерства. А ты вон как… Сам до всего додумался!

– Ас иконой как быть?

– Такой иконе место в соборе Святой Софии.

Глава 2
726 год
Умар – господин правоверных

Пошел девятый год правления басилевса Византии Льва III Исавра, в прошлом командира воинского соединения из Малой Азии по имени Конон.

Выдвинутый за воинскую доблесть на командные высоты, Конон сравнительно быстро обрел популярность среди солдат, а вскоре о нем заговорила вся армия. Однако происхождение его было неизвестно: одни считали, что он потомок исаврийского народа, обитавшего в Малой Азии, другие полагали, что он армянин, проживавший в малолетстве в небольшом провинциальном городке Византии, третьи и вовсе думали, что он сириец, и охотно ссылались на его великолепное знание арабского языка.

Целеустремленный, наделенный недюжинной волей, Конон сносил все преграды, встававшие на его пути, и неуклонно поднимался наверх. Даже недоброжелатели признавали, что он обладает талантом полководца, умеет воздействовать на людей и подчинять их своей воле, ради него они были готовы идти на смерть.

Особенно таланты Конона проявились на войне с арабами, досаждавшими Константинополю последние десятилетия. Их многочисленные племена, сумевшие захватить Сирию, вторгались в Малую Азию и грозили обрушить свою мощь на центральные и северные территории государства. Не существовало силы, которая могла бы вернуть их в прежние границы. Армия арабов, расползаясь, как саранча по пшеничному полю, поедала все новые территории и, похоже, останавливаться на достигнутом не собиралась. Когда арабам удалось отторгнуть от Византии едва ли не всю Малую Азию, возникла серьезная угроза, что арабская тьма ударит с юга и с моря и окончательно разобьет государство.

Именно в это тяжелое для Византии время басилевс Анастасий II разглядел в честолюбивом командире гвардейского полка человека, способного удержать орды арабов, двигавшиеся к границам империи. После недолгого раздумья, не пожелав прислушаться к осторожным советам ближайших вельмож, басилевс даровал Конону титул патрикия и назначил его правителем одной из областей в Малой Азии на границе с Арабским халифатом.

Такое назначение оказалось удачным, Конону удалость значительно потеснить арабов и освободить несколько областей, после чего он заслужил небывалую популярность в армии. Еще через два года, заручившись поддержкой старших офицеров, честолюбивый Конон объявил себя басилевсом, взял при помощи своих врагов Константинополь и взошел на престол Державы ромеев под именем Лев III Исавр. Немногим позже он прикажет доставить живым Анастасия II, поднявшего против него вооруженный мятеж, и после недолгой беседы распорядится казнить его на главной площади Константинополя при скоплении большого числа горожан.

Последние два года Константинополь осаждало воинство Арабского халифата, возглавляемое сыном халифа Сулеймана. Лагерь арабов, вставший на многие мили вокруг стен, демонстрировал свою готовность к дальнейшим боевым действиям. Однако неожиданная смерть Сулеймана в военном лагере под Дабиком вселила в ромеев надежду, что вскоре войско отступит. Однако шла неделя за неделей, а ожидаемого не происходило – вражеский лагерь сворачиваться не собирался.

Лазутчики, побывавшие во вражеском стане, рассказали, что к власти пришел новый халиф. Выбор пал на Умара Абалазиса, благочестивого племянника Сулеймана. Опасаясь, что он откажется от престола, халиф в завещании передал ему всю полноту власти, справедливо рассчитывая, что тот не посмеет оспорить последнюю волю покойного. Но Умар посмел… Будучи человеком образованным и ученым, но служившим в армии халифа простым солдатом и никогда не готовившим себя к верховной власти, он немедленно отказался. Присутствующие вельможи решили провести совещание, после которого вынесли единодушный вердикт – Умар Абалазис должен быть халифом и незамедлительно поклялись в верности новому господину.

Умар был богат, красив, скромен, славился своей неприхотливостью в быту. Первое, что он сделал, возглавив огромнейшее государство, – покинул роскошный дворец халифа, утопавший в зелени и богатстве, и переехал в скромное жилище. Рассчитал огромную армию слуг, раздал всю свою парчовую одежду бедным, оставив себе всего-то пару одеяний, и все свое состояние передал в казну халифата.

Управляя своей обширной страной, халиф мало думал о войне – она шла без него, и многочисленные полки, подгоняемые славой и наживой, вторглись в Северный Китай, на Кавказ и овладели Испанией. Его империя вобрала в себя десятки стран и сотни народов, раскинулась на трех континентах и неизменно продолжала расширяться. А сам Умар, практикующий ученый, больше проводил время в обществе богословов и размышлял о Судном дне и спасении души; боролся за чистоту ислама и охотно делил с гостями скупую трапезу, состоящую из хлеба, чечевицы и чеснока.

РАСПОЛОЖИВШИСЬ В БОЛЬШОМ ДВОРЦЕ, который до него занимали прежние императоры Византии, Лев III думал о том, что новый правитель Арабского халифата совершенно не походил на прежнего халифа, любившего роскошь. Умар – именно тот человек, с которым можно договориться о мире. Вызвав к себе писаря, Лев III Исавр продиктовал ему письмо:

«Здравствуй, брат мой халиф Умар ибн Абдул-Азиз.

Почему мы все время ссоримся? Почему наши страны воюют друг с другом? Разве нам не хватает куска хлеба для наших подданных? Нам нужно жить как добрым, соседям. Настал тот день, когда нам следует сесть за один стол как добрым друзьям и разрешить все наши противоречия.

Предлагаю встретиться, брат мой Умар, где-нибудь на границе наших государств и обсудить все наши дела.

Божией милостью, басилевс Державы ромеев Лев III».

Сняв с безымянного пальца перстень, Лев Исавр обмакнул его в чернила и поставил на письме имперскую печать, после чего вызвал спафария[4] Прокопия, служившего при дворце, и, протянув ему грамоту, перевязанную зеленой лентой, наказал:

– Передашь мое послание халифу Умару ибн Абдул-Азизу лично в руки. С тобой поедет отряд в триста конников из моей гвардии.

Самое большее, на что Прокопий мог рассчитывать, так это однажды стать командиром небольшого подразделения в легкой коннице, если бы не случай, позволивший ему получить чин стратига.

Это случилось сразу после воцарения Анастасия II на престоле. Анастасий, помня военные заслуги Льва Исавра, командовавшего войсками в Анатолии, наградил его титулом патрикия, назначив одновременно правителем Малой Азии. Когда Лев Исавр прибыл на место службы во дворец, прямо на дворцовых мраморных лестницах на него было совершено покушение, и если бы не вмешательство Прокопия, проезжавшего мимо со своим небольшим отрядом, то Исавр был бы убит.

Став басилевсом, Лев III не позабыл, кому обязан своим спасением, и пожаловал Прокопию придворный титул спафария. А вскоре басилевс стал поручать ему особо ответственные дела: в дипломатических миссиях в Болгарии, в переговорах с Арабским халифатом.

– Слушаюсь, басилевс римлян.

ДОРОГА ДО ДАМАСКА ЗАНЯЛА НЕДЕЛЮ

На второй день пути посольство Прокопия попытался атаковать большой конный отряд арабов. Но узнав, что византийский посол везет халифу Умару послание, командир дал им в сопровождение своего человека, который без особых сложностей проводил их в Дамаск, столицу Арабского халифата. Расположившись на постой в одном из гостиных дворов, посол Прокопий тотчас направился в роскошный дворец халифа, в котором ему уже приходилось бывать ранее. Каково же было его удивление, когда ему объяснили, что халиф в нем более не проживает, свой дворец он продал, а вырученные за него деньги передал в казну государства. Сам же разместился в небольшом доме на окраине города, где его соседями были не вельможи из курайшитского рода омейядов, а простые ремесленники и разносчики воды. Поначалу византийский посол посчитал, что это всего лишь розыгрыш, но один из приближенных халифа велел слуге показать уважаемому гостю новое жилище Умара.

Опустившись на колени, как того требовал обычай, посол передал правителю Арабского халифата письмо. Прочитав послание, Умар ибн Абдул-Азиз добродушно улыбнулся послу, продолжавшему выстаивать на коленях, и проговорил:

– Ты привез мне добрую весть, посол. Поднимись!

Не смея взглянуть в глаза великому халифу, посол поднялся с колен и отвечал:

– Что мне передать басилевсу ромеев?

– Мой письменный ответ ты получишь завтра. Мне надо как следует все обдумать… Но могу сказать тебе сейчас вот что… Мы соседи и должны проживать в мире, но нам следует соблюдать условия, которые мы провозгласили ранее, – не нарушать границ и быть честными друг перед другом. Я готов встретиться с басилевсом Римской империи, моим братом Львом… Обещаю, что ничто не омрачит нашей предстоящей встречи. Я буду с ним столь же откровенен, как и в своих беседах с Аллахом.

– Великий халиф, в народе тебя называют Праведный. Я в который раз убеждаюсь в том, что народ всегда прав.

– Людям свойственно преувеличивать, я всего лишь раб Аллаха.

Оставшись в одиночестве, халиф Умар принялся писать ответ:

«Дорогой брат мой, басилевс Римской империи Лев III. Рад был получить от тебя доброе послание. Мне бы хотелось устранить недоразумение, возникшее между нашими странами. Готов обсудить с тобой наши соседские дела при личной встрече.

Брат твой, халиф правоверных Умар ибн Абдул-Азиз».

Скрепив написанное печатью халифата, свернул письмо в свиток и перевязал красной лентой.

В кабинет вошел советник Абдул-авваль, принадлежащий к курайшитам, правящему клану Мекки, хранителям Каабы, из которых происходит пророк Мухаммед. Только случай помешал ему стать халифом, и он занял скромную должность советника, но на судьбу не сетовал и довольствовался малым, следуя своему имени – «раб Первого».

– Господин правоверных, я очень беспокоюсь за тебя.

– Рассказывай, Абдул-авваль, что тебя тревожит?

– Я бы не стал верить ни одному слову басилевса. Каждое его слово – это кусок лжи! С нашей помощью он взошел на византийский престол, обещал быть нам другом, но обманул. Он уговорил Умара ибн Хубайру совместно действовать против Феодосия III. Поддавшись на уговоры Льва Исавра и на обещание, что когда тот станет императором, то Константинополь будет платить халифату дань, он согласился помочь ему… Наши войска, поддерживаемые судами из Египта и Сирии, переправились через Дарданеллы и блокировали Константинополь с суши. А наш флот установил морскую блокаду. Но, оказывается, Лев Исавр вел двойную игру: кроме нас, он договаривался еще и с нашими врагами, с константинопольскими вельможами, о своем восшествии на византийский престол. Обещал им, что как только он войдет в город, так тотчас откажется от всех обязательств перед нами. И отказался! Как же в таком случае поверить ему еще раз?

И это была не вся правда о Льве Исавре. Во время похода на Константинополь, в одном из боев, он захватил в плен сына басилевса Феодосия III, чем вынудил его отречься от престола. Спасая жизнь единственного наследника, тот отрекся от престола вместе с сыном, которого оскопили и постригли в монахи. А Феодосий III отправился на покой в небольшой монастырь в городе Эфесе, где тихо доживал свой век.

– Человеку, обманувшему однажды, очень трудно поверить, – согласился халиф Умар. – Но я попробую…

– Во время вашей встречи мы можем устроить ему ловушку, и Лев Исавр сполна расплатится за свою ложь! – яростно сверкнул карими глазами Абдул-авваль.

– Ты слышал, как меня называют в народе?

– Народ называет тебя Праведный, повелитель правоверных, – слегка поклонился советник, – и это справедливо.

– Как же в таком случае я могу поступить бесчестно? Пусть даже с врагом? Что в таком случае скажут обо мне правоверные?

– «Аллах не призовет вас к ответу за непреднамеренные клятвы, но призовет вас к ответу за то, что приобрели ваши сердца»[5]. Басилевс ромеев не единожды поступал с нами бесчестно, мы просто вернем свой долг, – мягко возразил Абдул-авваль.

– Я дал слово его послу, что с басилевсом ничего не случится, и не нарушу его.

– Но он может сам приготовить для тебя ловушку, повелитель правоверных.

– Без воли Аллаха с нашей головы не упадет даже волос, – немного подумав, отвечал омейядский халиф. – Я поручаю тебе подготовить встречу с басилевсом, мне есть что обсудить со Львом III.

– Где ты хотел бы встретиться с Исавром, господин правоверных?

– Хочу, чтобы встреча состоялась в городе Эфесе. Пусть командующие армий объявят всем своим соединениям, что во время наших переговоров в сторону ромейских войск не должна вылететь ни одна стрела!

Советник Абдул-авваль лишь слегка поджал в разочаровании тонкие губы: халиф Умар – или святой, или неисправимый романтик.

В двадцать шесть лет Умар ибн Абдул-Азиз халифом Сулейманом был назначен наместником трех главных городов халифата: Медины, Мекки и Тайфы, где проявил себя как незаурядный правитель – проложил новые дороги, вырыл колодцы, провел каналы. За короткий срок Умар успел сделать куда больше, чем иные правители не сумели осуществить и за десять лет.

Оставив должность, он служил простым солдатом в войске своего дяди, и окружавшие его воины даже не подозревали, что Умар из знатнейшего рода: вместе они шли в атаку, вместе рисковали жизнью, поровну делили лепешки и отдыхали в одном шатре. Он не нуждался ни во власти, ни в роскоши, именно поэтому Сулейман не сказал Умару, что упомянул его в завещании, опасаясь, что тот может отказаться от чести стать во главе Арабского халифата.

Взгляд советника скользнул по стулу, на котором прежде, будучи совсем молодым человеком, Умар в веселом застолье проводил время с бесшабашными друзьями-поэтами, вел разговоры о красивых женщинах, спорил о кулинарных изысках и наслаждался радостями земной жизни. Но сделавшись правителем великой страны, показал себя мудрейшим руководителем и ввел новшества, которые охотно поддержали мусульманские богословы: в мечетях велел устанавливать михрабы[6]; распорядился собирать и записывать хадисы[7]; поощрял изучение Священного Корана. Человек необычайно умный, просвещенный, обладавший обширными знаниями, он вникал в каждое дело, стараясь добраться до сути. Умар всегда смотрел дальше, чем остальные, и видел то, чего другие, страдающие духовной близорукостью, просто не могли разглядеть.

– Хорошо, господин правоверных. Пусть так и будет, – низко поклонился Абдул-авваль. – Всякий раз я поражаюсь твоей бесконечной прозорливости и мудрости.

Глава 3
«Аллах приказал верность и справедливость»

Басилевс Римской империи Лев III Исавр дважды перечитал короткое послание от халифа Умара ибн Абдул-Азиза, предлагавшего встретиться в городе Эфесе, имевшем богатую тысячелетнюю историю. Каких-то сто лет назад город входил в пятерку важнейших центров Византии. Но свою известность он приобрел благодаря культу греческой богини Артемиды, которой был посвящен огромный храм, ставший одним из чудес античного мира. С приходом христианства культ Артемиды значительно потускнел. Мрамор, из которого был возведен храм, пошел на строительство собора Святой Софии, а оставшиеся глыбы местные жители растащили на строительство своих жилищ.

Сильное землетрясение, случившееся сто лет назад, значительно разрушило город, в котором в первую очередь пострадали жилые кварталы, что способствовало его дальнейшему угасанию.

Гавань, в водах которой прежде было тесно от прибывающих кораблей, вдруг неожиданно стала мелеть, приводя город в окончательное запустение. Эфес стали массово покидать жители, и вскоре он практически обезлюдел. Следующие сокрушительные удары город получал от арабов, совершавших грабительские рейды со стороны моря.

Эфес последние шестьдесят лет, некогда лишь одним своим названием вызывавший уважение, превращался в деревушку, где свидетелями былого могущества оставались руины величественных античных храмов. Последние три правителя Римской империи мало что делали для восстановления города и считали его пограничной территорией между христианским миром и мусульманами.

И вот сейчас правитель Арабского халифата Умар Праведный неожиданно для всех предложил встретиться в Эфесе, в запустелом городе с великим прошлым.

«А что, если это лишь только хитроумная западня, для того чтобы выманить меня из Константинополя, потом пленить и вынудить на какие-то существенные уступки? – басилевс Лев Исавр отложил письмо в сторону. – Многочисленные корабли арабов стоят в Мраморном море и контролируют пролив Дарданеллы, а сам Константинополь по-прежнему находится в осаде. Взятие столицы ромеев – всего-то вопрос времени. Но как же тогда прозвание Умара – Праведный, которым нарекли его в халифате? Никогда прежде он не совершал подлых поступков даже по отношению к врагам. Халиф Умар не станет обманывать… А может, попробовать переиграть его? Атаковать большими силами! В этом случае придется погибнуть самому… Отряды ромеев, что стоят на границе, слишком слабы, чтобы противостоять полчищам арабов. А может, все гораздо проще… Халиф Умар сделал добрый жест в сторону басилевса-христианина, предложив ему встретиться именно в Эфесе, который помнит величие Рима. А еще вблизи именно от этого места находился дом Богородицы, где она прожила свои последние годы. Умар, несмотря на молодость, мудр, как седовласый старец, и, когда ему предстоит уйти в вечность, о его правлении будут слагать легенды».

Взяв листок пергамента из стопки, что лежала на углу стола, он обмакнул тростниковую палочку в чернильницу из слоновой кости и вывел первые слова приветствия:

«Здравствуй, брат мой халиф Умар ибн Абдул-Азиз. – Чернила, сделанные из сока чернильных орешков, смешанные с сульфатом меди, аккуратно легли на разглаженный пергамент желто-каштановым цветом. – Благодарен тебе, что ты принял мое предложение о встрече. Твоя мудрость не знает границ. Город Эфес – самое благоприятное место для предстоящего разговора. Именно там провела свои последние дни Богородица. Оно намолено многими поколениями паломников, я и сам не однажды приезжал в него простым пилигримом. Святое место будет способствовать принятию правильного решения. Буду рад увидеть тебя, брат мой, и поговорить обо всем, что так нас с тобой волнует и тревожит».

Божией милостью, басилевс Державы ромеев Лев III.

Сняв с пальца золотой крупный перстень со своим изображением, басилевс прижал им свою подпись, перевязал свиток ленточкой и поманил к себе пальцем спафария Прокопия, в смиренном ожидании застывшего у дверей.

– Это мое письмо халифу Умару. Возьми с собой отряд легкой конницы и как можно быстрее доставь его в Дамаск. В подарок халифу возьми трех белых скакунов. Знаю, что он ценит породистых жеребцов куда больше, чем самые изысканные драгоценные камни, – призадумавшись, уверенно добавил: – Впрочем, сокровища тоже не помешают, они способствуют взаимному пониманию. Я распоряжусь, чтобы из казны тебе выделили драгоценные камни и золото в подарок халифу… А это тебе письмо халифа, которое он написал мне… Оно послужит тебе пропуском всюду, где бы ты ни находился. – Посол с почтением принял обе грамоты. – Как только получишь ответ, отправь его немедленно с гонцом.

– Слушаюсь, басилевс римлян.

ХАЛИФ УМАР ИБН АБДУЛ-АЗИЗ, ОТКАЗАВШИСЬ ОТ ДВОРЦА, ПЕРЕЕХАЛ В НЕБОЛЬШОЙ ДОМ с узкой низенькой дверью и небольшими окнами, вырубленными в середине стен, – в дом, сложенный из тесаных каменных плит, неподалеку от Малых ворот, за которыми находилось захоронение двух жен пророка Мухаммеда. За крышами налепленных на склоне хибар, недалеко от скудного жилища, возвышался Большой дворец, окруженный фруктовым садом с высокими платанами, в тени которых по широким аллеям расхаживали горделивые павлины.

Немного поодаль, наползая друг на друга, соприкасаясь стенами и дворовыми постройками, собранные в узкие улицы стояли лачуги простых горожан. Поначалу столь неожиданное соседство с могущественным халифом-чудаком их несказанно смущало, а потом, попривыкнув, они приветствовали его издалека как доброго соседа.

Снаружи дома и в его тесном дворике халифа Умара охраняло четверо немолодых стражников, вооруженных мечами. Недоверчивые, с пытливыми взглядами, они всматривались в каждого проходящего – для них, привыкших стеречь роскошные дворцы, поступок великого халифа был непонятен. Как можно отказаться от богатств, дарованных судьбой? С некоторым изумлением они посматривали на Фатиму – жену великого халифа, которая, ополоснув постиранную одежду Умара, развешивала ее во дворе между домом и каменным сараем. Парчовая одежда халифа, некогда стоившая целое состояние, теперь уже изрядно обветшавшая, с двумя заплатками на коленях (от усердной молитвы) и одной на правом локте (две недели назад он случайно зацепился за торчавший из стены сарая камень), никак не вязалась с его величием.

По бодрому духу халифа было заметно, что лишения, которые он по собственной воле выбрал для себя и своей многочисленной семьи, его нимало не беспокоят. Умар продолжал работать на благо государства как талантливый руководитель: принимал послов, вел религиозные беседы с богословами, занимался важнейшими военными делами, общался с многочисленными советниками, смещал проштрафившихся сановников и назначал на высокие посты достойных, находил время и для встреч с поэтами, к которым был по-особенному привязан, вот только в этот раз обсуждались не достоинства женщин, а Судный день, что настанет для всякого смертного.

За то непродолжительное время, что правители не виделись, халиф Умар сильно изменился внешне. Несмотря на жизнерадостность, он предстал исхудавшим и почерневшим от солнца человеком в опрятной, но старой одежде, мало чем отличавшимся внешне от своих соседей по улице. Если не знать, что власть Умара простиралась на тысячи миль во все стороны, то его можно было бы легко принять за простолюдина.

Под навесом, прячась от знойного солнца, халиф Умар принимал вельмож из казначейства, выговаривая:

– Нужно отчеканить новые деньги взамен старым, на них должно быть написано: «Аллах приказал верность и справедливость».

– Мы уже думали над этим, повелитель правоверных, – отвечал казначей, невысокого роста, склонный к полноте мужчина лет сорока.

– И еще… Мне от отца осталось сорок тысяч динаров. Такую сумму мне не истратить даже за несколько жизней. Я передам эти деньги в казну мусульман.

– Повелитель правоверных, мне известно, что вы справедливейший из всех людей, но позвольте вам возразить, ведь вы тем самым лишаете наследства своих детей. Как же им жить дальше, если с вами, не приведи того Аллах, что-то случится?

Недолгая пауза, после которой халиф уверенно заговорил:

– Мои дети благоразумные, уверен, что они поймут меня правильно. Жить в роскоши здесь – это значит жариться на углях в Судный день. Они не желают такой участи ни для своего отца, ни для себя.

Согнувшись в низком поклоне, казначей вынужден был согласиться:

– Хорошо, мой повелитель, вашими устами говорит сам Аллах.

Переговорив с казначеем о финансовых делах государства, халиф отпустил его. Фатима уже развесила одежду, которая, подвластная ветру, раздувалась на веревках, подобно большим пузырям. Зной понемногу спадал. С реки Барады потянуло приятной прохладой.

– Повелитель верующих, – вышел вперед посол Державы ромеев Прокопий, – меня к тебе отправил император Лев III. В знак уверений в своей дружбе он передает тебе в дар трех арабских скакунов, которые быстрее ветра, и украшения, что подчеркнут красоту твоей обожаемой жены и твоих дочерей. – Сделав знак рукой, посол велел подойти слугам, которые тотчас ввели в тесный двор халифа трех белых арабских скакунов с длинными изогнутыми шеями и тонкими ногами. Торопливо, сгибаясь под тяжестью груза, вошли еще четверо слуг и внесли сундук с драгоценностями. Остановившись перед халифом, они торжественно открыли крышку сундука. Его нутро, заполненное до самого верха изделиями из драгоценных камней и золота, весело заискрилось на солнце многоцветьем.

Халиф благодарно кивнул, взглянув на драгоценности, они ему не принадлежали, все пойдет в сокровищницу халифата. Большие пространства государства требуют значительных издержек. Красивые губы халифа тронула теплая улыбка, когда он посмотрел на красавцев жеребцов. Его доброта распространялась не только на людей, но и на животных: два дня назад специальным указом Умар запретил использовать заостренные палки для битья зверей; возбранил нагружать верблюдов более чем на пятьсот фунтов; отныне не разрешалось точить нож перед животным, которого хотят зарезать.

– Подарок хорош… Мне будет жаль отпускать таких красавцев на скачки. Да и здесь, в моем доме, жеребцам не место. – Не принять подарок – значит оскорбить басилевса, чего допустить халиф не смел. – Я буду катать на этих жеребцах всех ребятишек в округе. Когда им еще доведется такая радость. – Халиф шагнул к сундуку. Блеск камней радовал взор. – Такими украшениями можно осчастливить половину женщин Дамаска, – поманив к себе вельможу, распорядился: – Мы не можем остаться в долгу перед басилевсом. Приготовь пять верблюдов и загрузи их парчой и шелками.

– Сделаю, повелитель правоверных, – поклонился вельможа.

– Что еще сказал мой брат басилевс?

– Он с радостью принял твое предложение о месте встречи и готов встретиться в Эфесе в любой удобный для тебя час.

– Тогда назначим наши переговоры на мухаррам[8].

Хорошо, повелитель правоверных, я сообщу об этом своему басилевсу.

Глава 4
21 июля 2000 года
Крестный ход

Налив в стакан минеральной воды, глава администрации Казани Камиль Исхаков осушил его несколькими глотками. Сон, приснившийся под самое утро, не отпускал. А ведь поначалу, выходя из дома, думал, что сновидение в череде неотложных городских дел как-то сотрется из памяти, уйдет в сторону. Но случилось прямо противоположное: с каждым пробитым часом пережитый сон становился все более красочным, обрастал деталями, не замеченными поначалу, и представлялся едва ли не явью. Расскажешь кому-нибудь об этом, так не поверят. Лучше уж помолчать. Впрочем, есть один человек, с которым можно будет поговорить о пережитом…

Высоко в небе утробно загрохотало. Облака наливались смоляной чернотой и в неспешном танце кружились над Волгой и городом. За окном как-то разом почернело. Скоро должно прорвать, и на город обрушится ливень.

Камиль Исхаков подошел к окну. На тротуарах, невзирая на предстоящую непогоду, собирался народ: 21 июля – день Казанской иконы Божьей Матери. Планировался крестный ход верующих, и он состоится даже в том случае, если случится проливной дождь.

К зданию горсовета верующие стекались отовсюду: подъезжали к Кремлевской улице на общественном транспорте, шли пешком по булыжной мостовой с улицы Баумана, взбирались по лестничным пролетам с Миславского. Несмотря на рабочий день за каких-то пятнадцать минут перед помпезным желтым зданием с белыми колоннами собралось внушительное собрание. Некоторые верующие приходили со своими иконами, крестами. Несколько человек уже развернули плакаты, на которых крупными буквами было написано: «Исхаков, верни верующим Казанскую икону Божьей Матери», «Как долго нам ждать», «Восстановите верующим храм». Мероприятие не принимало форму активного протеста: верующие молча стояли с плакатами перед горсоветом и терпеливо выстаивали продолжительное время.

В зеленом платке с большими красными цветами, завязанном крупным узлом под круглым морщинистым подбородком, – Камиль Исхаков узнал пожилую женщину, одну из главных активисток крестного хода, живо общавшуюся с двумя молоденькими девушками. Звали эту женщину Серафима. Имя старинное. Церковное. Знакомое с детства. Так звали соседку, проживавшую в соседнем доме. Помнится, каждую Пасху тетя Серафима угощала крашеными яйцами. Другой его соседкой была Сарвара апа столь же преклонного возраста, как и Серафима. Обе женщины были закадычными подругами, а бодрости в них было столько, как если бы они не расставались с молодостью. Казалось, что они никогда не задумывались о смерти. Возможно, что так оно и было в действительности. Сейчас уже не спросишь… Прожили обе долго, вот только счастливо ли? Покидали старушки белый свет очень неохотно, когда им обеим было крепко за девяносто, намного пережив мужей, подруг и даже собственных детей. Ушли как-то разом, будто бы сговорившись. Вот только похоронили их на разных кладбищах: тетю Серафиму на православном Арском, а Сарвару апy на Татмазарках – старом мусульманском. Наверняка в вышине, где сейчас хороводят облака, они найдут способ, чтобы быть вместе и никогда больше не расставаться. Их давно нет, а вот пирожки с зеленым луком и вареными яйцами, которыми они угощали в детстве, запомнились на всю жизнь. Вот как оно бывает…

– Камиль Шамильевич, – вошел референт, – я хотел напомнить, вы сегодня участвуете в комиссии по тысячелетию Казани.

– Помню… Такое я забыть не могу, – повернулся Исхаков. – Какие-то новости касательно совещания имеются?

– Только что сообщили: представители из Москвы все-таки прибудут, из Российской академии.

– Очень хорошо… Будет, что нам обсуждать. Работу мы провели грандиозную. У нас немало аргументов и доказательств, что Казань – город с тысячелетней историей.

Референт неслышно прикрыл дверь.

Серафима продолжала говорить среди собравшихся перед зданием горсовета; на этот раз ее собеседником был невысокий крепкий мужчина, тоже из казанских православных активистов. Кряжистый, плечистый, с широкой русой бородой, выглядевший весьма представительно.

Верующие представляли собой организованную стоическую силу, прекрасно осознавали свои действия и знали, чего им следует требовать от властей. Обычно крестный ход начинался молчаливым протестом с плакатами, так будет и на этот раз.

Подкараулив как-то Исхакова в холле горсовета, Серафима сказала:

– Вы знаете, я много о вас слышала, вы хороший человек. Постройте нам храм и верните в Казань икону Божьей Матери.

– Как же я вам верну эту икону, если я даже не знаю, где она находится. А потом с чего вы взяли, что она цела? Ее ведь еще до революции украл какой-то ненормальный. Разрубил ее на куски и сжег!

Если вы отказываетесь это сделать, так мы придем к зданию горсовета завтра и послезавтра… Мы будем приходить каждый день, до тех самых пор, пока не будет принято верное решение. А потом, икона не сгорела, я это чувствую, – убежденно проговорила женщина. – Такая икона просто не может сгореть. Этой иконе молились мои бабушка с дедушкой, мои матушка с батюшкой, и я хочу, чтобы мои внуки и правнуки приходили к ней и тоже молились.

– Обещаю вам, я сделаю все возможное, чтобы разыскать икону и вернуть ее в Казань.

– Дай Бог вам здоровья, а мы будем молиться, чтобы у вас все получилось.

Вблизи Серафима выглядела даже моложе своих лет: кожа на лице оставалась гладкой, на щеках легкий румянец, а по-девичьи озорные глаза позволяли скинуть ей по крайней мере еще лет двадцать.

– Если у меня получится вернуть икону, то я вам сообщу об этом лично.

В небе громыхнула канонада. Из туч, сделавшихся чернильными, заколотил густой тяжелый дождь, стремившийся расколотить мостовую на куски. Собравшиеся будто бы пытались бросить вызов небу, не спешили расходиться, – развернув плакаты под окнами горсовета, продолжали выстаивать в твердой уверенности, что написанное прочитают те, кому следует. Небо, пребывая в скверном настроении, все более серчало, и длинные струи дождя частыми стрелами резали пространство, били по спинам и лицам собравшихся. Потоки воды со шлепками разбивались о серый асфальт, собирались в огромные лужа.

Громоотвод, торчавший на жестяной крыше тонким черным кривым пальцем, мужественно принимал на себя сложенные в зигзаги разряды молний.

Постояв еще некоторое время, очевидно, осознав, что тягаться с непогодой бессмысленно, активисты свернули плакаты и спрятались небольшими группами под козырьки подъездов. Никто не уходил, все терпеливо пережидали непогоду. А когда ожидание затянулось, невзирая на дождь, подтянулись к Спасской башне Кремля.

Некоторое время верующие стояли, сгрудившись, получая от дождя несправедливые побои. Среди собравшихся Камиль Исхаков рассмотрел трех священнослужителей из Петропавловского собора. Пренебрегая обрушившимся ливнем, священники о чем-то переговаривались, а потом один из них вытащил из сумки икону и, прижав ее к груди, неторопливым шагом направился по булыжной мостовой, увлекая за собой собравшихся. Крестный ход вытянулся в длинную людскую ленту, плавно изогнувшуюся, и медленно зашагал под стены Кремля.

До начала совещания оставалось около часа. Нужно успеть.

Дождь иссяк, оставив после себя мокрый асфальт и ручьи, сбегающие в водостоки. Воздух был сырой. Непогода грозила затянуться. Порывистый ветер пьяно бился во все стороны, норовил надавать подзатыльников. Распахнув дверцу автомобиля, Камиль Исхаков нырнул в кожаное нагретое нутро автомобиля.

– Куда едем, Камиль Шамильевич? – бодро спросил водитель. – На совещание или в академию?

– У меня еще есть немного времени… Знаешь что, давай заедем на Подлужную[9] к Макарию. Дорогу не забыл?

– Не забыл, – подтвердил водитель.

Отец Макарий проживал в небольшом деревянном пристрое, притулившемся боком к пятиэтажному зданию из красного кирпича. На улицу из горницы смотрело два небольших окошка, закрывавшихся зелеными ставнями. Выросшие сыновья успели обзавестись своими семьями и проживали за тысячи километров от родного дома: старший после службы на флоте осел во Владивостоке, а младший, оказавшись романтиком, окончил геологический факультет и работал где-то на прииске в Заполярье. Сам Макарий, проживший во флигеле едва ли не всю сознательную жизнь, покидать родной угол не собирался. Благо церковь Ярославских чудотворцев недалеко, – удивляя паству, отец Макарий добирался до церкви на велосипеде, и лишь глубокой зимой, когда досаждал мороз и выпавший снег становился непреодолимым, он запирал своего двухколесного коня в сарай и шел до службы пешком.

Съехали с горы, покатили по гладкой дороге вдоль Казанки.

Останови здесь, – показал Камиль Исхаков на деревянный пристрой.

Автомобиль прижался к обочине. Мягко хлопнула дверца. Председатель горсовета поймал удивленные взгляды проходивших: «Неужели это Исхаков?» Камиль Шамильевич поднялся на крыльцо по серым истертым ступеням и позвонил в такую же серую облупившуюся дверь, сделанную из толстых сосновых досок, побитую временем и непогодой. Вызывающе броско красным выступающим пятном из грубо струганного косяка торчала кнопка звонка, напоминая глаз какого-то доисторического чудовища, сурово посматривающего на каждого входящего.

Узкие ступеньки на крыльце охотно отозвались на тяжесть – издали протяжный звук переполошенной птицы, предупреждавшей о появлении нежданного гостя. Похоже, что звонок в этом доме излишен.

Надавив на красную кнопку, провалившуюся куда-то в сердцевину косяка, Исхаков услышал, как где-то в глубине квартиры радостно раздалась переливчатая соловьиная трель.

После недолгого ожидания дверь открыл отец Макарий (в миру просто Макар), одетый во все домашнее: ступни спрятались в стоптанные тапочки без задников; крепкое сухощавое тело укрывала просторная длинная фланелевая рубашка, застегнутая навыпуск. В его внешности не было ничего такого, что могло бы указывать на духовный сан. Обыкновенный жилистый дядька, каковых в городе многие тысячи. Но Камиль Исхаков знал: стоит только Макару облачиться в рясу, преобразится не только его внешний вид – предстанет совсем другой человек – духовный.

– Проходи, Камиль, – широко распахнул дверь хозяин квартиры перед гостем.

Градоначальник вошел в обыкновенную небольшую квартиру со старой мебелью, расставленной по углам; в самом центре громоздкий старомодный стол с резными толстыми ножками. На комоде, стоявшем на восточной стороне, рядком выстроилось несколько икон, среди которых центральное место занимали «Спаситель» и «Богородица»; немного в сторонке тлела горящая лампадка; над дверью висела икона «Покров Пресвятой Богородицы».

Встретились обыкновенно, как если бы расстались вчера. В действительности прошло полгода. О том, что встреча была приятна обоим, свидетельствовало крепкое мужское рукопожатие.

– Чаю будешь? – предложил хозяин.

– Не откажусь… Только я ненадолго. Скоро вот доклады начнутся, посвященные тысячелетию Казани, я должен быть там, но все-таки решил ненадолго к тебе заглянуть.

– Такое мероприятие пропустить ты не должен. Ценю, – сдержанно произнес Макар, поставив на плиту пузатый эмалированный чайник с облупившейся по бокам краской. Нагреваясь, чайник по-деловому зашумел.

– Посоветоваться с тобой хочу как с человеком духовным.

– Выкладывай, Камиль, что у тебя там наболело?

– Сегодня мимо администрации крестный ход проходил…

– А чему ты удивляешься? – слегка пожал плечами отец Макарий. – Сегодня православный праздник, двадцать первое июля, посвящен он Явлению Казанской иконы Божьей Матери. Ведь не первый год крестный ход под Кремлем проходит.

– С девяносто третьего…

– Видишь, прошло уже семь лет. Не дают тебе расслабляться.

Шумно и громко, как пароход на полноводной реке, засвистел чайник. Хозяин снял его с плиты и разлил кипяток по чашкам.

– Работа такая. Но я не о том. Для людей стараюсь. Это я тебе без пафоса говорю, как есть… Делаю все возможное, чтобы город удобный был, чтобы в нем людям жилось лучше… Знаешь, что я хотел тебе сказать, мне вчера Казанская икона Божьей Матери приснилась, – признался Исхаков, в упор посмотрев на друга.

Священник улыбнулся:

– Это как Матроне, что ли?

– Ну почему как Матроне? Просто приснилась, и все тут. Даже не знаю, с чем это связано. Может, с предстоящим крестным ходом как-то связано, думал об этом накануне очень много. Может, еще отчего-то…

– Ас чего ты решил, что была именно эта икона?

– Я как-то сразу понял, что это именно она! Сон у меня короткий был, целую ночь промучился, никак уснуть не мог, посмотрел на часы, только пятнадцать минут и спал. Ну не берет меня сон, хоть ты тресни! А следующий день обещал непростым быть, очень много важных встреч запланировано. И вот за этот короткий сон увидел Казанскую икону в красках, как если бы все наяву было. После этого я как-то немного поворочался и потом все же уснул. Медики говорят, что короткий сон забывается сразу, что ничего потом не помнишь, а у меня по-другому произошло. Помню его во всех мельчайших подробностях, даже припомнился разговор, который у меня с ней состоялся… Как проснулся, не удержался, в справочники полез, чтобы убедиться – Казанскую икону я видел или какую-то другую. Полистал книжку, вижу, что она самая. Богородица держит на левой руке Христа, а сама немного к его голове склонилась. А правой рукой Христос двуперстием благословляет. Ты мне можешь не поверить, но у меня мурашки по коже пробежали, когда я все это увидел. Целый день сам не свой хожу.

– И о чем ты с ней разговаривал?

– Она мне сказала: «Верни меня на место».

– А что же ты ей ответил?

– Сказал, что мне будет трудно такое сделать.

– Такое не снится случайно, и приходят не к каждому человеку, – серьезно отнесся к сказанному Макар. – Возможно, что Бог тебе какой-то знак подает. Я бы на твоем месте крепко призадумался.

– И что, по-твоему, сон может означать?

Священник положил малиновое варенье в небольшую миску, свежее, дышащее ароматом. Камиль Шамильевич поддел мельхиоровой ложечкой небольшую ягоду. Попробовал.

– Ты должен привезти эту икону в храм, – спокойно рассудил священник.

– И ты туда же! – невольно воскликнул Исхаков. Ягода показалась с горчинкой. – Вы как будто бы сговорились все! Верующие меня атакуют с этой иконой, теперь ты! Вот только где ее взять? Она же не в магазине продается.

– Считай, что это твоя судьба. Так тебе предначертано, – просто объяснил Макар. – А если ты попытаешься свернуть с Богом указанного пути, тебя ожидают большие испытания. Чем быстрее ты исполнишь свою миссию, тем благополучнее сложится твоя судьба. Ты даже не представляешь, сколько людей хотели бы иметь такое предназначение, но Бог выбрал тебя.

– Моя судьба – помогать людям, обустраивать город, возводить мосты, прокладывать дороги, строить дома. А возвращать иконы – это не по моей части! – запротестовал Камиль Шамильевич.

– Вот послушай меня, Камиль, а если ты привезешь для верующих икону, разве это не помощь твоему родному городу?

– Но как я могу? Почему именно я?

– Я не могу судить о Промысле Бога… Мы видим только крохотную частичку из общей картины, задуманной Создателем, а потому мы часто не понимаем его решений. Но думаю, выбор пал на тебя потому, что ты не свернешь с предназначенного пути… Когда Бог велел Моисею вести израильтян через пустыню, то пророк спросил у него: «Почему именно я? Ведь я же старый, слабый, немощный». А Бог ему объяснил: выбрали – должен вести. Возможно, что это дело будет главным в твоей жизни. Ты же не знаешь, как будут оценивать твой труд потомки лет через пятьдесят, через сто… То, что нам порой кажется очень значительным и важным, со временем превращается в ничтожное. И очень часто бывает наоборот: что нам кажется маленьким, со временем приобретает большие размеры.

– На такое дело у меня нет прав, я ведь не христианин и не мусульманин, я вообще атеист!

– Пойми, Камиль, это не имеет значения, атеист ты или верующий. Бог послал тебе испытания, и ты должен пройти их до конца и преодолеть все препятствия на пути к достижению цели.

– А если я не захочу.

– По-другому у тебя не получится… У тебя просто нет выбора, ты не можешь поступить иначе, Бог выбрал тебя из множества людей, и ты должен привезти икону.

– Макар, ну ты мне тут такое наговорил, – озадаченно покачал головой Камиль Исхаков. – Как мне теперь жить с этим? Я к тебе пришел как к другу юности, чтобы поддержку какую-то получить, чтобы ты душу мне облегчил, а ты на меня еще больший груз взваливаешь.

– Это твой груз и ничей больше, тебе его и нести. Ты приглядись к себе, вспомни себя молодого. Ничего не происходит просто так в этом мире. Наверняка в твоей жизни были какие-то ранние знаки, на которые ты не обратил внимания, но которые вывели тебя на эту дорогу. Большое видится на расстоянье, то, что раньше тебе казалось незначительным, сейчас может показаться объемным. Такие сны не приходят просто так.

Камиль Исхаков глубоко вздохнул:

– Привалило… Как говорится, жил не тужил, и тут на тебе – получай, Камиль! Мне надо все как следует обдумать, прежде чем что-то решить. Ладно, разберемся… Как-то я все о себе да о себе, а сам-то как поживаешь? Не так уж и часто мы с тобой встречаемся в последнее время. После окончания техникума виделись чаще.

Священник пожал плечами.

– Просто мы немного повзрослели. У каждого свои дела, проблемы. А жизнь моя, милостью Божьей, идет прежним руслом. Как хозяйка… ушла, – подобрал Макар подходящее слово для супруги, скончавшейся шесть лет назад, – довольствуюсь малым. Мне ведь много и не нужно. Как могу помогаю сыновьям, а как дальше сложится, будет видно.

Священник Макарий не был похож ни на одного из его друзей. О каждом предмете он имел собственное суждение, нередко противоречащее общему мнению, но очень часто именно его оценка бывала верной. Общаться с ним было интересно. А потом, где еще отыщешь человека, который в десятилетнем возрасте мечтал стать монахом. Одних тянет в космос, другие хотят стать учеными, третьи мечтают странствовать, а вот его (поди ж ты!) в церковь потянуло. И эта мечта выкристаллизовывалась в самое атеистическое время, когда одно упоминание о церкви вызывало антипатию. Вдвойне удивительно, что никто из его родственников никогда не был священнослужителем и даже особо богомольным: сплошь комсомольцы и члены партии. Вот разве что бабка не забывала креститься на всякий крест. Возможно, ему удалось бы осуществить свою мечту и стать чернецом[10], вот только на его юношеском пути возникло кареглазое чудо по имени Валерия. Своих взглядов Макар не поменял, вот только после окончания семинарии решил стать иереем – белым священником[11]. Когда его спрашивали: «Почему поменял свои планы?», он только улыбался и говорил: «Ведь кто-то же должен и детей рожать».

Судя по писку и веселому смеху, что стали раздаваться в его жилище через год после женитьбы, становилось понятно, что сие занятие у него продвигается успешным образом.

С уходом суженой Макар крепко загрустил, но старался виду не подавать, осознавая, что впадать в уныние – один из смертных грехов.

– А ты ведь меня мог и не застать, – неожиданно проговорил Макар.

– Отчего так? – удивился Камиль. – У тебя сегодня в церкви служба?

– Не совсем… Я ведь собрался постриг принимать. Уже и с архиереем о своем решении переговорил. Он был не против, дал мне свое благословение.

– Очень неожиданно. И куда ты отправляешься?

– В Раифский монастырь, думаю, что там я сейчас буду полезнее всего… А потом и природа там красивая: вокруг лес, тишина, озеро. То, что мне сейчас так необходимо, – очень серьезно добавил Макар.

– Если ты так решил…

Неожиданно широко улыбнувшись, Макар спросил:

– Будешь там навещать своего друга?

– Буду. Нам всегда есть о чем поговорить…

– Обещаешь позвонить, когда найдешь икону?

– Обещаю, – улыбнулся Камиль Шамильевич.

На улице прояснилось. Город, вымытый дождем до зеркального блеска, сверкал в асфальте лазоревым светом. Духота ушла, ей на смену пришла желанная прохлада. Над рекой двигалось полупрозрачное марево. Из-за посеревших туч, потерявших мрак, к небу поднимался клочковатый дым. Он все более редел, а в самой вышине становился почти прозрачным. Неожиданно солнце закрыло белесое облако, а на здание медленно наползла полупрозрачная тень. На какую-то секунду город окунулся в мрачную серость, но уже затем торжеством света над тьмой через рваные облака отыскал дорогу яркий луч, золотом окативший мокрые стены зданий. Через густые кроны деревьев, сплетенные из веток и листьев, создававших замысловатую тень, мягко просачивался этот свет, оставляя на тротуарах золотые пятна, которые безжалостно топтали прохожие. Город выглядел помолодевшим.

Время поджимало, пора было уходить. Попрощались тепло, как было заведено между старинными друзьями.

Входная дверь за спиной неслышно закрылась, а доски на пороге, проявив благоразумие, не издали ни писка. Перешагнув через небольшую лужицу, разлившуюся на тротуаре, Камиль Исхаков заторопился к припаркованному автомобилю.

Глава 5
Войне конец

Город Эфес, расположенный на берегу Эгейского моря, многие столетия знавший величие, с годами померк. О его богатой истории напоминали лишь многочисленные руины античных строений. Поражавший размахом храм греческой богини Артемиды, простоявший в неизменности почти шестьсот лет, переживший на своем веку множество пожаров и землетрясений и устоявший перед ними, был разрушен людьми в короткий срок, а камни от стен и колонны были растащены.

От здания Притании[12], где размещались канцелярские службы и проводились праздничные приемы и пиры для городской знати, остался только первый этаж. Храм Адриана, посвященный императору, оставил после себя несколько колонн, поддерживающих легкую арку. Неизменным выглядел лишь большой театр, с окружавшими его высокими стенами, как если бы вчерашним вечером его покинули артисты, уехав на гастроли в соседний город.

Большая часть Эфеса пребывала в запустении. Порт заиливался, не давая возможности кораблям причаливать к пирсу, а дворцы, некогда видавшие роскошь, заросли лещиной и туей. Но каменные дома, пережившие греческую и римскую эпохи и испытавшие немало потрясений, ровными линиями выстраивались в улицы, начерченные некогда древними архитекторами.

Переговоры решено было провести неподалеку от большого театра, расположенного в самом начале проспекта, упиравшегося в невысокие холмы горы Панаир, поросшие чахлыми кипарисами и тонкоствольными соснами, в каменном двухэтажном доме на небольшой возвышенности, с которой прекрасно обозревались весь город, точнее то, что от него осталось, и гавань, спрятавшаяся в парящую дымку.

Комната, где расположились два правителя мира – Лев III Исавр и Умар ибн Абдул-Азиз, – была небольшой, явно не соответствовавшей их статусу, лишенной каких бы то ни было украшений, лишь статуэтка Артемиды с многочисленными сосцами, напоминающими гроздья винограда, указывала на то, что, несмотря на распространение христианства, в греческой местности богиня по-прежнему оставалась почитаемой.

В комнате кроме басилевса и халифа присутствовало еще по два человека от каждой стороны: ближайшие советники и писари. Небольшие конные отряды сопровождения разместились в широкой лощине, где густо произрастала старая оливковая роща. Позабыв на некоторое время о распрях, командиры противоборствующих отрядов о чем-то степенно разговаривали. Было заметно, что легкая беседа доставляет удовольствие обоим. Внешне они походили на братьев: коренастые, смуглые, загорелые до черноты, с мускулистыми руками и белозубыми улыбками. Общались друг с другом не хуже самых изысканных дипломатов и лепили улыбки с такой старательностью, как если бы от их учтивости зависел исход встречи императоров.

Рядовые кавалеристы, не испытывая к противникам неприязни, перебрасывались шутливыми фразами, вели себя вполне доброжелательно, вместе хохотали над удачными остротами, вспоминали места, где приходилось побывать, рассказывали о красивых женщинах, но все это совершенно не помешало бы им сойтись на поле брани лицом к лицу и драться со звериной свирепостью.

Лев III, родившийся в малоазиатской области Исаврии, горной, скалистой, малодоступной, обитатели которой славились злобным нравом, причиняли неприятности не только соседям, но и государям Римской империи, по воле судьбы вдруг сам становится басилевсом и создает новую династию. На встречу с Умаром он пришел не с пустыми руками: война с халифатом, которая, казалось бы, сходила на нет, возобновилась с прежней силой, и ромеейские полки, возглавляемые воинственными исаврами[13], успешно отвоевывали занятые земли. Халиф Умар не мог об этом не знать.

– Басилевс Лев III и халиф Умар сидели за небольшим кипарисовым столом напротив друг друга. Они были разными, как жара и холод, как плюс и минус, как гора и равнина, как христианство и мусульманство. Обоих объединяло стремление поделить мир, в котором они являлись полновластными хозяевами на своих обширных территориях, простирающихся на многие тысячи миль во все стороны. И эта схожесть была куда крепче, чем все многочисленные различия.

– Я представлял тебя немного постарше, – негромко произнес Лев III, знавший арабский язык.

– А я полагал, что ты будешь помоложе, – едва улыбнулся халиф. Ничто не свидетельствовало, что напротив него сидел безумный исавр: басилевс больше походил на старца, умудренного опытом. Или на опытного воина с укрощенным мятежным духом. – Ты хорошо говоришь по-арабски. Правда, в народе молвят, что ты сириец?

– Обо мне болтают много разного, – уклончиво ответил император Византии, – еще говорят, что я армянин. Могу сказать совершенно точно одно, я родился на границе с Арабским халифатом. Среди моих соседей было немало арабов, так что арабский язык я знаю с детства. А правду говорят, что всего лишь несколько недель назад ты был простым солдатом у своего дяди Сулеймана?

– Народ никогда не обманывает. Правда.

– Теперь ты – халиф… Очень неплохая карьера для простого солдата.

– Меня не тяготила солдатская служба. Я мог бы оставаться им и дальше, но моя судьба находилась в тугом свитке, перевязанном зеленой шелковой ленточкой, с подписью и печатью почившего халифа Сулеймана.

– Ты говоришь о завещании своего дяди?

– О нем. Сулейман хотел, чтобы именно я стал халифом. Я об этом даже не догадывался.

– Значит, он тебя любил больше, чем своих сыновей.

– Халиф Сулейман был добр ко мне… Но больше всего он любил государство, которое создавал.

– Понимаю, тебе было непросто. Куда проще быть солдатом, где за тебя думают и решают другие. Ты же отвечаешь сразу за все государство и не имеешь права на ошибку. Солдату даже умирать легче…

Высшую власть каждый из собеседников получил по-разному, что лишь усугубляло их различие и объединяло одновременно: оба были простыми солдатами, вот только одному пришлось добиваться верховной власти, пройдя через множество войн, а другому она свалилась в руки подарком судьбы. И если император Лев III стремился удержать ее всеми силами, то халиф Умар совершенно ее не ценил. Но у обоих была одна цель – сделать свое государство еще сильнее!

– Это нелегкий крест – быть для всех господином, – заметил басилевс Лев III.

– Не уверен насчет креста… Все-таки я мусульманин. Но такая ноша и в самом деле для меня очень тяжела… – немного помолчав, Умар продолжил: – Брат мой, мы оба с тобой рабы Всевышнего, но стоим по разные стороны правды. Но вот если ты такой верующий, почему ты тогда не запрещаешь иконы?

– А почему, по-твоему, я должен их запрещать? – слегка нахмурился басилевс.

– Ведь в твоем государстве идет почитание не святых, а икон, фресок и книг с изображениями святых. Ведь в Ветхом Завете говорится: «Не сотвори себе кумира. И никакого изображения того, что на небе вверху. Не поклоняйся им и не служи им».

– Ты хорошо знаешь Ветхий Завет, брат мой Умар.

– Я хорошо знаю не только Ветхий Завет, но и своих соседей. Мы должны знать друг друга, чтобы крепко дружить. Однажды Ибн Умар рассказал: «Посланник Аллаха (мир ему и благословение Аллаха) договорился с Джибрилем о том, что тот придет к нему, но тот не пришел. Посланник Аллаха стал тревожиться о нем и вышел на улицу и тут повстречал Джибриля и спросил у него, почему тот не пришел? А тот ответил: „Мы не входим в дом, в котором есть собака или изображение“».

– Я понимаю тебя, брат мой, – произнес Лев. Повернувшись к советнику, стоявшему неподалеку, приказал, показав на стоявшую статуэтку Артемиды: – Убери этого идола куда-нибудь подальше, не в наших традициях обижать гостей. И нам тоже негоже сидеть в обществе языческого бога. – Когда советник вынес скульптуру за дверь, продолжил, словно извиняясь: – Это ведь город Эфес, здесь и сейчас почитают Артемиду как главную хранительницу очага. Трудно найти дом, в котором бы она не стояла.

– Все дело в скромности, немало великих людей предстало перед Богом, но они совершенно невидимы среди обычных людей, потому что нет их изображений. Они уходят незаметно, никто о них не знает. Но зато остаются их дела, их благородные поступки, которые передаются из уст в уста, из поколения в поколение, которые помнят благодарные потомки. Разве пророк и посланник Всевышнего имели изображение? Нет… Но их великие дела остались. Нет ничего грешнее того, кто приписывает себе умение творить подобно Всевышнему. Разве художник способен вдохнуть в нарисованное жизнь? Однако они хотят казаться такими, как если бы их картины были написаны самим Всевышним. Как же из мертвого сотворить живое? На это способен только Аллах. Вскоре они и сами возомнят себя богами. Не существует большего греха, чем этот… Брат мой, нам не нужно воевать между собой, у нас имеются противники посерьезнее, мы должны объединиться и воевать с тобой против безбожников, которые наделяют неодушевленные предметы божественной силой. Обещаю тебе, между нами всегда будет мир, если мы будем следовать общим правилам. И тогда ни одна стрела не полетит в сторону твоих жилищ.

– Ты отведешь свои войска от Константинополя? – с некоторым недоверием спросил император.

– Я отдам приказ моим военачальникам тотчас вернуться в халифат, как ты мне пообещаешь, что будешь бороться с идолопоклонниками, – в упор посмотрел на басилевса халиф Умар.

Приложив руку к груди, император ромеев пообещал:

– Клянусь именем Господа моего, что я сожгу все иконы в Римской империи, уничтожу все фрески в храмах с изображением святых, сожгу все книги с их изображениями, чтобы повернуть своих подданных лицом к Богу и чтобы в твоем лице обрести настоящего друга и установить между нашими великими государствами подлинный мир.

– Я бы хотел выкупить всех пленных солдат, – добавил Умар. – Что такое солдатская доля, мне хорошо известно.

– Ты получишь их, брат мой Умар.

– У нас с тобой общие цели. Я был уверен, что мы поладим. Позвать ко мне Тарика ибн Зияда, – приказал халиф секретарю.

Через минуту в помещение вошел высокий худощавый мужчина в зеленой тунике с короткими рукавами, белый хитон был подпоясан с напуском. На костлявой голове белый платок. Это был военачальник Арабского халифата, сумевший покорить королевство вестготов. Солдаты его называли «стучащий в дверь»: в какой бы город ни постучался Тарик, тот непременно распахивал свои врата. Теперь на очереди был Константинополь.

Не привыкший сгибать прямую спину на поле брани, он низко поклонился халифу Умару, выражая свое глубокое почтение.

– Как выяснилось из разговора с императором ромеев Львом III, у нас куда больше сходств, чем различий. Наши внутренние враги опаснее внешних. Я борюсь за чистоту ислама в халифате, а брат мой борется с идолопоклонниками в Византии. Нужно помочь басилевсу в этом… Отведи войска от Константинополя и возвращайся в халифат.

Военачальник, покоривший жестоких вестготов, захвативший Пиренейский полуостров, завоевавший Испанию, по праву считался лучшим полководцем халифата. Оставалось последнее – взять Константинополь. И вот, когда цель была невероятно близка, а созревший плод уже сам готов был упасть в его крепкие ладони, удача вдруг отвернулась от него – он должен возвращаться в Дамаск, не предприняв попытки захватить столицу Державы ромеев.

Посмотрев с укором на халифа, Тарик надеялся, что тот отменит приказ, но Умар продолжил суховатым тоном:

– Как долго мне ждать ответа?

– Господин правоверных, я выезжаю немедленно в войска, чтобы в точности исполнить твое распоряжение, – отвечал полководец, распрямившись.

– А теперь мне необходимо помолиться. Недалеко отсюда есть молельная комната… Если Аллаху будет угодно, мы еще с тобой встретимся, брат мой.

Басилевс Лев III последовал за халифом, вышедшим на каменную дорогу. Выложенная еще древними римлянами несколько столетий назад, она по-прежнему оставалась крепкой, как если бы время пробежало мимо нее, лишь по обочинам заросла высоким густым разнотравьем, вперемешку с низкими колючими кустами.

Из бухты, отстоявшей на пять километров от холма, открывался хороший вид: на пристани, толкаясь деревянными пузатыми бортами, стояли парусники.

К халифу подвели белого, словно первый снег, жеребца. Горячего, нетерпеливого, с чуткими ноздрями, длинной шеей и тонкими ногами.

– Это ваш конь, повелитель правоверных. Он лучший во всем Арабском халифате! – торжественно объявил слуга.

– А где же мой старый и верный товарищ? – неожиданно спросил халиф Умар, посмотрев по сторонам.

– О ком вы спрашиваете, господин правоверных? – озадаченного поинтересовался слуга.

– Я говорю о моем старом верблюде, с которым я прошел немало дорог, в том числе и военных, когда был простым пехотинцем, и который ни разу меня не подвел и всегда был верен мне.

– Господин правоверных, мы посчитали, что жеребец принесет вам радость, – смущенно отвечал слуга.

Халиф отрицательно покачал головой:

– Нет большей радости, чем общение со старыми и верными друзьями. Приведите ко мне моего верблюда.

К халифу Умару подвели пегого верблюда, стоявшего на привязи в оливковой роще. Увидев вдалеке хозяина, животное энергично закачало головой, приветствуя. Мягкими толстыми губами верблюд ткнулся в плечо халифа, выпрашивая лакомство. Вытащив из складок одежды кусок лепешки, Умар протянул его верблюду, и животное, горделиво подняв голову, энергично задвигало челюстями.

Отказавшись от помощи подскочивших слуг, халиф уверенно устроился между двумя горбами верблюда и слегка потрепал его по шее.

– Поспешим, мой друг, у нас длинная дорога.

Верблюд, услышав команду, неторопливо зашагал, увозя на спине драгоценную ношу. Халиф Умар в сопровождении тяжелого конного отряда спускался по накатанной каменистой дороге к гавани, где его уже поджидал корабль.

Некоторое время басилевс смотрел на удаляющегося Умара. Его узкая гибкая спина, то поднималась вверх, а то склонялась в стороны, как если бы халиф раскачивался на волнах. А вскоре частокол из копий, следующих за ним всадников скрыл гавань, а вместе с ней и халифа.

– Что прикажешь, басилевс ромеев? – спросил военный советник.

– Войне конец, – объявил Лев III, – навоевались… Мы возвращаемся в Константинополь.

– И как долго будет мир?

– Хм… Об этом может знать только один Бог. Во всяком случае войны не будет до тех самых пор, пока будет жив халиф Умар. Он из тех людей, что умеют держать слово. Так что давайте помолимся о его здоровье.

ВЕРНУВШИСЬ В ДАМАСК, ХАЛИФ СРАЗУ НАПРАВИЛСЯ В БОЛЬШУЮ МЕЧЕТЬ, где молился более трех часов. Оттуда в окружении стражи он поехал в свой небольшой дом. Дни тянулись размеренно. На границах государства установилось затишье – молитвы халифа достигли ушей Аллаха.

Осенью Умар стал жаловаться на сильные боли в области живота, особенно усиливающиеся после приема пищи. Он потерял аппетит, сильно исхудал, щеки его одрябли и ввалились, кожа на лице пожелтела. Еще недавно полный жизни и цветущий, халиф превратился в ветхого старика.

Через год, чувствуя исход жизни, халиф Умар перебрался в монастырь Симеона Столпника, расположенный в тридцати пяти километрах от Алеппо, где выкупил небольшой участок для могилы.

Здоровье Умара ухудшалось день ото дня: он уже не мог передвигаться самостоятельно, опирался на крепкие руки слуг, которые днем и ночью оставались при своем господине.

В один из ясных весенних дней халиф призвал к себе в монастырь всех приближенных. Обстановка в его комнате была скудной, аскетичной: вдоль холодных каменных стен стояли лавки, на полу лежал небольшой ковер. Халиф Умар расположился в кресле за небольшим столом, на котором лежали пергамент, остро заточенная палочка для писания и стояла фарфоровая чернильница. Невзирая на тяжелую болезнь, халиф продолжал исполнять обязанности главы государства: издавал указы, принимал вельмож, проводил совещания, поощрял подданных, порой находил время и для встречи с друзьями.

Прибывшие вельможи не смели смотреть на немощного халифа. За последние два года из крепкого молодого мужчины Умар превратился в ходячую мумию. С его праведными деяниями следовало жить очень долго, но болезнь, подточившая желудок халифа, теперь отбирала у него последние силы. По щекам вельмож, искренне любивших своего господина, текли слезы, каждый из них осознавал, что халиф Умар доживает последние дни.

Нынешний визит больше напоминал прощание.

Халиф, поддерживаемый слугами, пожелал опуститься на ковер, напротив него полукругом расселились и вельможи.

– Простите меня, если я вас чем-то когда-то обидел, – произнес халиф Умар слабым голосом. – Я делал это не со зла, получалось невольно.

– Повелитель правоверных, – отвечал главный советник, – на свете не было более справедливого господина, чем ты. Мы счастливы, что служим тебе и халифату.

– Придвиньтесь ко мне поближе, я плохо вижу вас, – неожиданно попросил халиф, – а мне бы хотелось заглянуть в ваши просветленные глаза.

Присутствующие пододвинулись ближе. Неожиданно взгляд халифа застыл, крупные запавшие темно-карие глаза в упор смотрели на приближенных. Широкие черные брови сместились к переносице, во взоре появилась нехарактерная для халифа страсть. В молчании прошло несколько долгих минут.

Главный советник, не выдержав направленного на него взора, негромко произнес:

– О повелитель правоверных, мы тебя чем-то прогневали? Ты сердишься на нас? Нам горько видеть твой суровый взгляд.

– Кто вы? – неожиданно отрешенно спросил халиф Умар, посмотрев вокруг.

– Мы твои слуги, повелитель правоверных, – напомнил главный советник.

– Это не так, – едва покачал головой теряющий силы халиф. – Я вижу присутствующих здесь… Но это не люди и не джинны, тогда кто же вы?

Неожиданно тело его расслабилось, и Умар, не дождавшись ответа, опрокинулся на подушки, подставленные под спину, и застывшими неживыми глазами воззрился в потолок.

Главный советник, глотая слезы, закрыл дрожащей ладонью халифу Умару глаза и, обернувшись в сторону Мекки, прочитал молитву:

«Этот дом в будущей жизни Мы даруем лишь тем, кто не стремится к высокому положению на земле, а также к нечестию. Счастливый исход уготован только богобоязненным».

Глава 6
2000 год
Католический богослов

Поднявшись на второй этаж по чугунной ажурной лестнице, гулко отсчитывавшей шаги, глава города пересек приемную, где размещался небольшой стол референта, и спросил:

– Мне никто не звонил?

– Из Москвы сообщили, что Казанский Кремль будет включен в Список Всемирного наследия ЮНЕСКО. Осталось подготовить кое-какие документы, они лежат у вас на столе.

– Хорошая новость, – ответил Камиль Шамильевич и прошел в свой кабинет.

Кабинет удобный. С левой стороны на стене висела карта Казани, завешенная серой занавеской. С правой – размещался стол, к которому была придвинута небольшая тумба со стоявшими в ровный ряд телефонами: три белых и один черный. Сразу напротив двери – два больших окна с видом на улицу Кремлевскую.

На рабочем столе посередине, перед креслом, находились аккуратно разложенные бумаги, требующие немедленного рассмотрения. Немного подальше папки с документами, нуждающимися в дополнительном уточнении.

Над входной дверью висели круглые часы с большими черными стрелками. Через пятнадцать минут должен подойти доктор богословия, профессор Гиссенского университета Адольф Хампель. Знакомство с ним произошло на конференции в Казанском университете, с которым университет Гиссена имел длительное партнерство.

Одетый в деловой синий костюм в едва заметную белую полоску профессор производил благоприятное впечатление. Поджарый, сухой, с благородной сединой в густых волосах, он значительно выделялся среди присутствующих. В скупых жестах, в повороте головы чувствовалась природная аристократичность, которую невозможно сыграть, подсмотреть или выработать, ее можно приобрести только генетически. Поэтому не было ничего удивительного в предположении, что его выступление станет запоминающимся. Ожидания оправдались: свое приветствие к собравшимся он произнес на латинском языке.

В дальнейшем разговоре выяснилось, что Адольф Хампель из судетских немцев и прошел длительный и нелегкий путь к русской культуре. Еще со студенчества интересовался русским фольклором и историей, а немного позже всерьез увлекся литературой XIX века. Но первым его увлечением как католика было богословие, по которому он защитил докторскую диссертацию, после чего длительное время работал в Ватикане.

Камиль Исхаков подошел к ученому в перерыве между докладами и, представившись, заговорил:

– Господин профессор, вы говорили на латыни, но у меня есть серьезные подозрения, что вас никто не понял.

Адольф Хампель рассмеялся – он испытал искреннюю симпатию к человеку, которого повстречал впервые в жизни.

– Может, кто-то и понял… В зале сидело немало коллег из Западной Европы, где в гимназиях до сих пор преподают латинский язык. А дело вот в чем… По замыслу руководителей конференции, каждый выступающий должен был поприветствовать слушателей на своем родном языке. Но я ведь из Германии, а на конференции уже дважды звучала немецкая речь, повторяться мне не хотелось, потому я произнес приветствие на латыни. Тем более что я богослов, и латинский язык, можно сказать, мой второй родной язык.

– Я бы хотел пригласить вас к себе завтра в городскую администрацию. У меня к вам будет очень интересное предложение, надеюсь, что оно вам понравится. В десять часов утра вас устроит?

Улыбка у бургомистра широкая, добродушная, обезоруживающая. На сухощавом лице профессора Хампеля промелькнуло нечто похожее на любопытство: «Что же такое мусульманин может поведать католическому богослову?»

– Хорошо, я обязательно подойду.

ПРОФЕССОР ХАМПЕЛЬ ПРИШЕЛ ТОЧНО В НАЗНАЧЕННОЕ ВРЕМЯ. Теперь на нем был серый костюм из мягкой английской ткани, вместо галстука неброская синяя бабочка.

– Присаживайтесь, – показал Камиль Исхаков на свободный стул у стола. – Вы что-нибудь слышали о Казанской иконе Божьей Матери?

– Знаю, что такая икона существует, и она как-то покровительствует России.

– Все так… Казанская икона Божьей Матери – это самая главная святыня нашего города. К сожалению, она пропала… Есть несколько версий ее исчезновения. Первое расследование состоялось в 1904 году, его проводила царская сыскная полиция, которая выяснила, что икона была украдена, затем ее разрубили на куски и сожгли в печи. Есть другая версия, будто бы икону продали за границу в 1920 году. Существует и третья: она пребывает где-то в католическом мире. Никто из православных не верит, что такая значимая икона могла просто исчезнуть. Такие реликвии не пропадают… И я придерживаюсь этого же мнения.

– Можно направить запрос в Ватикан, если эта икона действительно столь ценная, то там должны что-то знать о ее судьбе, – предположил профессор Адольф Хампель.

Бургомистр Исхаков отрицательно покачал головой:

– Для нас это практически невозможно… У России с Ватиканом на межгосударственном уровне почти не осталось контактов. Можно было бы попытаться узнать о судьбе иконы через Православную церковь, но контакты между Католической и Православной церквями также минимальные. А спрашивать о таких серьезных вещах, как Казанская икона, просто недопустимо. Любой наш запрос по поводу православных святынь администрация Ватикана оставит без внимания.

– Соглашусь с вами, это непростой вопрос.

– Я тут немного наводил о вас справки, мне сказали, что вы долгое время работали в Ватикане? Это правда?

– Восемь лет.

– Наверняка у вас в Ватикане остались какие-то знакомые, друзья…

– Конечно, – легко согласился профессор, – я до сих пор поддерживаю с ними самые теплые отношения.

– Не могли бы вы узнать через свои каналы, где могла бы находиться Казанская икона Божьей Матери?

Профессор неожиданно рассмеялся. Его смех был звонким, почти мальчишеским.

– Ха-ха-ха! Вы хотите сделать из меня русского шпиона в Ватикане. Предупреждаю вас, государство Ватикан имеет одну из самых разветвленных и действенных разведок в мире. Через каждую католическую церковь в Ватикан стекается информация и передается в Секретариат Святого престола, где она самым тщательным образом документируется и анализируется. Как ваш шпион я могу провалиться! Наверняка меня будет ожидать заточение в подвалах Ватикана.

Камиль Исхаков широко улыбнулся: «Этот профессор – весьма забавная личность».

– Тогда уж не русского шпиона, а татарского. – Сделавшись серьезным, глава администрации продолжал: – Господин Хампель, правильнее сказать, что вы будете нашим доверенным лицом. Вам предоставляется уникальная возможность улучшить отношения между католиками и православными и внести вклад в примирение двух христианских конфессий, имеющих непростую историю взаимоотношений.

Кажется, я вас понимаю, господин бургомистр. Вы хотите из меня сделать, как там говорят русские, «голубя мира»?

– Если вас не обижает такое сравнение, то можно сказать, что так оно и есть… Если вы сумеете найти место, где в данный момент находится Казанская икона Божьей Матери, и мы с вашей помощью вернем ее на родину, к ее пастве, то Русская православная и Римско-католическая церкви сделают значительные шаги к обоюдному примирению.

Профессор пребывал в хорошем настроении. Ему определенно импонировал молодой независимый бургомистр. Такие люди способны врагов превращать в друзей: противостоять их обаянию невозможно. У них талант располагать к себе. Но самое главное, они умеют добиваться намеченного.

– Понимаю, на что вы меня толкаете. Вы хотите, чтобы я разделил участь Джордано Бруно.

– Сжигать на костре вас не станут, нынешнее время весьма гуманно. Вас даже не отлучат от Церкви.

Но может пострадать моя репутация ученого, – несколько тише произнес Адольф Хампель, неожиданно посуровев.

– Наоборот, вам предоставляется уникальная возможность быть нашим проводником в католический мир. Он нам интересен, но мы о нем мало что знаем. Возможно, что именно это – ваша миссия.

– В России есть католические храмы?

– Есть. Но их очень мало.

– И все-таки почему вы обратились именно ко мне?

– Я слушал ваш доклад, он произвел на меня сильное впечатление. Вы умеете убеждать людей, находить подходящие слова и знаете тему, как никто другой.

– Я бы сказал, что именно у вас настоящий дар убеждения, господин бургомистр. Хорошо. Я согласен, – после некоторого колебания отвечал Адольф Хампель.

– Вы даже не представляете, как нам необходима ваша помощь. Мы ведь не знаем итальянского языка, не знаем католической терминологии, не знаем, как устроен Ватикан изнутри. И в Ватикане никого не знаем… А там ведь тоже существует какая-то политика, табель о рангах… Нам нужно разыскать икону.

– А может, она находится где-то в России?

– Вполне допускаю. Я бы хотел предложить вам как богослову, как человеку, который разбирается во всем этом, проехаться по городам, где она может быть. Мы оплатим вам все расходы, связанные с поездкой и розыском иконы. Только отыщите ее для нас!

– Вижу, что поиск иконы для вас действительно очень важен… Признаюсь, мне никто не предлагал прежде ничего подобного. А ведь русские иконы – моя давняя страсть. Готов вам помочь.

– Вот и прекрасно! – воодушевился Камиль Шамильевич. – Тогда давайте сформируем команду.

– Команду?..

– Так будет даже лучше.

– А когда вы хотите ее сформировать?

– Прямо сейчас! Скажу вам по секрету, она у нас уже есть, – произнес Камиль Исхаков заговорщицким тоном, – и находится прямо в этом здании. Нам не хватает только руководителя. – Подняв трубку, он попросил: – Зайдите ко мне, у меня есть для вас хорошие новости.

Через пять минут в кабинет главы администрации вошли два молодых человека в строгих темных костюмах.

– Знакомьтесь, господин профессор, вот этого молодого человека зовут Ахмет Каримов, – показал Исхаков на худощавого брюнета лет двадцати пяти, с короткой стрижкой, при крупных роговых очках. Затем он перевел взгляд на круглолицего русоволосого крепыша и представил: – А это Дмитрий Хафизов. Оба – мои помощники. А это – профессор Хампель, богослов, ваш руководитель и консультант. Он поможет нам в поисках Казанской иконы Божьей Матери, – хитро заулыбавшись, продолжил: – Вы у меня все спрашивали, когда я вам наконец поручу настоящее дело? Вот я вам и даю то самое настоящее дело. Считайте его своеобразным экзаменом. Если внесете свой значительный вклад в поиски иконы, значит, молодцы, справились, будем вас продвигать дальше, а уж если не справились, – широко развел он руками, – значит, сами виноваты. Эх, за большое дело беретесь, ребята! Я вам даже по-доброму завидую. Профессор, что вам необходимо для начала?

– Для начала мне бы хотелось иметь на руках достоверную четкую фотографию иконы.

– Фотографии у нас есть… И очень хорошего качества. Но думаю, что только одной фотографией в таком большом деле не обойтись. В какой-то степени вам придется проводить исследовательскую работу. – Исхаков подошел к широкому шкафу и, открыв застекленную дверцу, достал из нее объемную книгу. Бережно пролистал, отыскал красочную иллюстрацию, с которой на него скорбно глянули печальные материнские глаза. – Я очень дорожу этой книгой, один из редких экземпляров. Старое издание, очень надеюсь, что она вам пригодится. В книге собраны иконы Богородицы из разных мест России. Вот эта икона из села Богородское под Уфой. Богородица очень похожа на Казанскую, но отличается овалом лица, – отложив несколько страниц, заговорил дальше: – А вот эта – Каплуновская икона Божьей Матери из Харьковской епархии. Ликом очень напоминает нашу Казанскую, но руки у нее скрыты окладом и голова наклонена к Христу пониже, чем у нашей, – перевернув два листа, показал: – А вот эта – чудотворная Вязниковская Казанская икона Божьей Матери. Явлена была в 1624 году, а наша Казанская икона Божьей Матери, по одной из версий, известна еще с марта 1516 года, когда ее из Константинополя в Москву для великого князя Василия III привез его приближенный дворянин Василий Коробов, – протянув книгу профессору Хампелю, добавил: – Работы у вас будет много. Нужно будет посмотреть все списки Казанской иконы Божьей Матери, возможно, что среди них прячется разыскиваемый подлинник.

Глава 7
Восстание богомазов

По возвращении из города Эфеса в Константинополь басилевс Лев III Исавр несколько дней размышлял над словами халифа Умара. Обещание дано, отступить невозможно, как бы того ни хотелось. Многие архиереи думали точно так же, как халиф Умар: каким бы великим талантом ни был бы наделен иконописец, он все равно никогда не сумеет отобразить на полотне даже толику святости, каковой обладают Бог и святые.

А может, все-таки стоит попробовать возразить великому халифу?

Лев Исавр вышел из Тронного зала на террасу, откуда просматривались берег Мраморного моря и гавань с императорскими галерами. Поодаль на волнах колыхались арабские боевые парусники. Если он откажется от прежней договоренности с халифом, то арабы начнут штурмовать город, и тогда уже ничто не спасет империю.

– Позовите спафария Прокопия, – приказал басилевс слуге, стоявшему у дверей.

– Слушаюсь, басилевс ромеев, – отвечал дворцовый слуга и немедленно покинул смотровую площадку.

Вода в море была бирюзовая с синеватой дымкой, расплывающейся на горизонте. Где-то в двух милях от берега стояло несколько утлых рыбацких суденышек, ловивших для кухни императора угрей.

Вернувшись в зал, Лев III Исавр сел на трон.

Спафарий Прокопий быстрым шагом вошел в зал, в глубине которого на трехступенчатом возвышении был установлен мраморный трон басилевса Римской империи. У нижней ступени покой императора охраняли каменные позолоченные львы; по обе стороны от трона, на котором, полный величия, восседал напыщенный Лев III Исавр, еще совсем недавно один из многих военачальников державы, теперь – басилевс Византии, находились статуи Ники с распростертыми крыльями.

Величественный трон был покрыт золотом и украшен изумрудами и сапфирами, сверкавшими в огнях свечей радужным многоцветьем. Над ним возвышался огромный купол, сделанный из чистого золота, подпираемый четырьмя массивными колоннами из ярко-бордового родонита. За басилевским троном находились три двери, открывавшиеся на широкие лестницы и уводившие во внутренние помещения дворца и в личные покои правителя.

Трижды поклонившись, как того требовал дворцовый этикет, Прокопий произнес, глядя в лицо басилевса:

– Явился по твоему приказу, государь.

– Сделаешь для меня вот что, – Исавр вдруг почувствовал, что ему трудно подбирать подходящие слова, – соберешь во всех храмах иконы и сложишь их на площади перед Священным дворцом n сожжешь! Фрески сбить!

Лицо Прокопия оставалось невозмутимым. Он был готов выполнить любой приказ басилевса.

– А как поступить с иконами и фресками в Софийском соборе? Народ волнуется, около храма собралась большая толпа, они готовы защищать свою Софию. В городе могут быть волнения…

Басилевс неожиданно поднялся с трона и медленно подошел к окну, чтобы взглянуть на храм, построенный Юстинианом вблизи Священного дворца. Всякий раз, когда император смотрел на величественное здание, душу охватывал невольный трепет: если такой может быть церковь, то каким тогда выглядит человек перед величием Бога! Трудно поверить, что это грандиозное и невероятно красивое здание было делом рук человеческих. При его планировании и постройке не обошлось без Божьего Промысла. Существует легенда, что однажды ангел показал Юстиниану модель собора Святой Софии, а тот подсказал архитекторам, как следует возводить здание, которому не должно быть равных под небом. Проектировщики и строители – всего-то инструмент в руках божественной силы.

Огромное помещение храма было расписано золотом и серебром; алтарь, кресты, оклады икон были украшены изумрудами, сапфирами, александритами. Мощи святых лежали в золотых раках. Копье, пронзившее Христа, стояло за алтарем в специальном золотом ковчеге. Щепы от Креста, на котором был распят Иисус, и частички Гроба Господня были обрамлены золотом и стояли на небольшом постаменте у восточной стороны церкви за небольшим посеребренным ограждением.

В храм Софии свозилось все лучшее со всей империи: иконы, написанные мастерами прошлых столетий; скульптуры святых, выполненные на заре раннего христианства; изображения Иисуса и Богородицы, написанные апостолами сразу после его вознесения. При храме неустанно трудились самые талантливые иконописцы, художники и скульпторы, снабжавшие иконами и изваяниями святых храмы Византии.

Басилевс Лев III долго смотрел на собор через распахнутое окно, любуясь золоченым куполом Святой Софии, затем, повернувшись к верному слуге, застывшему в смирении в нескольких шагах, негромко распорядился:

– Храм Святой Софии пока не трогать…

– Слушаюсь, мой император, – отвечал офицер и быстрым шагом вышел из Тронного зала.

НА ИСПОЛНЕНИЕ ПРИКАЗА БАСИЛЕВСА УШЛА НЕДЕЛЯ.

Во все концы Римской империи Прокопий отправил многочисленные отряды: вооружившись лопатами, а то и длинными копьями, солдаты сбивали со стен великие творения прошлых эпох, выносили из храмов иконы. Вместо фресок с библейскими сюжетами, ранее украшавших своды, теперь можно было увидеть огромные черные погребальные кресты.

Явившись во дворец, спафарий Прокопий доложил:

– Мой император, приказ твой выполнен. Все иконы, алтари, скульптуры из храмов изъяты, и теперь они большими кучами лежат на площади перед дворцом.

Всего-то секундная пауза, после которой басилевс произнес:

– Прикажи солдатам поджечь весь этот хлам! И никого не пускать к огню! Пусть все ромеи видят, как горит настоящее зло!

– Слушаюсь, император, – сказал Прокопий и широким шагом заторопился из зала.

– Ты отличный офицер, Прокопий, – остановил его Лев III, – что ты думаешь обо всем этом?

Вопрос застал Прокопия врасплох, выждав непродолжительную паузу, он уверенно ответил:

– Я солдат и выполняю приказ императора. – И покинул просторный зал.

Трон у басилевса был широкий – свободно могли бы разместиться два человека, но на нем восседал только Лев III. В будни он обычно занимал правую сторону, оставляя левую для Христа, а в воскресенье размещался на левой. Нынешний день был праздничный – Рождество Пресвятой Владычицы Богородицы, а потому басилевс занял левую сторону трона.

На императоре было шерстяное платье, украшенное красными узорами и расшитое золотыми нитями. Такую одежду Лев III носил в исключительных случаях. Нынешний день как раз был таковым.

Басилевс встал с трона и спустился по ступеням на мраморный мозаичный пол; быстрым шагом пересек просторное помещение и поднялся на второй этаж, где находились императорские покои. С широкой террасы, украшенной нимфами, застывшими в белом мраморе, привезенными басилевсом Константином из Рима, просматривалась площадь. В огромные кучи было свалено множество икон, выносных крестов, книг и других предметов с изображениями святых.

Прокопий уже спустился вниз и с факелом в руках стоял подле поруганных икон. Рядом с ним находились гвардейцы в тяжелых доспехах и ожидали указаний.

Заприметив басилевса, стоявшего на террасе, Прокопий решительно швырнул полыхающий факел на груду поломанных и побитых икон. Им крепко досталось, прежде чем их доставили к Большому дворцу. Не обошлось без столкновений с паствой, не желавшей расставаться со святынями. Более всех упорствовали иноки. Многих бунтовщиков поместили в императорскую тюрьму, где им придется провести годы заточения, других разогнали, третьих, наиболее упорствующих, вышедших с палками в руках, порубили мечами. Без тяжелой пехоты во время мятежа не обойтись.

Пламя, будто бы проверяя иконы на прочность, ярко-красной волной скользнуло по крашеной поверхности и спряталось где-то в тесной глубине наваленных досок, как если бы устыдилось своего действа. Некоторое время из темной глубины пробивались лишь красные робкие отблески. В какой-то момент показалось, что огонь, испугавшись своего святотатства, погаснет, но неожиданно его длинные яркие языки пустили легкое облачко копоти, напоминавшее божественный образ, как если бы из них выжигали душу. А потом полыхнуло все разом со всех сторон, и пламя, торжествуя, устроило сатанинскую пляску на разбитых и обесчещенных образах.

Еще некоторое время огонь пытался стереть с досок краску. Получалось плохо, въевшись в дерево, она не желала уходить, но потом расплавленный воск обильно потек по доскам огненными слезами, словно иконы в последние минуты своего существования заплакали.

Видение продлилось недолго. Слезы были выплаканы, иконы обуглились, потеряли былую сакральную силу и превратились в обыкновенные дрова, спокойно догоравшие ровным несильным огнем.

– Крестить всех евреев в империи! – приказал советнику Лев III.

– Мой басилевс, могут быть волнения.

– Крестить насильно! Меня призвал Бог в качестве верховного государя и священника стеречь основы нашей веры.

Басилевс Исавр еще некоторое время стоял на террасе, наблюдая, как мелкие угольки злобно выстреливают искрами, а потом, заложив руки за спину, вернулся в комнату отдыха.

СГИБАЮЩИЙСЯ ПОД ТЯЖЕСТЬЮ ЛЕТ, ПРЕСТАРЕЛЫЙ ЛУКИАН ШАРКАЮЩЕЙ ПОХОДКОЙ НАПРАВИЛСЯ К ХРАМУ СВЯТОЙ СОФИИ. Родной Константинополь он не узнавал: повсюду полыхали большие костры, в которых сгорали тысячи икон и манускриптов. Статуи Христа, прежде возвышавшиеся повсюду, теперь были расколочены, а их гранитные осколки валялись на мостовой, хрустели и крошились под колесами телег. Скульптурные изображения сцен из Священной истории, украшавшие прежде площади, также были поломаны. Мозаичные изображения святых, выложенные на стенах храмов, безжалостно сдирались, и мозаика сверкающими разноцветными стеклышками устилала дороги. Нарисованных белых голубей, символизировавших Святой Дух, закрашивали с особой тщательностью, будто птицам была объявлена тотальная война.

Во главе бесчинств стоял главнокомандующий армии Державы ромеев, бывший диакон собора Святой Софии Григорий Кипрский, лично срывавший иконы со стен храмов и мечом разрубавший статуи святых. С немногими сопротивляющимися монахами и ромеями поступал невероятно свирепо, как если бы проводил военную операцию на территории противника.

– Что же они делают, ироды? – невольно содрогался от увиденного Лукиан.

Огромная толпа иноков собралась перед главными воротами дворца, на которых висела величественная икона Христа. К ним в поддержку с переулков и улиц подтягивались горожане, протестующие против избиения икон. Волнение, охватившее столицу государства, грозило распространиться по всей державе. Среди восставших был и Константинопольский патриарх Герман, в безутешном горе застывший у пьедестала, где совсем недавно возвышалась фигура святого Иоанна – от которой остались только босые ноги. Куски статуи были разбросаны по всей мостовой, по которой неслись кареты, превращая в мелкую пыль того, кому поклонялись всего-то несколько дней назад.

Престарелый Константинопольский патриарх Герман, воздев руки к небу, яростно сотрясал немощными кулаками, посылая анафемы сотворившим зло. Бескомпромиссный, не знавший полумер, он был совестью государства. Его отец, претендовавший на высшую власть, был казнен по приказу Константина IV, а сам Герман как возможный преемник был оскоплен и отдан в клирики, где усиленно изучал Священное Писание. От казненного отца он унаследовал мятежную натуру, бесстрашие и веру в справедливость. Ничего не боявшийся и презиравший смерть, он при скоплении народа называл басилевса бранными словами.

Рядом, стараясь перекричать патриарха, расположился его антипод – настоятель храма Святой Ирины Матфей и, не уступая ему в ярости, вопил:

– Эти безбожники забыли вторую заповедь закона Божьего: «Не делай себе кумира и никакого изображения того, что на небе вверху, и что на земле внизу, и что в воде ниже земли; не поклоняйся им и не служи им, ибо Я Господь, Бог твой, Бог ревнитель, наказывающий детей за вину отцов до третьего и четвертого рода, ненавидящих Меня»[14]. Христиане забывают своего истинного Бога, а предпочитают почитать вместо него доски и камни. Символ Бога – это хлеб и вино в причастии, и ничего более! Изготовление других символов безбожно и противоречит заповедям Бога.

Между Большим императорским дворцом и храмом Софии продолжала собираться толпа, разделившаяся на две непримиримые стороны.

Богомаз Лукиан, стоявший поодаль от галдящей толпы, видел, как на потемневших иконах, каких-то несколько дней назад вызывавших благоговение паствы, теперь прыгала взбудораженная толпа, бесчестила, калечила и уничтожала нарисованное. Солдаты собирали поруганные обломки в охапку и швыряли их в разгоревшиеся костры.

– Опомнитесь, люди! Христа, Богородицу и святых стали изображать сразу после их смерти, – неистово возражал патриарх Герман, – чтобы верующие не позабыли их прекрасный облик. Иконописцы изображают их и сейчас! Такими рисунками украшались наши дома и наши храмы, чтобы мы никогда не забывали, что в каждом из нас живет Бог!

– Что же это за Бог, когда вы скоблите с икон краску, а потом кладете ее в вино, а то и смешиваете с приправами? – возражал Матфей. – Вы считаете, что святость от икон попадет и в вас? Только истинное тело Христа может уберечь вас от геенны огненной.

Костер из икон и деревянных статуй, изображающих святых и сцены из Библии, разгорался все выше. Казалось, что пламя скоро перекинется на икону, висевшую на воротах дворца, с которой Иисус Христос с грустью наблюдал за происходящим: «Не ведают, что творят».

Тучный, где-то даже нелепый в просторных темных одеяниях священника Герман имел сильный высокий голос и легко перекрикивал волновавшуюся толпу:

– Иконы святы, потому что на них изображены наши святые, а их святость переходит и на иконы. А иконы Христа и Богоматери есть не что иное, как они сами! Как же в таком случае нам не почитать их образы?

– Изготовление икон – это промысел дьявола! Только он хочет видеть, чтобы лики наших святых мы представляли в искаженном виде, – выкриками опровергал слова патриарха настоятель храма Святой Ирины.

Из ворот в сопровождении дворцовой охраны вышел Порфирий и прокричал:

– По приказу императора я снимаю с ворот дворца икону Христа, не имеющую никакого отношения к нашему Богу. Она подлежит немедленному уничтожению!

Солдаты подтащили длинную лестницу к воротам, где на металлическом крюке висела икона Христа. На площади стало невыносимо тихо, присутствующие наблюдали, как Прокопий, поднимаясь, ступень за ступенью, приближается к святому образу. В какой-то момент спафарий приостановился: глаза Христа на старой иконе яростно вспыхнули красным цветом, и рука, готовая было сорвать икону с крюка и швырнуть вниз на поругание озлобленной толпе, вдруг неожиданно застыла. Но в следующее мгновение очи Христа приняли прежнее печальное выражение, Прокопий облегченно выдохнул: «И могло же такое показаться! Это всего лишь отблеск от костра, неистово разгоравшегося внизу».

– Прокопий хочет убить нашего Христа! Он – Иуда! Он продался за тридцать серебреников! – прозвучал голос блаженного Иакима, проживавшего в храме Святой Софии. – Не дадим Христа на поругание!

Толпа, будто бы дожидавшаяся именно этого клича, взволнованно колыхнулась, а потом медленно, но угрожающе двинулась прямо на главные ворота священного дворца. Подобно морской пенящейся волне, накатившей на песчаный берег, она вобрала в себя всех стоявших, легко потеснила стражу, ощетинившуюся копьями, и вплотную приблизилась к воротам. Лукиан, не в силах сопротивляться людскому течению, двинулся вместе со всеми.

Спафарий успел сорвать с крюка икону, и она, падая с пятиметровой высоты, громко раскололась о брусчатку, и через Божий образ глубокой незаживающей раной прошла длинная глубокая трещина. Верующие, собравшиеся на площади, в ужасе ахнули в один голос, а потом в гневе устремились к воротам и перевернули лестницу. Прокопий больно ударился спиной и громко прокричал:

– Стойте! Остановитесь!

Его никто не слышал. Упавшего чиновника десятки ног втоптали в булыжник, долго тешились на распластанном теле, а когда он перестал подавать признаки жизни, отхлынули волной, оставив на камнях растерзанный труп, залитый кровью.

Басилевс Лев III через небольшое окошко в Приемном зале наблюдал за беснующейся толпой; стиснув кулаки до боли в суставах, он поманил к себе главнокомандующего.

– Ты не только главнокомандующий армии ромеев, но еще и священник. И должен понимать лучше всех, что здесь происходит. Не разочаруй меня.

– Да, мой император! Я все понимаю… Все, кто причастен к смерти Прокопия, будут арестованы.

Тяжелая пехота, закованная в латы и вооруженная мечами, по взмаху руки главнокомандующего врезалась в толпу собравшихся и принялась разгонять их ударами щитов. Слышались проклятия. Раздавались крики ужаса. На землю упали первые поверженные. Верующие отступили, а потом, поддаваясь все большему натиску гвардейцев, разбежались по узким улочкам. Остались только самые непримиримые и отчаянные, в своем большинстве константинопольские монахи и богомазы, продолжавшие отбиваться от напирающих гвардейцев. Не то от ярости, не то от бессилия, вооруженные лишь палками, в какой-то момент они даже сумели потеснить тяжелую пехоту, а потом, сдавленные со всех сторон, прекратили сопротивление.

– И ты туда же, старый! Не сидится ему дома! – ожесточенно выкрикнул рослый пехотинец, шагнув к вышедшему из толпы Лукиану.

Иконописец увидел поднятую на него руку со щитом. Невольно зажмурился и втянул голову в плечи, ожидая сильного удара.

– Господи, спаси и сохрани… – губы невольно зашелестели, произнося слова молитвы.

– Проваливай отсюда, – зло процедил пехотинец, – если не хочешь, чтобы я из тебя остаток жизни вытряхнул. – И поторопился к дворцовой гвардии, теснившей с площади монахов.

Лукиан перекрестился на расколоченную икону Христа и зашаркал в сторону монастыря.

Глава 8
Смерть патриарха

Императорское расследование было скорым. Судом выяснилось, что все задержанные были иконописцами и послушниками константинопольских монастырей, имевших от продажи икон немалый доход. Большую часть чернецов поместили в темницу басилевса, находившуюся на первом этаже Большого дворца.

За смерть убитого чиновника осужденных монахов ожидала смертная казнь. Басилевс Лев III Исавр уже вынес свое решение, оставалось только заручиться поддержкой несговорчивого Германа, без одобрения которого казнь считалась преступлением, а вот с патриархом могли возникнуть сложности. Басилевс решил пригласить его в свой дворец и убедить старца одобрить решение суда.

Константинопольский епископ Герман явился во дворец басилевса точно в назначенное время. Поклониться императору, как того требовали правила, не пожелал и возвышался в центре зала огромным столпом, каковым в действительности и являлся. Его не смогли сломить ни уродство, полученное в детстве, ни воля императора, ни кнут, ни угроза предстоящей казни. У него не было ни семьи, ни детей, он был один как перст и был силен в своем одиночестве.

– Толпа богомазов убила моего человека, – не дождавшись приветствия, заговорил император ромеев. – Я велел провести расследование мятежа и арестовал всех виновных. Смутьянов и зачинщиков ожидает суровая кара! Как патриарх Константинополя ты должен дать разрешение на казнь.

– Это не богомазы, а чернецы, что служат Церкви и Христу. У тебя нет прав поступать с ними скверно.

Император Лев III усмехнулся:

– Ты меня неправильно понял… Меня не интересует, во что они одеты. Я спрашиваю у тебя разрешения на казнь граждан, которые убили государственного человека, действовавшего по моему приказу, и посеяли смуту в государстве.

– По твоему указу уничтожаются иконы, попирается ногами святой лик Христа, наши священные книги сжигаются на кострах, мечами разрубаются изваяния святых, оскверняются алтари… Воспротивившись твоей воле и заступившись за святые образы, монахи совершили духовный подвиг. Возможно, самое главное деяние в своей жизни… Монахи тебе неподвластны, их может осудить только Церковь. Ты не получишь моего разрешения, твои приказы незаконны и противоречат правилам Святой апостольской церкви.

– Говоришь, что не разрешишь… Тогда я поменяю тебя на более сговорчивого патриарха.

– Меня может отстранить только Вселенский собор.

– Тогда я его соберу.

– Тебе это не под силу.

– Мне все под силу, что находится в Римской империи! – сверкнул глазами Лев III, с высоты трона поглядывая на патриарха.

– Ты – безбожник. Еретик! Нам не о чем с тобой разговаривать.

– А может, это ты безбожник? Ты и подобные тебе сначала изгнали из церкви Святой Крест, а вместо него повесили иконы и поставили перед ними лампады! Теперь священники воскуряют ладан и оказывают изображениям куда большее уважение, чем Святому Кресту, на котором был распят Христос! Ты и твоя паства поют перед иконами псалмы, встают перед ними на колени и ожидают от них всякого чуда, как от Животворящего Креста. Я сделаю все возможное, чтобы сместить тебя, старый глупец, а когда это произойдет, я казню всех, кто повинен в смерти моего офицера!

– Мы это еще посмотрим, – проговорил патриарх Герман и, не прощаясь, зашагал из зала.

Оставшись один, басилевс посмотрел на писаря, сидевшего подле ступеней по правую сторону, и приказал:

– Пиши… «Я, басилевс римлян, Лев III, собираю на Тайный совет иерархов Святой Церкви для решения важного церковного вопроса. Прибыть ко мне завтра в Тронный зал в два часа пополудни», – слегка нахмурившись, добавил: – Передать всем… Кроме патриарха Германа.

– Патриарх в этом случае может оспорить решение Тайного совета.

– Впиши и патриарха, – согласился император. Неожиданно его губы растянулись в улыбке: – Мне будет интересно его послушать.

ОБЕСКРОВЛЕННЫЙ И РАЗДАВЛЕННЫЙ, ЛУКИАН ВОШЕЛ В СОБОР СВЯТОЙ СОФИИ. То, что он когда-то любил, было растоптано толпами еретиков или сгорело на кострах. Пламя, как заразная болезнь, распространялось по всей Державе ромеев: в церкви Святых апостолов иконы были разрублены; в соборе Гроба Господня в Иерусалиме прилюдно сожгли иконы, а его стены, разрисованные сценами из жизни святых, отскоблили добела. В базилике Ахиропиитос в городе Салонике вынесли статуи святых и принародно на площади, как если бы то были преступники, отрубили им головы и руки, после чего выставили обрубки для позора на улицах.

Нетронутым островком посреди полыхающих костров в Константинополе оставался собор Святой Софии, тронуть который не решились даже самые непримиримые иконоборцы. Священники, служившие в соборе и ежедневно зажигавшие лампады перед иконами, понимали, что покой ненадолго и грядет время, когда вероотступники постучатся в его святые двери.

Старый Лукиан остановился перед иконой Божьей Матери, написанной им еще на заре своего послушания. После нее он написал не одну сотню икон на разные сюжеты из Библии; писал жития святых, лики Христа и Богоматери, но так и не сумел превзойти мастерством свою первую работу. Теперь уже и не успеть, а хотелось бы… Взирая на образ с высоты прожитых лет, Лукиан понимал, что икона была совершенная, как если бы его десницей писал сам Господь.

Самым удивительным и таинственным в иконе оставались глаза, способные заглянуть в глубину души и прознать самые потаенные мысли. Взор Богоматери менялся. Ее глаза могли смотреть с укором, если требовалось устыдить; могли взирать ободряюще, когда нужно было вселить надежду. Сейчас Богородица взирала сурово.

Поставив перед образом свечу, Лукиан помолился. Кто-то бережно положил на его плечо ладонь. Обернувшись, старец увидел патриарха Германа, постаревшего за последние несколько дней лет на десять. В густые длинные волосы серебряными прядями вкралась седина. И сам патриарх как-то потускнел, сделался ниже ростом, а в глазах, по-юношески живых, застыла неизбывная скорбь.

– Скоро иконоборцы придут и в собор Софии. У меня нет больше власти, чтобы противостоять им, – произнес патриарх. – Забирай икону Божьей Матери, это лучшее, что есть у нас в храме, и уезжай в Равенну. Там тебе помогут, в обиду не дадут. Пойдешь в церковь Святого Иоанна Богослова, евангелиста, и передашь настоятелю письмо от меня, – протянул иерарх свиток, – он приютит тебя и спасет икону. А дальше – как Господь рассудит.

– Самое главное – икону спасти, а до меня, – махнув рукой, старый иконописец добавил: – Чего уж там… Не пропаду! А правду говорят, что ты басилевса еретиком назвал?

Сурово глянув на старика, патриарх отвечал:

– Правда… Разве ты думаешь иначе? Государству и Церкви не нужен такой басилевс, который разуверился в святости. По всей Державе ромеев против его решения народ восстал. Население Эллады и Цикладских островов провозгласило себе нового басилевса. Папа Григорий II недоволен иконоборчеством императора, написал ему гневные грамоты, чтобы он прекратил сжигать иконы и священные тексты, перестал преследовать верующих. В Риме портреты Льва III бросают на землю и топчут ногами, а его статуи повсюду разбивают кувалдами и сбрасывают в сточные канавы.

– Обращение папы для басилевса не указ, он продолжает святотатствовать, – буркнул Лукиан.

– Это правда, – с горечью признал патриарх Герман. – Час назад иконоборцы ворвались в храм Святого Луки и порубили мечами расписной алтарь, а потом выбросили его на растопку.

– Может, стоит попытаться выступить на Верховном совете и склонить священников на свою сторону? – подсказал Лукиан.

Выдержав паузу, патриарх Герман продолжал негромко:

– Вчера басилевс позвал меня на Тайный совет вместе с другими иерархами… Я пришел… Пытались уговорить меня, чтобы я подписал документ, от имени Церкви осуждающий иконы и фрески, чтобы я во всеуслышание заявил, что от них исходит зло. А когда я отказался, тогда они стали требовать, чтобы я снял с себя омофор и отрекся от епископства.

– Святейший, ты же не отрекся от епископства?

– Кто же тогда станет защищать паству, если я отрекусь? Кто тогда скажет слово истины так, чтобы она была услышана?

Свеча почти догорела, и крохотный огарок осветил скорбный лик Богородицы. Пламя чутко отзывалось на дыхание священников, слегка колыхаясь.

В храме было тихо и скорбно. Любовь ушла. Молящиеся, склонившись перед иконами, просили о своем. Чела святых собраны в глубокие морщины, лики потемнели от принятого горя, глаза переполнены страданием. Запах ладана, настоянный на благовонии горящих свечей, казался насыщенным и терпким.

– Нужно торопиться, – сказал патриарх Герман, – тебя ждет в гавани корабль. На нем будут еще некоторые святыни, которые я хочу спасти. Нужно будет переправить их в Рим папе Григорию II, ты лично передашь их ему в руки. Буду спокоен, если ты их будешь сопровождать, – протянув свернутый свиток, продолжил: – Это письмо для папы, в нем я расписал все испытания, что претерпела наша Церковь. Хотелось бы, чтобы он нам как-то помог…

Вышли из ворот храма Святой Софии и разместились в патриаршей карете. Икону Богородицы, плотно обернутую холщовой тряпицей, Лукиан положил себе на колени. Возница тронул поводья, и жеребцы слаженно потащили карету, мелко затрясшуюся на неровностях дороги.

В воздухе пахло гарью. Неприятный запах догорающего дерева, замешенный на жженой краске, распространялся повсюду. Пепел, разносимый порывами хлесткого ветра, разъедал глаза, горечью забивался в носоглотку. Куда ни глянь – повсюду догорающее пепелище; поднимающиеся к небу костры, требовавшие себе изысканного лакомства в виде старинных икон или разрисованных книг о жизни святых. Получив пищу, пламя жадно поглощало угощение, чтобы в следующую минуту выспрашивать большего.

Карета, слегка подпрыгивая на выбоинах и поднимая за собой тяжелые облака пыли, двигалась в сторону Мраморного моря, к гавани Феодосия. Проехали мимо ворот святого Эмилиана, мимо церкви Святого Иоанна, возвышавшейся на каменном берегу, мимо старинного заброшенного кладбища на косогоре, понемногу размываемого морем. Далее выкатили на пирс, где на безмятежной воде слегка покачивались длинные легкие галеры; либурны с расположенными в ряд веслами; рядом с ними стояли галеры покрупнее, предназначенные для боевых действий на море. Поодаль стояли суда с опущенными парусами.

Карета остановилась. Патриарх, несмотря на почтенный возраст, энергично сошел на землю и уверенно направился к галере с двумя рядами весел. На палубе в дополнение к веслам имелись две небольшие мачты с ярко-желтыми парусами. На носу и корме располагались дополнительные зубчатые надстройки, напоминающие крепостные стены.

На палубе деловая суета – галера готовилась к отплытию, и гребцы уже заняли свои места, чтобы отправиться в море.

– В трюмах сложено то немногое, что мне удалось спасти от иконоборцев. Если бы не забрал это сегодня, то завтра оно превратилось бы в пепел.

– Как долго святыни будут оставаться у папы?

Вопрос был непраздный. Патриарх Герман и сам думал об этом не однажды.

– Пусть время вытравит из дурных голов всех бесов, а потом мы заберем наши святыни обратно. Хотелось бы, чтобы такое время пришло пораньше…

– Нас могут ограбить в море, – высказал опасение старый Лукиан.

– Экипаж очень подготовленный и надежный. Они предпочтут смерть, нежели отдадут наши святыни на поругание.

Иконописец обратил внимание, что весь экипаж состоял из монахов. На верхней палубе размещался отряд лучников, у многих были арбалеты, некоторые держали на изготовку мечи. И управлялись они с оружием сноровисто, как если бы половину жизни провели на поле брани. Возможно, что так оно и было в действительности.

– А теперь давай прощаться, Лукиан, может быть, никогда более не свидимся.

Обнялись тепло и крепко, зная, что расстаются навсегда.

– Все, иди!

Богомаз Лукиан, прижимая к груди икону, поднялся по шаткому трапу и, шагнув на корабль, оглянулся на берег. Патриарх стоял неподвижно, дожидаясь отхода судна, а когда гребцы по знаку кормчего дружно взмахнули веслами, Герман тяжелой походкой старого человека зашагал к карете.

ПАТРИАРХ ГЕРМАН ПРОЖИВАЛ В МОНАСТЫРЕ ВБЛИЗИ ЦЕРКВИ СВЯТОГО ЛУКИ, построенной на южном склоне седьмого холма Константинополя с видом на Мраморное море. Поблизости стояла двенадцатиметровая внешняя стена с шестиугольной башней, в которой можно было укрыться в случае осады города.

Жизнь в монастыре протекала буднично, как было заведено уже два с половиной столетия. Монахи, пришедшие из Италии, Сирии, Греции, проводили в обители непрерывное богослужение в течение суток, разделившись на три смены, а потому монастырь прозвали «Неусыпающие». Горожане могли в любое время присоединиться к молящимся, чтобы воздать хвалу Богу.

Патриарх Герман проживал в крохотной келье с клириком Анастасием, ставшим в последние годы его правой рукой. Неподалеку от входа размещался скромный иконостас, перед которым непрерывно горели свечи.

Архиерей Константинополя прошел в келью, перекрестился на образ Божьей Матери, занимавший центральное место в иконостасе, и присел на жесткое ложе. День был погожий, солнечный, но Германа пробирал озноб.

Неожиданно в келью вошел офицер в сопровождении трех гвардейцев из императорской стражи. В келье стало совсем тесно.

– Вот вы и пришли. Я ждал вас, – негромко произнес патриарх Герман, хмуро посмотрев на вошедших.

– Святой отец, басилевс сказал, что у тебя есть выбор, – негромко сообщил офицер, – ты можешь отречься от сана епископа и стать простым монахом. Будешь проживать тихо и в почете.

– Это ты говоришь человеку, чей отец был императором? – грустно улыбнулся патриарх. – Я стал епископом Константинополя по делам своим, а не по воле басилевса. Отказаться от епископства – означает отречься от воли Божьей. Я бы предпочел умереть епископом.

– Воля твоя, святой отец.

– Позвольте мне помолиться.

– У тебя немного времени.

– У каждого из нас времени меньше, чем мы полагаем, – напомнил патриарх истину.

Встав на колени перед образами, Герман молился, осторожно касаясь лбом шероховатого холодного мрамора. Гвардейцы, стоявшие за его спиной, не торопили епископа. Разговор с Богом – дело глубоко личное, старику многое нужно поведать. Тем более что это последняя его исповедь.

Свечи догорели. Оставался последний огарок, слегка коптивший. Поднявшись, патриарх вытащил из небольшого кованого сундука тоненькую свечу и, запалив ее от крошечного огонька, поставил рядом. В темной келье стало светлее, а пламя, тревожимое дыханием собравшихся, бросало робкие длинные неровные тени по стенам кельи, по углам.

Повернувшись к гвардейскому офицеру, патриарх распрямился, сделавшись на полголовы выше вошедших гвардейцев, и глухо проговорил:

– Можете начинать. Я готов к встрече с Богом.

По движению пальца офицера солдат с узким вытянутым лицом вышел из кельи и встал на страже у входа, а двое других вплотную подошли к старику. Лицо епископа оставалось спокойным, безучастным, смирившимся с предопределенной участью, он готов был встретиться с апостолом Петром, стоявшим у врат рая.

Гвардеец, высокий и плотный, с широкой мускулистой грудью, снял с пояса ремень и набросил его на шею патриарха, продолжавшего стоять неподвижно. А потом сильными руками принялся затягивать его на шее Германа, чувствуя, как по каплям из обессилевшего тела уходит жизнь. Когда все было кончено, не давая иерарху упасть, гвардеец подхватил безвольное тело старика и аккуратно уложил его на тесаные доски, покрытые тонким одеялом, еще сегодняшним утром служившие патриарху ложем.

– Патриарх скончался, – громогласно объявил офицер. – Нужно позвать отца Анастасия, он подскажет, как следует поступать в таком случае.

Позвали отца Анастасия, служившего молебен. Медленно перекрестившись на распластанное, вытянувшееся на ложе тело, он слегка потянул омофор – на шее почившего патриарха рассмотрел багровую борозду на шее. Аккуратно, как если бы опасался потревожить сон Германа, ладонью прикрыл ему очи. Так оно как-то поспокойнее.

Двадцать лет отец Анастасий прожил с патриархом в одной келье, оставаясь во всех делах его верным помощником. Он восхищался Германом, но в его душе оставалось место и для неприязни. И он не всегда понимал, какое же чувство преобладало. Анастасий восторгался величием патриарха, завидовал его несгибаемости и осознавал, что так жить дано не каждому. Он бы не сумел… Отец Анастасий вдруг остро почувствовал, что осиротел, что дальше предстоит жить одному. Не противясь боли, что раздирала его сердце, глухо, утробно застонал.

– Что вы от меня хотите? – повернулся Анастасий к офицеру.

Тот учтиво поклонившись, зная, что у него нет власти над этим суровым худым монахом, отвечал почтительно:

– Басилевс ждет вас в своем дворце и очень надеется, что вы сделаете правильный выбор и не разочаруете его… – и добавил негромко: – Когда станете новым патриархом вместо неожиданно умершего Германа.

Старец Анастасий перевел взгляд на бездыханное тело Германа. Как же ему далеко до почившего старца, не пожелавшего торговать своими убеждениями. Где взять столько силы, чтобы противостоять вселенскому злу. Он нуждался в поддержке Германа, как ребенок, попавший в темную комнату. Вот сейчас неподвижный Герман колыхнет своим долговязым телом, возьмет его за руку и уведет из этого мрачного места.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Титул византийских императоров; монарх с наследственной властью.

Вернуться

2

Самоназвание Византийской империи, Ромеи (римляне) – самоназвание граждан Византии.

Вернуться

3

Человек с физическими уродствами по законам Византии не мог претендовать на высшую власть.

Вернуться

4

Византийский придворный титул; офицерское звание; дословно «меченосец».

Вернуться

5

Коран, 2:225.

Вернуться

6

Специальные ниши в стене, указывающие направление для намаза.

Вернуться

7

Собрание рассказов о пророке Мухаммеде со слов его современников.

Вернуться

8

Первый месяц лунного календаря. В арабском языке слово «мухаррам» означает также «запретный», «запрещенный». В этот месяц года не разрешалось вести военные действия и совершать походы.

Вернуться

9

Улица города Казани.

Вернуться

10

Чернец (устар.) – то же, что монах.

Вернуться

11

К белому духовенству относятся женатые священнослужители, не дававшие монашеских обетов. Им разрешено иметь семью и детей.

Вернуться

12

Постоянно действующий орган Буле (государственного совета) в Древнеафинском государстве.

Вернуться

13

Исавры (исавряне) – древний воинственный народ Малой Азии.

Вернуться

14

Библия. Исход, 20:4–5.

Вернуться