Parvana Saba
Судьба женщины

ГЛАВА I – История, рожденная в тишине

Жизнь каждой женщины – это роман, в котором строки выведены не только чернилами, но слезами, смехом и долгими молчаниями. Для одних она – изящная комедия, лёгкая, наполненная игривыми поворотами, для других – трагедия, с каждым актом всё глубже опускающаяся в бездну внутренней борьбы.

Моя история… не принадлежит жанрам. Это медленный, изнурительный марш по безлюдным дорогам, по заросшим тропам, где шаги отдаются эхом в пустоте. В этом пути звучит дыхание, разрывающееся криками в самых глухих углах тишины. Дождливые повороты, заснеженные вечера, багряные зори – всё это страницы моего пути. Каждое событие в моей жизни – как улица: светлая, вымощенная надеждами, или тёмная, впитавшая шёпот боли.

Я родилась в глухой деревне, название которой не значилось ни на географических картах, ни в молитвах, ни даже в рассеянной памяти того времени. Это было место без имени, без истории, без будущего. Появиться на свет в таком уголке мира, обладая не податливым умом, острым восприятием, неиссякаемой волей – означало принять вызов, с которым не каждый взрослый справится. Это было существование вопреки – вдыхание воздуха, написанного веками молчания, борьба за каждый миг ясного сознания. Это была внутренняя революция: без флагов, без оружия, без крика, но с несгибаемым желанием остаться собой.

Когда память возвращает меня туда, сквозь сознание проходит призрачный пар – как от старого локомотива, исчезающего в утренней дымке. Этот пар не носит запаха угля, в нём – густое молчание, осевшее во мне с тех пор. Он обволакивает не только детские воспоминания, но и саму эпоху, ту землю, тот дом. Самым трудным было не жить – трудным оставалось сохранить в себе человека, несмотря на тьму, которая царила повсюду.

Помню день, вписанный в мою плоть ледяной чертой. Тогда я замёрзла до глубины костей, до самого центра. Пространство вокруг застыло: звуки исчезли, дыхание остановилось. Смерть подошла вплотную, и её ледяное присутствие, казалось, вошло в мою кожу, растворилось в крови. Я не почувствовала страха. Это было не ужасом, а состоянием полного замирания, предельной тишины, в которой даже душа затаила дыхание. Наступил тот момент, когда человек перестаёт быть частью мира и становится чем-то отдельно стоящим – как будто отходит от берега в незнакомую реку.

С самого раннего возраста внутри меня жил мир, недоступный чужим глазам. Он имел собственные границы, цвета, формы. Его законы были строгими, но справедливыми. Он не требовал объяснений – только принятия. Этот мир стал моим тайным садом, внутренним убежищем, где расцветали грёзы, мечты, образы. Каждая прочитанная книга была не просто текстом – она открывала мне ворота, через которые я шагала в иные пространства, в невидимые города, в страны, где я становилась героем: девочкой без оков, без страха, с лёгкостью парящей над буднями на крыльях из бумаги.

Я не сразу осознала, что мечты, рождённые в таких мирах, не могут спокойно существовать в тесных комнатах деревенского дома. Они расправлялись, как крылья, касаясь потолка, ломая стены, и начинали давить – не злобой, а просто своей широтой. Однажды, задыхаясь от этой тесноты, я произнесла: «Я хочу на Украину». Эта мысль не была бунтом, не несла угрозы, она просто вырвалась – как лепесток, унесённый ветром. Я сказала её тихо, как ребёнок, впервые открывший губы для молитвы. Шёпотом, в пустоту. Смотрела в глаза отцу и матери и произнесла: «Хочу…»

Отец ответил мгновенно. Его голос был как выстрел в тишине: холодный, острый, каменный. В этом слове не было любви. Был только приговор: «Ни в коем случае». Ни одного объяснения. Ни одного вопроса. Просто – запрет. И в этом слове, как в заклинании, схлопнулась моя надежда. Комната сузилась, стены стали ближе. Словно кто-то провёл черту сквозь все мои мечты.

Когда я выходила из комнаты, сзади раздался голос матери – слабый, дрожащий, полный отчаяния, словно она вырвала его из многолетнего молчания: «Она еще дитя… отпусти ее. Что она будет делать, оставаясь здесь?..» Эти слова не давали мне покоя. Моя мать – женщина, которая годами возводила между нами стену молчания и жила, не понимая меня, – была со мной впервые. Что-то дрогнуло во мне, но это была не надежда. Это был трепет души, готовой разорваться на части – безмолвный вестник перемен.

Голос отца, когда он произнёс своё последнее слово, лишился прежнего сияния. В нём не звучал свет, не пульсировала забота, не дрожала отцовская боль. «Она хочет на кладбище… Ее конец пришёл». Так он сказал. Эти слова стали не проклятием, а равнодушным финалом – он уже прощался со мной. Я больше не была его дочерью. В его глазах я представлялась угрозой, движением, которое не поддаётся контролю.

Той ночью я не произнесла ни слова. Не встретила ни одного взгляда. Внутри царила тьма – глухая, вязкая, как сырая земля. Стены моего дома больше не защищали. Они хранили молчание. Завтрашний день там не рождался. Всё замерло.

Утром я ушла. Ни с кем не прощалась. Ни одно слово не сопроводило меня. Ни одна рука не задержала мой шаг. За спиной осталась деревня – с её суровыми взглядами, непроговорёнными страхами, недописанными страницами. Там осталось моё детство – то, в котором никогда не было пространства для мечты.

Декабрь окутал мир ледяным дыханием. Мороз колол кожу, но внутри горела решимость, горячая, как пламя. Я взяла с собой лишь необходимое – пару вещей, сумку, билет. В поезде я сидела одна. И в этой одиночности не было ни боли, ни растерянности. Со мной были мои мысли, моя вера, израненная, но живая, и молчание – крепкое, как обет.

Впереди лежала Украина. Земля, которую я знала лишь по книгам, по снам, по неясным детским образам. Глядя в окно, я ощущала странное спокойствие. Во мне не бушевал страх. Не звучало сожаление. Только движение. Только дорога. Только девушка – восемнадцатилетняя, шаг за шагом выстраивавшая свою судьбу из холода, из тишины, из упрямой любви к жизни.

Это был 1986 год.

Никто не говорил.

Слышался лишь размеренный стук колёс – словно печаталась первая строка романа, рождённого в груди, в сознании, в самой глубине моего существования.

ГЛАВА II – Мир, увиденный из окна поезда

С каждой минутой, с каждым новым толчком вагонов, набирающих ритм движения, мир за окном становился иным. Заснеженные поля, будто покрытые мягким саваном, оставались позади, исчезали в белом мареве. Голые деревья выстраивались в длинные шеренги, как молчаливые свидетели моего прощания с прежней жизнью. Время от времени вдалеке проступала крыша дома – намёк на чью-то жизнь, чей-то быт – и столь же быстро исчезала, будто стеснялась своего присутствия. Поезд дышал, гремел, жил своей историей – ритмичной, упрямой, сдержанной. Металлический стук колёс разрывал внутреннюю тишину, как будто оживлял забытые воспоминания. Каждая вибрация отзывалась внутри, будто что-то древнее трогало струны души.

Я сидела в этом поезде, восемнадцатилетняя, с лёгкой сумкой, в которой поместилась вся моя прошлая жизнь. Глаза несли в себе груз того, что ещё не было осмыслено, но уже несло отпечаток выбора, отнятому у детства. Голоса внутри просились наружу, тянулись, как ростки сквозь мёрзлую землю, но застывали на краю дыхания. Годы молчания шли рядом, годами скопившиеся вопросы сопровождали меня – все они путешествовали теперь вместе со мной, как верные спутники новой дороги.

Мир менялся – и я вместе с ним. Мы оба проходили через неуловимую, почти священную трансформацию. Внешне я оставалась неподвижным, чужим, затерянным среди молчащих пассажиров, но внутри происходило движение к самому себе. По мере того как поезд продолжал путь, я приближалась к тем границам, где человек обретает свою суть.

Пассажиры, отрешённые, погружённые в книги, были скорее силуэтами, чем людьми. Никто не смотрел в мою сторону. Их присутствие было хрупкой декорацией, театром случайных теней. Я смотрела в окно – туда, где в матовом стекле отражалась девушка с застывшим взглядом, незнакомая даже самой себе, с чертами, принадлежащими не к одному времени, а к переходу между ними. На фоне зимней дальности её лицо теряло очертания. Но в глубине глаз едва заметно вспыхивал свет – робкий отблеск предчувствия. Свет неуверенного, но уже живого выбора.

Впервые в моей жизни финал чего-то оказался в моих руках. Не в чужом решении, не в поучениях, не в обещаниях. Свобода проявлялась не как надежда на избавление, а как тяжесть ответственности. Теперь каждый шаг, каждое слово и даже молчание принадлежали только мне. Невозможно было больше переложить этот груз. На границе с Украиной пейзаж становился другим: цвета дороги уходили в мягкую серость, в вязкое безмолвие. Пространство будто слушало. Оно не требовало ответа, оно обнимало.

Я перестала чувствовать одиночество. Вместо него возникли вопросы – живые, требующие честности. Кто я? Зачем я здесь? Что ищу, и где прячется голос, которому суждено стать моим?

Ледяное дыхание зимней ночи проникало сквозь одежду, касалось кожи, оставляя в теле отблеск холода. Тишина в поезде была не пустотой, а глубинной скорбью. Моё лицо, отражённое на запотевшем стекле, словно растворялось в самой себе. Оно не принадлежало ни ребёнку, ни взрослой женщине. Это был миг становления – застывшее между, неопределённое, уязвимое, но уже готовое шагнуть в новую жизнь.

Зимняя Украина окутывала всё снежным молчанием. Каждый её пейзаж хранил собственную тишину, в которой слышалось дыхание чужого мира. Ни одно лицо, ни один шаг, ни один язык не принадлежали моему прошлому. Здесь всё было впервые. Назад пути не было – позади осталась лишь выцветшая тень снов, больше похожих на иллюзии.

К моменту, когда поезд въехал в Киев, сумерки уже полностью завладели пространством. Город растворялся в темноте, и только вокзал мерцал тусклым светом фонарей. Ветер, пронзительный, как взгляд, первым приветствовал меня, коснувшись щёк, будто спрашивая: «Зачем ты здесь?» Я не знала ответа. Я просто пришла. Не потому, что меня кто-то ждал, а потому, что иначе – дышать было невозможно.

Моя сумка почти ничего не весила, но плечи ломила тяжесть внутренней пустоты. Пальто казалось чужим. Я ещё не обрела имя, ещё не разрешила себе голос. Всё, чем я была прежде, осталось где-то позади – в детских воспоминаниях, в молчании, в утраченных днях. Здесь начиналось нечто новое, но я ещё не знала, как к нему прикоснуться.

Часы шли. Я бродила по улицам, прислушивалась к их безмолвному пульсу. Сердце замирало от тревоги. Я не искала помощи, я искала тишину. Просто угол, где можно было бы побыть, не прячась, но и не открываясь. Не дом – а начало.

Около одиннадцати вечера я стояла перед старым, облупленным зданием. Дверь, слегка приоткрытая, словно пригласила войти. Запах сырости, гнилого дерева, тяжёлой влажности – всё в этом доме казалось уставшим. Лестница скрипела под шагами, стены хранили следы чужих жизней. Я поднималась медленно. Каждый пролёт отзывался в коленях. Когда добралась до восьмого этажа, силы оставили меня. Я прислонилась к стене, потом вошла в пустую квартиру и замерла. Села. Не двигалась. Дом принял меня, как будто ждал.

На следующее утро в дверь вошла женщина. Она не удивилась. Её взгляд скользнул по мне, задержался, словно читал строки из книги. В её глазах отражалась древняя усталость, но и что-то ещё – узнавание. Не произнеся ни слова, она поставила передо мной чашку чая.

– Пей, – произнесла она. Голос был ровный, спокойный, без вопросов. В нём жило простое, безусловное сострадание.

Её звали Вера.

С этого дня всё изменилось.

Вера не просила имени, не интересовалась происхождением. В её мире человек начинался с момента встречи, а не с рассказа о себе. Она называла меня «дочкой». Это слово стало для меня первым настоящим убежищем, не требующим объяснений.

Вера была женщиной, которую боль научила молчать, но каждое её движение говорило больше, чем можно было выразить словами. Её взгляд открывал главы романа, который нельзя было найти ни в одной библиотеке. Между нами звучал язык, созданный не из слов, а из понимания. Мы делили тишину, как музыку.

Я стала жить с ней. Помогала соседям, рассказывала сказки детям, училась жить. Никто не спрашивал, откуда я пришла. Словно каждый в этом городе был просто частью потока, родившимся заново.

Но по ночам я сидела у окна. И в голове возвращалась одна фраза:

«Ее конец пришёл».

Не конец жизни – конец покорности. Конец молчания. Конец бесприютной бесформенности. Я не подчинялась больше этим словам – теперь они становились моим вызовом. Я родилась, чтобы идти. Чтобы жить.

В один из январских дней, когда мороз впился в улицы, как старое пророчество, Вера вручила мне блокнот. Старый, с выцветшей обложкой, с чуть пожелтевшими страницами. Там была одна надпись:

«Если живёшь – пиши».

И я написала на первой странице:

«Зимой 1986 года в окне молчаливого поезда я увидела, как я рождаюсь».

ГЛАВА III – Безмолвный поток жизни

Украина тех лет – страна, наполненная дыханием восьмидесятых, влажным паром с заводских труб, стуком рабочих сапог и тихим гудением заводского гудка, который обозначал не только начало смены, но и точку отсчёта для каждого нового дня. Эта земля казалась живой, как организм – упрямый, стойкий, пульсирующий. Мир вокруг не тяготил меня. Он словно принимал меня в себя – юную, неоформленную, но уже ищущую форму. Я существовала не ради профессии, не ради удобств, а ради самого дыхания, ради того мгновения, в котором узнаёшь себя по-новому.

Я не считала себя кем-то особенным. Я просто жила. С душой, едва раскрывшейся, ещё влажной от утренней росы, с внутренним движением, направленным не к успеху, а к пониманию. Каждый день, несмотря на усталость, приближал меня к самому важному – к самой себе.

Завод – суровый, настоящий, пахнущий металлом и потом – стала тем местом, где тело уставало, но дух обретал структуру. Заводской двор будто вдыхал зиму: пар поднимался от земли, сквозь полы старых пальто, поднимался к небу. Сапоги вязли в утреннем снеге, а глаза смотрели не вверх, а внутрь, – в каждого, кто шёл рядом. В этом коллективном движении была своя музыка: устойчивая, без слов, но насыщенная, как тяжёлый аккорд органа. Эта музыка совпадала с ритмом моего собственного безмолвия.

После смены наступал вторая часть дня – вечерняя учеба. Школы, техникумы, библиотека, словари, конспекты – всё открывалось для тех, кто искал путь. Я не стремилась к деньгам, не мечтала о славе. Я училась, потому что чувствовала в этом живое движение мысли. Жизнь складывалась из тяжёлых утренних подъёмов, запаха варёных макарон в общей кухне, мягкого шелеста страниц в библиотеке, разговоров в коридоре, где говорили тихо – не из страха, а из уважения к чужой тишине.

Я работала, училась, читала. Иногда заходила в кинотеатр – в его полумраке отдыхали глаза. Иногда просто стояла у окна и слушала шаги прохожих. В этих звуках был какой-то внутренний смысл. Друзья у меня были – немного, но те, с кем можно было помолчать. Мы делились хлебом, чаем, мыслями. Советская реальность не баловала, но дарила устойчивость. В ней мало было блеска, зато хватало пространства для роста.

Общежитская комната – тесная, трёхместная, с деревянными кроватями и облупленным столом, – стала для нас маленькой планетой. Мы были из разных регионов: я – из сельского юга, Марина – из индустриального востока, Люда – с северной границы. Наши судьбы сплелись в этой комнате. Радиоприёмник иногда молчал, а иногда вдруг оглушал нас песней. Зеркало висело криво, но в нём отражались мы – настоящие, усталые, живые.

Марина по вечерам долго лежала, глядя в окно. Ее мысли возвращались в Днепропетровск – к тем, кто однажды называла ее по имени. Она вспоминала письма, неотправленные брату, воспоминания о дворе, запах осеннего сада. Иногда, внезапно, она начинала говорить, и в ее фразах вспыхивала шутка – такая светлая, что вся комната оживала. Наш смех в такие минуты был настоящим, как дыхание после долгого молчания.

Люда – молчаливая, с глазами, в которых хранился ответ на незаданный вопрос. Она читала, положив ладонь под подбородок, вслушиваясь в строки, как в музыку. Иногда она доставала письмо – аккуратно, из деревянной шкатулки, смотрела на него и снова убирала. Она не рассказывала, кому оно предназначалось. Мы не спрашивали. Мы чувствовали: в той шкатулке жила женская мечта – несломленная, живая, ожидающая весны.

Ночи иногда были длинными. Радио играло что-то нежное, свет от фонаря ложился на лица. Мы дышали в такт – каждый в своём ритме, но вместе. В этой тесной комнате мы оберегали друг друга – без слов, без обещаний, просто своим присутствием.

Запах столовой напоминал о доме. Макароны, чай, хлеб, ломтик огурца принесенный соседкой. Кто-то приносила соль, кто-то – шутку, кто-то – молчаливую заботу. Простота бедности никогда не унижала – она давала возможность почувствовать силу труда, тепло дружбы и крепость настоящих вещей.

Первые дни я жила в общежитие, потом – по выходным – стала уезжать к Вере. У неё было совсем иначе: дом, наполненный светом от лампы над столом, цветами, засохшими, но не потерявшими красоту, книгами на полках, чьё дыхание ощущалось физически. Там я отдыхала. Каждая комната в её доме звучала своей интонацией, а запах – тонкий, как след чернил на бумаге – дарил ощущение защищенности. Мир Веры не давил, он принимал. Она жила в согласии с временем – не спешила, не убегала. Сухие цветы в её доме не хранили смерть, они сохраняли память.

Вера учила меня. Мы занимались языками – русским, украинским. Я произносила слова медленно, словно пробуя их вкус. Я вслушивалась в их звучание, старалась впитать не просто фонетику, но суть. В её голосе слышалась строгость, но это была строгость заботы. Она говорила твёрдо, но в этих интонациях жила любовь – невысказанная, но не нуждающаяся в признании. Она верила в меня. Она видела во мне нечто, о чём я сама тогда не догадывалась – ту светлую точку, из которой начнётся мой путь.

В этом доме я поняла: рост – это не только череда событий. Это и тетрадь, и окно, и книга на подоконнике, и тишина. Иногда именно тишина произносит имя, о котором ты забыл.

Завод оставался другим полюсом. Там всё было реальным, с запахом металла и потом. Я приходила туда каждое утро, не потому что должна, а потому что там пульсировала моя сегодняшняя судьба. Мы были равны. Мы шли рядом. Мы делали шаг в будущее – даже если ещё не знали, где именно оно начнётся.

То время стало моим становлением. Свобода не кричала. Она дышала легко, в скупом слове друга, в взглядe, скользнувшем по окну, в лёгком сне под шелест вечернего города. Взросление – это прикосновение к невидимому, к свету внутри, к теням, которые не пугают, а рождают движение.

У Веры всё происходило иначе. Ее дом напоминал выдохнутую молитву: всё было на своём месте, всё дышало размеренно. Даже чайник говорил – своим паром, своим молчанием. На занятиях по языку каждое слово становилось живым – оно открывало во мне те комнаты, куда раньше не проникал свет. Иногда, не справившись с интонацией, я смотрела на неё с виноватой улыбкой. Она тоже улыбалась:

– Ты уже говоришь. Просто голос пока живёт в сердце.

Эта фраза раскрылась во мне, как цветок, распустившийся в темноте. Она оставалась со мной – в заводе, в общежитии, на ступенях библиотеки. Я хранила её как оберег.

Вера говорила: «Иногда тебя защищает человек, иногда – слово, иногда – комната». Я обрела всё это. И потому обещала себе просыпаться в шесть утра, чтобы сохранить этот мир.

Жизнь не становилась легче, но я ощущала: внутри меня оживает язык. Письмо ещё не рождалось – но уже шевелилось в темноте сознания. Я не знала, где и когда напишу первое имя. Но уже чувствовала: оно будет моим.

А пока – в этой комнате, в этом городе, в этой простоте – я училась видеть себя.

ГЛАВА IV – Первое слово на бумаге

Здание университета возвышалось над улицей, окрашенное в выцветший кирпичный тон, словно корешок старой книги, пролежавшей века на полке и наконец раскрытой в утренней тишине. Его окна теряли чёткость в пепельной мгле, как страницы, покрытые тонкой дымкой времени. Всё вокруг затаилось, будто само пространство остановило дыхание перед тем, как зазвучат первые строки новой главы.

Лестница под моими ногами скрипела, как старая арфа. В этих звуках было что-то живое – может быть, шаги других, что приходили сюда до меня, может быть, сама память о поколениях, прошедших этот путь в поисках смысла. Я поднялась по ступеням, держа в руке лёгкую сумку, в которой лежали лишь блокнот, ручка и, главное, взгляд Веры – молчаливый, настойчивый, как присяга.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.