Евгений Александрович Коблик
В верховьях «русской Амазонки»: Хроники орнитологической экспедиции

Знак информационной продукции (Федеральный закон № 436–ФЗ от 29.12.2010 г.)

Редактор: Анна Щелкунова

Издатель: Павел Подкосов

Руководитель проекта: Анна Тарасова

Арт-директор: Юрий Буга

Корректоры: Ольга Петрова, Елена Рудницкая

Верстка: Андрей Ларионов

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

© Е. А. Коблик, 2024

© Обложка. Иллюстрации. Е. А. Коблик, 2025

© ООО «Альпина нон-фикшн», 2025

* * *

Памяти Юрия Борисовича и Бориса Константиновича Шибневых посвящается

Всякий раз, когда вступаешь в лес, который тянется на несколько сот километров, невольно испытываешь чувство, похожее на робость. Такой первобытный лес – своего рода стихия, и немудрено, что даже туземцы, эти привычные лесные бродяги, прежде чем переступить границу, отделяющую их от людей и света, молятся богу и просят у него защиты от злых духов, населяющих лесные пустыни.

В. К. АРСЕНЬЕВ. ПО УССУРИЙСКОМУ КРАЮ

Много раз я задавал себе вопрос: если бы знал заранее, сколько испытаний, лишений и риска выпадет мне и всем нам в этой экспедиции, – поехал бы?

Наверное, все-таки да! Ведь тогда я знал бы и то, что занявшая три месяца эпопея в конце концов завершится благополучно, все останутся живы и более-менее здоровы, а изобилие «красот и чудес», открывшихся нам в неизведанных землях, в значительной степени затмит драматические события и тяготы путешествия. Путешествия, которое сейчас – с высоты прожитых лет и накопившегося опыта, да и с изменением реалий полевых исследований в целом – выглядит сплошной авантюрой. Но такие уж тогда были времена и обстоятельства! И хочется сказать спасибо опытным спутникам за те уроки выживания. Ну а с куда более длительными походами Пржевальского, Арсеньева и других землепроходцев Дальнего Востока, совершенными в иную эпоху, в гораздо более дикой местности и в других бытовых условиях, наши тогдашние «подвиги» и научные результаты сравнивать и вовсе смешно!

Название с аллюзией к произведениям Жюля Верна, Луи Буссенара или Майн Рида может обманчиво настроить читателя на легкое и даже юмористическое чтиво. Но веселья в книге немного, полета фантазии тоже мало – я изо всех сил стремился сохранить повествование документальным. Хотя полностью объективной картины тоже не ждите, ведь каждый из нас воспринимает мир по-своему. В первую очередь мне хотелось показать нелегкую «кухню» полевой зоологии. Каюсь: возможно, многовато написано про птиц в ущерб остальному, но ничего не поделаешь – их изучение было основной задачей экспедиции.

Почти тридцать лет я все подступал к изложению хроники того сезона, собирался и снова откладывал. Сама рукопись тоже шла долго и туго, спасительным решением, облегчающим и разнообразящим повествование, оказались вставки-«флешбэки» – чтобы не заскучал читатель.

Зная все дальнейшие перипетии нашего автономного похода постфактум, я хотел начать повествование энергично и брутально. Подмывало написать, как это делали признанные мастера приключенческого жанра. Например: «Вертолет выбросил нас прямо в снег!..»

Но начну все же иначе.

Часть 1
Зевинское плато

Эту заброшенную избу, притаившуюся за бурой щеткой лиственниц в самых верховьях Зевы́, мы, даже сделав несколько заходов-виражей на вертолете, еле заметили. Глаза устали следить за чересполосицей ржавых пятен начинавших оттаивать марей в белом окаймлении заснеженных ельников, за мозаикой серых льдин на черной воде Бикина и Улунги, голубоватыми извивами более мелких речек, застывших в зимних оковах. В Хабаровске, находящемся в полутора часах лета к северу, в первых числах мая уже распустилась свежая листва на тополях и березах, временами моросил теплый дождик, прилетели первые ласточки, а серые скворцы вовсю обживали скворечники. Здесь же весна лишь делала первые шаги.

Наконец штурман ткнул пальцем в левый иллюминатор и что-то сказал пилоту, тот начал снижение, и только в этот момент мы увидели сруб. От винтокрылой машины, почти задевающей вершины деревьев, из перелеска прянул лось и махами погнал через болото, поднимая фонтаны брызг. Возле избы сесть не представлялось возможным из-за глубокого снега, и Ми–8, не заглушая движка, плюхнулся на окраину ближайшей мари, в кочкарник, пропитанный талой водой.

Юра с камерой вылез первым, Николай передал ему треногу штатива – и через несколько секунд штатный оператор экспедиции уже снимал стремительный процесс выгрузки амуниции и высадки отряда. Трое экспедиционеров лихорадочно кидали вещи прямо на осеняемые крутящимися лопастями кочки и в подтаявшие потемневшие сугробы. Летчики что-то орали, пытаясь перекричать рев мотора, и стучали пальцами по часам, умоляя поторапливаться.

Обведя напоследок взглядом опустевший салон, мы выпрыгнули. Вертолет, обдав наши лица студеным ветром на прощание, облегченно оторвал шасси от земли. Сначала медленно, а затем все быстрее начал набирать высоту. Когда оранжевая стрекоза растворилась в неровном серо-голубом небе и ее гул окончательно стих, пришло жутковатое ощущение совершенно нереальной тишины и оторванности ото всех. Мы четверо, возможно, были единственными людьми на сотни километров вокруг.

На Зевинском плато Центрального Сихотэ-Алиня, выше 1000 м над уровнем моря. В северо-восточном углу Приморского края.

Однако предаваться рефлексии не было времени. Первая ходка к избе от места высадки далась трудно. Снег был глубокий, почти по пояс, пришлось, подняв раструбы болотников, сгибаясь под тяжестью груза и набирая снежной каши в сапоги и карманы, ползти почти на карачках. Пока умяли сугробы на пути к избушке, утоптали снег вокруг нее, расчистили проход к реке, по частям перенесли гору нашего барахла – прошел весь длинный световой день.

В почерневшем подгнившем срубе было сыро, затхло и тесновато, на нарах благоухала старая, почти вылезшая изюбриная шкура, но печь-буржуйка вроде в исправности. Большую красно-синюю дуговую палатку установили на утоптанном снегу с задней стороны избы – в ней собирались жить мы с Костей. Бледно-желтая Юрина палатка расположилась чуть поодаль, под сизыми аянскими елями, сплошь покрытыми горчичными бородами лишайника уснеи. Она вмещала бо́льшую часть видеотехники и оставляла место лишь для одного человека. Николай, как все местные жители, предпочитал надежную крышу палатке и заявил, что будет спать в избе. В два удара топора свалив сухую елку у реки, он споро нарубил дров и начал обстоятельно топить печь.

Избушки

Охотничья избушка в тайге – самое желанное место для усталого путника, даже если это простой бревенчатый сруб «два на два» по внутреннему периметру, без особых удобств – только печка да нары. Да маленькое окошко, прорубленное напротив дощатой двери и затянутое полиэтиленом. В простейшем варианте достаточно бывает пяти-семи проконопаченных мхом венцов, крышу чаще всего делают односкатную, кроют рубероидом, кедровой или лиственничной дранкой, для тепла насыпают и утрамбовывают землю, поверх кладут мох. Пол тоже земляной, реже – из деревянных плах. На участке охотника-промысловика в Сибири или на Дальнем Востоке таких срубов бывает несколько – из расчета зимнего перехода посветлу от одного к другому. Ставят избушку в месте приметном, обычно на берегу ручья, но немного в стороне от тропы-путика. И маскируют так, что чужой пройдет – не заметит. Впрочем, чужие здесь, как правило, не ходят.

В Уссурийском крае маленькие срубы почему-то называют «бараки», избы побольше – «зимовья». Иногда избушку именуют «фа́нза», на корейско-китайский лад. А кое-кто до сих пор использует старинные слова «балаган» и «стан», оставшиеся со времен освоения этих мест казачьими отрядами и первоначально обозначавшие жилища аборигенных народов. Со студенческих лет мне ближе северное название полевого домика, усвоенное на острове Врангеля, – «бало́к». Правда, северный балок чаще всего сделан не из бревен и его можно перевозить на полозьях по тундре, прицепив к вездеходу. Косте слово тоже понравилось, и оно прочно вошло в наш обиход.

Хозяин этой избы – промысловик Валентин Оберёмок по кличке Обер – лет десять не посещал свой участок: уже не позволяли возраст и здоровье. Костя пересекся с ним в Охотничьем в прошлом году, и тот указал по карте, где ее найти. Весьма приблизительно, конечно!

Скоро внутри избушки уже уютно потрескивал огонь, выгоняя сырость и замещая запахи. Снаружи звенящее безмолвие нарушалось только журчанием переката на реке и еле слышным гортанным «кррук» ворона. Вдруг между стволов корявого елово-лиственничного редколесья на пару минут выглянуло заходящее солнце, вызвав залп песен корольковых пеночек – крошечных перелетных птичек, совершенно не ассоциирующихся у нас с суровым зимним пейзажем.

– Вот это да! Пеночки среди сугробов! – не смог сдержать восторга я.

– В общем-то, неудивительно – май месяц на дворе, первые волны мигрантов даже сюда должны уже прилететь, – рассудительно отозвался Костя.

– Эт-то радует! – ввернул свое любимое присловье Юра.

Чувство оторванности от остального мира прошло, наоборот, появилось предвкушение предстоящей большой и интересной работы – как обычно в начале экспедиции. Пока все было хорошо и шло по плану.

В половине шестого утра нас разбудили крики черных журавлей. Не такие трубные, как у давно знакомых серых журавлей, но более звучные и высокие, чем у журавлей канадских (по крайней мере, на мой слух). Как по мне, крики любых журавлей – ликующие серебряные фанфары, и только в воображении поэтов и писателей они почему-то преобразились в печальный символ осени – прощальное меланхолическое курлыканье улетающего на юг клина. Ну что же, отлично – один из основных объектов исследований в верховьях Зевы на месте!

После теплого спальника в палатке совсем не жарко, а снаружи и вовсе легкий морозец, градуса три-четыре. Лес стоит оцепеневший в искрящемся пушистом инее. Пока вылезаешь – страгиваешь его пласты, и он скользит по гладкой синтетике купола, непременно норовя попасть за шиворот. Завтракать собрались снаружи, да и еду готовить на костре оказалось быстрее и удобнее, чем на печке в тесноте дома. Быстро смастерили стол на ко́злах, сели на чурбаки, дожидаясь, пока вскипит вода в котле, и слушая птичий концерт.

Вчерашней гнетущей тишины как не бывало – предвкушая ясный день, активно запевают пятнистые коньки и синицы московки. Им вторят флейтовые скороговорки синехвосток, бодрые пулеметные очереди корольковой пеночки, тоненький писк королька. Изредка доносится тихое пленьканье сибирской завирушки, издалека скрежещут кедровки, чуть позже с монотонным жужжаньем вступают юрки. Четко вырисовываясь в молочно-голубом небе, мимо лагеря пролетает пара журавлей. Лепота!

За завтраком для экономии времени и объема будущего груза добиваем «дошираки» в пенопластовых корытцах, купленные в Хабаровске на первое время. Первое знакомство с «быстрорастворимой» корейской лапшой произошло у нас с Костей несколько лет назад благодаря Юре: «Мужики, у нас в Приморье новое восточное диво – не надо ничего варить, засыпал приправы из пакетика, залил кипятком, закрыл крышкой – и через три минуты можно есть! С непривычки островато, но приправы можно поменьше сыпать!» По неприхотливым экспедиционным меркам блюдо было вполне съедобным, но для полного рациона хотя бы на неделю пешего маршрута не годилось – объём слишком велик. А для быстрого перекуса – вполне! Кстати, в этот раз в Хабаровске Юра поразил нас другой корейской новинкой – сушено-солёными кальмарами, прекрасно идущими под пиво.

* * *

Правильное время для старта первой экскурсии по местным болотам, марям, в поисках журавлиных гнезд мы все-таки прозевали. Трогаться надо было раньше – с рассветом, по морозцу. Не было еще 10 часов, когда наст перестал держать и тройка исследователей стала проваливаться по колено, а то и «по развилку», по меткому выражению Юры. Барахтались, теряя силы, где-то двигались ползком или даже перекатывались. Рядом, сквозь голубоватую толщу, глубокими ямами к самой земле уходили свежие лосиные следы. Едва-едва читались на зернистой, как сахарный песок, поверхности фирна[1] парные четки колонка́. Темными протаявшими пятнами выделялись кучки заячьего и глухариного помета.

Наконец, оторвавшись от кромки елово-пихтового леса по борту долины, мы вышли на обширную верховую марь, где снега, по счастью, было мало. Юра, единственный из нас, кто уже видел и снимал гнезда черных журавлей, глядя в карту, предложил для эффективности разделиться и прочесать болото с трех сторон – от самых истоков собственно Зевы, от Правой Зевы и от Маревого ручья, – а затем встретиться в центре. Ответственный обладатель единственного GPS-навигатора Костя засек координаты, и мы разошлись.

В устье Правой Зевы мне пришлось форсировать несколько проток, в основном по опустившемуся на дно неровному льду. По самой Зеве шел активный ледоход, вверх по реке, навстречу льдинам, то и дело перелетали селезни крякаши. По скользким ноздреватым заберегам вились цепочки старых следов выдры. Здесь же, как фонариками светя лютиковыми грудками и подхвостьями, суетились горные трясогузки. Коротко подлетывали, ловя первых, еще сонных ручейников и веснянок.

Ходить по не до конца оттаявшей мари было куда проще, чем по прирусловому лесу. Кочки мягко пружинят, но снизу чувствуется твердая мерзлота, а не предательская зыбкая топь, как летом. Правда, нужно все время смотреть, куда ставить ногу, чтобы избежать глубоких, заполненных снежно-водяной кашей ям-мочажин между кочками. Ближние к лесу края мари заросли чапыжником и багульником, к центру кустов становилось меньше. На оплывших кочках – выцветшие космы прошлогодней травы, рыжеватые подушки сфагнума, зеленые веточки подбела с розовыми бутонами-бубенчиками, нити клюквы с мелкими листочками и прозрачно-темными прошлогодними ягодами.

Из леса донеслась раскатистая барабанная дробь, продолженная истошным заунывным криком «крю-крю-крю-крю – клиии». Ага, есть желна, большой черный дятел. Интересно, где он здесь дупла себе долбит, стволы ведь не той толщины! Низкими хриплыми посвистами перекликаются краснощекие дальневосточные снегири, пронеслась стайка пролетных бурых дроздов. В мелком тальнике, окружившем большую темную лужу с белесой глыбой льда посередине, вдруг коротко прочирикала полярная овсянка. С вершины обломка сухой лиственницы ей отозвался черноголовый чекан – такой же маленький черно-белый комочек, но с рыжим пятнышком в центре груди. На фоне серо-бурого пятнистого задника мари озаренная солнцем трехцветная птичка выделялась столь живописно, что хоть садись и рисуй! Или хотя бы снимай… Но фотоаппарат я впопыхах забыл в палатке.

После полудня вязаная шапка, телогрейка и свитер плавно перекочевали в походный рюкзачок, на солнцепеке стало жарко и в штормовке. Птицы примолкли, слышнее стало жужжанье проснувшихся мух, запорхала бабочка-крапивница.

Центральную часть мари, где должна была состояться наша встреча, от меня скрывала гряда рёлок[2] из чахлых редкостойных лиственниц. С окраины ближайшей рёлки я, одного за другим, спугнул двух каменных глухарей. Огромный темный петух вдруг снялся с нижних сучьев и сразу скрылся за деревьями, оставив меня стоять столбом с колотящимся от неожиданности сердцем. И это притом, что, в отличие от нашего глухаря, каменный не устраивал при взлете страшного грохота и вообще летел удивительно легко. Глухарку же я рассмотрел хорошо – она долго перелетала с листвяга на листвяг, вертела головой, топорщила бородку, глухо квохча. На западную глухарку-копалуху эта оказалась совсем не похожа – гораздо стройнее, без рыжего нагрудника, с более частой рябью холодного оттенка. Выглядела скорее как гигантская тетерка.

Глухари глухарями, но вот журавлей я так и не встретил. Они несколько раз кричали где-то в отдалении – и все. Обходя третью рёлку, замечаю впереди, в колышущемся мареве, большое двигающееся темное пятно. Пригибаюсь: лось? изюбрь? медведь? Оказалось – Юра. На своем маршруте он поднял не меньше пяти глухарей, издалека снимал пасущегося журавля, но признаков беспокойства у гнезда тот не проявлял. Через полчаса к месту рандеву подошел Костя, он долго выслеживал пару журавлей, правда гнезда они тоже не показали. Двинули в ту сторону. Юре удалось поснимать журавлей, кружащих над нашими головами (судя по поведению – холостых), а Костя, усевшись на кочку, картинно выливая воду из сапога и выжимая портянку, с одного дубля выдал целое интервью на камеру.

Обратно брели долго, постоянно поджидая Юру, снимающего с рук то красивые пейзажи, то ближние планы – отражение неба в разводьях между кочками, растения, первых мохнатых шмелей. К балку вышли лишь к четырем часам, изрядно уставшие.

Оставленный на хозяйстве Николай времени даром не терял. Он нарубил дров, сложил аккуратную поленницу. Построил лабаз для провизии и вещей между трех молодых белокорых пихт. Подстрелил двух рябчиков из своей одностволки и сварил густой «куриный» борщ, используя остатки овощей, купленных в Хабаровске. Поблескивающие на снегу справа от двери чешуйки и внутренности, распятые на воткнутых вокруг костерка рожнах коптящиеся тушки хариусов свидетельствовали о том, что наш проводник еще и успешно порыбачил на незамерзающем перекате.

Николай

Из своих спутников Николая я знаю меньше других, всего второй день. Он – житель крохотного поселка Охотничий (традиционно называемого местными Улунга́) на реке Светловодной (она же Улунга), близ ее слияния с Бикином. Улунга – крупный левый приток, берущий начало на Центральном Сихотэ-Алине, как и Зева́, но впадающий в Бикин южнее ее. В прошлом году Костя брал Николая проводником в ходе обследования бассейна Ключевой (или Бачела́зы, полноводного правого притока Бикина, длиной около 80 км). Он зарекомендовал себя с лучшей стороны, обладая покладистым характером, хорошо ориентируясь в тайге, бесперебойно обеспечивая группу дичью, рыбой и создавая бытовые условия.

В том сезоне я не смог присоединиться к Костиной экспедиции, а когда мы приплыли в Улунгу со среднего Бикина три года назад, Николая не встретили – он был на своем промысловом участке на Бачелазе или вовсе в отъезде. Сейчас, вылетая из Хабаровска на Зеву, мы сделали небольшой крюк до Охотничьего. Выгрузили часть продуктов и вещей, не предназначавшихся для первой автономки, высадили двух коллег-орнитологов для стационарной работы в окрестностях поселка и забрали Николая с рюкзаком, ружьем, топором, котелками и железной бочкой-контейнером.

В Улунге все выглядело еще бурым и пожухлым, ни зеленой травки, ни проклюнувшейся листвы, но и снега не наблюдалось – не то что на Зевинском плато! Коллеги Виталий и Геннадий планировали в ближайшие месяцы заняться поисками гнезд, детальными наблюдениями за тонкостями гнездовой биологии и поведения избранных видов пернатых. Эти исследования совсем не предполагали длительных пеших и лодочных маршрутов по неизведанной горной местности, сопровождающихся общей инвентаризацией авифауны, поисками закономерностей экологического и географического распределения птиц, да еще и заказанными съемками редких видов. То есть того, чем собиралась заниматься наша группа.

Николай сразу вызвал у меня симпатию. Маленький, ладно скроенный и крепко сшитый, с приятными чертами лица, про него так и хотелось сказать – типичный славянин из глубинки. Небольшие голубые глаза, крутой лоб, короткий, слегка курносый нос, подстриженные рыжеватые борода и усы. Когда он снимал стеганый подшлемник, обнажалась большая, круглая, аккуратная лысина, благодаря которой Николай сразу начинал смахивать на Ленина времен эмиграции. Был он немногословен, но с правильной речью, без особых жаргонизмов и матюгов, так свойственных многим местным жителям. Из-за ранней, как и у Ильича, лысины возраст Николая определялся с трудом – думаю, ему было чуть за 40.

Ни на Зевинском плато, ни в других районах, которые мы планировали обследовать в этот весенне-летний сезон, он не бывал, так что проводником в этот раз считался весьма условно. Скорее – человеком, отвечающим за обустройство полевого быта.

После позднего обеда мы занялись скучным, но необходимым делом – разбором и сортировкой вещей и продуктов в мешках, баулах, вьючниках, ящиках и коробках. Что-то надо было отложить на местные маршруты с одной-двумя ночевками, что-то упаковать для дальнейшего сплава и так далее. Для середины лихих девяностых, когда попытка снарядить любую экспедицию сталкивалась с почти непреодолимыми трудностями, экипированы мы были неплохо! В основном это заслуга Кости, который умудрялся получать в своем институте и прочих местах гранты на экспедиции и с наибольшим профитом отоваривать грантовые деньги. Я и другие коллеги тоже участвовали в закупках, упаковке и отправке. Какое-то казенное снаряжение удавалось взять в наших научных учреждениях. Большая часть еды и вещей заранее приехала грузовыми рейсами в Хабаровск, часть мы докупили уже там.

В нашем багаже присутствовали две оранжевые надувные трехместные лодки с двулопастными байдарочными веслами. Мешки с мукой, макаронами и крупами, собственноручно насушенными сухарями, по паре ящиков тушенки и сгущенки. Четыре толстых брезентовых баула, в которые были сложены тенты, куски полиэтилена, веревки, стропы, сети-паутинки для птиц, патроны, рыболовные снасти, аптечка, запасная одежда и обувь, инструменты и прочее оборудование. Коробки с сухим молоком и порошковой картошкой, солью и содой, чаем и приправами, растительным маслом, бульонными кубиками, таблетками сахарозаменителя вместо сахара (в автономках борьба идет за каждый грамм и кубический сантиметр). Весьма разнообразящий экспедиционное меню яичный порошок в Хабаровске достать не удалось. Провианта мы взяли в обрез (на себе же все таскать!), но с наибольшей энергетической ценностью. Определенные надежды возлагались на подножный корм – рыбу и дичь, крапиву и черемшу, молодые улитки папоротников и ранние грибы-ягоды.

Много места занимала аппаратура, включая видеокамеру, коробку кассет Sony miniDV, аккумуляторные батареи, маленький бензиновый генератор (под его тихое тарахтение мы засыпали впредь почти каждую ночь) и захваченные из поселка канистры с бензином. Венцом всему была 200-литровая Колина бочка из-под горючего с двумя просверленными в бортах дырками и отрезанным сваркой пятисантиметровым верхним кругляшом, диаметр которого расширили ударами молотка. Эта часть емкости использовалась как крышка, с натягом надевающаяся на остальную бочку и закрепляющаяся болтами в сквозных отверстиях. Такая бочка-контейнер – наилучшее средство для обеспечения сохранности продуктов и прочих вещей от посягательств медведей и грызунов на лабазах и в надолго оставляемых балках. По крайней мере, так уверяли опытные Николай и Богдан, у которого мы обычно останавливались в Улунге. Вместе с бочкой весь багаж весил почти тонну.

Разбирая очередной баул, я вытащил свернутые болотные сапоги и бросил их Юре для перепаковки. Юра задумчиво покрутил носом:

– Знаешь, Жека, есть хороший таежный способ: наливаешь водки или спирта в сапоги и целый день ходишь, балдеешь – алкоголь прямо через кожу впитывается. А если жена попросит дыхнуть – легко! Тут, видимо, кто-то уже использовал…

Я похолодел. Действительно, внутри баула пахло спиртом. И чем дальше я его разбирал – тем отчетливее. Наконец я вытащил подозрительно легкую 10-литровую пластиковую канистру, обмотанную для амортизации тентом. В одном из нижних углов канистры змеилась тонкая трещина, через которую постепенно вытек весь спирт, взятый в экспедицию. Очевидно, емкость повредили при каких-то очередных погрузках-перегрузках (хотя мы поместили ее в центр баула), а за неделю путешествия багажа до Хабаровска спирт успел испариться настолько, что снаружи баул не пах вовсе.

– Та-ак, получается, что как минимум до июля у нас только две поллитры лимонной водки, да и то одну вчера уполовинили за приезд? – мрачно изрек Костя. Водку мы купили в Хабаровске – на первые дни, до распаковки багажа.

– Не-е, я на такое не подписывался! – протянул практически непьющий Николай.

Перспектива вырисовывалась так себе. Спирт был нужен для препаровки и сохранения некоторых научных сборов, «протирки оптических осей». Но в первую очередь, конечно, для поддержания морального духа коллектива, для сугреву в непогоду, снятия усталости и напряжения после тяжелой работы и внештатных ситуаций.

В унылом молчании мы продолжили разбирать вещи. Солидарно с нами природа тоже пригорюнилась, набежали тучи, пернатые замолкли. От многоголосого хора, приветствовавшего нас утром, ничего не осталось. Но тут у лагеря появилась парочка пушистых птиц, похожих на странную помесь вороны с синицей.

Кукши. Нарушая тягостное безмолвие радостным гнусавым «кей-кей…», они мгновенно расправились с рыбьей требухой возле балка и до самого вечера вертелись поблизости в ожидании новых подачек. Остались они и на завтра-послезавтра, добровольно взяв на себя роль мусорщиков, подъедающих наши съестные отходы.

С кукшами нехитрый полевой быт пошел как-то веселее. С утра птички дежурили у входа в сруб, разглядывая карими бусинами глаз и окрикивая скрипуче-мяукающими голосами каждого входящего-выходящего. В возбуждении они то и дело топорщили небольшие темные хохолки, зрительно увеличивающие голову. Круглые лобастые головы в сочетании с короткими, слегка вздернутыми черными клювиками придавали кукшам умилительный облик персонажей мультфильмов и усиливали сходство с синицами, а не с сойками или воронами, как полагалось бы по родству. Неровным ныряющим полетом они и вовсе напоминали бумажные самолетики; среди бело-серо-голубого пейзажа то и дело вспыхивали ржавчатые пятна на их поясницах, закругленных крыльях и хвостах.

Бо́льшую часть дня нагловато-осторожные кукши оставались хозяйками лагеря – по «бетонному» с ночи насту четверо двуногих уходили прочесывать постепенно освобождающиеся от белого покрова мари, продолжая поиски гнезд журавлей. К полудню наступала оттепель, солнце палило с густо-синего неба, рушились ослепительные снеговые перемычки над речкой, бордово-сизыми шариками светилась на рыжих моховых подушках перезимовавшая клюква. Обратный путь был традиционно тяжел: вымотавшиеся за день исследователи снова и снова проваливались в раскисший снег, которого было еще много в лесистых понижениях.

Вечерами, когда мороз опять крепчал, мы грелись у костра или печки, а кукши забирались вглубь ближней лиственницы, за желто-седые бороды лишайника уснеи, к самому стволу. Там они прижимались друг к другу и распушали свое и без того рассученное густое оперение, превращаясь в мягкие дымчато-кофейные шары с торчащими вниз «ручками» хвостов. Точно так же поступала еще одна пара наших пернатых нахлебников – синички пухляки. Днем синиц больше интересовала старая шкура изюбря, вывешенная Николаем для просушки. Пухляки прилежно выщипывали из нее пучки шерсти для выстилки гнезда и уносили к большой елке, стоявшей на полпути к Зеве, – там у них было дупло.

Кукши признаков размножения не выказывали, хотя по идее в это время у них должны быть большие птенцы в гнезде или даже слётки. А в небесной лазури по утрам кувыркались, гудя атласным пером, во́роны. Эти тоже гнездятся очень рано, а вот поди ж ты – здесь брачные игры еще в разгаре.

Ворон

Ворон для меня – особенная птица. Эволюционная попытка отряда воробьиных выдвинуть из своих бесчисленных рядов некое подобие грозного и гордого хищника – большого, с прекрасными летными качествами и опасным клювом, компенсирующим отсутствие острых крючковатых когтей. Хищник получился универсальный и специфический, с заметным уклоном в падалеедение и собирательство всего, что плохо лежит. При этом – с уровнем интеллекта, заметно превышающим уровень любого орла, ястреба или коршуна. Впрочем, и более мелкие врановые – признанные умницы. Вокализация воронов необычайно богата и разнообразна, а основное «кррук, кррук» – очень музыкальное и деликатное, сродни скорее трубным кликам журавлей и лебедей и совсем не похоже на надсадное карканье воро́н.

Во времена моей юности ворон считался редкой птицей Подмосковья, не то что сейчас. При этом он давно и широко освоил добрую часть Северного полушария – от арктических островов до мексиканских и тибетских нагорий и от Атлантики до Тихого океана. Всегда и везде интересно наблюдать за повадками внушительной черной птицы: вот она вальяжно мерит землю неторопливыми размашистыми шагами и вдруг суетливо засеменит, мелко запрыгает, словно пытаясь удержать равновесие. Ни дать ни взять бравый отставной полковник, поскользнувшийся на натертых паркетах дворца императрицы! А уж как может передразнивать других птиц, зверей и даже человека! Не зря у индейцев Северной Америки, народов Арктики и севера Евразии ворон считался священной птицей, а то и божеством.

На Зевинском плато в небольшом числе попадалась и большеклювая ворона – немного уменьшенная карикатура на ворона: утрированно горбатый клюв, более высокий умный лоб, такие же ромбовидный хвост и блестяще-черное оперение. Но лишена она окладистой бороды, придающей ворону солидность и степенность! И голос совсем другой – тоже не обычное карканье, а чуть натужное размеренное «ха… ха… ха» с ударением в начале фразы. В отличие от ворона, предпочитающего на Дальнем Востоке горы, большеклювая ворона более обычна в нижних поясах. Ее раскатистый хриплый хохот привычно сопровождал нас повсюду в тайге, на марях и в пойменном лесу вдоль Бикина и его притоков.

Естественно, погода на плато время от времени преподносила сюрпризы, вмешиваясь в неотвратимо-поступательный ход весны. Пара ясных ночей с пронзительно-звездным небом выдалась очень холодной, созвездия загадочно мерцали, а температура спускалась к –10°. Подмерзнув в палатках в первую такую ночь (увы, не было у нас тогда термобелья и полартековых флисок!), следующую мы всем скопом провели в избе, потеснив Николая. Утром он безропотно принялся за строительство дополнительных нар. Все оставленные на улице вещи задубели до звона и оттаяли только к половине десятого. Остатки влаги в ведре, мисках и кружках превратились в ледяные кругляши.

Зима вернулась 9 мая. Тяжелые низкие облака полностью придавили сопки по периметру плато. Резкий ветер принес с востока мелкий колючий снег, порой разыгрывалась настоящая метель. Сквозь завывание ветра и непрерывный шорох снега лишь изредка попискивала синица. Еле видная под снегопадом, пролетела скопа, таща в лапах пук сухой травы – очевидно, подновляет свое огромное гнездо, накануне обнаруженное нами в устье Малой Зевы. Мы проводили ее сочувственными взглядами – вряд ли хищнику удастся сегодня порыбачить. А на гнезде наверняка уже намело сугроб.

Но маршрут никто не отменял! Теплилась надежда, что журавли в такую пору будут более плотно насиживать кладку и взлетать ближе, чем обычно, демаскируя гнездо. На очередном болоте – белое безмолвие, встречный снег сечет лицо. За весь день встретили одного конька и одну пеночку. Тяжело чавкаем сапогами между побелевшими кочками, нарушая сложный желтоватый узор из торфяной жижи вперемешку со снегом. Среди набродов зайцев, глухарей и лосей видны недавние следы одинокого журавля, но и только.

Обследовали марь до восьми вечера. Едва не заблудились, лишь окончательно замерзнув и промокнув, подались назад. К этому времени с небес повалило густыми пушистыми хлопьями, начало стремительно темнеть. С заснеженных елок у реки неохотно срывались рябчики, протаявшие участки русла вновь покрылись ломким сероватым ледком. Впервые ужинали в балке, в синих сумерках снаружи мело, на палатках и столе росли высокие белые шапки.

Зато следующим утром Юра не без удовольствия режиссировал драматичные кадры нашего с Костей выхода из полузасыпанной палатки в восьмисантиметровый слой рыхлого свежевыпавшего снега. Через час заметно потеплело, снег напитался влагой, с деревьев начали с шумом срываться увесистые гирлянды кухты[3]. Под крышей избушки в ряд выстроились сосульки, слегка подсвеченные больным красноватым солнцем, еле проглядывающим сквозь пелену туч. Часа через три громоздящиеся вокруг влажные сугробы стали ощутимо оседать, зазвенела капель, но во второй половине дня небеса снова прорвались снегопадом.

Непогода испытывала нас несколько дней, мокрый снег переходил в ледяной дождь и обратно. Иногда хмарь угрожающей плотной пеленой сползала с северных сопок, заполняя нашу котловину туманом и моросью так, что почти невозможно было высушить одежду, а залезание в отсыревшую палатку становилось сущим мучением. Чтобы не простыть (эх, по стопочке бы порой не мешало!), натирались «бальзамом» – топленым барсучьим жиром, захваченным Николаем. Из гибкой лозы и обрывков рыбацкой сети Николай соорудил на пробу нечто вроде снегоступов, но крепить их на резиновые сапоги оказалось морокой, и идею пришлось похоронить.

Потом на плато снова возобладала весна. Потеплело, вода в реках и ручьях начала резко прибывать. Там, где мы по утрам переходили водные препятствия по мостам голубых наледей и сахарно-снежных надувов, на обратном пути приходилось искать броды. Усиливаясь с каждым днем, плыл особый ранневесенний запах: сложная гамма из ноток талого снега, болотной воды, прошлогодней растительной ветоши и прели, нагревшейся на солнце хвои и смолы. Мы с наслаждением вдыхали его полной грудью.

Опять появились бабочки и прочие насекомые. На поверхности мелких лужиц цвета круто заваренного чая, как из ниоткуда, возникли водомерки и каемчатые пауки доломедесы, по дну ползали улитки. Вдруг резко активизировалась герпетофауна. Как-то после полудня по мочажинам на всех марях разом затурлыкали бурые лягушки, а к вечеру они уже успели отложить студенистые комки икры. Лягушки здесь, похоже, были сибирскими, с красными пятнами на пузе и бедрах, а не дальневосточными, с ровным желто-розовым низом, как на марях нижнего Бикина. На сухой гриве, заросшей несколькими видами ягеля и низенькими кустами сибирского можжевельника, мы поймали еще вялую живородящую ящерицу.

На озерце в центре живописной округлой мари, напоминающей неглубокую тарелку, резвились селезни. Гулко ворковали гоголи в белых манишках и с пухлыми белыми щечками. Пищали резиновыми игрушками свиязи с кремовыми лысинками над голубыми клювами. Издавали хриплое раскатистое «керррр» большие крохали со сливочно-розовым низом. Нежно свистели «трик… трик…» тонко расписанные чирки-свистунки с блестяще-зелеными зеркальцами на крыльях. То ли пролетные, то ли все уже местные. Самок-уток на такое количество кавалеров казалось маловато, хотя, скорее всего, они в своем скромном оперении лучше сливались с окружающей средой. Невесть как оказавшуюся здесь «южанку» – самку черной кряквы – то скопом, то по очереди атаковали с гнусавым кряканьем несколько самцов обычной кряквы. Она всеми силами старалась уйти от насилия, чреватого гибридным потомством, и спасалась от назойливых преследований под свисающими с кочек соломенными прядями осоки.

Юра поставил в кустарниковом ольшанике у озера скрадок, укрытый маскировочной сеткой, и частенько сидел там целый день, снимая разнообразную утьву и куличье. Иногда позади скрадка кричали журавли, и Юра круто разворачивал свою технику внутри убежища, в надежде наконец-то засечь в объектив расположение гнезда. Приходил в лагерь уже после заката – к 10 вечера.

По ночам, прежде безмолвным, с неба доносился свист крыльев, слышались гусиный гогот и грустные свирели тундровых куликов – тулесов и бурокрылых ржанок. На болотных разводьях к местным куличкам чернышам присоединились северяне: фифи, щеголи и азиатские бекасы. По опушкам кочевали стайки пролетных овсянок-крошек, лапландских подорожников, гольцовых коньков и зеленоголовых трясогузок. У реки запел первый самец седоголовой овсянки, а через пару дней – первый самец таежной мухоловки. Появились большие подорлики и ястреба-перепелятники, как-то через весь небосклон величественно продефилировал орлан-белохвост, а крупные светлые канюки ежедневно токовали в бледной синеве над кромкой леса. Однажды, продираясь через прирусловой ельник по колено в снегу, мы с удивлением и радостью заметили в лазурной вышине одинокого стрижа-колючехвоста – первого вестника подступающего лета.

Верхний Перевал

«А под Верхнеперевальской сопкой в тенистых местах наверняка уже распустилась джефферсония», – думал я на маршруте, щурясь от солнца и набивая рот горстями терпко-кислой и сочной прошлогодней клюквы. Джефферсония сомнительная – замечательный декоративный первоцвет Уссурийского края! Розетка тускло-зеленых сердцевидных листьев, багровеющих к краям, и пучок нежных цветов на длинных стеблях – тычинки желтые, а светлые шестилепестные венчики словно подержали несколько минут в густом бордово-фиолетовом вине типа «Изабеллы» или «Черных глаз». Конечно, в начале мая в здешних лесах цветут и ветреницы, хохлатки, фиалки, селезеночник, гусиная лапка, но с первой же встречи именно джефферсония для меня – символ дальневосточной весны.

Первые годы Костя и я начинали знакомство с бассейном Бикина с низовьев. Главной базой служил поселок Верхний Перевал. Верхний он, конечно, по отношению к Васильевке, Звеньевому, Лесопильному, Бурлиту, Алчану – населенным пунктам, расположенным еще ниже по реке, в зоне освоенной человеком маньчжурской лесостепи, тянущейся вдоль Уссури с юга на север. В прежние времена поселков и деревень было больше, ныне многие исчезли. Например, Нижний Перевал – некогда он образовывал с Верхним Перевалом одно поселение, называемое просто Перевал, затем Красный Перевал. А выше все разрастающегося Верхнего Перевала начинается последний на всем Дальнем Востоке крупный массив почти не рубленной уссурийской тайги, доходящий до водораздельных хребтов на севере, востоке и юге.

Сейчас лишь небольшие поселки Красный Яр, Олон, Соболиный и Ясеневый стоят на таежных берегах. В среднем течении Бикина дорог уже нет, единственной транспортной артерией остается река, и до последнего поселочка Улунги (это уже верховья) можно добраться только на лодках. Либо по воздуху – на заказанном в районном или областном центре вертолете.

В конце апреля – начале мая, запоздалыми веснами, мы заставали в Верхнем Перевале и утренний иней, и тонкий белесый ледок над высохшими лужицами, а порой пробрасывало и зарядами снежной крупы. И это почти на уровне моря, на широте примерно между Ростовом-на-Дону и Астраханью! О дальневосточных климатических причудах метко говорится в местной пословице: «Широта-то крымская, да долгота колымская».

Верхнеперевальская сопка стояла еще прозрачная, монгольские дубы поскрипывали голыми ветками, а у их подножия лежал толстый ковер сухих скрученных листьев. И все равно она имела какой-то южный, кавказский облик. Сквозь шуршание опада под ветром едва пробивались тихие посвисты еще не улетевших на север серых снегирей, цыканье только что прибывших с юга желтогорлых овсянок. Лишь молодецкое бульканье и залихватский свист местных резидентов – поползней легко перекрывали шелест палой листвы.

Как-то раз шорох опада на сопке показался нам особенно громким, несмотря на весьма слабый ветер. Мы терялись в догадках: кабанов, косуль или изюбрей не видно, кто же бродит вокруг? Решили, что проснулся барсук или еж, как вдруг из вороха медной листвы выглянула серая птичья головка с хохолком и обведенным белой окружностью темным глазом.

Мы застыли в недоумении. Головка еще несколько раз появлялась то здесь, то там, как перископ подводной лодки. Потом поодаль возникла вторая голова, и тут уж сомнения отпали – алый клюв, ниспадающий хохол, броские белые поля над взъерошенными рыжими щеками. Мандаринки – уточка и селезень. Они промышляли прошлогодние желуди под рыхлым слоем грохочущих дубовых листьев. Недаром одно из местных названий мандаринки – «желудевка» (хотя на Дальнем Востоке эту утку чаще называют «японкой»). Мелькая меж толстых дубовых стволов, спугнутые мандаринки с какими-то чаячьими криками полетели вниз вдоль склона – на спасительную реку. Впереди, как полагается у уток, самка, за ней самец, выглядящий со спины в полете непривычно темным и невзрачным – куда скромнее селезней кряквы, касатки или чешуйчатого крохаля. Зато сидящий на воде или ветке – он, конечно, настоящий красавец, одни паруса над спиной чего стоят!

Даже дружной теплой весной пойма у поселка уже зеленела вовсю, а сопка долго оставалась голой и бурой. Дубы подергивались горчичной дымкой лишь к середине мая.

Расширяя круг поисков, мы осознали, что до дальних марей трудно добраться из базового лагеря даже за долгий световой день. Пришлось уходить с ночевками, планировать временные лагеря. Названия болотам давали условные, рабочие: Большая марь, Узкая марь, Круглая марь, Дальняя марь, Сухая марь, Затяжная марь. Ориентироваться даже с помощью GPS-навигатора было непросто, то и дело нас ожидали топографические открытия. Узкая марь в конце концов оказалась отделенным рёлками карманом Большой мари – стоило зайти с другой стороны. Устье Малой Зевы отстояло от нашего лагеря заметно дальше, чем указывала карта. Мы пользовались ксерокопиями карт-двухкилометровок, на которых мелкая речная сеть оказалась нанесенной весьма условно, а линии-изогипсы и цифровые обозначения высот прочитывались не всегда. И уж конечно, не были обозначены конфигурации болотных и лесных массивов.

Николай то ходил с нами, то оставался на базе выполнять продовольственную программу. Он ловил ленков и пластал их надвое, затем наносил поперечные надрезы на мякоть, не трогая кожу. Между прочим, чукчи, готовя юколу (сушеная или вяленая рыба, чаще лосось), к таким ухищрениям обычно не прибегают. Усыхая на солнце, подсоленная рыбья плоть скукоживалась кверху и книзу от надрезов и превращалась в твердые кубики с изнанки кожи – отличный порционный сухпай. Провялившиеся половинки ленков с деревянным стуком раскачивались на вешалах вокруг избы, напоминая гирлянды узких красновато-бурых флажков. А к нашему возвращению, экономя казенные продукты, Николай готовил манэ – удэгейское блюдо из рыбы, томленной большими кусками в малом количестве едва кипящей воды. К утру остывшее малы превращалось в настоящее заливное с очень нежным вкусом.

Придя с маршрута и окинув взглядом очередной улов Николая, столь же азартный рыбак Юра забывал про усталость, хватал спиннинг и убегал на ближний перекат. Он не успокаивался, пока не приносил хоть одного ленка или парочку «хайрюзов». Все ленки были мерные – полуметровые и полуторакилограммовые, очень красивой окраски – жемчужно-золотисто-оливковые с россыпью круглых черных пятнышек, окаймленных светлыми ореолами. Плавники отливали малиновым. Снулые ленки быстро темнели, и на боках рыб вдруг проступали рыжие ромбовидные пятна. Некрупные серебристые хариусы с радужными знаменами на спинах шли в основном на уху. Увы, как известно, какой бы вкусной ни была уха, без сопровождения стопочкой ее можно смело переименовывать в рыбный суп!

Желудки ленков оказывались неизменно набитыми небольшими раками, длиной примерно в мизинец. Некоторые рыбы были уже с икрой, и мы делали малосолку в большой алюминиевой миске. В бассейне Бикина нам везде встречался только тупорылый ленок, которого ихтиологи считают то отдельным видом, то экологической расой ленка острорылого. В среднем течении иногда попадались рыбины по пять и больше килограммов.

Юрий

Важное весеннее мероприятие в любой деревне, любом селе на большей части нашей страны – посадка картошки на личном огороде или поле. Базируясь в Верхнем Перевале, мы почти сразу же по приезде помогали старикам-хозяевам – Борису Константиновичу и Анастасии Ивановне в этом хлопотливом трудоемком занятии. Мероприятие происходило на майские праздники, порой позже, в зависимости от погоды и фенологии. Помочь родителям обычно приезжали и Юрий Борисович с женой Инной. Оба были сотрудниками заповедника «Кедровая падь», он – орнитологом, она – ботаником. Тогда-то, лет пять назад, мы с Юрой и познакомились.

На Юру мы смотрели как на живую легенду. Он родился на Бикине, в не существующем ныне таежном поселке Сяин, когда его отец работал там учителем. С 19 лет Юра вел наблюдения за животными в «Кедровой пади» и на озере Ханка. Затем, параллельно с учебой в Уссурийском пединституте, обследовал почти весь нижний и средний Бикин в качестве младшего напарника известного ленинградского орнитолога Юрия Болеславовича Пукинского. Пукинский десять сезонов изучал жизнь дальневосточных сов, в первую очередь загадочного и малоизученного рыбного филина. Начал в 1969 г. на юге Приморья – в той же «Кедровой пади», затем по совету Бориса Константиновича перебрался на Бикин. В фокусе исследований оказались и другие редкие и скрытные птицы, в том числе черные журавли, или журавли-монахи. Первые в истории гнезда этих журавлей два Юрия и Борис нашли на марях среднего Бикина в середине 1970-х. Натуралисты не обошли вниманием и особенности распределения, экологических предпочтений, гнездовой биологии фоновых птиц Уссурийского края, включая воробьиных. Самостоятельные исследования Юры на Бикине до и после сотрудничества с Пукинским тоже заслуживали уважения.

Однако куда больше, чем просто орнитолог, Юра был известен как замечательный фотограф дикой дальневосточной природы. Его снимки гнездовой жизни птиц, запечатленной сначала на черно-белую, а затем на цветную пленку, считались классическими, а многие виды пернатых были сфотографированы впервые в мире. Он первым обнаружил и сфотографировал тростниковую сутору в тростниковых крепях озера Ханки (и нашел ее гнездо), нашел гнездо синей мухоловки с яйцом ширококрылой кукушки, доказал гнездование хохлатого орла в России. В 1991 г. Юра стал первым российским фотографом-натуралистом – лауреатом известного международного конкурса Wildlife Photographer of the Year.

Глядя на потрясающие кадры с гнездами черных, даурских и японских журавлей, а также выкармливающих птенцов рыбных филинов, ястребиных сарычей, зеленых квакв, личинкоедов, широкоротов, китайских иволг, райских мухоловок, мы всегда спрашивали: как возможно снять такое? И Юра охотно делился премудростями ремесла – как неделями искал гнезда, сутками безвылазно сидел в скрадках, боясь не то что выйти, а лишний раз пошевелиться, чтобы не демаскировать себя и камеру. Как строил лабазы на соседних деревьях, вровень с интересующим гнездом, и долго ждал, пока привыкнут птицы (сейчас достаточно поднять в небо дрон с аппаратурой!). Как на Ханке по ночам, по пояс в воде буквально по метру двигал вперед лодку с шалашом, чтобы подобраться по заросшему низкой осокой мелководью к гнезду пугливых японских журавлей.

В своем заповеднике он устраивал хитроумные засидки на дальневосточных леопардов, настораживал фотоаппарат натянутой леской и стал первым, кто снял этих замечательных пятнистых кошек. Он с удовольствием показывал нам распечатанные кадры из готовящегося альбома: леопардов, осторожно крадущихся в зарослях, сидящих на скальных останцах, переходящих ручей по поваленному дереву. И это учитывая, что о цифровых фотоаппаратах и реагирующих на движение фотоловушках никто из нас в те времена почти не имел представления. А вот нынче крупными планами леопардов из «Кедровой пади» уже никого не удивить!

Время от времени Юра принимал участие в наших коротких вылазках вокруг Верхнего Перевала, но в большой экспедиции оказался в такой компании впервые. Начальство заповедника со скрипом отпустило сотрудника на несколько месяцев в самый полевой сезон – только после писем из академии наук, организованных Костей. Юра никогда не поднимался выше Улунги, и посмотреть самые верховья бассейна Бикина было его давней мечтой. Кроме того, Костя соблазнил Юру съемками для телеканала National Geographic – будучи опытнейшим фотографом, он куда менее уверенно чувствовал себя в плане видеосъемок, хотя нельзя сказать, что делал только первые шаги на этой стезе.

У Юры жилистый кряжистый торс, выпуклые крестьянские скулы, обветренное лицо с вечным землисто-бурым загаром, лучи морщинок у чуть прищуренных глаз. Прямые темные волосы падают на лоб отросшей челкой, окладистая борода разделена ровно посередине, от центра усов до подбородка, контрастным ромбом чисто-белых волос. На симметричный седой клок в бороде, придающий Юре определенный шарм, я непроизвольно обращал внимание в первые дни знакомства с ним, пока не привык. Юра – самый старший член нашей команды, прямо перед поездкой ему стукнуло 45.

Очередной временный лагерь мы разбили на закате у границы светлого лиственничного редколесья и густого ельника. Ужинали у костерка, слушая брачные песни чернышей на ближних мочажинах и вечернюю перекличку черных журавлей с еще не обследованной мари. Я сушил на кольях штаны, портянки и сапоги – при подходе к месту ночлега ухнул по пояс в бочаг, замаскированный снежной перемычкой. Обсуждали завтрашние планы, с тревогой поглядывая на затянутое зябкими мурашками облаков небо.

Вдруг прилетел глухарь и опустился на ягельник метрах в 150 от палатки. Не спеша побрел, склевывая прошлогоднюю бруснику, иногда задирая длинный хвост, пуша бороду и односложно тэкая. Временами он косился на невесть откуда взявшийся красно-синий купол и замершие рядом три темных силуэта, но особого беспокойства не выказывал. Мы постепенно отмерли и стали доедать кашу. В сгустившемся сумраке услышали шумные взмахи крыльев – еще один прилетел и сел на листвяг чуть поодаль.

«Ну что, посмотрим утром – вдруг прямо посреди тока очутились!» – помечтал Юра, залезая в палатку.

Мы проснулись в предутренних сумерках, разбуженные одним из лучших будильников для охотников и орнитологов – звучными щелчками примерно в ста метрах от палатки. Осторожно выглянули: вон он, сидит на лиственнице и издает четырехсложное сухое щелканье в четком убыстряющемся темпе – «тэк, трэк, тэ-тэк… тэк, трэк, тэ-тэк…». Словно стук кастаньет или копыт по камням. Наш, западный, глухарь тэкает бесструктурно, но более размеренно и гулко, с каким-то булькающим звуком, словно вода толчками вытекает из узкого горлышка. Подспудно ожидаешь от каменного глухаря и знакомого шипяще-скрежещущего «кичи-вря… кичи-вря… кичи-вря…». Но скирканья в его брачной песне нет – только тэканье. Считается, что во время исполнения второго колена наш глухарь не слышит посторонних звуков, что позволяет охотнику на несколько шагов приблизиться к осторожной птице и в конце концов выйти на верный выстрел. А каменный, получается, и не глохнет вовсе?!

К счастью, за ночь серый войлок облаков разогнало, а при ясном небе светает быстро. Глухарь ненадолго перебирается на макушку дерева, эффектно вырисовываясь золотым петушком, потом снова спускается в среднюю часть кроны, иногда замолкает, ходит по ветвям, ловко переставляя мохнатые лапы. Издалека с разных сторон ему отзываются еще два. Мы действительно в центре тока!

Юра и Костя лихорадочно расчехляют аппаратуру, мешая друг другу, стукаясь в тесноте палатки локтями и лбами. Начинаем снимать, чуть высунув объективы из расстегнутого входа, потом, осмелев, выбираемся наружу. Заметив нас, петух замолкает, перелетает на другую лиственницу, но через некоторое время снова начинает токовать. В какой-то момент слетает на землю и расхаживает вокруг лагеря, то полностью исчезая в зарослях багульника, то скрываясь в синих тенях деревьев, то четко проявляясь силуэтом на полосах снега.

Временами по ходу движения его озаряют первые розовые лучи, и глухарь из графического контура, словно вырезанного из черной бумаги, становится объемной скульптурой с проступающими цветами. Красные брови, зеленый блеск нагрудника и буроватый оттенок спины скорее угадываются, дорисовываются глазом, но контрастные белые пятна на лопатках, крыльях, кроющих перьях хвоста выделяются вполне отчетливо. И становится видно, что это не обычный глухарь, а совсем другая птица! Менее массивная, поднятый хвост держит ступенчатым домиком, а не сплошным веером. Клюв темный и по-тетеревиному маленький, а не огромный белесый крючковатый шнобель, любому орлану впору! Во время рулад из раскрытого клюва вырывается облачко пара, голова кивает, по тонкой вытянутой шее пробегает волна, иногда острые перья макушки топорщатся подобием хохолка. Несколько раз Юра подбирался с камерой на 20–30 м, ближе глухарь не подпускал – отбегал, сложив хвост, или отлетал.

Ток продолжался почти до девяти утра. Было еще морозно, но уже ярко светило солнце, запели пятнистые коньки, раздалась дробь дятла, над марью проблеял бекас. Где-то далеко и высоко еле слышными звенящими фанфарами трубили пролетные лебеди. Мы вскипятили и выпили чаю, а глухарь все ходил между серо-лиловыми стволами лиственниц, правда щелкал уже реже, а потом и вовсе замолк и незаметно исчез. Вот он – результат безлюдья! Наверное, и наши европейские глухари, к которым сейчас с такими хитростями подбираются охотники, некогда были столь же непугливы на токах! На следующее утро представление повторилось, а разошедшийся глухарь токовал почти до полудня!

За прошедшие дни Юра уже не раз снимал глухарей и глухарок во время прочесывания марей. Однажды он заставил нас ходить кругами вокруг одинокой сухой лиственницы, на вершину которой взгромоздился спугнутый им здоровенный петух. Пока мы отвлекали внимание осторожной птицы, оператор подобрался почти вплотную и запечатлел краснобровую бородатую голову в полный кадр. Еще одного каменного глухаря нам с немалым трудом удалось добыть, чтобы пополнить научные фонды – в Зоологическом музее МГУ не было экземпляра этого вида с Сихотэ-Алиня, а остеологическая коллекция Палеонтологического института нуждалась в полном скелете взрослого самца.

Крепкий на рану трофей, камнем упавший с дерева и, казалось, убитый наповал, на земле встрепенулся и смог отбежать в сторону на десяток метров. Кожа с перьями оказалась настолько прочно пришпиленной сухожилиями к мышцам, что мне пришлось потратить немало усилий, чтобы грамотно осуществить кропотливый таксидермический процесс и, подрезая связки, не порвать неосторожно шкуру. Еще дольше и тщательнее препарировал могучий скелет и особенно длинный низкий череп Константин. Темное жесткое мясо птицы, всю зиму постившейся на веточках лиственницы и хвое кедрового стланика, сильно отдавало смолой и явно не относилось к категории деликатесов. Рябчики шли у нас куда лучше! Ну а объемистый сизый кишечник и прочие потрошки и обрезки добычи достались нашим милым нахлебникам – кукшам.

Рябчики

«Какая ж тайга без рябчика?» – частенько приговаривал Николай, проверяя костяной манок, перед тем как отправиться на поиски пропитания. Эта самая обычная и доступная боровая дичь много раз выручала нас в разных, не только бикинских, экспедициях, когда провиант подходил к концу.

Как-то в начале мая на Верхнеперевальской сопке мы с Костей добыли четырех рябчиков на двоих, не вставая с бревна: один свистел в манок, другой стрелял. Самцы-петушки как заведенные летели на заветное «фиить-фьюить-ти-ти-те-тю», проносились над нашими головами, садились напротив, вытягивая шею, удивленно склоняя голову набок, топорща хохолок. Потом, в свою очередь, окликали прячущуюся самку или невидимого соперника: топорщили оперение, надувались шариком и свистели, одновременно втягивая голову и прижимая хохол.

Тем вечером мы соорудили в котелке густую лапшу с кусками рябчатины и набранными тут же, дважды проваренными строчка́ми. Хватило и на утро. А если надо перекусить на скорую руку – обычно поворачивали туда-сюда над костром наколотые на палочки и натертые солью и перцем грудки. Плоть рябчика – очень белая и нежная по сравнению с курятиной и, на мой вкус, более пресная. (На самом деле я вообще не любитель птичьего мяса, что странно для орнитолога, по служебным обязанностям регулярно коллектирующего птиц.) Вообще, в наших экспедициях в котел шло любое мясо – в том числе от добытых с научными целями воробьиных размером со снегиря и больше, включая дроздов, дубоносов, врановых. Да и мелочь порой попадала в похлебку для навара. Не пропадать же добру!

На сопке над излучиной Алчана, недалеко от Верхнего Перевала мне как-то довелось найти гнездо под поваленным стволом березы – ямку среди палой листвы с одиннадцатью бежевыми яйцами, покрытыми мелким частым охристым крапом. Повезло – рябчиха ушла прямо из-под ног, шелестя сухим опадом. У меня это было уже второе рябчиное гнездо – первое я отыскал еще в студенческой юности на Вологодчине. Далеко не каждый орнитолог может похвастаться такой удачей: рябчик считается одной из наиболее скрытно гнездящихся наших птиц.

Рябчик интересовал меня и как объект систематики и биогеографии. Где-то в бассейне Бикина, от низовьев к верховьям, его рыжеватый амурский подвид сменяется серым сибирским. Все рябчики, добытые на Зеве и Улунге, были сибирскими, но я хотел понять, как далеко по поймам проникает в тайгу амурская раса и что творится с подвидами на горных водоразделах.

В середине мая Зева окончательно вскрылась. Вода в реке по-прежнему оставалась прозрачной и холодной до ломоты зубов, но приобрела еле уловимый талый аромат и красноватый оттенок. Время уже поджимало, пора было перебазироваться на лодках в новое место – ниже по реке. По нашим окончательным подсчетам, в окрестностях лагеря находилось не более одной-двух территориальных пар черных журавлей. А изобилие первых дней нам лишь показалось: то ли птицы задержались на пролете к северу, то ли просто холостые кочевали по марям без пары. И ни одного гнезда мы так и не нашли! В ответ на дотошные расспросы Кости Юра пожимал плечами:

– Да как прежде находили? Наблюдаешь издалека за поведением день, другой, третий… Рано или поздно они сами показывают место. Главное, засечь смену партнеров на яйцах. Дальше – дело техники.

– Ну вот! Надо было раньше сюда забираться, пока мари еще под снегом – наверняка они гнездятся на самых первых проталинах. Искать было бы проще. Опоздали!

– Не зна-аю, не зна-аю… Может, вообще гнезд у этих нет, просто дурят нас!

– А может, у них уже птенцы вылупились и они к гнезду теперь не привязаны? Вот и не можем найти – ходят с выводком туда-сюда…

– По поведению вроде не похоже. Чаще поодиночке встречаем, значит, держатся пока порознь – один сидит, другой кормится. Но кричат-то дуэтом.

Я тоже чесал в затылке. В студенческие годы на меленьком лесном болотце в Вологодской области я почти случайно наткнулся на гнездо серого журавля. Краем глаза увидал, как с высокой желтой кочки, пригибаясь, сошла большая светло-серая птица и зигзагами стала уходить, расставив крылья и пряча голову где-то почти у ног. Сомнений не оставалось, и когда мы подошли к тому месту, были вознаграждены замечательным зрелищем. На примятой осоке, чуть попискивая и покачиваясь на согнутых пухлых розовых ножках, сидел пушистый рыжий птенец. Вокруг валялись скорлупки, а рядом лежало большое коричневое с крапинами яйцо с торчащим посередине розовым клювом. Временами клюв шевелился, исчезал и появлялся, дырка в скорлупе становилась шире. Интимный процесс вылупления журавлят был в разгаре, и мы, сделав пару кадров, поскорее ушли, чтобы не беспокоить семейство.

С гнездом канадского журавля на Чукотке проблем также не возникло. Отойдя от аэропорта Мыс Шмидта в тундру буквально на полкилометра, я едва не наступил на плоскую гнездовую постройку с двумя продолговатыми буро-крапчатыми яйцами[4] в центре и только потом заметил пару, беспокоившуюся в отдалении. С тех пор мне казалось, что найти журавлиное гнездовье не составляет особого труда. Но черные журавли сильно поколебали мою уверенность!

* * *

Сборы в дорогу – всегда хлопотное дело. Сложить палатки, собрать прочий скарб, снова упаковать вещи в рюкзаки и баулы, набить бочку продуктами в больших полиэтиленовых мешках. Надуть, спустить на воду и загрузить лодки. Лодки прочные, испытанные, сделаны по уму: носовой баллон продолжается почти на весь левый борт, кормовой баллон – на правый. Такая асимметрия лучше обеспечивает живучесть плавсредства, если один из баллонов будет пропорот. Дно – с несколькими продольными ребрами для прочности и надувается отдельно. Но все равно с лодками морока. Одна вроде подтравливает воздух, дно подкачивали несколько раз. У другой на правом баллоне плохой клапан – «лягушкой» еле надувается. Загруженные под завязку лодки сильно осели, но все равно багаж, завернутый в полиэтилен, высился горой над лоснящимися бортами, так что непонятно было, где сидеть.

От истока почти в центре плато Зева выписывает спиральную загогулину: течет сначала на юг, потом на восток, северо-восток, затем по крутой дуге сворачивает на северо-запад и, наконец, устремляется на запад и юго-запад, до далекого слияния с Бикином. Естественно, спираль осложняется меандрами[5] разной конфигурации. Мы запланировали идти по реке на восток, до впадения Перевального ручья. Тронуться в путь смогли только вечером – теплым и тихим, часов в шесть. Юра традиционно снимал с берега отплытие.

Двигались медленно и трудно – сплошные перекаты. Перегруженные лодки шоркали днищами по камням, особенно первая, груженная бочкой. За нее отвечали Николай и я. Большую часть времени мы шли по мелководью в поднятых ботфортах, опираясь на весла, – он чуть впереди, я чуть позади лодки. Регулировали ход строптивого плавсредства носовой и кормовой веревками. Навалясь, сволакивали с меляков, порой протаскивали буквально на руках, взявшись с двух сторон. Запрыгивали на баллоны в приглубых местах с сильным течением, гребли, стараясь держаться на фарватере. Отталкивались от берегов и дна, чтобы лодка не попала под опасно свисающие коряги и не наскочила на коварные каменистые ко́рги (как их называл Николай – «корчи́»). Так же поступали со второй лодкой Юра с Костей. Вероятно, идти берегом, срезая излучины, было бы проще и короче, но как перетаскать столько вещей?

Километра через три река стала глубже, но у́же и извилистей. Пошли завалы – небольшие, но полностью перегораживающие русло. Расчищая путь, Николай сноровисто перерубал стволы точными ударами топора – любо-дорого смотреть. Догорел морковно-красный закат, стремительно смеркалось, после девяти вечера температура резко понизилась. Все мы уже не раз залили болотники и намокли почти по пояс, и это оказалось чувствительно.

В наступившей темноте проскочили устье Перевального, и пришлось 400 м тянуть лодки назад – против быстрого течения. Наконец зашли в спокойный заливчик напротив ручья и еле-еле вытащили обледеневшие лодки на кочкарник заболоченной поймы. Дальше высился коренной берег, и мы, вооружившись фонариками и разойдясь для большего охвата, принялись искать в кромешной тьме безлунной ночи и почти арктическом холоде место для лагеря. Мне повезло: практически сразу обнаружил над заливчиком хорошую сухую полянку, с трех сторон окруженную густым еловым частоколом. Выискав место без кочек, почти на ощупь разбили большую палатку. Коченеющими руками вытащили из лодок вещи и накрыли их огромным куском полиэтилена. Он мгновенно покрылся инеем. Уфф, наконец-то можно развести костер, обогреться, обсушиться и хлебнуть обжигающего чаю, прежде чем заползти в холодный сырой спальник!

На следующее утро выяснилось, что вчерашнее путешествие не прошло даром. Большинство вещей, включая находившиеся в бочке, изрядно подмокли, несмотря на полиэтиленовую защиту. Надувное дно нашей с Николаем лодки, прогнувшееся под непомерной тяжестью бочки, прохудилось от контакта с острыми камнями перекатов и корг. Снизу красовалось несколько длинных порезов в толстом резиново-матерчатом слое. Спустившее после первой же пробоины дно, естественно, еще больше отвисло книзу и подвергалось все новым и новым ударам. Фактически лодка держалась на бортовых баллонах. Запасная резина и клей, конечно, были, однако площадь поражения выглядела устрашающе. Дно не столь нагруженной лодки пострадало меньше, но и там появились неприятные потертости.

Всю первую половину дня мы разбирали вещи и развешивали их на кустах для просушки. Благо было ясно и тепло, все разделись до пояса, греясь на солнышке. К счастью, видеотехника, включая генератор и запасы кассет, осталась сухой. Наиболее чувствительной потерей представлялись намокшие и слипшиеся рулоны туалетной бумаги. Подтираться лопушком мы были еще как-то не готовы, да и самих лопухов вокруг пока не наблюдалось. Однако, не поддавшись отчаянию, я вознамерился спасти ценный груз – терпеливо расчленял плотные рулоны на слои, как мог выжимал, разматывал куски и вешал их на ветки. Развевающиеся по ветру многочисленные светлые ленты на чапыжнике и еловых лапах придали нашей поляне праздничный вид и навевали ассоциации с буддистскими или шаманскими ритуалами. Высыхая и коробясь, покрываясь сероватыми разводами, ресурс потерял в презентабельности, сильно прибавил в объеме, но восстановил функциональность.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Notes

1

Фирн – плотно слежавшийся, частично перекристаллизованный в ледяные зерна снег.

Вернуться

2

Рёлками на Дальнем Востоке называют небольшие лесные острова на марях.

Вернуться

3

Кухта́ (диал.) – скопление большого количества снега на ветвях деревьев после обильного снегопада.

Вернуться

4

В полной кладке журавлей два яйца, реже одно. У крупных видов до подъема на крыло обычно доживает лишь один птенец.

Вернуться

5

Меандр (геогр.) – излучина, изгиб реки. Первоначально – топоним Μαίανδρος (река Меандр в Малой Азии), впоследствии так стали называть и классический греческий орнамент. Меандрирование – естественный тип развития речных русел.

Вернуться