Дмитрий Андреев
Как я стал Буддой. История Сиддхартхи Гаутамы

Сначала я искал – потом исчез.

Сначала страдал – потом освободил.

Сначала был принцем – потом стал всем.

От автора

Меня зовут Дмитрий Андреев. Много лет назад я открыл для себя Буддизм и с тех пор следую этому пути. Книга, которая перед вами, – не первое моё произведение, но я считаю важным продолжать, пока есть силы и вдохновение. Надеюсь, что мои труды помогут людям понять Буддизм таким, каким его задумал один из величайших учителей в истории человечества.

Я рад приветствовать вас в самом начале знакомства с историей самого известного из всех Будд – Сиддхартхи Гаутамы. Именно ему мы обязаны тем, что сегодня знаем о Буддизме, даже если его учение со временем претерпело изменения.

Если вы открыли эту книгу, значит, хотите изучить Буддизм со всех сторон, включая историю его главного проповедника. Вы на правильном пути – когда-то я начал так же. Невозможно составить объективное мнение, не рассмотрев вопрос под разными углами. Когда то, именно этот подход вдохновил меня на написание книги "Сапха. Путь чистого пути Буддизма".

Скажу вам честно – иногда меня посещает особое желание изложить свои мысли. Можно назвать это вдохновением. И что удивительно, чаще всего это происходит именно с темой Буддизма.

Для меня остаётся загадкой, почему так происходит со мной и не случается с другими. Но я твёрдо знаю: во всём есть смысл, а значит, он есть и в этом.

Книга, которую вы держите в руках, предлагает уникальный опыт: перенестись во времена Сиддхартхи и прожить его жизнь вместе с ним. Однако важно понимать: я не претендую на абсолютную историческую точность. Наш герой жил примерно с 563 по 483 год до н. э. (хотя некоторые источники указывают 480–400 годы до н. э.), и за прошедшие века его история неизбежно искажалась.

Для контекста: Сиддхартха Гаутама, известный как Будда Шакьямуни, был современником таких событий и личностей, как:

Закат ведического периода в Индии и расцвет шраманских движений.

Кир Великий (559–530 до н. э.) – создатель Персидской империи, покоритель Вавилона.

Конфуций (551–479 до н. э.) – китайский мудрец, живший в ту же эпоху.

Пифагор (570–495 до н. э.) – греческий философ и математик.

Завоевание Египта персами (525 до н. э.) при царе Камбизе II.

Фараон Амасис II (570–526 до н. э.) – последний великий правитель независимого Египта.

Махавира (599–527 до н. э.) – основатель джайнизма.

Дарий I (550–486 до н. э.) – персидский царь, расширивший границы империи до Индии.

А что же происходило на землях будущей Руси? Государств там еще не существовало, но уже шли процессы взаимодействия скифских кочевников и лесных племен.

Да, это не эпоха строительства Египетских пирамид, но время было не менее значимым. Учение Будды распространялось, дробилось на школы, переосмыслялось – и в итоге приняло тот вид, который мы знаем сегодня.

Надеюсь, это путешествие в мир Сиддхартхи поможет вам понять его ближе и понять для себя – каким был чистый Буддизм в древние времена. Добро пожаловать!

Есть еще одна небольшая особенность, которая отличает мои книги о Буддизме от множества других – я стремлюсь писать максимально просто и понятно для обычных людей, которые, возможно, никогда раньше не открывали подобных текстов.

Я считаю крайне важным, чтобы материал было комфортно читать и легко понимать. Да, я действительно стараюсь избегать сложных терминов, но иногда без них не обойтись – они необходимы для контекста. Поэтому я придумал полезное решение: Словарь.

Прямо сейчас читать его не обязательно, но по мере знакомства с книгой, когда вы встретите незнакомое слово, скорее всего, сможете найти его объяснение здесь.

Словарь терминов

Шраманское учение – Духовные течения Древней Индии (VI-IV вв. до н.э.), противопоставлявшие себя официальной ведической религии. Характеризовались аскетической практикой, поиском новых духовных путей. Именно в этой традиции зародился Буддизм.

Брахманы – Высшая варна (социальная группа) в древнеиндийском обществе – жрецы, хранители ритуалов и священных текстов, священнослужители, выполнявшие сложные обряды ведической религии

Веды – Древнейшие священные тексты индуизма (ок. XV-VI вв. до н.э.), написанные на ведийском санскрите. Включают: гимны, песнопения, жертвенные формулы, заклинания.

Брахма – в индуистской мифологии: Бог-создатель, один из тримурти (наряду с Вишну и Шивой). Абсолют, высшая реальность в философских учениях

Шакьи – Племя и государство в предгорьях Гималаев (современный Непал), где родился Будда Гаутама. Управлялись советом старейшин, имели республиканское устройство.

Рама-чандра – Герой древнеиндийского эпоса "Рамаяна", седьмая аватара Вишну. В буддизме почитается как образец добродетельного правителя.

Рисовое пиво (сура) – Традиционный слабоалкогольный напиток в Древней Индии, изготовлявшийся путем брожения риса. Широко употреблялся во времена Будды, включая ритуальные практики.

Косала – могущественное древнеиндийское царство (совр. Уттар-Прадеш), главный геополитический соперник государства Шакьев. Столица – Шравасти. В буддийских текстах часто упоминается как место проповеди Будды.

Варанаси (Бенарес) – Священный город на берегу Ганги, духовный центр Древней Индии. Место, где Будда произнёс свою первую проповедь о Четырёх Благородных Истинах. В древности – важный торговый и религиозный узел.

Бадьян – Тропическое дерево с ароматными звёздчатыми плодами, использовавшееся – в ритуалах как благовоние, в медицине (особенно при проблемах пищеварения), в быту как природный освежитель.

Саловое дерево – (Шорея робуста) Священное дерево в индийской традиции: в тени салового дерева родился наш Будда, древесина использовалась для строительства и изготовления ритуальных предметов, источник ароматной смолы для благовоний.

Циновка – Плетёное полотно из тростника/травы, имевшее в древнеиндийской культуре: практическое значение (постель, подстилка для медитации), символический смысл – отречение от роскоши, использовалось аскетами и бедняками.

Джайнизм – Религиозное учение, возникшее одновременно с буддизмом (VI в. до н.э.): основатель – Махавира (Джина), главный принцип – ахимса (ненасилие), крайний аскетизм и учение о карме. Отличалось от буддизма более строгими аскезами.

Махавира – (599-527 до н.э.). Основоположник современного джайнизма, проповедовавший строгий аскетизм и принцип ахимсы (ненасилия). Его учение стало главной альтернативой буддизму в шраманский период.

Шраманы – (от санскр. "усердствующие") Движение странствующих аскетов (VI в. до н.э.): отвергали авторитет Вед, практиковали медитации и йогу, включали будущего Будду и Махавиру, искали альтернативные пути освобождения

Ашока – Величайший император династии Маурьев (III в. до н.э.): после кровавой войны обратился в Буддизм, распространил Дхарму по всей Азии, оставил знаменитые эдикты на колоннах, созвал Третий буддийский собор

Ригведа – Древнейший из ведических текстов (ок. 1500 г. до н.э.): собрание 1028 гимнов богам, основополагающий текст Брахманизма, содержит космогонические мифы, написана ведийским санскритом

Пуджа – Ритуальное подношение в индуизме и Буддизме: включает цветы, благовония, светильники, может быть храмовой и домашней. В буддизме – форма почитания Трёх Драгоценностей, часто сопровождается мантрами

Шудры – Низшая из четырёх варн в ведической системе: слуги, ремесленники, рабочие. Не имели права изучать Веды. В буддизме – могли стать монахами. Символ социального неравенства

Поэт Вальмика – Легендарный автор "Рамаяны": до просветления был разбойником, Его история – пример духовного преображения. В буддизме упоминается как мудрец.

Рамаяна – Древнеиндийский эпос на санскрите (V-IV вв. до н.э.), приписываемый Вальмике. История царевича Рамы, воплощения Вишну. В буддийских текстах часто упоминается как образец добродетели. Состоит из 24 000 шлок (стихов).

Таксила – Древний университетский город (совр. Пакистан), важный центр обучения в VI в. до н.э. Здесь изучали: медицину (Аюрведу), военное искусство, философию, языки (включая санскрит)

Девадаха – Родина царицы Майи (матери Будды) из племени колиев. Город славился священным озером Анарта, где проводились ритуалы плодородия. В буддийских текстах упоминается как место детства Майи.

Страна Колиев – Республиканское племя, родственное шакьям. Известны: демократическое правление, культ воды (священное озеро Анарта), родственные связи с Буддой (по материнской линии)

Дхарма – Многозначный термин:

Учение Будды

Вселенский закон

Нравственный долг

Элементы бытия (в философии)

В Буддизме – прежде всего Четыре Благородные Истины.

Сангха – Буддийская монашеская община, одна из Трёх Драгоценностей. Первоначально – группа из пяти аскетов, первых учеников Будды. Позже – все буддийские монахи, соблюдающие Винаю (монашеские правила).

Восьмеричный путь – Срединный путь освобождения от страданий:

Правильное воззрение

Правильное намерение

Правильная речь

Правильные действия

Правильный образ жизни

Правильное усилие

Правильное памятование

Правильное сосредоточение

Четыре благородные истины – основополагающее учение Будды:

Истина о страдании (дуккха)

Истина о причине страдания (тришна)

Истина о прекращении страдания (ниродха)

Истина о пути (марга)

Три драгоценности Буддизма – Будда – Просветлённый, Дхарма – Учение, сангха – Община. Основа Буддийской духовной практики. Более подробно о ней, и других основах Буддизма, подробно написанно в моей книге Сапха.

Пещера Саптапарни – место проведения Первого буддийского собора (483 г. до н.э.) в Раджагрихе. Здесь: Ананда воспроизвёл законы и заметки о учении Будды, которые были систематизированы.

Нирвана – Состояние полного освобождения: угасание страстей и неведения, выход из круга сансары, полный покой, достигается при жизни

Паринирвана и ее отличие от Нирваны – Окончательная нирвана после смерти физического тела Будды. Полное прекращение перерождений, описывается как "угасание без остатка".

Лес Урувела – Место аскезы Будды перед просветлением (совр. Бодхгая). Здесь: он практиковал 6 лет, достиг крайнего истощения, отверг крайний аскетизм, нашёл Срединный путь.

Дерево Бодхи (фикус религиоса) – Священная смоковница в Бодхгае, под которой Будда достиг просветления. Сегодня: потомок оригинального дерева, объект паломничества, символ пробуждения, называется "Махабодхи"

Складывать мудры – Мудры – это символические жесты руками, используемые в Буддийской и индуистской практиках для выражения определённых состояний сознания или передачи духовных учений. Складывать мудры означает выполнять эти жесты, которые могут сопровождать медитацию, ритуалы или проповеди. Каждая мудра имеет своё значение, например, мудра сострадания или мудра бесстрашия.

Раджагриха – Древний город в Индии, столица царства Магадха. Важный центр политической и духовной жизни во времена Будды. Здесь проходил Первый буддийский собор после смерти Будды, а также находилась Пещера Саптапарни, где были систематизированы его учения.

Особые правила Снгхи – Набор дисциплинарных правил для Буддийских монахов, регулирующих их поведение и взаимодействие внутри общины (сангхи). Эти правила могут включать запреты на определённые действия, предписания для совместной жизни и практики, а также нормы этикета. Они направлены на поддержание гармонии и духовного роста.

Дерево Ним – Тропическое дерево (лат. Azadirachta indica), широко распространённое в Индии. Известно своими лекарственными свойствами и использованием в аюрведе. В буддийских текстах упоминается как дерево, под которым медитировали аскеты, включая Будду. Символизирует исцеление и защиту.

Весали – Древний город в Индии, важный центр буддийского учения. Будда неоднократно посещал Весали и читал здесь проповеди. Город также известен как место, где Будда объявил о своей скорой паринирване (окончательном уходе из мира).

Шравасти – Столица древнего царства Кошала, один из главных городов, где Будда проповедовал. В Шравасти находится Джетавана – монастырь, подаренный Будде богатым купцом Анатхапиндикой. Здесь Будда провёл множество сезонов дождей и произнёс значительную часть своих учений.

Пролог: Мир до Будды

Капилавасту просыпался вместе с криками павлинов. Первые лучи солнца скользили по глинобитным стенам, окрашивая их в теплый медовый оттенок, и город казался вылепленным из самого света. Он стоял в долине, где две реки – Рони и Банганга – сливали свои воды, словно сестры, сплетающие руки в вечном танце.

Земля здесь была плодородной, щедрой. Рисовые поля, словно куски изумруда, ступенчато спускались к воде. По утрам, когда туман еще цеплялся за верхушки саловых деревьев, крестьяне выходили на работу, их спины сгибались в поклоне перед землей, которая кормила их поколения.

Город окружала стена – невысокая, но крепкая, сложенная из глины, смешанной с соломой и коровьим навозом. Каждую весну, перед сезоном дождей, женщины обмазывали ее свежей охрой – так стены становились похожи на застывшие языки пламени. Ворота – массивные, из тикового дерева, обитые медными пластинами – всегда стояли открыты днем, впуская купцов, странников, а иногда и шпионов соседних царств.

В центре Капилавасту, на небольшом холме, стоял дворец Шуддходаны. Не такое уж величественное здание – скорее большой укрепленный дом с широкой верандой, где по вечерам собирались старейшины. Его крыша, покрытая черепицей из обожженной глины, краснела на солнце, как спелый плод. Во дворе росло старое дерево ашока – под ним, как гласила легенда, прадед нынешнего царя принимал важные решения.

Улицы города петляли между домами, как тропы в джунглях. Здесь не было строгой планировки – каждый строил там, где хотел, лишь бы не загораживать дорогу священным коровам. По утрам воздух наполнялся запахом топленого масла, куркумы и дыма от очагов. Дети бежали к реке с кувшинами, женщины мололи зерно на каменных жерновах, а старики сидели в тени, вспоминая времена, когда Капилавасту был всего лишь маленькой деревней у переправы.

Но за этой идиллией скрывалась тревога. На севере, за густыми лесами, лежало могущественное царство Косала. Его правитель, Прасенаджит, хоть и называл Шакьев "своими верными вассалами", давно точил зубы на их земли. Каждый месяц в Капилавасту приходили гонцы с данью – шелками, рисом и юношами для армии. И каждый раз, когда Шуддходана принимал их в своем дворце, его пальцы непроизвольно сжимались в кулаки.

На востоке же, за топкими болотами, начинались земли Магадхи – молодого, но агрессивного царства, где новые правители смеялись над старыми традициями. Иногда до Капилавасту доходили слухи, что там, в Раджагрихе, царь Бимбисара советуется с бродячими аскетами, а не с брахманами.

Капилавасту был городом на перекрестке – не только дорог, но и эпох. Здесь еще чтили Веды, но шепот новых учений уже просачивался сквозь стены вместе с пылью дорог. Город, застывший между прошлым и будущим, между покорностью и гордостью, между реками и небом.

В главном зале дворца, где дым священных трав смешивался с запахом старого дерева, на стене висел свиток, выцветший от времени. На нем золотыми чернилами был изображен Икшваку – первый царь Солнечной династии, рожденный из глаз самого Брахмы. Его фигура, строгая и величественная, казалось, излучала свет даже сквозь пыль веков. Перед этим свитком каждое утро Шуддходана совершал поклон, касаясь лбом холодного каменного пола.

– Мы – сыновья света, – шептал он древние слова, которые слышал еще от своего отца.

Шакьи не просто гордились своим происхождением – они дышали им, как воздухом. Каждый ребенок в Капилавасту знал историю своего рода прежде, чем учился держать лук. Старцы на площади, попивая рисовое пиво, снова и снова пересказывали легенды:

– Наш предок Икшваку правил в Айодхье, когда мир был молод! Его сын Викукши первым совершил жертвоприношение кролика под полной луной! А прапрадед царя Шуддходаны, Махаджанака, отрекся от трона ради мудрости!

Но больше всего Шакьи любили рассказ о Раме – идеальном царе, воплощении самого Вишну. В долгие вечера сезона дождей, когда ливни стучали по крышам, женщины пели детям:

"Рама-чандра, светлый как месяц,

Шагнул за пределы страха и гнева,

Но даже в изгнании остался царем –

Ибо солнце в крови не затмить тьмой…"

Эта гордость проявлялась во всем – в том, как Шакьи держали спины прямыми даже перед лицом более могущественных правителей. В том, как их женщины носили золотые обручи на щиколотках – не как украшение, а как знак принадлежности к "касте колесничих". В их обычае начинать любое важное дело только после того, как первые лучи солнца коснутся жертвенного алтаря.

Но главным доказательством их происхождения были глаза – большие, темные, с золотистыми искорками на радужке. "Глаза солнечных царей", как говорили брахманы. Когда Шуддходана гневался, в его взгляде вспыхивало что-то, от чего даже самые смелые воины опускали взгляд.

Однажды, когда посол Косалы позволил себе усомниться в их родословной, старый воин Аджита, не говоря ни слова, снял с шеи родовое ожерелье – 108 золотых бусин, переданных ему дедом. Он бросил его в жертвенный огонь и произнес всего одну фразу:

– Солнце не горит в огне.

Наутро ожерелье нашли среди пепла – целое и невредимое, лишь слегка почерневшее. С тех пор в Капилавасту говорили: "Наша гордость – не от ума, а от крови. И пока в наших жилах течет свет – мы не станем рабами".

Дожди начались раньше обычного в тот год. Ливни, тяжелые и бесконечные, превратили дорогу в Варанаси в грязное месиво, по которому с трудом пробирался царский гонец. Его колесница, украшенная знаком лотоса – символом Косалы, застряла у самых ворот Капилавасту, и это показалось Шуддходане дурным предзнаменованием.

Он стоял на крытой галерее дворца, наблюдая, как слуги вытирают грязь с ног посланника. Тот нес в руках ларец из сандалового дерева – изящный, с серебряной инкрустацией. Но Шуддходана знал: внутри не подарок, а очередное напоминание.

– Царь царей, повелитель Косалы, господин Прасенаджит, шлет привет своему верному вассалу – голос гонца звенел фальшивой сладостью, как перезревший плод.

В зале для аудиенций, где на стенах висели шкуры убитых леопардов – трофеи предков, собрались старейшины. Они молча наблюдали, как Шуддходана открывает ларец. Внутри лежал свиток из тончайшего шелка и… горсть земли.

– Это с наших западных полей! – прошипел Васанта, самый старший из советников. Его пальцы вцепились в посох так, что костяшки побелели.

Шуддходана развернул свиток. Чернила, выведенные рукой царского писца, гласили: "Ко времени сбора урожая ожидаю двойную дань. Ибо земли, которые ты обрабатываешь, по праву принадлежат трону Косалы. Да пребудут с тобой боги. Или мои войска".

Тишина в зале стала густой, как смола. Даже попугаи, обычно болтавшие под потолком, притихли. Все знали, что значит этот намек. Пять лет назад Прасенаджит аннексировал земли племени Маллов под тем же предлогом. Тогда реки три дня несли красную воду.

– Передай своему господину – Шуддходана говорил медленно, подбирая каждое слово, как воин выбирает стрелу, "что Шакьи помнят договор. Но мы также помним, что наша династия правила этими землями, когда его предки пасли коз в горах".

Гонец побледнел. В его глазах мелькнуло что-то – страх? Уважение?

– И еще… – царь Капилавасту поднялся с трона. Его тень, удлиненная закатным солнцем, легла прямо на посланника, скажи ему, что земля, которую он прислал, будет помещена в наш храм. Рядом с урной с прахом моего деда, который взял эту землю в бою. Из его черепа.

Когда гонец уехал, а старейшины разошлись, Шуддходана остался один. Он вышел во внутренний дворик, где росло старое дерево ним. Здесь, в тени его листьев, стоял камень с высеченными словами: "Огонь может спать, но он не умирает".

Царь опустился на колени и прикоснулся лбом к камню. Где-то далеко, за горами, Прасенаджит пировал в своем дворце, окруженный сотнями воинов. А Капилавасту был всего лишь маленьким городком у границы. Но когда Шуддходана поднял голову, в его глазах горел тот самый огонь – тот, что передавался от Икшваку через поколения.

Он не знал еще, что его нерожденный сын однажды пройдет по этим землям босиком. И что царь Косалы, этот самый Прасенаджит, будет сидеть у его ног, слушая проповедь. Но в тот вечер, когда первые звезды появились над Капилавасту, Шуддходана поклялся: "Мой ребенок никогда не склонит голову".

А ветер шелестел листьями нима, словно отвечал: "Он и не склонит. Он сломает трон".

Перед рассветом, когда туман еще стелился над рисовыми полями, низкий звук раковины разносился по Капилавасту. Это старый Гхоша, страж ворот, будил город. Его предки делали так же – пять поколений подряд встречали утро этим гулом, похожим на голос самого океана.

На восточной окраине, где дома были попроще, а дворы – побольше, заскрипели деревянные жернова. Женщины, закутанные в грубые шали, мололи зерно для утренних лепешек. Запах горячей муки смешивался с дымом очагов, где в глиняных горшках уже варился рис с кардамоном.

– Анджали, не забудь поднести первую лепешку священному огню! – крикнула пожилая женщина девочке лет десяти. Та кивнула и аккуратно положила кусочек теста на плоский камень у домашнего алтаря.

К полудню, когда солнце становилось беспощадным, крестьяне уходили в тень баньянов. Их спины, покрытые каплями пота и прилипшими рисовыми стеблями, горели от труда.

– В этом году урожай будет богатым – говорил Раджа, самый опытный земледелец в округе. Его пальцы, узловатые от многолетней работы, осторожно разминали комок земли. "Почва жирная, как масло. Боги милостивы".

Но не все зависело от богов. Система каналов, которую построили еще при деде Шуддходаны, требовала постоянного ухода. Каждую неделю мужчины собирались чистить русла от ила, а дети бегали вдоль берегов, отгоняя птиц от посевов.

К третьему часу дня площадь у западных ворот превращалась в шумный водоворот жизни. Сюда приходили торговцы из Варанаси с тюками шелка, грудами медных сосудов и редкими специями. Их голоса, перекрывая друг друга, выкрикивали цены:

– Настоящий мускус из Гималаев! Кто купит?

– Серебряные кольца для прекрасных дам!

В углу, под навесом из пальмовых листьев, сидели менялы. Перед ними на циновках лежали груды раковин каури – местная "монета". Старый Сумен, слепой на один глаз, мог на вес определить подлинность любого серебряного слитка.

На закате, когда жара спадала, молодые воины собирались на тренировочном поле. Их тела, смазанные кунжутным маслом, блестели в лучах заходящего солнца.

– Смотри, Девадатта, твой лук дрожит! – смеялся один из юношей.

– Зато моя стрела всегда находит цель! – парировал тот и выпускал тетиву.

Старший инструктор Аджита, ветеран многих кампаний, наблюдал за ними молча. Лишь иногда он поправлял стойку того или иного бойца. Его собственное тело было покрыто шрамами – каждый рассказывал свою историю.

Когда темнота окончательно опускалась на город, брахманы зажигали огни в храме. Женщины зажигали масляные лампы у домашних алтарей. А старейшины собирались в доме собраний, где пили рисовое пиво и обсуждали новости.

В эту ночь разговор шел о странных слухах:

– Говорят, в Раджагрихе появился новый учитель…

– Опять эти шраманы со своими ересями!

Но крестьяне, уставшие за день, уже спали. Их сны были просты и понятны – о хорошем урожае, здоровых детях и своевременных дождях. Они не знали, что скоро в их мир войдет тот, кто изменит все.

А пока Капилавасту жил своей обычной жизнью – размеренной, как течение реки, и вечной, как круговорот времен года.

Дым жертвенного костра стелился по храмовому двору, цепляясь за одежды брахманов. Старший жрец Капилавасту, Джатака, поднял руки к небу, его голос, дребезжащий от возраста, но все еще мощный, выкрикивал священные слова:

– О Агни, бог огня, проводник жертв! Прими это подношение и донеси до богов!

Толпа, собравшаяся на церемонию, замерла. Купцы в дорогих шалях, земледельцы с обветренными лицами, даже дети – все следили, как пламя поглощало топленое масло, рис и ветви сандала. Жара стояла такая, что воздух дрожал, смешивая запах гари со сладковатым ароматом цветущих ашок.

В тени храмовых колонн сидели ученики-брахмачарины, заучивающие наизусть гимны Ригведы. Их монотонные голоса сливались в странную мелодию, прерываемую лишь ударами деревянных палочек – наказание за ошибку.

– Ты снова перепутал слоги, Майтрея! – голос учителя прозвучал резко, как удар хлыста. "Ты что, хочешь, чтобы боги отвернулись от нас? Повтори!"

Мальчик лет двенадцати, с бритой головой и красной нитью на запястье, сглотнул ком в горле и начал сначала. Его пальцы судорожно сжимали край одежды – отец продал корову, чтобы оплатить его обучение.

Но за пределами храма, у восточных ворот, где собирались нищие и калеки, происходило нечто новое. Там, под огромным баньяном, чьи корни сплетались в странные узоры, сидел человек в грязной одежде цвета охры.

Он не просил милостыни. Не совершал ритуалов. Просто сидел, скрестив ноги, с полузакрытыми глазами. Иногда к нему подходили любопытные – купец, чей караван задержался в городе; старая женщина, чей сын умер от лихорадки; даже пара молодых брахманов, тайком сбежавших от учителей.

– Что ты делаешь, отшельник? – спросил однажды сын гончара.

Человек открыл глаза. Они были удивительно ясными, как вода в горном источнике.

– Я ищу – ответил он просто.

– Что

– То, что нельзя найти в Ведах.

В доме главного брахмана Джатаки горел единственный светильник. За толстыми стенами, где не могли подслушать даже слуги, собрались старейшины.

– Это уже третий за месяц! – шипел один из них, разминая больные суставы. "Вчера у реки видели еще двоих. Они говорят, что ритуалы – пустая трата времени!"

Джатака медленно перебирал четки из рудракши. Его лицо, освещенное колеблющимся пламенем, казалось вырезанным из старого дерева.

– Они называют себя шраманами – наконец произнес он. "Отрекшиеся. Но их учение – яд для простых умов".

В углу комнаты молодой помощник жреца, тот самый Майтрея, затаив дыхание, слушал. Его пальцы непроизвольно сжали свиток, который он должен был выучить к утру. Но в голове звучали другие слова – те, что он случайно услышал от странника у ворот:

Истина не в книгах. Она в тишине между мыслями.

На следующее утро, когда солнце только поднималось над горизонтом, у городских стен не было никого. Лишь в пыли у корней баньяна виднелся отпечаток – как будто кто-то долго сидел здесь, а потом встал и ушел.

А в храме Джатака совершал утреннюю пуджу. Дым от огня поднимался ровным столбом к небу, но ветер, внезапно налетевший с востока, разорвал его на клочья.

Старый жрец вздрогнул. Где-то далеко, за стенами Капилавасту, шел дождь. И кто-то – быть может, тот самый странник – стоял под этим дождем босиком, чувствуя, как капли омывают его ноги, смешиваясь с пылью дорог.

Майтрея, стоявший позади с подносом для подношений, вдруг понял: мир, который он знал, уже изменился. Просто никто еще не заметил.

Но время шло дальше, день сменялся другим днем. Шуддходана продолжал исполнять свои обязанности перед народом.

Когда Шуддходана входил в зал собраний, даже старейшие из брахманов непроизвольно выпрямляли спины. Его походка, тяжёлая и мерная, напоминала шествие священного быка Нанди – каждый шаг отмерял не просто расстояние, а вес власти.

Он не был высоким, но казался таковым. Плечи, привыкшие носить доспехи в молодости, сохранили военную выправку. Лицо, обветренное годами правления, с резкими чертами и тёмными глазами, в которых мерцали золотистые искры – те самые, что передавались в роду Шакьев от отца к сыну.

– Царь должен быть как дождевое облако – часто говорил он своему сыну Раджаке, пока тот был жив. "Суровым снаружи, но несущим жизнь внутри".

На пятый день лунного месяца, когда по обычаю разбирали тяжбы, к трону привели старую женщину. Её сына, земледельца, обвиняли в краже риса у соседа.

– Он не виновен, повелитель! – голос старухи дрожал, как лист на ветру. "Мы отдали последнюю корову за семена, а теперь…"

Шуддходана поднял руку. Тишина воцарилась мгновенно.

– Где твой сосед?

Когда обвинитель предстал перед троном – сытый, в новых одеждах, с золотым кольцом на руке – царь долго смотрел ему в глаза. Затем велел принести мешок якобы украденного риса.

– Сколько мер?

– Десять, господин – поспешно ответил сосед.

Шуддходана встал. Его тень легла на дрожащего мужчину.

– Этот рис хранился в амбаре три месяца. Посмотри – он разжал кулак, и на пол посыпались зёрна, перемешанные с трухой и насекомыми. "Твой рис – этого года. Вору не было бы дела до старого".

Сосед побледнел.

Наказание было суровым – вора ждала двойная компенсация. Но когда старуха попыталась поцеловать край царского плаща, Шуддходана остановил её:

– Возьми это – и слуга подал ей мешок свежего риса.

Лишь в личных покоях, когда занавеси опускались, а слуги уходили, царь позволял себе расслабиться. Его пальцы, обычно сжатые в кулак, разжимались, касаясь резного ларца у изголовья. Внутри лежали три вещи:

Первый зуб его умершего сына Раджаки.

Засохший цветок лотоса, подаренный Майей в день их свадьбы.

Осколок меча отца – того самого, что сломался в битве с косалами.

На стене висел старый лук – Шуддходана уже не мог натянуть тетиву так, как в молодости, но каждое утро проводил рукой по полированному дереву, вспоминая, как учил стрелять Раджаку.

– Царь не плачет – шептал он в темноте.

Но боги, если они действительно существовали, знали правду. Они видели, как по ночам он стоял у окна, глядя на звёзды, и как его плечи иногда вздрагивали от глухих, беззвучных рыданий.

Дождь бил по медной крыше оружейного зала, где Шуддходана стоял перед стеной с доспехами предков. Его пальцы скользнули по зазубренному краю щита деда – тому самому, что принял на себя удар косальского меча в битве у реки Рохини.

– Ты мог бы расширить наши земли до предгорий – говорил ему военный советник, вчерашний гость из соседней страны. "Твои воины сильны, а союз с племенем Маллов…"

Шуддходана повернулся так резко, что советник отшатнулся.

– Мои воины пашут землю – голос царя звучал тише шепота, но от этого становился только опаснее. "Их мечи режут рис, а не плоть. И если ты ещё раз предложишь мне войну, твоя кровь станет первым пролитым зерном".

Он не добавил главного – что видел, как умирают молодые воины. Как их матери рвут на себе волосы. Как земля, политая кровью, три года не даёт урожая.

В полночь, когда даже стражи дремали у ворот, царь поднимался на северную башню – ту, что выходила к границе с Косалой. Там, в железном ларце, хранились свитки с отчётами о каждом сражении за последние сто лет.

Шуддходана разворачивал их один за другим, читая при лунном свете:

В год засухи, когда умер скот, царь Вирупакша повёл войско на восток. Из пятисот воинов вернулось восемьдесят. Захвачено десять мер золота и двадцать рабов…

В сезон дождей, когда река вышла из берегов, сын царя Аджиты пал в битве за переправу. Его тело не нашли…

Он не записывал эти истории – они горели у него в груди, как тлеющие угли. И каждый раз, когда советники говорили о слабости соседей, он видел перед глазами не победы, а пустые дома в деревнях.

Дворцовые покои погрузились в предрассветную тишину, когда Шуддходана в последний раз свернул свиток с отчетом о сборе урожая и потушил масляную лампу. В синеватом свете, пробивающемся сквозь резные ставни, его лицо казалось высеченным из камня – резкие складки у рта, глубокие морщины у глаз, будто выжженные постоянной настороженностью.

Он подошел к ларцу у восточной стены – тому самому, что достался ему от отца, – и медленно провел пальцами по сложенному там куску ткани. Шелк, некогда белоснежный, пожелтел от времени. Развернув его, царь коснулся темных пятен, въевшихся в волокна.

– Кровь Раджаки… – его губы едва шевельнулись.

Пять лет назад, когда его первенец умирал от лихорадки, брахманы принесли в жертву белого ягненка. Они клялись, что боги услышат. Но мальчик умер, истекая кровью на этом самом покрывале, а жрецы развели руками: Такова его карма.

Теперь же, когда Асита – тот самый отшельник, что предсказал смерть Раджаки, – вернулся из лесов с новым пророчеством, Шуддходана чувствовал, как старая рана в груди снова разрывается.

Он помнил каждую деталь той встречи. Как Асита, похожий на иссохшее дерево, сидел в тени манговых деревьев, не притронувшись к подношениям. Как его глаза, мутные от катаракты, тем не менее видели сквозь плоть прямо в душу.

– Твой новый сын… – голос старца звучал, словно шелест сухих листьев, – "…увидит то, что скрыто от царей. Он коснется сердца мира".

Шуддходана сглотнул ком в горле.

– Он будет править?

Пауза растянулась так долго, что где-то в саду сорвался и упал перезревший плод.

– Он превзойдет правителей – наконец ответил Асита.

Но не на троне....

После той встречи с Аситой Шуддходана не спал три ночи.

Он стоял на северной стене Капилавасту, сжимая в руках кусок свежеобожженного кирпича. Город внизу спал – лишь редкие огоньки мерцали в домах самых усердных ремесленников. Но царь видел другое: не сегодняшние кривые улочки, а будущие прямые проспекты; не эти глинобитные стены, а каменные бастионы, которые не возьмет никакая осада.

– Прикажи начать завтра", – сказал он на рассвете главному строителю.

Тот, седой, сгорбленный мужчина, чьи предки возводили стены еще при деде Шуддходаны, осторожно кашлянул:

– Господин, это потребует…

– Всего – перебил царь. Возьми всех рабов. Всех осужденных. Всех, кто должен нам зерно. Пусть работают в три смены.

К полнолунию Капилавасту превратился в муравейник. Каменщики из Варанаси, присланные в счет долга царем Косалы, тесали блоки из песчаника. Женщины и дети таскали глину с реки, смешивая ее с рубленой соломой. Даже брахманы, ворча, разрешили использовать священных быков для перевозки тяжестей.

Шуддходана лично обходил стройку каждое утро. Его тень, падавшая на свежую кладку, заставляла рабочих напрягаться втрое сильнее.

– Здесь – на полметра толще, – тыкал он посохом в едва схватившийся раствор. "И арку сделать не полукруглую, как у косальцев, а остроконечную – как в старых чертежах наших предков".

Однажды, когда солнце стояло в зените, к нему подошел старый воин Аджита, едва ковыляя на раненой ноге:

– "Зачем так спешить, господин? Косалы сейчас…"

– "Не косалы", – резко обернулся Шуддходана. В его глазах горело что-то, отчего даже закаленный в боях воин отступил на шаг.

Но одних стен было мало. По ночам, когда город затихал, царь склонялся над чертежами, при свете одной-единственной лампы. Его пальцы водили по коже, на которой придворный инженер изобразил новую систему каналов:

– "Здесь – шлюз. Здесь – водохранилище. А здесь…" – он ткнул в точку у восточных ворот, "…сады. С фигурами. С прудами. Чтобы он видел только красоту".

"Он" – это слово висело в воздухе, не произнесенное вслух, но понятное всем.

Когда брахманы запротестовали – мол, каналы нарушат священные подземные течения, – Шуддходана впервые за годы правления рассмеялся им в лицо:

– "Ваши боги пусть заботятся о небе. Земля – моя".

На следующий день работы начались.

В день, когда закончили последнюю башню, над Капилавасту разразилась невиданная гроза. Молнии били в новые стены, но камень выдержал. Народ шептался – добрый знак.

Гром грянул прямо над головой, но царь не вздрогнул. Он уже поворачивался к дворцу, отдавая последние приказы:

– "Завтра начать мостить главные улицы. И – чтобы ни один нищий не смел приближаться к этим стенам!"

Дождь смыл последние слова, но слуги кивнули. Они давно поняли: это не просто город укрепляют. Готовят золотую клетку для того, кто даже не подозревает, что станет ее пленником.

Дым от священного костра стлался по храмовому двору, цепляясь за пурпурные одежды брахманов. Старший жрец Джатака стоял перед алтарем, его иссохшие руки воздевались к небу, но взгляд был устремлен не на богов, а на Шуддходану, сидящего на резном деревянном троне.

– "Царь должен чтить традиции", – голос Джатаки дрожал не от старости, а от ярости. "Ты отменил жертвоприношение быка в новолуние! Ты позволил шудрам работать на строительстве храмовых стен! Ты…"

Шуддходана медленно поднял руку. Тишина воцарилась мгновенно, будто ножом перерезали голос жреца.

– "Мой дед подарил вашим предкам земли у южного ручья", – сказал царь так тихо, что придворным пришлось затаить дыхание. "Мой отец увеличил ваши доли от урожая втрое. А теперь вы хотите решать, как мне править?"

В толпе брахманов зашевелился молодой священник Вишвамитра. Его золотые серьги блеснули, когда он выступил вперед:

– "Мы – уста богов на земле! Без нашего…"

Царь встал. Его тень, удлиненная заходящим солнцем, накрыла молодого брахмана, словно хищная птица.

– "Вчера", – произнес Шуддходана, не повышая голоса, "ты взял взятку с купца из Варанаси. За то, что объявил его товары "чистыми" после осквернения. Должен ли я напомнить, какое наказание ждет лжецов у алтаря Агни?"

Кровь отхлынула от лица Вишвамитры.

На следующее утро царь появился на городском рынке в простом льняном одеянии, без охраны. Он остановился у прилавка, где старый гончар продавал кувшины для храмовых обрядов.

– "Сколько брахманы платят тебе за каждый?" – спросил Шуддходана, беря в руки сосуд.

Старик заерзал:

– "Они… они берут по праву первенства, господин…"

Царь разжал пальцы. Кувшин разбился о камни мостовой. Потом второй. Третий.

– "Отныне", – сказал он, поднимая глаза на собравшуюся толпу, "храмы будут платить как все. А налоги с их земель – поступать в царскую казну".

В толпе кто-то ахнул. Это значило лишить брахманов главного – независимого богатства.

В ту ночь в доме Джатаки горел одинокий светильник. Пять старших брахманов сидели в кругу, их лица искажали тени от пламени.

– "Он нарушает дхарму!" – шипел Вишвамитра, сжимая кубок с вином так, что костяшки пальцев побелели. "Мы должны…"

– "Молчи", – прервал его Джатака. Старый жрец медленно выливал вино в огонь. Пламя вспыхнуло синим. "Видишь? Даже Агни отвернулся от твоей ярости".

Он поднял глаза на портрет царского деда, висевший на стене:

– "Шуддходана боится только одного. Пророчества о сыне. Вот где наше оружие".

За окном, в темноте, шелестели листья. Никто из них не заметил тени, скользнувшей вдоль стены – царского шпиона, уже бегущего с донесением.

На рассвете перед храмом выстроились царские лучники. Шуддходана лично наблюдал, как они забирают мешки с зерном – недоимку за последние пять лет.

Джатака вышел на ступени, его белые одежды развевались на ветру:

– "Ты навлекаешь гнев богов!"

– "Боги", – ответил царь, "давно молчат. А вот я – нет".

Он повернулся к народу:

– "Отныне храмы получат ровно столько, сколько нужно для обрядов. Остальное пойдет на новые колодцы. На лекарей. На школу для детей всех каст".

В толпе кто-то зааплодировал. Это был сын цирюльника – мальчик, которому на прошлой неделе брахманы запретили даже смотреть на священные тексты.

Джатака побледнел. Он понял главное: царь играет в долгую игру. И ставка в ней – будущее, которое брахманы уже считали своим.

А вдалеке, за стенами города, одинокий аскет в рваной одежде сидел под деревом и улыбался. Он-то знал, что настоящая битва еще впереди. И что когда-нибудь родится мальчик, который разрушит все стены – и каменные, и те, что в умах людей.

Теперь, когда дорогой читатель познакомился с великим Шуддходаной, настало время узнать о его супруге, о Майе.

Город Девадаха спала под серебристым покрывалом тумана, когда маленькая Майя впервые осознала тяжесть своего происхождения. Ей было семь лет, и она стояла на мраморной галерее родового дворца, наблюдая, как внизу, у священного озера, брахманы совершают утренние омовения.

– "Наш род древнее лунных циклов", – говорила ей мать, поправляя жасминовую гирлянду в волосах дочери. Ее пальцы, украшенные кольцами с рубинами – фамильными реликвиями, – дрожали от торжественности момента. "Когда прадед твоего прадеда правил этими землями, даже цари Косалы присылали дары к нашим воротам".

Озеро Анарта, вокруг которого вырос город Девадаха, было сердцем их власти. Его воды, по преданию, появились от слез богини Парвати, оплакивающей разлуку с Шивой. Каждое утро женщины из рода колиев приходили сюда, неся на головах медные кувшины с выгравированными фамильными знаками – переплетенными змеями, символом мудрости и вечности.

Майя помнила тот день, когда ее впервые допустили к ритуалу.

– "Ты должна почувствовать воду кожей", – наставляла тетя Сумати, окуная ее маленькие ладони в прохладную гладь. "Наши предки заключили договор с духом озера. Он дает нам силу видеть то, что скрыто".

Девочка тогда не поняла этих слов. Но когда она подняла мокрые руки к солнцу, капли, стекающие по ее пальцам, вдруг застыли в воздухе, сложившись на мгновение в четкий образ – взрослую женщину (ее саму?) с ребенком на руках, вокруг которого сиял странный свет.

– "Что это…?" – испуганно прошептала она.

Тетя резко сжала ее запястье:

– "Молчи. Никогда не говори о видениях при чужих".

Только годы спустя Майя узнала правду. Их род, хоть и знатный, носил в крови дар – или проклятие – прозрения. Прабабка видела смерть своего сына за три дня до битвы. Дядя предсказал засуху, просто прикоснувшись к зерну.

И теперь, стоя на пороге своего замужества с Шуддходаной, Майя снова смотрела на озеро. Его вода, обычно прозрачная, сегодня казалась черной, как ночное небо.

– "Ты везешь с собой не только приданое", – сказала мать в день отъезда, завязывая ей на руке защитный талисман – серебряную змейку с изумрудными глазами. "Ты везешь кровь колиев. И то, что видишь, однажды изменит мир".

Карета тронулась, поднимая облака пыли. Майя не плакала. Она смотрела в маленькое зеркальце, подаренное тетей, и видела в нем не свое отражение, а странную тень – огромного белого зверя, медленно идущего сквозь время ей навстречу…

Караван из Девадахи растянулся вдоль дороги, как жемчужное ожерелье. Впереди – слониха с позолоченными бивнями, несущая на спине паланкин из сандалового дерева. За ней – тридцать повозок с приданым: благовониями, шелками, священными свитками и землей с берегов озера Анарта в серебряных сосудах.

Майя сидела неподвижно, чувствуя, как каждая кочка на дороге отдается в ее усталом теле. Ей было всего шестнадцать, но сегодня она ощущала себя старше самых древних деревьев, мимо которых проезжал караван.

– "Не бойся", – шепнула тетя Сумати, поправляя ей фату. "Ты ведь видела его в водах озера".

Действительно, за месяц до сватовства, во время ритуального омовения, Майя заметила в воде лицо незнакомого мужчины – с резкими чертами и горящими глазами. Тогда она подумала, что это игра света. Теперь же понимала – это был Шуддходана.

У ворот Капилавасту их встретил оглушительный гул раковин и медных тарелок. Но когда занавес паланкина приподняли, Майя увидела не толпу, а только его – будущего мужа, стоявшего у жертвенного огня в белых одеждах.

Он был выше, чем ей показалось в видении. Шрамы на его руках рассказывали истории, которые ей еще предстояло услышать. Когда их взгляды встретились, Шуддходана слегка нахмурился – будто пытался разгадать загадку.

– "Она не похожа на других", – прошептал кто-то из свиты.

Царь медленно подошел и протянул руку. Его пальцы, грубые от меча и лука, неожиданно нежно коснулись ее ладони.

– "Добро пожаловать домой", – сказал он. И в его голосе Майя услышала вопрос, а не утверждение.

Семь ночей горели костры вокруг Капилавасту. Семь раз Майя и Шуддходана обходили священный огонь, произнося обеты. На седьмом круге, когда жрецы пели гимны, маленькая девочка из толпы вдруг закричала:

– "Смотрите! Пламя разделилось!"

Действительно, языки огня на мгновение раздвоились, образовав подобие лотоса. Старший брахман побледнел, но быстро заговорил о "благословении богов". Лишь Майя заметила, как Шуддходана сжал ее руку чуть сильнее.

Первые месяцы брака были похожи на странный танец. Шуддходана – привыкший командовать, но неумелый в любви. Майя – знающая тайны озерных духов, но не понимающая языка мужских сердец.

Он строил для нее беседки в саду, где росли цветы из Девадахи. Она учила поваров готовить блюда с кардамоном и тамариндом, как делали в ее родном доме.

По вечерам, когда царь принимал послов, Майя сидела на террасе и наблюдала за звездами. Иногда к ней присоединялась сестра – Махападжапати, единственная, кто понимал ее тоску по дому.

– "Ты скучаешь по озеру?" – спрашивала та.

– "Я скучаю по той, кем была там", – отвечала Майя, сжимая в руках серебряную змейку – последний подарок матери.

На вторую годовщину свадьбы Шуддходана подарил ей зеркало из полированной бронзы – редкую диковинку, привезенную из Таксилы.

– "Чтобы ты всегда видела свою красоту", – сказал он неловко.

Майя взглянула в гладкую поверхность и вдруг вскрикнула – вместо ее отражения в глубине зеркала мелькнуло лицо старухи с глазами, полными скорби.

– "Что случилось?" – обеспокоенно спросил царь.

– "Ничего", – она быстро перевернула зеркало. "Просто… игра света".

На пятом году замужества, когда Майя уже научилась скрывать свои видения, случилось непредвиденное.

Во время церемонии в честь дня рождения Шуддходаны, когда жрецы лили масло в огонь, пламя вдруг взметнулось вверх, образовав четкий силуэт – фигуру сидящего человека с поднятой рукой.

Толпа ахнула. Брахманы зашептались. А Майя, не в силах сдержаться, вдруг четко сказала:

– "Он придет через семь лет".

Шуддходана резко обернулся. В его глазах читался не гнев, а… страх?

– "Кто?"

– "Тот, кто изменит все", – прошептала Майя, сама не понимая, откуда берутся эти слова.

В тот вечер они впервые спали в разных покоях. А через месяц царь начал строить новую стену вокруг дворца – выше, крепче, непреодолимее.

Но Майя знала: никакие стены не остановят того, что предначертано водами озера Анарта.

Шло время…

Капилавасту привыкло к блеску оружия и громким речам воинов. Но с приездом Майи во дворце появились островки тишины. Она не любила шумных пиров, предпочитая уединяться в южном саду, где рабыни по ее приказу разбили цветник из голубых лотосов – таких же, как росли в Девадахе у храма богини.

– "Госпожа, царь ждет тебя на совете", – робко напоминала ей служанка.

Майя откладывала свиток с поэмами Вальмики (редкая роскошь, привезенная за три года караваном из Таксилы) и медленно поднималась. Ее движения напоминали течение реки в сезон засухи – плавные, но полные скрытой силы.

– "Скажи мужу, я приду после омовения".

Она знала: Шуддходана ценил эту ее особенность. В мире, где все торопились кричать, ее молчание становилось островком покоя.

На двадцатом году замужества, когда отчаявшиеся лекари уже шептались о бесплодии, Майя начала просыпаться по ночам с криком.

– "Опять?" – Шуддходана садился на ложе, его рука непроизвольно тянулась к мечу.

– "Один и тот же…" – она дрожала, обнимая колени. "Лес. Огромное дерево. И ребенок – нет, не ребенок, а свет в форме ребенка…"

Царь хмурился. Он не понимал этих мистических бредней. Но когда на третий раз Майя описала точное расположение войск Косалы (о котором узнали лишь на следующее утро), приказал позвать брахманов.

Те, разложив перед собой священные символы, долго совещались:

– "Это дар, госпожа", – наконец сказал старший. "Но каждое видение забирает часть твоей жизненной силы. Ты должна…"

– "Я знаю", – перебила его Майя.

Она уже решила. Если это цена за ребенка – она заплатит.

Годы текли, словно воды реки Рони в сезон засухи – медленно, но неумолимо. С каждым новолунием служанки все печальнее качали головами, унося из царских покоев чистые, незапятнанные полотна.

Майя сидела в своем саду, где некогда высаженные ею саженцы жасмина уже превратились в высокие кусты. Ее пальцы механически перебирали лепестки, но взгляд был устремлен куда-то далеко – возможно, в прошлое, к берегам озера Анарта, где когда-то девушки плели венки для богини плодородия.

– "Госпожа…" – робко заговорила молодая рабыня, прерывая ее раздумья. "Брахманы принесли новое снадобье".

На серебряном подносе дымилась чаша с густой жидкостью, пахнущей полынью и чем-то металлическим. Майя сжала кулаки – она уже узнала этот запах. В прошлый раз после такого "лекарства" она три дня не могла подняться с постели.

– "Оставь", – тихо сказала она.

В тени колоннады мелькнула фигура Шуддходаны. Он наблюдал за этой сценой, его лицо оставалось непроницаемым, но пальцы впились в резные деревянные украшения колонны так, что побелели костяшки.

На пятый год бесплодия слухи поползли по Капилавасту, как змеи по болоту.

– "Проклятие", – шептались женщины у колодца. "Озерные духи мстят за то, что увезли их дочь".

– "Бесплодна, как пустыня", – смеялись воины в тавернах, не зная, что царь стоит за тонкой перегородкой.

Шуддходана не наказал их. Он просто вышел, и смех мгновенно замер. Царь молча прошел между столами, и там, где он ступал, на деревянном полу оставались кровавые следы – он шел босиком, предварительно наступив на осколки разбитого кубка.

На десятый год Майя сама пришла к мужу с неожиданной просьбой.

– "Возьми вторую жену", – сказала она, глядя куда-то за его плечо. "Твоей династии нужен наследник".

Камин в покоях царя потрескивал, отбрасывая блики на его неподвижное лицо.

– "Ты знаешь, что не в этом дело", – наконец ответил он. "Лекари говорили – проблема не в тебе".

Майя резко подняла глаза – впервые за этот разговор.

– "Но народ не будет верить лекарям. Народ верит в царицу, которая…"

– "Довольно!" – он ударил кулаком по столу, и стоявшая там статуэтка священной коровы упала, разбившись на куски. "Я не изгоню тебя в дальние покои. Не сделаю так, как поступил мой отец с матерью после…"

Он резко замолчал, но Майя поняла – он вспомнил свою младшую сестру, рожденную наложницей, которую никогда не признали законной.

Тишина повисла между ними, тяжелая и липкая, как воздух перед грозой.

На десятый год Майя сама пришла к мужу с неожиданной просьбой.

– "Возьми вторую жену", – сказала она, глядя куда-то за его плечо. "Твоей династии нужен наследник".

Камин в покоях царя потрескивал, отбрасывая блики на его неподвижное лицо.

– "Ты знаешь, что не в этом дело", – наконец ответил он. "Врачи говорили – проблема не в тебе".

Майя резко подняла глаза – впервые за этот разговор.

– "Но народ не будет верить врачам. Народ верит в царицу, которая…"

– "Довольно!" – он ударил кулаком по столу, и стоявшая там статуэтка священной коровы упала, разбившись на куски. "Я не изгоню тебя в дальние покои. Не сделаю так, как поступил мой отец с матерью после…"

Он резко замолчал, но Майя поняла – он вспомнил свою младшую сестру, рожденную наложницей, которую никогда не признали законной.

Тишина повисла между ними, тяжелая и липкая, как воздух перед грозой.

На пятнадцатый год бесплодия Шуддходана сделал то, что потрясло весь двор.

Во время большого совета он поднялся с трона и объявил:

– "Если боги не дают нам ребенка, мы возьмем его у людей".

И приказал собрать всех сирот Капилавасту младше пяти лет.

Майя наблюдала за этим со своей галереи, ее сердце сжималось при виде испуганных детских глаз. Но когда она уже хотела вмешаться, произошло чудо.

Маленькая девочка, не старше трех лет, вырвалась из рук няньки и побежала прямо к трону. Никто не осмелился остановить ее – настолько уверенными были ее движения.

Она поднялась по ступеням и положила свою крохотную ладонь на царскую руку.

– "Не бойся", – сказала девочка, и ее голос звучал странно мудро для такого возраста. "Он придет. Тот, кто нужен всем".

Шуддходана замер. В зале воцарилась мертвая тишина.

А Майя, стоявшая на галерее, вдруг почувствовала странное тепло внизу живота – словно крошечное семя наконец упало на благодатную почву.

Но до рождения Сиддхартхи оставалось еще пять лет, которые прошли как один год.

В ночь перед тем сном – тем самым – Майя стояла у окна, наблюдая, как луна касается вершин деревьев в Лумбини. Ее руки сами собой легли на живот, где уже месяц ощущалось странное тепло, будто внутри разгорался крошечный огонек.

– "Ты придешь завтра, да?" – прошептала она пустоте в своем чреве.

Ветер принес запах дождя. Где-то за дворцовыми стенами завыла шакалиха.

И Майя вдруг поняла: что бы ни показал ей сон – это изменит все. Не только ее жизнь. Не только Капилавасту.

Той ночью в Капилавасту не спал никто.

Даже цикады замолкли, когда луна, круглая и тяжелая, как спелый плод, поднялась над дворцовыми стенами. Воздух был густым, наполненным ароматом ночного жасмина и предчувствием. Майя лежала на ложе из лебяжьего пуха, но не могла уснуть – ее тело было легким, почти невесомым, будто наполненным не кровью, а лунным светом.

Она закрыла глаза – и вдруг ощутила, как постель под ней исчезает.

Темнота расступилась, открыв бескрайнее небо, усыпанное звездами – но не теми, что видят люди. Эти звезды были ближе, ярче, они пульсировали, как живые сердца. Под ногами (но разве она стояла?) расстилалось серебристое море, спокойное и безбрежное.

И тогда она услышала музыку.

Не звук раковин или струн – а нечто глубинное, вибрацию самой вселенной. Оно исходило отовсюду и ниоткуда сразу, наполняя ее до кончиков пальцев.

Из-за горизонта показалось облако – нет, не облако, а нечто белое, огромное, движущееся с невозмутимым величием.

Слон.

Но не обычный – его шкура излучала перламутровый свет, каждый волосок будто был выточен из лунного камня. Шесть бивней, покрытых тончайшей резьбой с древними письменами, сверкали, как полированная кость.

Он шел по воде, не оставляя ряби.

Майя хотела бежать, но не могла пошевелиться. Хотела закричать, но губы не слушались. Слон приближался, и теперь она видела его глаза – мудрые, древние, знающие все ее тайны еще до того, как она сама их осознала.

Он остановился перед ней.

Огромный хобот поднялся, коснулся ее правого бока – и мир взорвался светом.

Не боль. Нет.

Откровение.

Она видела миллионы жизней – свои прошлые воплощения: рыбку в озере Анарта, птицу, строившую гнездо на дворцовой крыше, жрицу в забытом храме.

Видела будущее – старца под деревом, окруженного учениками; золотые ступы, сверкающие на солнце; миллионы рук, сложенных в молитве.

Видела мальчика – нет, не мальчика, а саму мудрость, одетую в детскую плоть.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.