Эдмунд Гуссерль
Идеи к чистой феноменологии и феноменологической философии. Книга 2

Книга вторая. Исследования по феноменологии конституции. Глава первая. Понятие природы вообще.
(Или: "Общее понятие природы")

§ 1. Предварительное разграничение понятий природы и опыта

(Исключение предикатов значения)

Мы начинаем наши новые рассуждения с природы – точнее, с природы как объекта естествознания. Прежде всего можно сказать, что природа – это совокупный пространственно-временной «универсум», вся сфера возможного опыта: поэтому мы привыкли считать выражения «естествознание» и «опытная наука» синонимами.

Универсум, совокупность мира, конечно, включает в себя всё «мирское», но не всё в полном смысле, не каждый возможный индивидуальный объект. Следовательно, возникает вопрос: как именно следует определять природу и восприятие природы, опыт природы? Мы сказали вначале, что природа – это область трансцендентных, а именно пространственно-временных реальностей. Однако, как вскоре выяснится, понятие реальной пространственно-временной объективности недостаточно. Сразу станет очевидно, что не все предикаты, которые в действительности приписываются пространственно-временным реальностям и фактически нами приписываются, принадлежат к сущности природного объекта как коррелята идеи естествознания. Наше рассмотрение, однако, направлено именно на природу в этом коррелятивном смысле.

Характер этой науки никоим образом не заключается в произвольном ограничении выбора своих объектов или предикатов, относящихся к ним. Скорее, в основе естествознания всегда лежит некая идея сущности природы, пусть даже неявная. Соответственно, сознание, функционирующее как естественнонаучный опыт (а значит, и как мышление, связанное с этим опытом), обладает своей существенной феноменологической единственностью, и это сознание имеет своим коррелятом природу. Определяющая «апперцепция» заранее устанавливает, что является или не является объектом естествознания, а значит, что есть или не есть природа в естественнонаучном смысле. Задача состоит в том, чтобы прояснить это.

Уже с самого начала ясно, что все предикаты, которые мы приписываем вещам в категориях приятного, прекрасного, полезного, практической пригодности или совершенства, остаются полностью за пределами рассмотрения (ценности, блага, цели, орудия, средства и т. д.). Они вовсе не интересуют естествоиспытателя; они не принадлежат природе в его смысле.

Объяснение сложных моментов:

1. «Природа как коррелят естествознания» – Гуссерль подчеркивает, что природа в научном понимании не просто «всё существующее», а то, что конституируется (формируется) в сознании через научный опыт. Это перекликается с кантовской идеей о том, что природа как объект науки – это не «вещь в себе», а конструкция рассудка («Критика чистого разума»).

2. «Предикаты значения» – Гуссерль исключает из научного рассмотрения ценностные и телеологические (целевые) характеристики. Это напоминает Макса Вебера с его принципом «свободы от оценки» (Wertfreiheit) в науке.

3. «Апперцепция» – термин, заимствованный у Лейбница и Канта, означает предустановленную схему восприятия, которая организует опыт. У Гуссерля это «правило», определяющее, что входит в научную картину природы.

4. «Трансцендентные реальности» – в феноменологии это объекты, выходящие за пределы непосредственного сознания (например, физические вещи). Их «конституция» – процесс, благодаря которому они обретают смысл в опыте.

Важно: Гуссерль задает рамки феноменологического анализа природы, исключая всё, что не относится к «объективному» научному описанию. Это подготовка к исследованию того, как сознание конституирует материальную природу.

§ 2. Естественно-научная установка как теоретическая установка.

Это станет понятным, если мы внимательнее рассмотрим характер установки субъекта, который созерцает и мыслит естественно-научным образом. Через феноменологическое описание этой установки мы узнаем, что так называемая «природа» есть не что иное, как интенциональный коррелят опыта, осуществляемого в этой установке. Наш подход сначала будет следующим: тематическая установка опыта природы и опытного исследования естествоиспытателя является доксически-теоретической. Ей противостоят другие установки: а именно, оценивающая (в самом широком смысле – оценка прекрасного и доброго) и практическая установка. Это различение установок, очевидно, отсылает к соответствующему субъекту, и потому мы говорим о теоретическом или познающем субъекте, об оценивающем и практическом субъекте.

Для теоретического субъекта природа налична; она принадлежит его коррелятивной сфере. Конечно, это не означает, что природа уже полностью определена как коррелят возможного теоретического, познающего субъекта. Природа есть объект возможного познания, но она не исчерпывает всей сферы таких объектов. Природа как таковая не содержит ценностей, произведений искусства и т. д., хотя они тоже являются объектами возможного познания и науки. Но пока наше рассмотрение будет общим.

Объяснение сложных моментов:

1. Интенциональный коррелят – термин из феноменологии Эдмунда Гуссерля, означающий, что объект (в данном случае «природа») существует для сознания только как нечто, на что направлено его внимание (интенция). То есть природа не существует сама по себе, а конституируется в акте познания.

2. Доксически-теоретическая установка – «докса» (греч. δόξα) означает «мнение» или «первичное убеждение». Здесь речь идет о теоретической позиции, которая исходит из естественной веры в существование мира (аналог «естественной установки» у Гуссерля).

3. Оценивающая и практическая установки – отсылка к различению между:

– теоретическим познанием (наука),

– аксиологическим (ценностным) отношением (этика, эстетика),

– практическим действием (воля, поступки).

Это разделение восходит к Канту («Критика чистого разума», «Критика практического разума», «Критика способности суждения»).

4. Природа как «чистая природа» – здесь подчеркивается, что естествознание абстрагируется от ценностей и искусства, что напоминает методологический натурализм (например, у Гуссерля в «Кризисе европейских наук»).

Ссылки на других философов:

– Гуссерль («Идеи к чистой феноменологии») – различение естественной и феноменологической установки.

– Кант – разделение теоретического, практического и эстетического разума.

– Хайдеггер («Бытие и время») – критика «теоретической установки» как производной от практического бытия-в-мире.

Важно: Этот параграф показывает, как феноменология анализирует научное познание, выделяя его специфику среди других модусов сознания.

§ 3. Анализ теоретической установки, теоретического интереса

Теоретическая установка: что это означает? Она определяется не просто через те осознанные переживания, которые мы называем доксическими (объективирующими), такими как представление, суждение, акты мышления (при этом мы всегда имеем в виду ненеутрализованные акты), ведь доксические переживания встречаются и в оценочной, и в практической установке. Напротив, её специфика заключается в способе, каким такие переживания выполняются или осуществляются в функции познания.

Вообще говоря, происходит не только то, что фокус субъекта проходит через переживания к тому, что представлено, воспринято, вспомнено, осмыслено; скорее, субъект живёт в этих актах, причём в феноменологически значимом смысле. Одно дело – видеть, то есть вообще переживать, испытывать, иметь что-то в поле восприятия, и совсем другое – внимательно осуществлять акт видения в специфическом смысле, «жить» в видении в привилегированном смысле, активно участвовать в «веровании» и суждении как Я в строгом смысле, совершать акт суждения как cogito, направлять активный фокус на объективное, быть направленным специфически интенциональным образом.

Опять же, одно дело – вообще быть сознающим, что небо голубое, и совсем другое – жить в осуществлении суждения («что небо сейчас голубое») внимательно, эксплицитно схватывая, специфически интенционально. Доксические переживания в этой установке, в этом способе эксплицитного осуществления (я мыслю, я совершаю акт в строгом смысле, я полагаю субъект и затем предикат и т. д.), мы называем теоретическими актами. В них не просто объект имеется для Я, но Я как Я направлено на него внимательно (и затем следует мышление, активное полагание), и таким образом оно одновременно направлено на объект схватывающим образом: как «теоретическое», оно в подлинном смысле объективирующее.

Объяснение сложных моментов:

1. Доксические переживания (от греч. doxa – мнение) – термин Гуссерля, обозначающий акты сознания, связанные с верой (убеждённостью) в существование объекта. Например, просто видеть дерево (даже без размышлений) – уже доксический акт, так как есть неявная уверенность в его реальности.

2. Ненеутрализованные акты – акты, в которых сознание не возде

рживается от суждения о существовании объекта (в отличие от эпохе – феноменологической редукции).

3. Cogito – отсылка к Декарту («Cogito, ergo sum»), но у Гуссерля это не просто «я мыслю», а акт сознания, в котором Я активно полагает объект.

4. Интенциональность – ключевое понятие феноменологии: сознание всегда направлено на объект (Брентано, Гуссерль). Здесь подчёркивается разница между пассивным наличием объекта в сознании и активным схватыванием.

5. Объективирующее сознание – не просто воспринимает, но тематизирует объект как предмет познания (ср. с Хайдеггером, у которого «теоретическая установка» – это особый модус присутствия в мире).

Связи с другими философами:

– Декарт: Гуссерль использует cogito, но переосмысляет его как интенциональный акт.

– Брентано: понятие интенциональности заимствовано у него, но у Гуссерля оно углубляется.

– Хайдеггер: позже критиковал гуссерлевскую «теоретическую установку» как вторичную по отношению к практическому бытию-в-мире («Бытие и время»).

Важно: Этот параграф показывает, как Гуссерль отличает естественную установку (пассивное переживание) от феноменологической (активное познание через рефлексию).

§4. Теоретические акты и «предданные» интенциональные переживания .

Предположим, что субъект (понимаемый здесь всегда как Я, неотделимо принадлежащее каждому cogito, как чистый субъект) является теоретическим субъектом в указанном смысле – чем он бывает лишь периодически. В таком случае он будет «объективирующим» в специфическом смысле этого слова: схватывать и полагать в качестве сущего (в модусе значимости доксической интенции бытия) объектность соответствующего смысла, а затем определять её в экспликативных синтезах, возможно, в предикативно-сужденческих.

Однако эта объектность уже сознательно конституирована до данных теоретических актов – посредством определённых интенциональных переживаний, но отнюдь не всех, которые можно выделить в чистом субъекте как относящиеся к этой объектности. Иными словами, их соотнесённость с объектом не означает, что фокус специфической интенции, управляющей всеми теоретическими актами, проходит сквозь них; скорее, он проходит лишь через те переживания, которые являются смыслообразующими или определяющими для теоретически схватываемого объекта как такового.

Остальные переживания (например, эмоциональные или переживания особого рода) действительно переживаются; как интенциональные, они также конституируют – но новые объектные слои для данного объекта, в отношении которых субъект не находится в теоретической установке. Следовательно, они не конституируют теоретически полагаемый и сужденчески определяемый объект как таковой (или не участвуют в его определении в теоретической функции). Лишь благодаря сдвигу теоретического взгляда, изменению теоретического интереса, они выходят из фазы дотеоретической конституции в теоретическую: новые смысловые слои входят в рамки теоретического смысла, и новый объект (то есть объект, интендированный в новом, более собственном смысле) становится предметом схватывания и теоретического определения в новых теоретических актах.

При этом тотальная интенция сознания существенно изменяется, а акты, ответственные за придание иных смыслов, также претерпевают феноменологическую модификацию. Насколько это необходимо, видно из того, что даже теоретические акты, посредством которых чистый субъект относится к данной объектности, ограниченной конститутивным смыслом (например, к объекту природы), – независимо от того, выступают ли они как субъективирующие, атрибутирующие, собирающие, релятивизирующие и прочие акты, – одновременно выполняют и конститутивную функцию. Таким образом, конституируются «категориальные» объектности (в строго определённом смысле – объектности мышления), которые, однако, сами становятся теоретическими объектами лишь тогда, когда теоретический субъект интенционально направляет свой схватывающий взгляд на эти новые объектности (например, на положения дел, совокупности и т. д.) и совершает новые акты, полагающие их в их бытии и определяющие теоретически – то есть акты субъекта, предиката и т. д. более высокого уровня.

Относительно этих актов высшего уровня (всегда инициируемых сдвигами фокуса специфической интенции, которые можно назвать особым видом «рефлексии»), категориальные объектности, конституированные в предшествующих теоретических актах, являются предданностями. (Аналогичная ситуация имеет место и в других случаях, например, когда эмоциональные акты функционируют как предконституция.)

Если происходит сдвиг фокуса, то преддающие акты (в нашем случае – категориальные) уже завершились в модусе своей изначальной реализации. Теперь они больше не являются активными шагами спонтанного интендирования и теоретического определения, субъект-полагания и предикат-полагания, поэтапного собирания и т. д. Они сохраняются лишь в иной, существенно модифицированной форме – как «ещё-сознавание» конституированного и его удержание (что также происходит уже в процессе развёртывания категориальных актов по отношению к предшествующим в цепи) и, далее, именно как отражение интенционального луча на его синтетические «результаты».

Эти сложные взаимосвязи действительно требуют внимания и понимания. Одновременно необходимо осознать, что специфический характер теоретической установки и её теоретических актов (реализация которых делает субъект теоретическим субъектом) заключается в том, что в них уже заранее, в определённом смысле, преднамечены объекты, которые впервые станут теоретическими. То есть они уже конституированы дотеоретически, но ещё не присвоены теоретически и не являются объектами, интендированными в преимущественном смысле, а тем более – объектами теоретически определяющих актов.

Как видно из сказанного, «предданные» объекты сами могут «проистекать» изначально из теоретических актов и в этом отношении уже быть теоретическими объектами. Это может происходить различными способами:

1. В виде только что конституированных в спонтанно совершённых теоретических актах объектов,

2. Затем – в виде направления теоретическим субъектом схватывающего интенционального взгляда на конституированное.

Это становится возможным благодаря тому, что различные спонтанные стадии акта удерживаются в сознании после их исполнения – именно в модифицированной форме пассивных состояний, и, наконец, в конце всего мыслительного процесса сознание предстаёт как единое состояние, которое, по аналогии с простым представлением, может функционировать как преддающее сознание и принимать новое теоретическое направление фокуса на объект, осознаваемый как единство.

Однако очевидно, что возможны и другие случаи. Например, положение дел, конституированное ранее в спонтанном и артикулированном мышлении, может «всплыть вновь» в форме внезапного воспоминания – через репродуктивную модификацию конечного результата прежнего мышления, которая теперь функционирует как преддающее сознание для актов новой теоретической установки. То же самое относится и к теоретическим «озарениям», в которых новые (а не просто воспроизведённые) положения дел возникают как достоверности, возможности или вероятности и служат «стимулом» для связанного с ними мышления.

Очевидно, что предданности любых актов теоретической установки (то есть категориальные акты, совершённые в изначальной спонтанности мышления) не всегда могут отсылать к теоретическим актам, из которых они проистекают. Таким образом, в каждом случае мы приходим к предданным объектностям, которые не порождены теоретическими актами, а конституированы в интенциональных переживаниях, не привносящих в них ничего от логико-категориальных образований.

До сих пор мы говорили исключительно о предданностях теоретических актов. Однако то же самое относится и к другим спонтанным актам и их предданностям, поэтому здесь требуется дополнение.

Параллельно теоретической установке существуют аксиологическая и практическая установки. В этом отношении можно установить аналогичные результаты.

Акты оценивания (в самом широком смысле – любые акты удовольствия/неудовольствия, акты позиционирования в аффективной сфере и акты, совершаемые в единстве аффективного сознания в свойственных ему синтезах) могут относиться к предданным объектностям, и их интенциональность оказывается конститутивной для объектностей более высокого уровня – аналогов категориальных объектностей в логической сфере. Таким образом, мы имеем дело с классом объектностей, конституированных как спонтанные продукты, как политетические образования политетически объединённых актов (связанных в единстве одного конститутивного акта), которые их производят. Это не просто объектности, основанные вообще (и в этом смысле – объектности высшего уровня), но именно объектности, изначально конституированные как спонтанные продукты, и только как таковые они могут быть даны в первоначальной данности.

Проясним это на примере. Ранее мы противопоставляли простое осознание (например, видение голубого неба) и теоретическое исполнение этого акта. Однако мы больше не совершаем видение в этом эминентном смысле, когда, видя сияющее голубое небо, погружаемся в восхищение им. В этом случае мы находимся не в теоретической или познавательной установке, а в аффективной.

С другой стороны, даже если мы приняли теоретическую установку (как физик, наблюдающий голубое небо), удовольствие может сохраняться – но тогда мы не живём в нём. В зависимости от смены установки происходит существенная феноменологическая модификация удовольствия, видения и суждения.

Эта характерная смена установки принадлежит, как идеальная возможность, всем актам, и ей всегда сопутствует соответствующая феноменологическая модификация. То есть все акты, которые изначально не являются теоретическими, могут быть преобразованы в таковые посредством изменения установки.

Мы можем смотреть на картину «с восхищением» – тогда мы живём в эстетическом удовольствии, в ценностной установке. Но мы также можем судить о картине (как искусствовед или историк искусства) как о «прекрасной» – тогда мы живём в теоретической или сужденческой установке, а не в оценочной.

Если под «оцениванием» понимать акт чувства, в котором мы живём, то это не теоретический акт. Но если понимать его (как часто происходит из-за двусмысленности) как оценку в форме суждения (например, предикацию о ценности), то это будет теоретический акт, а не акт чувства.

В ценностном суждении, возникающем из установки эстетического наслаждения, произведение искусства является объектом совершенно иным образом: оно интуируется не только в чувственной интуиции, но и в аксиологической. В эстетическом наслаждении (как акте) объект есть объект наслаждения, тогда как в эстетическом суждении он становится объектом в доксотетическом смысле – данным с характером эстетической привлекательности (его «что»). Это новая «теоретическая» объектность, а именно – объектность высшего уровня.

Переходя от простого чувственного восприятия к эстетической оценке, мы получаем не просто вещь, а вещь со значением ценности – ценностную вещь. Эта ценностная объектность (включающая в свой смысл «что» ценности) является коррелятом теоретического схватывания ценности и, следовательно, объектностью высшего уровня.

Заметим, что первоначальное ценностное суждение (или любое сознание, изначально конституирующее ценностный объект) необходимо содержит в себе компонент из сферы чувств. Наиболее изначальная конституция ценности происходит в чувствах – в дотеоретическом (в широком смысле) наслаждении чувствующего Я-субъекта, для чего я ещё несколько десятилетий назад в своих лекциях ввёл термин «ценностное восприятие» (Wertnehmung). Этот термин обозначает в сфере чувств аналог восприятия (Wahrnehmung) в доксической сфере, означающего первоначальное присутствие Я перед самим объектом.

Подобно тому как существует пустое интендирование в познании (например, ожидание объекта), так и в чувствах есть пустое чувствование, которое наполняется в акте наслаждения. Эта параллель и выражается в терминах «восприятие / ценностное восприятие».

То же самое относится и к сфере воли. Мы можем жить в волевом решении или же теоретически судить о том, что воля требует, предписывает и т. д.

Таким образом, речь идёт об универсальных сущностных свойствах, присущих всем актам, построенным на основе других. Субъект может изначально жить в исполнении одного акта, а затем – благодаря изменению установки – перейти в теоретическую позицию, где объект становится теоретическим объектом, то есть объектом полагания бытия, в котором Я схватывает и определяет его как сущее.

Объяснение сложных моментов и философские параллели.

1. «Предданность» (Vorgegebenheit) – ключевое понятие, означающее уже-конституированную-до-теоретического-акта объектность. Это перекликается с гуссерлевской идеей «горизонта» (Horizont) – предструктурированного поля возможных значений, в котором объект всегда уже дан до его эксплицитного тематизирования.

2. Категориальные объектности – объекты, конституированные в логических актах (например, положения дел, множества). Здесь Гуссерль развивает идеи, заложенные в «Логических исследованиях» (1900–1901), где он анализирует категориальное восприятие (усмотрение связей, а не только чувственных данных).

3. Аналогия между восприятием (Wahrnehmung) и «ценностным восприятием» (Wertnehmung) – важный момент, показывающий, что аксиологическая сфера (ценности) имеет свою интенциональную структуру, аналогичную когнитивной. Это сближает Гуссерля с Максом Шелером, который в «Формализме в этике и материальной этике ценностей» (1913–1916) также утверждает, что ценности схватываются в особых эмоциональных актах.

4. Модификация установки – переход от естественной или эмоциональной позиции к теоретической напоминает «эпохе» (воздержание от суждений о бытии) в феноменологической редукции, но здесь акцент делается на смене модуса интенциональности.

5. Спонтанность и пассивность – различение между активными (теоретическими, волевыми) и пассивными (удерживающими, ассоциативными) синтезами развито в «Анализах пассивного синтеза» Гуссерля и предвосхищает идеи Мерло-Понти о «плоти мира» как дорефлексивном фоне опыта.

Важно: данный параграф раскрывает динамику конституции объектов в различных модусах сознания, подчёркивая примат практического и аффективного опыта над теоретическим – тему, которая получит дальнейшее развитие в феноменологии Хайдеггера (бытие-в-мире) и Сартра (эмоции как способы схватывания мира).

§5. Спонтанность и пассивность; актуальность и неактуальность сознания.

Эта способность, это Я-могу субъекта, всегда может быть .что было «дотеоретически» осознанным и объективным, «подлинно» приходит в сознание в своей объективности в последующем «раскрывающем» рефлексивном теоретическом схватывании.

Здесь также следует отметить, что благодаря многообразному переплетению теоретических и иных актов возникают существенные феноменологические различия, которые легче увидеть, чем четко разграничить. Прежде всего, именно в связи с ними мы говорим о теоретической, аксиологической и практической установках, указывая тем самым, что «иметь интенциональные переживания в связи сознания» и «самостоятельно осуществлять акты как спонтанности» еще не означает занимать позицию, направленную на их объекты, и, более конкретно, не означает находиться в теоретической установке, ориентироваться на ценности или на акты вообще, на практическое – в каком бы широком смысле это ни понималось.

Мы находимся в такой установке только тогда, когда живем в соответствующих актах в привилегированном смысле: то есть направлены на их объекты особым образом. Здесь пересекаются различия двух видов.

1) Во-первых, различие между актом, осуществленным вполне спонтанно (в случае многоуровневых актов имеются артикулированные ступени), и сознанием, в котором объективность, которая должна быть конституирована через этот акт, «пассивно» присутствует в сознании в спутанном состоянии.

Каждый спонтанный акт после своего осуществления неизбежно переходит в спутанное состояние; спонтанность, или, если угодно, активность (чтобы выразиться точнее), переходит в пассивность, хотя и такого рода, что – как уже было сказано – она отсылает обратно к изначально спонтанному и артикулированному осуществлению.

Эта обратная отсылка характеризуется как таковая Я-могу или способностью, которая, очевидно, принадлежит ей, «реактивировать» это состояние, то есть преобразовать его в производство, которое осознается как «повторение» того порождения, из которого оно ранее возникло и в котором оно «снова» в конечном счете, как то же самое состояние, возникает и позволяет возникнуть в себе тому же самому результату – тому же самому конечному смыслу с той же самой значимостью.

Однако, как мы видели, такое состояние может аналогичным образом стать присутствующим в сознании, не возникнув таким образом – как вторичная пассивность – из только что завершившейся спонтанности.

2) Если мы остаемся теперь в сфере спонтанного осуществления актов, то, согласно предыдущему разъяснению, могут возникать различные спонтанности, накладывающиеся друг на друга, с различной феноменологической значимостью:

– с одной стороны, как доминирующая спонтанность – та, в которой мы предпочитаем жить,

– с другой стороны, как поддерживающая или сопутствующая спонтанность – та, которая остается на заднем плане, то есть та, в которой мы не предпочитаем жить (акты, характеризуемые как акты «интереса», независимо от их дальнейших специфических интенциональных свойств).

Например, мы получаем радостное известие и живем в радости. Теоретическим актом является тот, в котором мы осуществляем акты мышления, конституирующие для нас само известие; но этот акт служит лишь основанием для акта чувства, в котором мы предпочитаем жить.

Внутри радости мы «интенционально» (с чувственными интенциями) обращены к радостному объекту как таковому в модусе аффективного «интереса». Здесь акт обращения к радости обладает более высокой значимостью; это главный акт.

Но возможна и обратная ситуация: то есть может произойти смена установки – от радостной к теоретической. Тогда мы живем в теоретическом сознании (мы «теоретически заинтересованы»), и теоретический акт дает «главное». Мы можем по-прежнему радоваться, но радость остается на заднем плане – так происходит во всех теоретических исследованиях.

Там мы принимаем теоретическую установку, даже если одновременно могут осуществляться спонтанные и живые обращения, порождающие радость – например, живое чувство красоты явлений, возникающих в физико-оптических исследованиях.

Где-то в глубине сознания может даже созреть решение показать эти красивые явления другу, но мы все еще не в практической установке, а продолжаем оставаться с «темой» теоретической установки (кратко говоря, теоретической темой).

Снова возможен обратный переход – тогда мы оказываемся в практической установке и остаемся в ней, непрерывно следуя «практической теме», в то время как какое-то явление, близкое к нашим прежним теоретическим интересам, случайно привлекает наше внимание. Однако оно не становится для нас теоретической темой; оно остается в подчиненной роли в контексте практики – если только мы действительно не меняем практическую установку на теоретическую, не оставляем практическую тему, чтобы принять теоретическую.

Возможно, этого неполного описания будет достаточно, чтобы дать читателю достаточно ясное представление о феноменологических различиях, которые я здесь имею в виду.

Теперь, в таких тематических переплетениях, постоянно конституируются новые объективности, возможно, со все более высокими конститутивными слоями – в зависимости от того, возникают ли они из теоретических, оценочных или практических актов – и обладают тематической значимостью, смысл которой различен в зависимости от установки.

В частности, через переход к теоретической установке они снова и снова могут становиться теоретическими темами. Тогда они становятся объективными в особом смысле: они схватываются и становятся субъектами предикатов, которые определяют их теоретически, и т. д.

Естественно, аналогичным образом мы сталкиваемся во внетематической сфере, в сфере пассивности, с различными объективностями, которые осознанно (а значит, посредством интенциональности, сколь бы «спутанной» она ни была) отсылают к таким связям.

Объяснение сложных моментов и философские параллели.

1. Спонтанность vs. пассивность.

– Спонтанность (у Гуссерля) – это активное, осознанное осуществление актов (например, мышление, волевое действие).

– Пассивность – состояние, в котором объекты даны без активного участия Я (например, фоновые восприятия, ассоциации).

Эта дихотомия перекликается с:

– Кантом (спонтанность рассудка vs. рецептивность чувственности),

– Фихте (Я как активное начало, полагающее не-Я),

– Бергсоном (различие между автоматическим и свободным действием).

2. Реактивация и повторение.

Гуссерль говорит о возможности реактивировать прошлые акты – это ключевая идея его феноменологии времени (см. Лекции по феноменологии внутреннего сознания времени).

3. Теоретическая, аксиологическая и практическая установки.

– Теоретическая – направлена на познание (ср. с эпохе Гуссерля).

– Аксиологическая – ценностное отношение (влияние Брентано и Шелера).

– Практическая – действие (связь с прагматизмом и Хайдеггером).

4. Интенциональность и интерес.

Понятие «интереса» близко к:

– Ницше («перспективизм» – мы видим то, что значимо для нас),

– Хайдеггеру («забота» как структура Dasein).

Важно: Этот параграф раскрывает динамику сознания, где спонтанность и пассивность, актуальность и неактуальность постоянно взаимодействуют, создавая сложные интенциональные структуры. Гуссерль здесь закладывает основы для анализа модусов внимания, памяти и воли, что позже разовьют Сартр, Мерло-Понти и другие феноменологи.

§ 6. Различие между переходом в теоретическую установку и переходом в рефлексию.

Нам необходимо тщательно различать переход в теоретическую установку (на чем мы до сих пор сосредотачивались) и переход в имманентное восприятие, направленное на сам акт, или в имманентную ретенцию (удержание), когда этот акт уже мимолетно прошел. Последнее также представляет собой теоретическую установку: восприятие, как и ретенция, есть форма объективации, и в так называемой имманентной рефлексии над актом мы живем в этой объективации, осуществляя ее. Следовательно, мы пребываем в теоретической установке. Однако эта теоретическая установка иная – она гораздо более примечательна и, в принципе, принадлежит всем актам.

В эстетическом удовольствии мы осознаем нечто как эстетически приятное, как прекрасное. Исходным пунктом пусть будет то, что мы живем в этом удовольствии, то есть с радостью отдаемся являющемуся объекту. Затем мы можем рефлексировать над самим удовольствием, например, когда говорим: «Мне это нравится». В этом случае суждение действительно относится к моему акту удовольствия. Но совсем иное дело – направить взгляд на сам объект и его красоту.

Я схватываю красоту в самом объекте, хотя, конечно, не посредством прямого чувственного восприятия, которое дает цвет или форму. Тем не менее, именно в объекте я обнаруживаю красоту. Здесь «прекрасное» – это отнюдь не предикат рефлексии (как, например, в высказывании «Это приятно мне»). Такие объектные предикаты, как «приятное», «восхитительное», «печальное» и им подобные, по своему объективному смыслу не являются предикатами отношения, отсылающими к актам. Они возникают благодаря изменению установки, которое мы описали; при этом сами акты предполагаются. Я продолжаю испытывать удовольствие, радость или печаль, но вместо того, чтобы просто радоваться или печалиться (то есть осуществлять эти акты чувствования), я перевожу их в иной модус благодаря изменению установки. Они остаются переживаниями, но я уже не живу в них в собственном смысле. Я обращаюсь к объекту и обнаруживаю в нем (в своей измененной, теперь уже теоретической установке) корреляты этих актов чувствования, а именно: объективный слой, накладывающийся на слой чувственных предикатов – слой «восхитительного», объекта, который объективно «печален», «прекрасного», «безобразного» и т. д. Однако в теоретической установке рефлексии я не могу обнаружить объективные предикаты, а лишь те, что относятся к сознанию.

Теперь становится ясно, что всякое высказывание об объектах, их предикатах, свойствах, отношениях или соответствующих им положениях дел (например, законах) отсылает к теоретическим актам, в которых объекты даны (или могут быть даны), воспринимаются или иным образом схватываются, теоретически объясняются, мыслятся и т. д. Если мы приписываем объективности всем интенциональным переживаниям, включая аффективные (то есть объекты, к которым эти переживания относятся в модусе чувствования – например, ценности, практические объекты и т. д.), то делаем это, очевидно, с отсылкой к тому, что в сущности каждого акта заложены возможности различных теоретических направленностей внимания, в которых такие объекты могут быть схвачены как уже имплицитно содержащиеся в чувственной установке. Среди них – объекты, собственные каждому базовому виду актов, например, ценности, принадлежащие оцениванию, и т. д.

Разъяснение сложных моментов:

1. Теоретическая установка vs. рефлексия

– Теоретическая установка – это позиция, в которой мы рассматриваем объекты как данные для познания (например, научное исследование).

– Рефлексия – это поворот сознания на сам акт (например, не просто радоваться, а осознавать: «Я сейчас радуюсь»). Хотя рефлексия тоже теоретична, она иная, поскольку раскрывает имманентные структуры сознания.

2. Объективация.

– Термин восходит к Гуссерлю: процесс, в котором переживание становится предметом сознания (например, не просто чувствовать боль, а осознавать ее как «мою боль»).

3. Предикаты рефлексии vs. объективные предикаты

– «Мне это нравится» – предикат рефлексии (отсылает к моему акту удовольствия).

– «Это прекрасно» – объективный предикат (относится к самому объекту, несмотря на то что красота дана через чувство).

4. Корреляты актов чувствования

– Гуссерль развивает идею, что каждому акту соответствует объективный коррелят:

– Чувству радости соответствует «радостное» в объекте.

– Эстетическому переживанию – «прекрасное».

– Это перекликается с аксиологией Шелера, где ценности даны в эмоциональном опыте, но обладают объективным статусом.

5. Связь с другими философами

– Кант: различал «приятное» (субъективное) и «прекрасное» (обладающее всеобщностью). Гуссерль идет дальше, показывая, как «прекрасное» схватывается в интенциональном акте.

– Брентано: учение об интенциональности (сознание всегда направлено на объект) – основа гуссерлевского анализа.

– Хайдеггер: позже критиковал гуссерлевскую рефлексию за «объективирующий» подход, противопоставляя ему «бытийное» понимание.

Ключевые термины:

– Ретенция (удержание) – сохранение только что прошедшего переживания в памяти (термин феноменологии времени Гуссерля).

– Имманентное восприятие – направленность сознания на собственные акты, а не на внешний мир.

– Объективация – превращение переживания в предмет мысли.

Важно: Этот параграф важен для понимания того, как чувственные и ценностные переживания могут стать основой для теоретического познания, не теряя связи с «живым опытом».

§ 7. Объективирующие и не-объективирующие акты и их корреляты.

К этому мы сразу же присоединяем дальнейшее различение. Каждый базовый вид акта характеризуется собственным базовым видом «акт-качества» (act-quality). Так, объективирующие акты характеризуются качеством доксы (doxa), «верования» в его различных модификациях;

основной вид акта, который в широком смысле мы обозначаем как оценивающий, – именно качеством акта оценки и т. д. Теоретические акты – это те, которые собственно или явно объективируют: чтобы иметь Объекты в собственном смысле или объекты, требуется характерная установка схватывания и полагания теоретического субъекта.

Каждый не-объективирующий акт позволяет извлекать из себя объективности посредством сдвига, изменения установки. По своей сути, следовательно, каждый акт одновременно имплицитно объективирующий. По своей природе он не только надстраивается, как более высокий уровень, над объективирующими актами, но и сам является объективирующим в соответствии с тем, что он добавляет как нечто новое.

Таким образом, становится возможным погрузиться в эту объективацию, и тогда не только объект лежащей в основе объективации, но и новообъективированное в новом слое чувств приходит к теоретической данности. Если удовольствие основано на простой объективирующей перцепции, то я могу теоретически схватить не только воспринятое, но и то, что было новообъективировано посредством удовольствия. Например, я могу схватить красоту как теоретический предикат воспринятого, как было показано выше.

Теперь здесь, очевидно, есть две возможности:

1) Либо акт изначально является только объективирующим (если это вообще возможно), или, если он действительно имеет слой иного качества, пусть даже по сути переплетённый с новой объективацией, мы оставляем его вне игры и не живём в нём – и тогда схватываем лишь вещи и лишь логические характеристики вещей. Характеристики объекта, соответствующие новым актам или новым качествам, либо изначально вообще отсутствуют (если это возможно), либо остаются вне действия, вне рассмотрения. В любом случае тогда не было бы ни прекрасного или безобразного, ни приятного или неприятного, ни полезного или хорошего, ни вещей для использования, ни чашек, ложек, вилок и т. д. Все такие термины уже включают в себя, в соответствии со своим смыслом, предикаты, производные от не-объективирующих актов.

2) Либо мы движемся в сфере новых, фундированных качеств. Мы втягиваем в сферу теоретического интереса, в круг теоретической установки, также и предикаты, коррелятивные этим актам. И тогда у нас не просто вещи, но именно ценности, блага и т. д.

Объяснение сложных моментов.

1. Объективирующие и не-объективирующие акты

– Объективирующие акты – это акты сознания, которые полагают объект как нечто самостоятельное (например, восприятие, суждение).

– Не-объективирующие акты (эмоции, оценки) сами по себе не полагают объект, но могут быть переведены в объективирующую форму (например, «это красиво» вместо просто переживания красоты).

2. Докса (doxa) и её модификации

– Термин восходит к Аристотелю и феноменологии Гуссерля. Докса – это «мнение» или «вера» в широком смысле, базовый модус полагания бытия.

– В гуссерлевской феноменологии доксические модификации включают сомнение, отрицание, предположение и т. д.

3. Фундирование (основание) актов

– Гуссерль утверждает, что не-объективирующие акты (например, эмоции) фундируются на объективирующих (например, восприятии).

– Это перекликается с идеей Брентано о том, что все психические феномены либо суть представления, либо основаны на них.

4. Теоретическая установка

– Это позиция, в которой субъект рассматривает мир как объект познания, а не переживания.

– Сравнимо с «эпохе» Гуссерля – воздержанием от суждений о существовании, чтобы сосредоточиться на чистом описании феноменов.

5. Корреляты актов

– Коррелят – это то, что соответствует акту сознания (например, эмоции «радость» коррелирует «радостное событие»).

– У Хайдеггера в «Бытии и времени» это переосмысляется как «интенциональность» – направленность сознания на предмет.

Связь с другими философами.

– Франц Брентано: Разделял акты на представления, суждения и эмоции, что повлияло на Гуссерля.

– Мартин Хайдеггер: Критиковал гуссерлевский теоретизм, подчёркивая первичность «бытия-в-мире» до рефлексии.

– Макс Шелер: Развивал теорию ценностей, где эмоциональное восприятие ценностей предшествует их рациональному осмыслению.

Важно: Этот параграф Гуссерля важен для понимания того, как эмоции и оценки могут стать предметом теоретического анализа через их объективацию.

§ 8. Чувственно данные объекты как первичные конституирующие объекты.

Очевидно, что во всех этих формах конституирования объектов мы приходим к таким объектам, которые уже не отсылают к предданным объектам, возникшим из какой-либо теоретической, оценочной или практической спонтанности. Иными словами, если мы проследим интенциональную структуру любых данных объектов, а также ретроспективные указания, которые даны нам в форме вторичных рецептивностей, и если мы активируем спонтанности, приводящие соответствующие объективности к полной аутентичной изначальной данности, то мы придём – возможно, через ряд шагов – к основополагающим объективностям, ноэмам, которые уже не содержат в себе ничего из таких ретроспективных указаний и которые изначально схватываются или могут быть схвачены в наиболее непосредственных тезисах, не отсылая при этом ни к каким предшествующим тезисам, участвующим в конститутивном содержании объекта – тезисам, которые лишь должны быть реактивированы. Объекты, феноменологически характеризующиеся этим свойством – своего рода первичные объекты, к которым, в соответствии с их феноменологической конституцией, отсылают все возможные объекты – это чувственные объекты.

Однако представленная до сих пор характеристика отнюдь не является полной и совершенной. На самом деле, всё сложнее, чем кажется на первый взгляд. С этим связан тот факт, что понятие «чувственной вещи» не является однозначным, равно как и коррелятивное ему понятие репрезентации в строгом смысле – я имею в виду чувственную репрезентацию (чувственное восприятие, чувственное воспоминание и т. д.).

Разбор сложных моментов и философские параллели.

1. Конституирование объектов – процесс, посредством которого сознание придаёт смысл (значение) объектам. У Гуссерля это связано с интенциональностью – направленностью сознания на предмет.

– Сравнение с Кантом: У Канта категории рассудка конституируют опыт, но Гуссерль идёт дальше, исследуя, как объекты даны в самом сознании.

2. Ретроспективные указания (Rückverweisungen) – отсылки к предшествующим актам сознания, которые участвовали в конституировании объекта.

– Пример: восприятие дома отсылает к прошлым восприятиям его сторон (задней, боковой), но первичные чувственные данные (например, цвет, форма) не требуют таких отсылок.

3. Первичные объекты (чувственные данные) – базовые элементы опыта (цвет, звук, тактильные ощущения), которые не зависят от более сложных конститутивных актов.

– Сравнение с Юмом: У Юма «впечатления» (impressions) – простейшие элементы опыта, но Гуссерль добавляет к этому интенциональную структуру.

4. Неоднозначность «чувственной вещи» – Гуссерль указывает, что даже на уровне чувственного восприятия есть сложности (например, различие между самим ощущением и его интерпретацией).

– Сравнение с Беркли: Для Беркли «чувственные данные» (ideas) – единственная реальность, но Гуссерль рассматривает их как часть интенционального акта.

5. Чувственная репрезентация – восприятие, воспоминание и т. д., которые даны непосредственно, без опосредованных смысловых наслоений.

– Сравнение с Брентано: Брентано также разделял акты восприятия и суждения, но Гуссерль углубляет анализ, вводя понятие ноэмы (смыслового содержания акта).

Важно: Гуссерль здесь развивает идею феноменологической редукции, показывая, как сложные объекты опыта сводятся к первичным чувственным данным. Однако он подчёркивает, что даже эти данные не абсолютно просты, а требуют дальнейшего анализа. Это перекликается с его более поздней работой «Кризис европейских наук», где он говорит о «жизненном мире» как основе всякого опыта.

§9. Категориальный и эстетический («чувственный») синтез.

Исходное различие.

Отправной точкой для нас будет различие между категориальным (формальным и в определённом смысле аналитическим) синтезом и эстетическим (чувственным) синтезом.

Мы знаем, что любые объекты – независимо от их структуры (объекты любой области, любого вида и рода) – могут становиться субстратами для определённых категориальных синтезов и входить в качестве конститутивных элементов в категориальные образования объектов более высокого уровня. К последним относятся:

– коллективы (множества),

– дизъюнктивы (разделительные единства),

– положения дел (например, отношения между А и B, атрибутивные связи – «А есть а» и т. п.).

Эти образования встречаются:

– в доксической сфере (сфере веры и полагания), где одни полагания (theses) строятся на других (например, субъектные полагания служат основанием для предикатных);

– в сфере чувства и воли, где волевые акты основываются на других волевых актах (например, «цель» и «средство»).

Тем самым мы затрагиваем:

– единства эмоционального и волевого поведения,

– образования, которые по своей сути принадлежат этим единствам (например, положения дел, данные эксплицитно, но не интуитивно),

– логические образования, которые по своей сущности суть либо положения дел, либо их возможные части или моменты.

Категориальный и эстетический синтез: ключевые разл.

1. Категориальный синтез

– Осуществляется через множество полаганий (theses), которые объединяются в акте спонтанности.

– Это активная деятельность сознания, в которой синтетическая связь создаётся самим актом мышления (например, суждение «S есть P» предполагает соединение субъекта и предиката).

– Примеры: логические конструкции, суждения, категориальные объекты (множества, отношения и т. д.).

(Здесь можно провести параллель с Кантом, у которого категориальный синтез связан с деятельностью рассудка, а именно с применением категорий к чувственному материалу. Однако Гуссерль идёт дальше, рассматривая синтез не только в познании, но и в волении и чувствовании.)

2. Эстетический (чувственный) синтез

– Не является спонтанным актом, но возникает пассивно, как единство восприятия.

– Объединяет чувственные данные без участия категориального мышления.

– Пример: восприятие вещи в непосредственной данности (например, визуальное восприятие формы, цвета, тактильные ощущения).

(Этот момент перекликается с Гуссерлевой концепцией пассивного синтеза, который предшествует активной категоризации. Сравнимо также с бергсоновской интуицией как непосредственным схватыванием длительности.)

Функции эстетического синтеза.

1. Объединение частичных значений

– Восприятие вещи включает «вторичные пассивности» – неявные смысловые моменты, которые мотивируют дальнейший ход восприятия.

– Например, видя одну сторону предмета, мы имплицитно предполагаем другие стороны (этот момент развит у Мерло-Понти в феноменологии восприятия).

2. Синтез между разными сенсорными сферами

– Зрительные и тактильные данные объединяются в единый образ вещи.

3. Связь между моментами явления вещи и условиями восприятия

– Например, движение глаз при зрении или рук при осязании не осознаются явно, но влияют на восприятие.

Горизонты восприятия и имплицитные смыслы.

– Восприятие вещи всегда включает неопределённые горизонты (например, невидимые стороны).

– Эти горизонты могут быть актуализированы (например, при обходе предмета) или оставаться неявными.

– Анализ восприятия не всегда требует реактивации скрытых моментов, но всегда предполагает, что они уже латентно присутствуют в синтезе.

(Этот аспект близок Хайдеггеровскому понятию «подручности» (Zuhandenheit), где вещи даны в их функциональной целостности до тематического анализа.)

Важно:

Гуссерль различает:

– Категориальный синтез – активный, логический, основанный на полаганиях.

– Эстетический синтез – пассивный, чувственный, обеспечивающий единство восприятия до всякой рефлексии.

Это различение важно для понимания доктрины интенциональности и феноменологического метода, который стремится выявить первичные структуры сознания, лежащие в основе всех познавательных актов.

§ 10. Вещи, пространственные фантомы и данные ощущения.

Объекты, которые до сих пор служили нам представителями чувственно данных вещей, были реальными вещами, какими они даны в «чувственном восприятии» до всякого мышления (до всякой деятельности синтетико-категориальных актов). Они не являются спонтанными продуктами (не продуктами в собственном смысле, что предполагало бы подлинную активность, действие), но всё же представляют собой «синтетические» единства компонентов (такие компоненты не обязательно должны быть синтетически связаны). Единство зрительно воспринимаемой вещи не требует обязательной связи с единством тактильно воспринимаемой вещи. И это ещё не всё. Уже в конституировании чувственно данного пространственного нечто как такового, даже если это лишь чисто зрительный пространственный фантом (форма, наполненная исключительно цветом – не только без связи с тактильными или иными сенсорными данными, но и без всякого отношения к моментам «материальности» и, следовательно, к каким-либо реально-каузальным определениям), мы имеем дело со скрытым, аналитически выявляемым конститутивным синтезом. Это действительно «явление», отсылающее к кинестетическим «обстоятельствам», к которым оно принадлежит.

Аналитически мы продвигаемся всё дальше и в итоге приходим к чувственным объектам в ином смысле – тем, которые лежат в основе (конститутивно понимаемой) всех пространственных объектов, а значит, и всех вещных объектов материальной реальности, и которые отсылают нас к определённым предельным синтезам, но таким, которые предшествуют всякой тезисе.

Рассмотрим в качестве наиболее удобного примера звук скрипки. Его можно воспринимать как реальный скрипичный звук, а значит, как реальное событие в пространстве. В этом случае он остаётся тем же самым, независимо от того, удаляюсь я от него или приближаюсь, открыта или закрыта дверь соседней комнаты, где он звучит. Абстрагируясь от материальной реальности, я могу сохранить лишь пространственный звуковой фантом, являющийся с определённой ориентацией, исходящий из конкретного места в пространстве, наполняющий его и т. д. Наконец, пространственное восприятие можно и вовсе отбросить – и тогда останется лишь «чувственное данное», а не пространственно локализованный звук. Вместо сознания звука, который «там, в пространстве» остаётся неизменным, независимо от расстояния, теперь, при смещении фокуса на чувственное данное, звук предстаёт как нечто непрерывно изменяющееся.

Следует понимать, что такое звуковое данное могло бы конституироваться и без какого-либо пространственного восприятия, которое в нашем примере лишь абстрактно отброшено (или, точнее, «выключено», но остаётся в изменённом модусе переживанием – тем самым переживанием, которое пред-даёт пространственный звук). Однако стоит отметить, что это не обязательная пред-данность. Можно представить себе звук, полностью лишённый пространственной аппрегензии. Здесь, с чистым данным ощущения, мы сталкиваемся с пред-данностью, которая, тем не менее, предшествует конституированию объекта как объекта.

Мы можем описать это, противопоставив два возможных случая:

1. В фоне сознания может звучать тон, который хотя и воспринимается как объект, но не схватывается – Эго направлено на что-то другое.

2. Говоря о «звучащем тоне», мы имеем в виду состояние ощущения, которое, хотя и действует на Эго как стимул, но не обладает свойством объектного сознания, в котором звучащий тон осознаётся как объект.

Для пояснения можно привести генетический пример. Сознательный субъект, который ещё никогда не «воспринимал» звук – то есть никогда не схватывал его как объект для себя – такому субъекту никакой «объект-звук» не мог бы навязаться в качестве объекта. Но как только это схватывание происходит (первичное объектное сознание), оно может порождать объектные аппрегензии без интенционального внимания – будь то в форме воспоминания о схожих звуках или в форме фонового сознания вновь звучащего тона (последний случай мы и рассматривали).

Очевидно, не всякое внимание к звуку генетически отсылает к вниманию к уже конституированному объекту-звуку; должна существовать звуковая ощущение, которая не является ни аппрегензией объекта, ни его схватыванием. Должно быть первоначальное конституирование объекта-звука, которое как пред-дающее сознание предшествует; в строгом смысле оно не является «пред-дающим», но это сознание, которое уже аппрегензирует в терминах объектов.

Если оставить в стороне генетические соображения (которые, впрочем, не обязательно должны быть эмпирико-психологическими), то выделяются два феноменологически возможных случая:

1. Случай простой объектной аппрегензии, которая является объективирующим сознанием, но модифицированным по сравнению с сознанием, выделяющимся как внимание и схватывание.

2. Случай состояния ощущения, которое ещё не является аппрегензией в терминах объектов.

Таким образом, простая аппрегензия [Auffassung] оказывается здесь интенциональным производным от схватывания [Erfassung] – подобно тому, как репродуктивное воспоминание является производным от восприятия.

Объект изначально конституируется через спонтанность. Спонтанность самого низкого уровня – это спонтанность схватывания. Однако схватывание может быть реактивирующим – а именно, реактивацией модифицированного схватывания, которое направляет внимание схватывающего Эго на нечто, уже присутствующее в сознании как объект.

Или же оно может быть более изначальным актом, конституирующим объект наиболее оригинальным образом.

Таким образом, мы видим, что вся объективация пространственных вещей в конечном счёте отсылает к ощущению. Со всеми объективностями мы переходим от категориальных объективностей к чувственным.

К таковым относятся, с одной стороны, чувственные объективности, которые в определённом смысле являются αἰσθητά ἴδια (собственно чувственно воспринимаемым, по Аристотелю), то есть содержат репрезентанты лишь одной сенсорной сферы, причём так, что в них нет скрытых различных аппрегензий и они не отсылают интенционально к скрытым тезисам, которые могли бы быть эксплицированы через реактивацию.

Пример – звук, уже аппрегенированный как пространственный, если верно (как мы полагаем), что таким объективностям нельзя приписать интенциональные отсылки к перцептивным обстоятельствам, которые могли бы быть реализованы через соответствующие интенции.

Но от таких объектов мы в итоге приходим к чувственным данным, конституированным наиболее примитивным образом – как единства в изначальном временном сознании.

Все примитивные объекты – будь то объекты ощущения или уже конституированные единства в сфере чувственности (даже если они не являются реальными объектами в полном смысле) – изначально даны как объекты через простое однонаправленное «рецептивное» восприятие. В более широком смысле, вещные объекты, конституированные через участие нескольких сенсорных сфер, также «принимаются», но для их полной данности, как следует из предыдущего, требуются артикулированные процессы, цепочки рецепций. Можно также сказать, что первые объекты лишь приняты, а вторые – одновременно приняты и схвачены, поскольку содержат интенциональные компоненты, отсылающие к неактивным «принятиям» как скрытым составляющим.

Сложные моменты и философские отсылки:

1. Конституирование (Konstitution) – ключевое понятие феноменологии Гуссерля, означающее процесс, через который объекты приобретают смысл и значимость в сознании.

2. Кинестетические обстоятельства – отсылка к телесному движению как условию восприятия пространства (развито у Мерло-Понти).

3. Αἰσθητά ἴδια – термин Аристотеля («собственно чувственно воспринимаемое»), обозначающий качества, воспринимаемые только одним чувством (например, цвет – только зрением).

4. Рецепция vs. аппрегензия – различение между пассивным «принятием» и активным «схватыванием» объекта, важное для гуссерлевской теории восприятия.

5. Связь с Кантом – идея синтетического единства восходит к «Критике чистого разума», где Кант говорит о синтезе как условии объективности опыта.

Важно: Этот параграф иллюстрирует гуссерлевский метод редукции: от «наивного» восприятия вещей – к чистым данным сознания, лежащим в основе всякой объективности.

§11. Природа как сфера «чистых вещей» .

Давайте теперь вернемся к идее природы как коррелята современного естествознания, радикальное феноменологическое разграничение которой было целью нашего исследования до сих пор. Очевидно, что в этом смысле «природа» – это сфера «чистых вещей», сфера объективностей, которая отличается от всех других теоретически рассматриваемых сфер объектов посредством разграничения, априори прочерченного в сущности конституирующего сознания.

Мы можем (и уже могли бы легко сказать), что естествознание не знает ценностных предикатов и практических предикатов. Понятия вроде «ценное», «прекрасное», «любезное», «привлекательное», «совершенное», «доброе», «полезное», а также «действие», «работа» и т. д., равно как и понятия «государство», «церковь», «право», «религия» и другие – то есть объективности, в конституировании которых оценочные или практические акты играют существенную роль, – не имеют места в естествознании, они не относятся к природе.

Однако необходимо понять изнутри, из феноменологических источников, что это абстрагирование от предикатов, принадлежащих сферам ценности и практики, – не дело произвольного отвлечения, оставленного на усмотрение субъекта, ибо в таком случае оно не породило бы радикально замкнутой идеи научной области и, следовательно, также идеи науки, априори самодостаточной. Тем не менее, мы действительно получаем такую априори замкнутую идею природы – как идею мира чистых вещей – при условии, что становимся чисто теоретическими субъектами, субъектами чисто теоретического интереса, и затем действуем исключительно в его удовлетворение.

Однако это следует понимать в ранее описанном смысле. Тем самым мы совершаем своего рода «редукцию». Мы как бы заключаем в скобки все наши чувственно-интенциональные акты и все апперцепции, проистекающие из интенциональности чувств, благодаря которым нам постоянно являются – ещё до всякого мышления – пространственно-временные объективности в непосредственной «созерцаемости», наделённые определёнными ценностными и практическими характеристиками, которые полностью выходят за пределы слоя чистой вещи.

Таким образом, в этом «чистом» или очищенном теоретическом отношении мы больше не воспринимаем дома, столы, улицы или произведения искусства; вместо этого мы воспринимаем лишь материальные вещи. Из этих ценностно-нагруженных вещей мы воспринимаем только их слой пространственно-временной материальности; и точно так же, в случае людей и человеческих сообществ – лишь тот слой их психической «природы», который связан с пространственно-временными «телами».

Однако здесь необходимо сделать одно уточнение. Было бы неверно утверждать, что коррелятом чистой природы является чисто «объективирующее Я-субъект», которое вообще не осуществляет никаких оценок. Безусловно, это субъект, безразличный к своему объекту, безразличный к актуальности, конституируемой в явлениях; то есть этот субъект не оценивает такое бытие ради него самого и, следовательно, не имеет практического интереса к возможным изменениям этого бытия, а значит, и к их формированию и т. д.

С другой стороны, этот субъект действительно ценит знание о являющемся бытии и его определение посредством логических суждений, теории, науки. Таким образом, он ценит «оно есть так», «как оно есть?». Более того, он придаёт значение и практическим вопросам; он действительно заинтересован в изменениях и будет производить их на практике посредством экспериментов. Но делает он это не ради них самих, а лишь для того, чтобы сделать видимыми те связи, которые могут продвинуть знание о являющемся бытии.

Таким образом, коррелят природы – это не субъект, который вообще не стремится, не желает и не оценивает. Это немыслимо. Познание природы абстрагируется лишь от всех прочих ценностей, кроме познавательных: «Я не хочу ничего, кроме как обогатить своё познание природы посредством "теоретического опыта" и узнать в теоретическом знании, основанном на опыте, что же есть являющееся, что есть природа».

Всякая чистая теория, всякое чисто научное отношение возникает из теоретического интереса к объективности или классу объективностей, которые могут быть конституированы изначально. В случае естествознания эта изначально конституируемая объективность – природа, реальное единство всех природных объективностей.

Термин «природная объективность» обозначает здесь класс объектов, которые в силу своей сущностной необходимости объединяются в реально связанное единство (по отношению к сосуществующим экземплярам), при этом характерно, что оценивающее сознание как «конституирующее» ничего не внесло в их сущностное строение, то есть в содержание их смысла.

Акты оценивания, совершаемые субъектом, познающим природу (субъектом, занимающимся естествознанием) как таковым, не конституируют объекты, с которыми он имеет дело, и именно поэтому можно справедливо утверждать, что в его сфере нет ценностных объектов или подобных им.

Однако здесь следует отметить один момент. Акты оценивания и воления – чувствование, желание, принятие решений, действие – не исключены из сферы, имеющей здесь значение; напротив, они полностью принадлежат ей, даже если не выступают как носители ценностных предикатов или других аналогичных.

Мы несём с собой всё сознание как объект, но позволяем себе «конституировать объекты» только через доксическое (познавательное) объективирующее сознание, а не через оценивающее. Сфера вещей, доступных нам в таком опыте, должна теперь определить для нас сферу естествознания.

С этого момента мы остаёмся исключительно в естественнонаучной установке, и нам ясно, что тем самым мы совершаем своего рода отстранение, своего рода ἐποχή (эпохе).

В обыденной жизни мы вообще не имеем дела с природными объектами. То, что мы принимаем за вещи, – это картины, статуи, сады, дома, столы, одежда, инструменты и т. д. Это все – ценностные объекты различного рода, объекты употребления, практические объекты. Они не являются объектами, которые можно найти в естествознании.

Разбор сложных моментов и философские параллели.

1. «Мир чистых вещей» – Гуссерль здесь развивает идею природы как объекта естествознания, очищенного от ценностных и практических характеристик. Это перекликается с:

– Кантом («Критика чистого разума»), где природа как предмет науки конституируется априорными формами рассудка.

– Гуссерлевской феноменологической редукцией (эпохе), которая «заключает в скобки» естественную установку, чтобы выявить чистые структуры сознания.

2. Различие между «вещью» и «ценностным объектом» – Гуссерль подчёркивает, что в естествознании мы имеем дело не с привычными вещами (дом, стол), а с их материальным субстратом. Это напоминает:

– Хайдеггера («Бытие и время»), где «подручное» (Zuhandenes) – это вещи в их практическом использовании, а «наличное» (Vorhandenes) – объективированный взгляд на них.

3. Роль оценивающего сознания – Гуссерль утверждает, что познающий субъект не полностью лишён оценивания, но его интерес направлен на познание. Это сближает его с:

– Максом Шелером (феноменология ценностей), который, однако, настаивал на первичности эмоционально-ценностного восприятия мира.

4. ἐποχή (эпохе) – ключевой термин феноменологии, означающий воздержание от суждений о существовании мира. Здесь Гуссерль применяет его к естественнонаучной установке, что необычно, так как обычно эпохе связано с трансцендентальной редукцией.

Важно: Гуссерль показывает, что естествознание возможно только благодаря специфической теоретической установке, исключающей ценностные и практические аспекты. Однако это не означает, что познающий субъект полностью лишён оценивания – он просто подчиняет его познавательной цели. Этот анализ предвосхищает более поздние дискуссии о соотношении науки и «жизненного мира» (Lebenswelt).

Глава вторая. Онтические смысловые слои вещи как таковой в интуиции.

§ 12. Материальная и животная природа

Мы направляем наше внимание на совокупность «реальных» вещей, на весь мир вещей, «универсум», природу, которая в своих формах пространства и времени охватывает все фактические реальности, но также включает в себя (очевидно, по существенным основаниям) и все априорно возможные реальности.

Уже при первом взгляде здесь бросается в глаза существенно обоснованное различие между природой в более строгом смысле – низшим и первичным смыслом, то есть материальной природой, – и природой во втором, расширенном смысле, то есть вещами, обладающими душой, в подлинном значении «живого», животной природой. Всё, что мы принимаем за существующее в обыденном смысле (а значит, в натуралистической установке), включая, таким образом, ощущения, представления, чувства и психические акты и состояния любого рода, принадлежит в этой установке именно живой природе; это «реальные» акты или состояния, онтологически характеризующиеся тем, что они суть деятельности или состояния животных или людей и как таковые являются частью пространственно-временного мира. Следовательно, они подчинены определениям, которые присущи «всякой индивидуальной объективности вообще».

Всякое вещное бытие протяженно во времени; оно имеет свою длительность и благодаря ей строго вписано в объективное время. Таким образом, со своей длительностью оно занимает фиксированное место в едином мировом времени, которое есть универсальная форма существования для всякой вещности. Всё остальное, чем вещь «является» согласно иным существенным определениям, принадлежащим ей, она есть в своей длительности, с более точным определением своего «когда». Поэтому мы уместно различаем временное определение (длительность вещи) и реальный признак, который, как таковой, наполняет длительность, распространяется на неё. Именно в силу этого априори необходимо, чтобы всякий признак вещи на протяжении её длительности либо непрерывно изменялся по своему содержанию, либо вообще не изменялся, причём в первом случае допустимы отдельные дискретные скачки. Если временное наполнение её длительности изменяется – непрерывно или скачкообразно, – то вещь «изменяется»; если же нет, то вещь остаётся неизменной.

Кроме того, всякое вещное бытие имеет своё место в мировом пространстве, относительное по отношению к любому другому вещному бытию и в принципе изменяемое. Вещь подвижна в пространстве в силу телесной протяжённости, которая принадлежит ей по существу и исключительно ей свойственна и которая может постоянно изменять своё местоположение в пространстве. Эти положения могут быть поняты настолько универсально, что они фактически и априори применимы к любому вещному бытию вообще.

Однако здесь возникает различие – именно в отношении телесной протяжённости – между вещностью материальной и вещностью в смысле животной природы. Не случайно Декарт обозначил extensio (протяжённость) как существенный атрибут материальной вещи, которая поэтому также называется просто телесной – в противоположность психическому или духовному бытию, которое в своей духовности как таковой не обладает extensio, а, скорее, по существу исключает её. Действительно, прежде всего следует уяснить, что extensio, правильно понятая, отличает природу в первом смысле от природы во втором смысле, хотя всеобъемлющий существенный атрибут материального бытия – не просто протяжённость, а материальность, поскольку последняя сама по себе требует как временной, так и пространственной протяжённости. Но важнее всего здесь понять особый способ, каким всё остальное, принадлежащее материальной вещи, априори (то есть по существу) соотносится с её протяжённостью.

Духовная природа, понимаемая как животная природа, представляет собой сложное единство, состоящее из низшего слоя материальной природы, чьей существенной чертой является extensio, и неотделимого высшего слоя, имеющего принципиально иную сущность и, прежде всего, исключающего протяжённость. Таким образом, даже если всеобъемлющей существенной чертой материальной вещи является материальность, всё же понятно, почему extensio может быть принята за существенный отличительный признак, дифференцирующий материальное от психического или духовного.

Объяснение сложных моментов и философские ссылки.

1. «Extensio» у Декарта.

– У Декарта (Meditationes de Prima Philosophia) extensio (протяжённость) – главный атрибут материальной субстанции (res extensa), тогда как мышление (cogitatio) – атрибут духовной субстанции (res cogitans).

– Здесь автор соглашается с декартовским различением, но уточняет, что материальность включает не только пространственную, но и временную протяжённость.

2. Дуализм материального и духовного.

– Различение «низшего» (материального) и «высшего» (духовного) слоёв в животной природе напоминает аристотелевскую гилеморфизм (единство материи и формы), но с феноменологическим уклоном: духовное не сводится к протяжённости, но «надстраивается» над ней.

3. Феноменология времени и пространства.

– Идея о том, что вещь «имеет своё “когда”» в объективном времени, перекликается с Гуссерлем (Лекции по феноменологии внутреннего сознания времени), где время рассматривается как форма конституирования предметности.

4. Непрерывность и дискретность изменений.

– Утверждение о том, что изменения могут быть либо непрерывными, либо скачкообразными, отсылает к Лейбницу (Monadology), где мир состоит из монад, чьи изменения могут быть незаметными (непрерывными) или резкими.

5. Критика натурализма.

– Упоминание «натуралистической установки» (где психическое тоже считается частью природы) критикуется в феноменологии Гуссерля (Кризис европейских наук), где такой подход считается редукционистским.

Ключевые термины.

– Extensio – протяжённость (у Декарта – главное свойство материи).

– Материальность – более широкое понятие, включающее не только пространственную, но и временную определённость.

– Духовная природа – здесь: животная природа как единство телесного и психического.

Важно: Этот параграф закладывает основы для дальнейшего анализа различий между материальными и живыми сущностями в феноменологической онтологии.

§ 13. Значение протяженности для структуры «вещей» вообще и материальных вещей в частности.

Что сейчас крайне важно – это прояснить своеобразный способ, каким всё, чем вещь является в прочих отношениях и по своей сущности, соотносится с протяженностью, которая необходимо принадлежит ей. Кроме того, важно понять, как, совершенно иначе, психические определения, принадлежащие животным реальностям, обретают – благодаря укоренённости психического в материальном – пространственную определенность, которая также необходима им.

Под пространственной (точнее: телесной) протяженностью вещи мы понимаем пространственную телесность, относящуюся к её конкретному сущностному содержанию именно так, как она принадлежит этому содержанию в полной определённости.

Соответственно:

– не только каждое изменение величины (при сохранении той же пространственной формы) влечёт изменение протяжённости,

– не только каждое изменение формы (при сохранении величины) или любая деформация в каком бы то ни было смысле делает то же самое,

– но и всякое изменение положения есть изменение протяжённости.

Таким образом, протяжённость – это не просто «кусок пространства», хотя в каждый момент времени существования вещи она с ним совпадает. Из её сущности следует, что ни само пространство, ни любой его фрагмент не могут двигаться; пространство не может иметь «дыры», то есть места, лишённого пространственности, которое лишь потом заполняется добавлением. Оно абсолютно неподвижно; его части – не «протяжённости» в нашем смысле, не «тела» (например, абсолютно неподвижные тела в физическом смысле).

Протяжённость как изменчивое свойство материальной вещи.

Я утверждаю, что эта определённость как изменчивая (пространственная протяжённость или телесность) занимает совершенно особое место среди конститутивных свойств материальной вещи.

В сущность протяжённости входит идеальная возможность дробления. Отсюда очевидно, что:

– любое дробление протяжённости дробит саму вещь – то есть расщепляет её на части, каждая из которых вновь обладает полной вещной характеристикой (характеристикой материальности).

– И наоборот: любое разделение вещи на вещи, любое её дробление как таковое дробит и её протяжённость.

Иными словами, вещь не просто «имеет протяжённость» в том смысле, что среди прочих её определений есть одно, называемое «телесная протяжённость». Напротив, всё, чем вещь является по своему содержанию – как в целом, так и в частностях, и особенно всё, чем она является в себе (согласно своей полной, наполняющей время сущности, согласно своим собственным чертам) – вещь протяжённа, она есть нечто, заполняющее телесное пространство.

Различие между геометрическими и реальными качествами.

Существует принципиальное различие между:

– телесными пространственными определениями вещи (величина, форма, фигура и т. д. – идеально говоря, геометрические определения)

– и её реальными качествами (то есть способами их проявления в данных обстоятельствах, точнее – в текущих временных фазах).

Каждая телесная качественность вещи «заполняет пространственное тело»; вещь распространяется в этом качестве; в каждом из них она заполняет свою телесность (свою протяжённость), и то же самое верно для всех реальных качеств в один и тот же момент времени.

Естественно, то, что верно для целого, верно и для любой части. В частности:

– каждая вещь уникальна,

– каждая может иметь свою особую пространственную протяжённость

– и заполнять её качественно совершенно разными способами.

Способ заполнения тела, его квалификация, «заполнение пространства» (если использовать этот не совсем точный, но привычный оборот) могут различаться в зависимости от типа свойств и от того, учитываем ли мы устойчивые качества или лишь реальные состояния (в изменении которых проявляются тождественные качества). Однако универсальный тип всегда и необходимо один и тот же.

О каждом виде качества можно сказать, что оно может иметь свои особые способы заполнения телесного пространства, покрытия его, распространения по нему. Но непременно это будет качество, которое заполняет.

Первичные и вторичные качества.

Вещь не знает иных экстенсивных определений, кроме:

1. чистой телесности (первичное качество)

2. и модифицирующих чувственных качеств – «квалифицирующих» вторичных качеств.

– Мгновенная окраска вещи (то есть её текущее оптическое состояние из множества возможных, в котором проявляется единство её тождественных оптических свойств) покрывает всю внешнюю поверхность телесной вещи определённым образом.

– Однако совершенно иначе теплота заполняет тёплое тело,

– иначе запах заполняет пахнущее,

– и ещё иначе – вес и подобные реальные определения.

Вес имеет свою протяжённость в том смысле, что любое дробление вещи, сколь угодно тщательное, дробит и сам вес вещи.

Вещь может в изменении условий своего существования приобретать и вновь утрачивать те или иные заполняющие свойства. Без телесной протяжённости нет никакого веса. Однако, конечно, и сама протяжённость не может существовать сама по себе; её особое положение – не положение одного реального свойства среди других.

Протяжённость как сущностная форма реальных свойств.

Вещь есть то, что она есть, в своих реальных свойствах, но каждое из них, взятое отдельно, не необходимо в том же смысле. Каждое – это луч бытия вещи.

Но телесная протяжённость – не луч реального бытия в том же смысле; она не является (строго говоря, «никоим образом не является») реальным свойством. Скорее, она есть сущностная форма всех реальных свойств.

Вот почему пустое телесное пространство реально есть ничто; оно существует лишь в той мере, в какой вещь со своими вещными свойствами протяжена в нём.

Точнее: тело – это реальное определение, но фундаментальное определение (сущностное основание) и форма для всех прочих определений.

Протяжённость как сущностная характеристика материальности.

В этом смысле протяжённость – это сущностная характеристика материальности, хотя (а точнее, именно потому, что) она в совершенно ином смысле является «реальным свойством»; это сущностный атрибут, если использовать термин в таком значении.

Она выражает характерную сущностную форму существования для материального или физического бытия (сущностную форму для всех реальных определений, в которых раскрывается вещное существование) – и, следовательно, для чисто физической вещи, хотя и не для вещи в её полноте, поскольку в сущность вещного бытия как целого входит также темпоральность.

Пространственность психического и проблема тела.

Люди и животные имеют своё положение в пространстве и движутся в нём как чисто физические вещи. Можно сказать, что они делают это «благодаря» своим телам.

Однако было бы странно утверждать, что движется только тело человека, но не сам человек, что «тело человека идёт по улице, едет в машине, живёт в деревне или городе», но не человек.

Таким образом, уже с самого начала видно, что и в этом отношении среди свойств тела есть различия.

Можно сказать, что тело обладает такими свойствами, как вес, размер и т. д., которые мы приписываем и другим, и себе, хотя и с полным осознанием, что они по праву принадлежат лишь материальному телу. Очевидно, лишь поскольку у меня есть тело, у меня есть размер и вес. Если я приписываю себе местоположение, то это и местоположение моего тела.

Но не чувствуем ли мы изначально определённое различие, в силу которого пространственность принадлежит мне несколько более существенно?

Но давайте рассмотрим этот вопрос систематически.

.Философские параллели и пояснения

1. Декарт и дуализм res extensa и res cogitans.

– Гуссерль здесь развивает идею, близкую к картезианскому разделению на протяжённую субстанцию (материя) и мыслящую субстанцию (сознание). Однако, в отличие от Декарта, он не противопоставляет их резко, а показывает, как психическое укоренено в телесном.

2. Кант: пространство как априорная форма чувственности.

– У Канта пространство – не объективная реальность, а форма восприятия. Гуссерль же говорит о конститутивной роли протяжённости в самой структуре вещи.

3. Беркли и вторичные качества.

– Как и Беркли, Гуссерль различает первичные (объективные, геометрические) и вторичные (чувственные) качества, но не сводит реальность к восприятию.

4. Мерло-Понти: феноменология тела.

– Позднее Мерло-Понти разовьёт идею о том, что тело – не просто объект, а «точка зрения на мир», что перекликается с гуссерлевским анализом телесности.

Ключевые термины.

– Протяжённость (Extension) – не просто пространственность, а форма реальности материальной вещи.

– Телесность (Corporeality) – конкретная наполненность пространства вещью.

– Первичные/вторичные качества – различение, идущее от Локка, но у Гуссерля акцент на способе заполнения пространства.

– Конститутивные свойства – те, без которых вещь не была бы сама собой.

Важно: Этот параграф закладывает основы для понимания материальности в феноменологии и подготавливает переход к анализу телесности и душевного.

§ 14. Значение протяженности для структуры животного мира.

Объекты природы во втором, расширенном смысле – это, взятые в полной конкретности, животные реальности, характеризующиеся как тела с душой. Они являются обоснованными реальностями, которые предполагают в себе, в качестве своего низшего слоя, материальные реальности – так называемые материальные тела. Более того, у них есть (и в этом их новизна) помимо специфически материальных определений еще и новые системы свойств – психические. При этом мы оставляем открытым вопрос, следует ли под этим заголовком проводить различие на два слоя: чувственный (эстетический) и собственно психический.

В опыте эти новые свойства, о которых мы говорим, даны как принадлежащие соответствующему телу, и именно благодаря им оно называется телом или организмом, то есть «органом» для души или духа. С другой стороны, мы должны сказать, что эти свойства не являются материальными, а это значит, что по своей сущности они не обладают протяженностью, они даны не так, как даны все свойства, наполняющие телесную протяженность.

Но то, являются ли свойства протяженными или нет, а значит, являются ли объекты, обладающие этими свойствами, материальными или нет, – это не случайные, а сущностные вопросы. Люди и животные обладают материальными телами, и в этом отношении они обладают пространственностью и материальностью. Однако в том, что специфически человечно и животно, то есть в психическом, они не материальны, и, следовательно, взятые как конкретные целостности, они не являются материальными реальностями в строгом смысле.

Материальные вещи поддаются фрагментации, что связано с протяженностью, принадлежащей их сущности. Но люди и животные не могут быть фрагментированы. Люди и животные пространственно локализованы; и даже психическое в них – по крайней мере, в силу своей сущностной обоснованности в телесном – причастно пространственному порядку. Мы даже скажем, что многое из того, что включается под широким (и первоначально не проясненным) заголовком психического, имеет нечто вроде распространенности (хотя и не пространственной протяженности). Однако в принципе ничто на этой стороне не является протяженным в строгом смысле – в том специфическом смысле протяженности, который мы описали.

Разбор сложных моментов и философские параллели.

1. «Обоснованные реальности» (founded realities).

– Термин восходит к феноменологии Эдмунда Гуссерля (особенно к «Идеям к чистой феноменологии»). Речь идет о том, что высшие слой бытия (например, психическое) возникают на основе низших (материального), но не сводятся к ним.

– Аналогии:

– У Николая Гартмана в «Новой онтологии» – слои реальности (материальное, органическое, психическое, духовное).

– У Аристотеля («О душе») – душа как форма тела, не существующая отдельно от него.

2. «Психическое не обладает протяженностью» .

– Прямая отсылка к Декарту («Размышления о первой философии»), который противопоставлял res extensa (протяженную субстанцию, материю) и res cogitans (мыслящую субстанцию, дух).

– Критика: у Спинозы («Этика») психическое и физическое – атрибуты единой субстанции, а не отдельные сущности.

3. «Фрагментация материального vs. нераздельность живого».

– У Гегеля («Философия природы») организм – целое, которое нельзя разложить на части без утраты сущности.

– Современная философия сознания (например, Дэвид Чалмерс) обсуждает, почему сознание нельзя «разделить» так же, как физический объект.

4. «Психическое имеет распространенность, но не протяженность».

– Намек на гуссерлевское понятие интенциональности: сознание «направлено» на объект, но не занимает места в пространстве.

– У Бергсона («Материя и память») – различие между пространством (материя) и длительностью (сознание).

1. Живые существа как единство материального и психического.

Гуссерль развивает идею "обоснованных реальностей" (fundierte Realitäten):

– Материальное тело (низший слой) – это субстрат, подчиняющийся законам физики (протяженность, делимость, каузальность).

– Психическое (высший слой) – нередуцируемо к материи, но не существует без нее (ср. с аристотелевской душой как формой тела).

– Организм – не просто механизм, а целостность, где психическое "оживляет" материальное (ср. с витализмом Дриша или философской антропологией Шелера).

Критика натурализма: Гуссерль отвергает редукцию жизни к физико-химическим процессам (как у материалистов XIX века).

2. Психическое непространственно, но связано с телом .

– Декартовское влияние:

– Res extensa vs. res cogitans – душа не имеет протяжения, но соединена с телом (через шишковидную железу).

– Гуссерль отвергает дуализм, но сохраняет идею качественного различия: психическое дано в имманентном времени сознания, а не в пространстве.

– Связь с телом:

– Психическое локализовано (болит именно моя рука), но не протяженно (боль нельзя измерить в метрах).

– Это близко к Мерло-Понти ("Феноменология восприятия"): тело – не объект, а "точка зрения на мир".

3. Неделимость жизни vs. делимость материи.

– Холизм:

– Организм – не сумма частей, а целое, определяющее свои части (ср. с Гегелем: "Истинное есть целое").

– Разрезанное животное умирает – оно перестает быть собой, в отличие от разбитого камня.

– Виталистические мотивы:

– У Гуссерля нет "жизненной силы" (как у Дриша), но есть акцент на интенциональности и смысловой организации живого.

– Критика: Хайдеггер ("Бытие и время") позже скажет, что жизнь – не "свойство" организма, а способ бытия-в-мире.

4. Важные уточнения.

– Не путать с дуализмом: Гуссерль – не дуалист, как Декарт, а феноменолог: психическое и материальное – коррелятивные аспекты опыта.

– Влияние на современность:

– Эта проблематика жива в философии сознания (Чалмерс: "трудная проблема сознания").

– Биосемиотика (Уэкскюль) тоже говорит о "жизненном мире" организма как нередуцируемом к физике.

Важно:

Гуссерль здесь:

1. Противопоставляет механистическому взгляду на жизнь феноменологический (живое – осмысленное единство).

2. Отвергает пространственность психического, но не разрывает связь души и тела.

3. Настаивает на целостности живого – это станет основой для экзистенциальной и герменевтической антропологии.

§ 15. Сущность материальности (субстанции).

Прежде чем углубиться в различие между локализацией и протяженностью, а также исследовать способ связи между материальным телом и тем, что придает животности полноту (т. е. психическим), мы сначала рассмотрим более внимательно сами термины этой связи.

Физическая или материальная вещь – это res extensa (протяженная вещь). Мы уже раскрыли смысл её «атрибутивной сущности» – extensio (протяженности). Но что составляет понятие этой res? Что означает «протяженная реальность» или просто «реальность»? Говорят также о «протяженной субстанции». Но что же подразумевается под этой субстанциальностью в её наиболее универсальном смысле?

Материальная вещь подпадает под логическую категорию простого индивида («абсолютного» объекта). К ней относятся логические (формально-онтологические) модификации: индивидуальное свойство (например, качество быть вещью), состояние, процесс, отношение, комплекс и т. д. В каждой сфере бытия мы находим аналогичные вариации, поэтому для достижения феноменологической ясности необходимо вернуться к индивиду как изначальной объективности. Именно из него все логические модификации получают свою смысловую определенность.

а) Феноменологический анализ данности вещи как путь к определению сущности «материальной вещи».

Если мы хотим постичь саму вещь, то должны, стремясь ухватить её сущность и определить её концептуально, отказаться от расплывчатых выражений и традиционных философских предрассудков, обратившись к источнику ясной данности. Таким образом, нам необходимо вернуться к сознанию, в котором вещи даны нам изначально и полно, так что нам не будет недоставать ничего для постижения универсальной сущностной формы, предписывающей априорное правило для таких объектов.

Чтобы привести вещь к такой данности, недостаточно простого восприятия или даже воображения себя в акте восприятия. Этого мало. Недостаточно увидеть этот стол и бросить на него воспринимающий взгляд или даже объединить несколько восприятий стола и других вещей. Скорее, необходимо «проследить» воспринимаемое в акте восприятия и переживания (будь то реальное переживание или воображаемое). Задача состоит в том, чтобы представить себе (если нужно, через свободную фантазию) серии восприятий, связывающихся в непрерывное единство, в котором воспринимаемый объект остается одним и тем же и тем самым раскрывает в последовательности восприятий всё более полно то, что принадлежит его сущности.

В ноэме акта восприятия (т. е. в воспринятом, взятом именно как феноменологически характеризованное интенциональное объективное) содержится определенная направленность для всех дальнейших переживаний данного объекта. Стол дан в акте восприятия, но дан каждый раз определенным образом. Восприятие имеет свой перцептивный смысл – «означаемое, как оно означается», – и в этом смысле заложены указания, неисполненные антиципации и ретроспективные отсылки, которые мы должны лишь проследить.

Например, явление стола – это стол, являющийся с передней стороны, с определенным цветом, формой и т. д. В смысле этого означаемого заложено, что означаемая форма или цвет отсылают к новым явлениям в определенной последовательности, благодаря чему не только уже явленное становится явленным лучше, но и неявленные стороны (которые, однако, соозначаются, пусть и неопределенно) достигают данности, их выявляющей. Таким образом, заранее намечаются все направления определенности, заложенные в вещи как таковой, и это относится ко всем возможным мотивированным ходам восприятия, к которым я могу обратиться в свободной фантазии – и к которым я должен обратиться, если хочу прояснить смысл модусов определенности и, следовательно, полное содержание сущности вещи.

Только если мы вопрошаем само ноэматическое ядро вещи (так сказать, «смысл вещи»), приводя его к данности, развертывающейся во всех направлениях, и только если мы позволяем ответу исходить из него самого в актуальном исполнении его указаний, – только тогда мы действительно постигаем сущностные компоненты вещности и необходимые сущностные взаимосвязи, без которых немыслимо то, что вообще подразумевается под вещью.

Если бы мы захотели развить этот метод in extenso, то получили бы множество фундаментальных констатаций относительно сущности вещи. Мы ограничимся лишь некоторыми, особенно примечательными.

б) Подвижность и изменчивость как составляющие материальной вещи; схема вещи.

Прежде всего, мы легко убеждаемся, что возможности движения и покоя, качественного изменения и постоянства принципиально основаны на сущности материальной вещи вообще. Вещь может фактически быть неподвижной и неизменной, но было бы бессмысленно утверждать, что она в принципе неподвижна и неизменна. С другой стороны, она может быть абсолютно неизменной; в интуиции мы можем схватить идею вещи, неизменной во всех отношениях (хотя бы как идеальный предельный случай).

Если мы возьмем эту идею за отправную точку и будем удерживать вещь саму по себе, отвлекаясь от связей, в которых она есть вещь, то заметим, что у нас не будет никаких средств отличить сущность вещи от сущности пустого фантома, и то, чем вещь превосходит фантом, не будет дано нам в актуальной, проявляющей данности в указанном смысле.

Например, перед нами лишь фантом, когда мы учимся в стереоскопе сливать подходящие организации в телесное единство. Мы видим пространственное тело, о котором можно осмысленно спрашивать о его форме, цвете, даже о гладкости, шероховатости и других подобных определениях – и получать ответы в соответствии с истиной, например: «Это красная, шероховатая пирамида». Однако то, что является, может быть дано так, что вопросы о том, тяжелое оно или легкое, упругое, магнитное и т. д., не имеют смысла или, точнее, не находят опоры в перцептивном смысле. Мы видим именно не материальную вещь. Весь класс материальных определений отсутствует в смысловом содержании апперцепции, совершенной в данном примере.

Речь не о том, что они неопределенны и оставлены открытыми (как это бывает в любом восприятии вещи, где из-за компонентов неопределенности в схватывании многое остается неясным). Например, относительно точного цвета невидимой обратной стороны, уже как-то апперцепированной как красной: полностью ли она однородно красная или содержит пятна и полосы? Или относительно формы вещи, схваченной лишь как нечто согласованное: какова она там, где переходит в невидимое? Или: твердое это тело или мягкое, металлическое или нет и т. д.?

Скорее, дело в том, что без ущерба для иных неопределенных элементов, которые остаются открытыми, целые группы признаков вообще не представлены в апперцепции – а именно те, что относятся к материальности в указанном смысле. Точно так же мы видим радугу, голубое небо, солнце и т. д.

Отсюда мы делаем вывод: наполненное пространственное тело (квалифицированное тело), наполненное протяженно-качественным содержанием, – это ещё не вещь, не вещь в обычном смысле материально-реального. В равной мере ясно, что всякая чувственная вещь в своей данности требует как основного элемента своей сущности (а значит, неустранимо) такого наполненного пространственного тела. Она всегда дана как протяженно наполненная, но дана как нечто большее.

Мы говорим, что чувственная схема принадлежит сущности вещи, и понимаем под этим основу – телесную («пространственную») форму вместе с наполняющим её качественным содержанием. Вещь, являющаяся в покое и качественно неизменной, «показывает» нам не более чем свою схему (точнее, явленное), хотя в то же время она апперцепируется как нечто материальное. Но в этом отношении она не «показывает» себя, не приходит к собственной данности, к изначальной явленности. Если бы весь слой материальности был исключен из апперцепции, это ничего не изменило бы в «собственно» данном.

В исходном опыте, восприятии, «тело» немыслимо без чувственной квалификации; однако фантом изначально дан (а значит, мыслим) и без компонентов материальности, тогда как последние не могут существовать сами по себе (одностороннее отделение).

Если мы рассмотрим различные изменения – пространственные (перемещение, деформация) и качественные, – то снова заметим то же самое: в восприятии вещных изменений нам актуально даны лишь непрерывные последовательности чувственных схем, или, как можно сказать, чувственная схема вещи претерпевает непрерывное изменение. Но и здесь ясно, что дано лишь то, что могло бы быть дано и как чистый «фантом». Фантомы (в указанном смысле чистой пространственной данности без слоя материальности) тоже могут двигаться, деформироваться, изменяться качественно в цвете, яркости, звуке и т. д.

Следовательно, материальность может изначально со-схватываться, но не со-даваться.

Сразу стоит подчеркнуть, что понятие схемы (понятие фантома) не ограничивается одной сферой чувств. Воспринимаемая вещь имеет и свою тактильную схему, проявляющуюся в осязательном схватывании. Вообще, в полной схеме можно выделить столько слоёв, сколько есть классов чувственных данных, распространяющихся на пространственную протяженность (являющуюся чем-то тождественным) вещи. Однако схема не становится множественной из-за этого многообразия наполнения. Чувственные качества наполняют одну, абсолютно тождественную пространственную телесность и делают это на нескольких уровнях, которые из-за этой тождественности и своей сущностной неотделимости от протяженности не могут в принципе распадаться на отдельные схемы.

Рассмотрим это ещё немного ближе: пусть дано одно и то же тело, форма которого едина и протяженность которого едина, но которое даёт себя двояко – как телесность, которая и видима, и осязаема. Тело цветное; то есть оно окрашено во всех своих частях и в своей полной протяженности, либо равномерно, либо с разными цветами для разных частей (поверхности). Однако тело цветно только в своём «оптическом явлении». В «тактильном пространстве», в осязаемо являющейся (осязаемо данной) телесности цвет не дан.

С другой стороны, гладкость дана тактильно, как яркость – визуально. Влажность нельзя увидеть – только почувствовать. В лучшем случае её можно «со-увидеть», подобно тому как апперцепция шелковистой тактильности со-представляет тусклый блеск. Шероховатость можно и почувствовать, и «увидеть»; так же и ребристую поверхность.

Существует точная аналогия между способом или формой визуального наполнения телесности и тактильного; то есть каждый имеет форму переживания перехода в рамках непрерывной апперцепции; форма одна и та же. Аналогично, для самой структуры вещи, для чистой пространственной телесности, кажется, существует эта аналогия в форме комплекса, несмотря на разный способ чувственной данности.

Однако здесь мы хотим говорить не об аналогии, а о тождестве. Как приходят к утверждению тождества? Это одно и то же объективное свойство, которое проявляется и в яркости, и в гладкости. В любом случае, я принимаю тело как одно и то же. Тело имеет лишь одну структуру, одну протяженность, или, лучше: воспринимаемая вещь имеет лишь одну пространственную телесность (пространственную структуру). Кроме того, вещь имеет свой цвет, свою яркость (схваченную в видении), свою гладкость (схваченную тактильно) и т. д. Более того, она может звучать, излучать тепло или холод и т. д.

Движение тела тоже может быть схвачено посредством нескольких различных чувств как изменение места вещной пространственной телесности.

Удар и давление нельзя увидеть в собственном смысле; можно увидеть лишь их пространственные и формальные последствия. Давление, тяга и сопротивление воспринимаются не просто осязанием. Нужно «напрячь мышцы», «упираться» и т. д. Но я схватываю визуально множество событий, когда одно тело давит на другое: например, я вижу, что тело, ударяющее другое, отталкивает его, что движение тела из-за удара ускоряется или замедляется соответственно и т. д. Нечто подобное, хотя и не так легко, я схватываю через осязание и мышечное чувство.

Здесь возникает различие между геометрическим и механическим движениями, причем механическое не может быть оценено исключительно одним чувством. Более того, мы находим параллелизм между чувственными качествами и экстенсиональными событиями: тепло и холод закономерно связаны с расширением и сжатием. Везде апперцепция включает в себя через посредство «чувства» пустые горизонты «возможных восприятий»; таким образом, я могу в любой момент вступить в систему возможных и, если я их прослежу, актуальных перцептивных связей.

Мы можем сказать, что пространственное тело есть синтетическое единство множества слоёв «чувственных явлений» разных чувств. Каждый слой сам по себе однороден, относится к одному чувству; это вопрос одной апперцептивной перцепции или перцептивного многообразия, которое однородно протекает и продолжается. Каждая такая перцепция (и серия перцепций) имеет свои дополнения в виде параллельных апперцепций других слоёв, которые составляют «со-данность» (не актуальную данность), делающую возможным последующее исполнение в актуальной перцепции.

Данное оптическое исполнение визуальной схемы отсылает к тактильной стороне схемы и, возможно, к её определённому исполнению. «Ассоциативно» одно вызывает другое. Опыт учит меня узнавать новые исполнения, которые апперцепируются не как вновь возникшие, а как уже существовавшие и продолжающие принадлежать телу. Это уже имеет место для одного слоя самого по себе. Я вижу переднюю сторону схемы, и многое остаётся неопределённым сзади. Но заднюю сторону оно, конечно, имеет. Подобным же образом тело имеет и тактильную сторону (или слой); просто она пока не определена.

Тело есть единство опыта, и в смысле этого единства заложено, что оно является указанием на множество возможных опытов, в которых тело может приходить к данности всё новыми способами. Тем самым мы сначала берём тело независимо от всякой каузальной обусловленности, т. е. лишь как единство, представляющее себя визуально или тактильно через множественность ощущений, наделённое внутренним содержанием характерных черт. Некоторые из выбранных примеров (апперцепция механических качеств) уже выходят за рамки этого ограничения.

Но в сказанном также подразумевается, что при указанной предпосылке (а именно, что мы берём вещь вне связей, в которых она есть вещь) мы не находим в ходе исполнения опытов никакой возможности вынести решение, в проявляющем способе, о том, является ли испытуемая материальная вещь актуальной или же мы подвержены иллюзии и испытываем лишь фантом.

Апеллировать к существующей координации разных чувств значило бы неверно понять нашу проблему. Полагание вещи (doxa), заложенное в восприятии, очевидно мотивировано актуально данным, т. е. явленной схемой, и также очевидно, что схема, являющаяся в большем числе аспектов, должна обладать большей мотивирующей силой. Однако если бы материальность вещи не была актуально и собственно дана откуда-то ещё (генетически говоря: если бы в подобных случаях содержание определения специфически материального никогда не было нам дано), то тогда действительно не было бы ничего, в отношении чего интуиция схемы могла бы иметь мотивирующую функцию.

в) Проявление материальности вещи через её зависимость от обстоятельств.

Теперь настало время устранить недостаток, а именно снять предпосылку, которую мы до сих пор допускали. До сих пор мы брали вещь изолированно. Но вещь есть то, что она есть, в отношении к «обстоятельствам». Если мы сопоставим изменение фантома и изменение вещи, то ясно увидим, что они не одно и то же и что их нельзя различить друг от друга по чистому содержанию, которое в одном случае принадлежало бы под заголовком «материальность», а в другом – отсутствовало.

Очевидно, что изменения в вещи могут происходить, в то время как чувственная схема вообще не меняется, и наоборот, вещь может оставаться неизменной, в то время как схема меняется. Пример последнего – когда одна и та же неизменная вещь воспринимается при изменяющемся дневном свете или при хроматическом освещении, которое находится в процессе изменения, и т. д.

Реальность в собственном смысле, здесь называемая «материальностью», не лежит в простой чувственной схеме и не могла бы быть приписана воспринятому, если бы нечто вроде отношения к «обстоятельствам» не относилось к воспринятому и не имело бы для него смысла; скорее, она лежит именно в этом отношении и в соответствующем способе апперцепции.

При изменяющемся освещении, т. е. в отношении к чему-то ещё, что освещает, вещь выглядит постоянно иной, и не как попало, а определённым образом. Здесь явно налицо функциональные связи, относящие схематические модификации одного аспекта к модификациям других аспектов.

К смыслу апперцепции вещи как вещи (но не простого фантома) относится то, что такие схемы, протекающие в определённых сериях модификаций, которые то изменяются, то не изменяются определённым образом, переживаются как указания на одну и ту же вещь. Но так мы их переживаем постольку, поскольку они протекают как «зависимые» от «реальных обстоятельств», которые к ним относятся.

Так, в нашем примере мы переживаем одну и ту же вещь в отношении её оптических свойств, которые сохраняют своё единство и определённость на протяжении изменения освещения, производимого соответствующими источниками света. Поскольку схемы наполнены цветом, это единство пронизывает их. Тем самым конституируется «объективный» цвет, тот, который принадлежит вещи независимо от того, находится ли она на солнечном свету, в сумерках или в темноте шкафа, и это имеет место для любых условий освещения, к которым, таким образом, функционально относятся вполне определённые схемы, включая полное наполнение визуальной схемы.

Пока обстоятельства остаются неизменными, схема тоже остаётся неизменной. Непрерывное изменение обстоятельств влечёт непрерывное изменение схемы; и точно так же непрерывная неизменность, инвариантность в поведении явлений, функционирующих как обстоятельства, влечёт в тот же промежуток времени непрерывную неизменность зависимой от них схемы.

Таким образом, отсутствие изменения есть предельный случай изменения; оно подчиняется правилу, согласно которому сходным обстоятельствам принадлежат сходные функциональные зависимости.

Возьмём другой пример. Стальная пружина, будучи однажды приведена в движение, совершает определённые колебания и проходит через определённые последовательности состояний относительного изменения места и деформации: пружина обладает реальным свойством «упругости». Как только дан определённый импульс, происходит соответствующее отклонение от состояния покоя и определённый соответствующий способ колебания. Как только действует другой импульс, происходит другое соответствующее изменение в пружине, хотя и сходного интуитивного типа.

Если импульс отсутствует, другие обстоятельства всё же могут изменяться и действовать способом, сходным с действием импульса. Если обстоятельства (все те, которые являются «обстоятельствами» именно в отношении упругости) остаются неизменными на протяжении, то пружина остаётся в состоянии неизменности.

При сходных обстоятельствах – сходные следствия: так при сходных изменениях обстоятельств – сходные способы колебания. Общее правило, которому отсутствие изменения подчиняется как предельный случай изменения, как таковое не приходит в сознание; здесь оно выражает форму, внутренне присущую апперцепции реального свойства.

Апперцепция реального свойства включает эту артикуляцию в обстоятельства и включает функционально зависимые изменения схем таким образом, что в любом данном случае есть эта зависимость, и это не просто нечто абстрактное. С другой стороны, однако, вещь и свойство схватываются объективирующим образом, но схема и обстоятельства (понимаемые также как схематические) – нет.

Именно таким образом конституируется каждое «объективное», «реальное» свойство феноменальной вещи. Реальное самой вещи столь же множественно, сколь она имеет, в этом смысле, реальные свойства, которые суть единства по отношению к множествам схематических регуляций в отношении соответствующих обстоятельств.

г) Схема как реальная определённость материальной вещи.

Благодаря этой реализующей апперцепции (т. е. как конституирующей реальную вещь как субстрат реальных свойств) текущая схема приобретает характер реальной определённости особого смысла.

Против реального единого свойства, в нашем примере неизменного объективного цвета, стоит мгновенное реальное состояние, соответствующее «обстоятельствам» и изменяющееся по правилам. Состояние совпадает со схемой; однако это не просто схема (ведь вещь – не просто фантом).

Изменённой апперцепции соответствует изменённый коррелят. То есть в апперцепции вещи схема воспринимается не как протяжённость, наполненная лишь чувственно, а именно как изначальное проявление или «документирование» (изначальное проявление) реального свойства и, тем самым, как состояние реальной субстанции в данный момент времени.

Само свойство приходит к актуально наполняющей – т. е. изначальной – данности только тогда, когда достигается изначальное развёртывание функциональными сериями, в которых зависимости от соответствующих обстоятельств (т. е. каузальные зависимости) приходят к изначальной данности. В этом случае каузальности не просто предполагаются, но «видятся», «воспринимаются».

Тем самым очевидно, что направление взгляда в интенциональном схватывании реального свойства и направление взгляда в интенциональном схватывании каузальной зависимости его текущих состояний от соответствующих обстоятельств (которые сами затем достигают объективирующего схватывания) – разные, хотя в обоих случаях взгляд в определённом смысле проходит через схему или, точнее, через соответствующий слой её наполненности.

Даже если это одно и то же состояние конкретной ситуации, предданное для этих различных схватываний, всё же снова происходит изменение направления взгляда на саму вещь как тождественный субстрат того или иного само-проявляющегося свойства или как субстрат состояний, текуще относящихся к тем или иным обстоятельствам.

Столько направлений единства предзадано в каузальной апперцепции схемы (т. е. направлений для возможных серий перцепций в функциональном отношении к сериям воспринимаемых обстоятельств), сколько есть множественности в том, как реальная вещь, единая материальная «субстанция», определима согласно свойствам, соответствующим самому схватываемому смыслу.

И вещь имеет эти свойства (реальные, субстанциальные свойства) в актуальности, если исполняющий опыт изначально проявляет их в вещных состояниях (или модусах отношений), зависимых от обстоятельств.

Более того, апперцепция вещи, как она установлена уже в каждой отдельной перцепции и серии перцепций, несёт в себе различные модусы определённости и неопределённости. Конечно, воспринятое входит в сознание как реальное данных состояний, но лишь как более или менее определённое. Однако способ, каким неопределённость может быть определена точнее, предуказывается формальной сущностью апперцепции вещи как таковой и, кроме того, особенностью текущей частной апперцепции, т. е. именно тем, что апперцепция вещи оставляет открытым в этой особенности.

д) Более точное определение, переопределение и отмена вещного опыта.

К универсальной сущности апперцепции вещи относится также то, что в ходе опытов, в которых текущая вещь всё более богато изначально проявляется, возникают также всё более богатые направления определённости, и в них могут устанавливаться всё новые пустые точки определимости.

Априори только в ходе продолжающихся изначально проявляющих опытов может быть показано, что есть текущая вещь. Тем самым (согласно уже указанному ранее) принципиально стоят рядом как возможности:

1) возможность всецело согласных опытов, которые лишь точнее определяют;

2) возможность частично согласных, частично несогласных опытов: т. е. опытов, которые определяют ту же вещь, но новыми и различными способами;

3) возможность, наконец, непримиримых расхождений, посредством которых показывается небытие вещи, которая прежде переживалась в согласии, или небытие вещи, определённой как «новая и иная» в своих частностях.

Но если вещь есть, то она есть как тождественное реальное нечто своих реальных свойств, и эти свойства суть, так сказать, лишь лучи её единого бытия. Именно как такую тождественность вещь полагается мотивированно каждым опытом, будь он даже несовершенным и оставляющим многое открытым, и легитимирующая сила мотивации растёт вместе с богатством изначальных проявлений, обнаруживающихся в ходе опыта.

Вещь постоянна в том, что она ведёт себя так-то и так-то при относящихся к ней обстоятельствах: реальность (или, что здесь то же самое, субстанциальность) и каузальность нераздельно принадлежат друг другу. Реальные свойства суть eo ipso каузальные.

Знать вещь, следовательно, означает знать из опыта, как она ведёт себя под давлением и ударом, при сгибании и разрыве, при нагревании и охлаждении и т. д., т. е. знать её поведение в связи её каузальностей: каких состояний вещь актуально достигает и как она остаётся той же самой на протяжении этих состояний.

Прослеживать эти связи и определять реальные свойства в научном мышлении на основе прогрессирующего опыта – такова задача физики (в широком смысле), которая, ведомая таким образом от самых непосредственных единств в иерархической последовательности опытов и того, что в них изначально проявляется, восходит ко всё более высоким единствам.

Объяснение трудных моментов и философские параллели.

1. Res extensa vs. Res cogitans: критика картезианского дуализма.

– У Декарта:

– Res extensa (протяженная субстанция) – материальный мир, подчиненный механическим законам, познаваемый через геометрию.

– Res cogitans (мыслящая субстанция) – сознание, непротяженное и свободное.

– У Гуссерля:

– Отвергает дуализм как «наивный», поскольку оба термина уже предполагают некритически принятую онтологию.

– Вместо этого анализирует, как вещи даны в сознании (феноменологическая редукция). Например, стол как res extensa – не готовый объект, а единство интенциональных актов (восприятия, памяти, ожидания).

– Параллель: Хайдеггер в «Бытии и времени» развивает эту критику, заменяя дуализм структурой «бытия-в-мире».

2. Ноэма и ноэзис: структура интенциональности.

– Ноэзис – акт сознания (напр., восприятие стола), всегда направленный на объект.

– Ноэма – объект как данный (напр., «стол в перспективе, с этой стороны»).

– Пример: Когда я вижу яблоко, ноэзис – это акт восприятия, а ноэма – яблоко как «красное, круглое, находящееся там».

– Важно: Ноэма не сам объект, а его смысл в сознании. Это перекликается с Брентано (интенциональность как признак психического), но Гуссерль углубляет анализ.

– Критика: Сартр в «Трансценденции Эго» спорит с гуссерлевской ноэмой, утверждая, что она излишне объективирует сознание.

3. Схема вещи: от Канта к Гуссерлю.

– У Канта: Схема – продукт воображения, связывающий категории (напр., причинность) с чувственными данными (напр., последовательность событий).

– У Гуссерля:

– Схема – чувственно-пространственный каркас вещи (напр., визуальная форма стола), который предшествует категориальному синтезу.

– Она не зависит от рассудка и раскрывается в горизонте восприятия (напр., невидимые стороны стола «со-даны» в акте видения).

– Различие: Для Канта схема – мост между рассудком и чувственностью, для Гуссерля – имманентная структура самого феномена.

– Параллель: Мерло-Понти в «Феноменологии восприятия» развивает идею «телесной схемы» как дорефлексивного единства тела и мира.

4. Каузальность и субстанциальность: феноменологический поворот .

– Аристотель: Сущность вещи (субстанция) раскрывается через её изменения (акциденции).

– Гуссерль:

– Реальность вещи – не «голая субстанция», а единство зависимостей (напр., стол проявляется через реакции на освещение, прикосновение и т.д.).

– Каузальность – не внешний закон, а структура опыта: вещь «ведет себя» определенным образом в определенных условиях.

– Пример: Упругость пружины – не скрытое свойство, а то, как она является в серии взаимодействий (сжатий, растяжений).

– Связь с наукой: Это предвосхищает Хайдеггера («подручное» как способ данности вещи) и Уайтхеда (процессуальность вместо субстанций).

5. Критика изоляции вещи: против наивного реализма.

– Наивный реализм: Вещи существуют «сами по себе», а сознание их пассивно отражает.

– Гуссерль:

– Вещь всегда дана в интенциональном акте (напр., один и тот же стол может быть дан как «мебель», «препятствие» или «воспоминание»).

– «Материальность» – не свойство вещи, а способ её конституирования в сознании через связи с другими феноменами (напр., стол связан с комнатой, гравитацией, историей его использования).

– Радикализация: У Мориса Мерло-Понти мир – это «плоть», где субъект и объект взаимопроникают.

– Полемика: Аналитическая философия (напр., Селларс) критикует Гуссерля за «миф данного», но феноменологи отвечают, что речь не о данных, а о способах явленности.

Вывод: новаторство Гуссерля

Гуссерль преобразует классические философские проблемы (субстанция, каузальность, восприятие), переводя их в плоскость конституирования смысла в сознании. Его критика изоляции вещи и акцент на интенциональности повлияли на:

– Хайдеггера (Dasein как бытие-в-мире),

– Сартра (отказ от трансцендентального Эго),

– Мерло-Понти (телесность как первичный опыт),

– даже когнитивные науки (теории воплощенного сознания).

Важно: Этот параграф демонстрирует гуссерлевский метод феноменологической редукции: отказ от «естественной установки» в пользу анализа того, как вещи конституируются в сознании.

Его метод – не отрицание реальности, но раскрытие её как феномена, что требует отказа от «естественной установки» в пользу рефлексии.

§ 16. Конституирование свойств вещи в множественных отношениях зависимости.

Единство вещи в изменяющихся состояниях .

Как мы уже видели, единство вещи сохраняется во всех изменениях её состояний по отношению к реальным обстоятельствам (как актуальным, так и возможным) таким образом, что каждое изменение состояния (касающееся либо той же самой неизменной свойства, либо свойств, изменяющихся непрерывно или дискретно) происходит или может происходить однозначно в данном реальном контексте.

Пояснение: Здесь Гуссерль говорит о том, что вещь как единство своих свойств может меняться или оставаться неизменной в зависимости от обстоятельств. Это напоминает кантовскую "трансцендентальную апперцепцию", где единство сознания обеспечивает идентичность объекта в потоке восприятия.

Изменчивость реальных свойств.

Каждое реальное свойство изменчиво. Поэтому единства первичных проявлений (в их временной непрерывности) воспринимаются как фазы сохраняющегося единства длительности, зависящего от единства обстоятельств.

Пример: Железо плавится, меняя своё агрегатное состояние (что само является реальным свойством). Тело, движущееся к полюсу Земли, постепенно меняет свой вес.

Единство в потоке изменений.

Образование единства как тождества в потоке временных изменений не является исключительной особенностью вещи. Любое единство (даже не-субстанциальное, как простое единство длительности) априори допускает возможность либо постоянства, либо непрерывного изменения.

Пример: Чистое ощущение тона может меняться по интенсивности, оставаясь неизменным по высоте.

Иерархическая конституция свойств.

Свойства могут конституироваться на более высоких уровнях, образуя иерархии, где высшие единства проявляются через низшие и определяются посредством опытного мышления.

Связь с философией: Это перекликается с гегелевской диалектикой, где целое определяется через взаимодействие частей, но у Гуссерля акцент на феноменологическом конституировании, а не на логическом развитии.

Принцип координации данного.

Ранее мы пришли к принципу: "при схожих обстоятельствах – схожие следствия". Однако этот принцип требует уточнения, поскольку обстоятельства и следствия могут быть схематичными.

Проблема изменения свойств.

Если речь идет о свойствах низшего уровня (например, упругость пружины), то при схожих условиях мы ожидаем схожих изменений. Но если пружину нагреть докрасна, она теряет упругость – свойство изменяется, и теперь действует иная функциональная связь.

Ключевой момент: Вещь не просто меняет свойства, но эти изменения сами подчиняются правилам зависимости от обстоятельств.

Единство через изменения.

Серии изменений свойств, зависящие от изменений обстоятельств, вновь проявляют единство. Вещь зависит от обстоятельств, и в этом отношении она есть то, что она есть.

Аналогия: Это напоминает гуссерлевскую "горизонтальность" – вещь дана не изолированно, а в контексте возможных изменений.

Возможность спонтанных изменений.

Может ли вещь изменяться сама по себе? Наивное сознание допускает это, но научный подход исключает: "нет изменения без причины".

Критика: Гуссерль отмечает, что это не априорная необходимость. Теоретически вещь могла бы спонтанно потерять упругость или цвет, но опыт этого не подтверждает.

Внутренние и внешние обстоятельства.

Различаются:

1. Внешние – влияющие на вещь извне.

2. Внутренние – изменения, обусловленные самой вещью (например, распад молекулы).

Связь с наукой: Это предвосхищает различие между макро- и микроуровнями в физике.

Конституирование сложных вещей.

Вещи могут быть агрегатами (например, молекулы в теле). Их единство определяется:

– Физической связью (например, твёрдое тело).

– Химической связью (где части могут выделяться при изменении условий).

Пример: Железо не нагревается само по себе, а только под внешним воздействием.

Заключение.

Конституирование вещи в интуиции имеет слоистую структуру, начиная с простейших сенсорных схем и восходя к сложным каузальным зависимостям.

Приложение: Ограничение анализа твёрдыми телами.

Гуссерль специально рассматривает твёрдые тела, так как они:

1. Имеют устойчивую форму.

2. Легче воспринимаются (в отличие от жидкостей или газов).

3. Являются основой для конституирования более сложных материальных единств.

Пример: Воздух как среда становится заметен только при движении (ветер), тогда как твёрдые тела даны непосредственно.

Вывод: Феноменологический анализ начинается с наиболее очевидного – устойчивых, осязаемых вещей, – а затем переходит к более сложным формам материальности.

Важно: Этот параграф раскрывает гуссерлевскую концепцию конституирования вещи через её свойства и их зависимости от обстоятельств, с отсылками к Канту (единство апперцепции), Гегелю (целое и части) и научному каузальному мышлению.

§ 17. Материальность и субстанциальность

В наших рассуждениях мы намеренно позволили всеобщему вещности (т. е. «реальности») выступить с большей силой по сравнению с тем, что относится к материальности как таковой – специфической характеристике протяжённой реальности. Это всеобщее – для которого, несомненно, лучше всего подходит термин «реальность» – называется субстанцией. (К сожалению, все эти философские выражения отягощены двусмысленностью и лишены глубинной прояснённости.) Однако здесь мы получили из интуиции твёрдое содержание сущности, чьё фундаментальное значение очевидно.

Чтобы отличить эти подлинные «реальности» от обычного, самого широкого смысла слова, куда включалось бы любое индивидуальное (или временное) сущее, мы будем говорить о субстанциальной реальности; и именно это следует понимать отныне, когда мы говорим просто о субстанциальности, субстанции или вещи. Соответственно, протяжённая субстанция должна считаться у нас лишь частным типом субстанции.

Мы уже говорили выше о роли протяжённости (телесности). Из этого ясно, что определения вроде места, фигуры и т. д., относящиеся к протяжённости, не являются субстанциальными свойствами. Напротив, они целиком и полностью суть каузальные свойства. По способу своей данности они не суть единства изначального проявления, а уже принадлежат схеме.

Это не мешает и им – то есть фигуре и месту вещи – зависеть от обстоятельств в отношении изменения и постоянства или быть познаваемыми в этой каузальной зависимости. В связи с этим, специфические определения протяжённости становятся изначальными проявлениями реальных свойств, характерных для вещи, от которых, в свою очередь, зависят функционально те свойства, что изначально проявляют себя в полноте схемы.

Так мы познаём в вещи твёрдость и текучесть, упругость и т. д. Например, реагировать на удар колебаниями – и, в зависимости от обстоятельств, колебаниями определённого рода и частоты – есть изначальное проявление упругости, притом определённой и своеобразной упругости, скажем, пружины часового механизма.

Эти свойства, как и другие, суть субстанциальные свойства; они принадлежат материальной вещи, которая протяжена в пространстве вместе с ними, как и со всеми своими субстанциальными свойствами, и которая имеет свою пространственную форму и своё место – последние же сами по себе не являются материальными свойствами.

Разбор сложных моментов и философские параллели:

1. «Вещность» vs. «Материальность».

– Вещность (Dinghaftigkeit) – у Гуссерля это категория, обозначающая объективность, устойчивое бытие вещи как единства свойств.

– Материальность – конкретное свойство вещи быть протяжённой (res extensa у Декарта).

– Связь с Кантом: У Канта вещь-в-себе (Ding an sich) непознаваема, а феноменальная вещь дана через формы чувственности (пространство и время). Гуссерль же говорит о схеме (структуре восприятия), где материальные свойства проявляются через каузальные связи.

2. Субстанция vs. Акциденция.

– Субстанция (у Аристотеля – ousia, у Спинозы – то, что «существует само по себе») здесь понимается как устойчивая реальность, в отличие от изменчивых свойств (акциденций).

– Протяжённость (как у Декарта) – лишь один из видов субстанции, но не сама субстанция.

3. «Изначальное проявление» (primordial manifestation).

– Это гуссерлевский термин, близкий к интенциональному переживанию в феноменологии.

– Например, упругость пружины дана не как абстрактное свойство, а через конкретное восприятие её колебаний.

4. Схема (Schema).

– Вероятно, отсылка к кантовской «схеме» как посреднику между категориями рассудка и чувственностью.

– У Гуссерля схема – это структура восприятия, где каузальные свойства (форма, место) вторичны по отношению к субстанциальным (упругость, твёрдость).

Важно: Гуссерль здесь переосмысляет классические понятия субстанции и материальности, связывая их не с метафизикой, а с феноменологическим опытом. Субстанциальные свойства (упругость, твёрдость) даны непосредственно, а пространственные характеристики (форма, место) – уже через каузальные схемы восприятия.

Глава третья. Эстеты в их отношении к эстетическому телу.

§ 18. Субъективно обусловленные факторы конституирования вещи; конституирование объективной материальной вещи

Весь наш анализ до сих пор двигался в определённых узких рамках, границы которых мы должны теперь зафиксировать. Реальное единство, конституированное нами на различных уровнях, даже со всеми этими уровнями, ещё не достигло последнего, того уровня, на котором фактически конституируется объективная материальная вещь. То, что мы описали, – это вещь, конституированная в непрерывно-едином многообразии чувственных интуиций переживающего Эго или в многообразии «чувственных вещей» различных уровней: множественность схематических единств, реальных состояний и реальных единств на разных уровнях. Это вещь для одинокого субъекта, субъекта, мыслимого идеально изолированным, с той лишь оговоркой, что этот субъект в определённом смысле забывает о себе самом и в равной мере забыт тем, кто проводит анализ.

a) Интуитивные качества материальной вещи в их зависимости от переживающего субъекта-тела

Тем не менее, такая «самозабвенность» едва ли уместна для восстановления полной данности вещи, данности, в которой вещь проявляет свою действительную реальность. Достаточно лишь рассмотреть, как вещь проявляет себя как таковая, согласно своей сущности, чтобы признать, что такое схватывание должно изначально содержать компоненты, отсылающие к субъекту, а именно – к человеческому (или, точнее, животному) субъекту в строгом смысле.

Качества материальных вещей как эстетов, какими они предстают передо мной интуитивно, оказываются зависимыми от моих качеств, от устройства переживающего субъекта, и соотнесены с моим Телом и моей «нормальной чувственностью».

Тело – это, прежде всего, медиум всякого восприятия; оно есть орган восприятия и необходимо вовлечено во всякое восприятие. В видении глаза направлены на видимое и скользят по его краям, поверхностям и т. д. При касании рука скользит по объектам. Двигаясь, я подношу ухо ближе, чтобы услышать. Воспринимающее схватывание предполагает содержания ощущений, которые играют свою необходимую роль для конституирования схем и, следовательно, для конституирования явлений самих реальных вещей. Однако к возможности опыта относится спонтанность процессов актов представления ощущений, которые сопровождаются рядами кинестетических ощущений и зависят от них как мотивированные: с локализацией кинестетических рядов в соответствующем движущемся члене Тела связано то, что во всяком восприятии и воспринимающем обнаружении (опыте) Тело участвует как свободно движимый орган чувств, как свободно движимая совокупность органов чувств, и тем самым дано также и то, что на этом изначальном основании всё телесно-реальное в окружающем мире Эго имеет своё отношение к Телу.

Далее, очевидно, с этим связано различение, которое Тело приобретает как носитель нулевой точки ориентации, носитель «здесь» и «теперь», из которых чистое Эго интуирует пространство и весь чувственный мир. Таким образом, каждая являющаяся вещь eo ipso имеет ориентирующее отношение к Телу, и это относится не только к тому, что фактически является, но и к каждой вещи, которая может явиться. Если я воображаю кентавра, я не могу не представить его в определённой ориентации и в особом отношении к моим органам чувств: он «справа» от меня; он «приближается» ко мне или «удаляется»; он «вращается», поворачивается ко мне или от меня – от меня, то есть от моего Тела, от моего глаза, направленного на него. В фантазии я действительно смотрю на кентавра; то есть мой глаз, свободно движимый, перемещается туда-сюда, адаптируясь так или иначе, и зрительные «явления», схемы, сменяют друг друга в мотивированном «надлежащем» порядке, благодаря чему они порождают сознание переживания существующего кентавра-объекта, рассматриваемого различными способами.

Помимо своего отличия как центра ориентации, Тело, в силу конститутивной роли ощущений, значимо для построения пространственного мира. Во всём конституировании пространственной вещности участвуют два рода ощущений с совершенно различными конститутивными функциями, и это необходимо, если должны быть возможны представления пространственного.

Первый род – это ощущения, которые посредством отведённых им схватываний конституируют соответствующие черты вещи как таковой путём абстрагирования. Например, ощущения-цвета с их ощущениями-протяжённостями: именно в схватывании этих ощущений появляются телесные окраски вместе с телесной протяжённостью этих окрасок. Подобным же образом, в тактильной сфере, телесная шероховатость появляется в схватывании ощущений шероховатости, а телесное тепло – в отношении к ощущению тепла и т. д.

Второй род – это «ощущения», которые не подвергаются таким схватываниям, но которые, с другой стороны, необходимо вовлечены во все те схватывания ощущений первого рода, поскольку они определённым образом мотивируют эти схватывания и тем самым сами подвергаются схватыванию совершенно иного типа, схватыванию, которое, таким образом, коррелятивно принадлежит всякому конституирующему схватыванию.

Во всём конституировании и на всех уровнях мы необходимо имеем «обстоятельства», соотнесённые друг с другом, и «то, что зависит» от всех обстоятельств: повсюду мы находим «если-то» или «потому-что». Те ощущения, которые подвергаются экстенсивному схватыванию (ведущему к протяжённым чертам вещи), мотивированы в отношении своих фактических или возможных процессов и апперцептивно соотнесены с мотивирующими рядами, с системами кинестетических ощущений, которые свободно развёртываются в связи с их привычным порядком таким образом, что если происходит свободное развёртывание одного ряда этой системы (например, любое движение глаз или пальцев), то из переплетённого многообразия как мотива должен развернуться соответствующий ряд как мотивированный.

Таким образом, из упорядоченной системы ощущений при движении глаз, при свободном движении головы и т. д. развёртываются такие-то и такие-то ряды в видении. То есть, пока это происходит, в мотивированном порядке развёртываются «образы» вещи, которая изначально была воспринята, чтобы начать движение глаз, и, подобным же образом, зрительные ощущения, относящиеся к вещи в каждом случае. Схватывание вещи как находящейся на таком-то расстоянии, как ориентированной таким-то образом, как имеющей такой-то цвет и т. д., как можно видеть, немыслимо без такого рода мотивационных отношений.

В сущности самого схватывания заложена возможность позволить восприятию распасться на «возможные» ряды восприятий, все из которых принадлежат следующему типу: если глаз поворачивается определённым образом, то так же изменяется и «образ»; если он поворачивается иначе, определённым образом, то образ изменяется иначе, в соответствии с этим. Мы постоянно находим здесь двойную артикуляцию: кинестетические ощущения с одной стороны, мотивирующие; и ощущения черт с другой, мотивированные. Подобное, очевидно, справедливо и для осязания, и, аналогично, повсюду.

Восприятие без исключения есть единое свершение, которое возникает по существу из взаимодействия двух коррелятивно связанных функций. В то же время отсюда следует, что функции спонтанности принадлежат всякому восприятию. Процессы кинестетических ощущений здесь суть свободные процессы, и эта свобода в сознании их развёртывания есть существенная часть конституирования пространственности.

b) Значение нормальных условий восприятия для конституирования интуитивной вещи и значение аномалий (изменение Тела, изменение вещи)

Теперь процессы восприятия, благодаря которым один и тот же внешний мир присутствует для меня, не всегда демонстрируют один и тот же стиль; вместо этого есть различия, которые дают о себе знать. Сначала одни и те же неизменные объекты появляются, в зависимости от изменяющихся обстоятельств, то так, то иначе. Одна и та же неизменная форма имеет изменяющийся вид в зависимости от её положения по отношению к моему Телу; форма появляется в изменяющихся аспектах, которые представляют «её саму» более или менее «выгодно».

Если мы оставим это в стороне и вместо этого рассмотрим реальные свойства, то обнаружим, что один и тот же объект, сохраняя одну и ту же форму, действительно имеет различные цветовые явления (форма как наполненная) в зависимости от его положения относительно освещающего тела; более того, цветовые явления различны, когда он находится под разными освещающими телами, но всё это происходит упорядоченным образом, который может быть определён более точно в отношении явлений.

В то же время определённые условия оказываются «нормальными»: видение при солнечном свете, в ясный день, без влияния других тел, которые могли бы повлиять на цветовое явление. «Оптимум», достигаемый тем самым, считается тогда самим цветом, в противоположность, например, красному свету заката, который «затмевает» все собственные цвета. Все другие цветовые свойства суть «аспекты», «явления» этого превосходного цветового явления (которое последнее называется «явлением» только в другом смысле: а именно, по отношению к более высокому уровню, физикалистской вещи, которую ещё предстоит обсудить).

Тем не менее, вещи присуще то, что её нормальный цвет постоянно изменяется, именно в зависимости от того, какие освещающие тела задействованы, ясный ли день или туманный и т. д., и только с возвращением нормальных обстоятельств нормальный цвет появляется вновь. «Сам по себе» к телу принадлежит цвет как существующий в себе, и этот цвет схватывается в видении, но он всегда является иначе, и аспект, который он представляет, полностью зависит от объективных обстоятельств, и он может быть выделен там более или менее легко (с предельным случаем полной невидимости). И степень видимости влияет также и на форму.

Следует также исследовать, все ли объективные обстоятельства изначально апперцепируются как каузальные, как исходящие от вещей. Определённые обстоятельства демонстрируют периодические изменения – например, отношения ночи и дня – и соответственно вещи, которые в ином случае переживаются как неизменные, например, вещи, данные как неизменные для осязания, подвергаются периодическим изменениям в развёртывании своих визуальных характеристик.

Что касается визуального способа данности, который выявляет цветовые характеристики, а также характеристики формы, становящиеся видимыми вместе с ними, то привилегия принадлежит ясному дневному свету, так что не только форма становится видимой особенно благоприятным образом вплоть до её тонких деталей, но и в этом свете такие глобальные характеристики видимы, через которые одновременно со-общаются свойства других чувственных сфер, свойства, данные в связи этих переживаний как не затронутые изменением цвета (например, материальные атрибуты, которые раскрываются, когда становится видимой структура поверхности).

Поэтому в ряду возможных явлений определённая данность вещи привилегирована тем, что с ней дано, относительно лучшее, и это приобретает характер того, что особенно намеревается: это преобладающий фокус «интереса», то, к чему стремится опыт, чем он завершается, в чём он исполняется; и другие способы данности становятся интенционально соотнесёнными с этим «оптимальным».

В нормальный опыт, в котором мир изначально конституируется как мир, «каков он есть», включены также и другие условия нормального опыта, например, видение в воздухе – которое считается непосредственным видением, видением без каких-либо опосредующих вещей – осязание через непосредственный контакт и т. д.

Если я помещаю чужеродную среду между моим глазом и видимыми вещами, то все вещи претерпевают изменение в явлении; точнее, все фантомные единства претерпевают изменение. Будет сказано: та же самая вещь видится, но через разные среды. Вещь не зависит от таких изменений; она остаётся той же. Только «способ явления» вещи (в данном случае, явление фантома) зависит от того, опосредуется ли между глазом и вещью та или иная среда.

Прозрачное стекло действительно является средой, сквозь которую можно видеть, но оно изменяет образы вещей по-разному в зависимости от своей различной кривизны, и, если оно окрашено, оно передаёт им свой цвет – всё это принадлежит сфере опыта. Наконец, если я надену цветные линзы, то всё будет выглядеть изменённым в цвете. Если бы я ничего не знал об этой среде, то для меня все вещи были бы окрашены. Поскольку у меня есть опытное знание об этом, это суждение не возникает.

Данность чувственных вещей считается, в отношении цвета, как бы данной, и видимость снова означает способ данности, который мог бы также возможным образом происходить таким образом внутри системы нормальной данности, при соответствующих обстоятельствах, и который побуждал бы к объективно ложному схватыванию там, где есть мотивы, вызывающие смешение, что эти обстоятельства весьма вероятно и производят. «Ложное» заключается в противоречии с нормальной системой опыта. (Изменение явления является единообразным для всех вещей, узнаваемым как единообразное изменение по типу.)

То же самое происходит, если вместо помещения среды между органом и вещью мы возьмём аномальное изменение самого органа. Если я касаюсь чего-то с волдырем на пальце или если моя рука была обожжена, то все тактильные свойства вещи даны по-другому. Если я скрещиваю глаза или скрещиваю пальцы, то у меня есть две «вещи зрения» или две «вещи осязания», хотя я утверждаю, что присутствует только одна действительная вещь.

Это относится к общему вопросу конституирования вещного единства как апперцептивного единства многообразия различных уровней, которые сами уже апперцепируются как единства множественностей. Апперцепция, приобретённая в отношении обычных условий восприятия, получает новый апперцептивный слой, принимая во внимание новый «опыт» распада одной вещи зрения на пару и слияния пары в форме непрерывного наложения и схождения при регулярном возвращении к прежним условиям восприятия.

Удвоенные вещи зрения действительно полностью аналогичны другим вещам зрения, но только последние имеют дополнительное значение «вещей»; и пережитый опыт имеет значение пережитого опыта восприятия только в отношении определённого «положения двух глаз», гомологичного или принадлежащего системе нормальных положений глаз. Если теперь возникает гетерология, то у меня действительно есть аналогичные образы, но они означают вещи только в противоречии со всеми нормальными мотивациями. Образы теперь снова получают схватывание «действительная вещь» именно через конститутивную связь, то есть мотивацию, которая ставит их в согласованное отношение к системе мотивированных воспринимаемых многообразий.

Если я вывожу свои глаза из нормального положения в несогласованное скрещенное положение, то возникают два кажущихся образа; «кажущиеся образы»: то есть образы, которые, каждый сам по себе, представляли бы «вещь» только если бы я придал им нормальные мотивации.

Дальнейшее важное соображение касается других групп аномалий. Если я принимаю сантонин, то весь мир «кажется» изменённым; например, он «изменяет» свой цвет. «Изменение» есть «кажимость». Впоследствии, как в случае с любым изменением цветного освещения и т. д., у меня снова есть мир, который соответствует нормальному: всё тогда согласуется и изменяется или не изменяется, движется или находится в покое, как обычно, и демонстрирует те же системы аспектов, что и прежде.

Но здесь необходимо отметить, что покой и движение, изменение и постоянство получают свой смысл посредством конституирования вещности как реальности, в которой такие события, особенно предельные случаи покоя и постоянства, играют существенную роль.

Поэтому глобальная окраска всех видимых вещей может легко «изменяться», например, когда тело испускает лучи света, которые «бросают свой блеск» на все вещи. В конституировании «изменения вещей по цвету» есть нечто большее, чем просто изменение наполненных схем в отношении цвета: изменение вещей изначально конституируется как каузальное изменение в отношении каузальных обстоятельств, как, например, каждое появление освещающего тела.

Я могу схватить изменение, не видя такого освещающего тела, но в этом случае каузальное обстоятельство неопределённым образом со-апперцепируется. Однако эти каузальные обстоятельства принадлежат порядку вещей. Относительность пространственных вещей по отношению к другим определяет смысл изменения вещей. Но психофизические обусловленности здесь вовсе не принадлежат. Это необходимо иметь в виду.

Само собой разумеется, однако, что моё Тело действительно вовлечено в каузальные связи: если оно схватывается как вещь в пространстве, оно, конечно, схватывается не как простая схема, а как точка пересечения реальных каузальностей в реальной (исключительно пространственно-вещной) связи.

К этой сфере принадлежит, например, тот факт, что удар моей руки (рассматриваемый чисто как удар телесной вещи, то есть исключая пережитый опыт «я ударяю») действует точно так же, как удар любой другой материальной вещи, и, подобным образом, падение моего Телесного тела подобно любому другому падению и т. д.

Теперь относительно приёма сантонина: это, следовательно, тоже, абстрагируясь от всех «сопутствующих психических фактов», материальный процесс, который вполне мог бы, если того требует конституирование мира опыта или дальнейшая разработка конституирования опыта этого мира в ходе новых опытов, войти в реальное отношение с оптическим изменением остального материального мира.

Сам по себе, таким образом, мыслимо, что я нашёл бы мотивы опыта для видения общего изменения цвета всего видимого мира и для рассмотрения этого изменения, в этом схватывании, как реально-каузального следствия материального процесса приёма сантонина (с его телесно-материальными последствиями). Это было бы нормальным восприятием, подобным любому другому.

Пока и всякий раз, когда я переживаю изменение всех видимых цветов как оптическое изменение вещей, я должен предполагать каузальное отношение между любыми причиняющими вещами, какие могут быть; только в каузальной связи изменение есть именно изменение вещи. Как только возникают противоположные мотивы опыта, то необходимо происходит преобразование в схватывании, в силу которого «изменение», которое видится, теряет смысл изменения и сразу же приобретает характер «кажимости».

Кажущееся изменение есть схематическое преобразование, схваченное как изменение при нормальных условиях, таким образом, в отношении опытов, конституирующих каузальность. Но теперь оно дано таким образом, что отменяет каузальное схватывание. Каузальное схватывание подсказывается данным схематическим преобразованием: как будто оно представляло бы изменение, но это, при данных обстоятельствах, исключено.

Приём сантонина не является, в отношении общего «изменения цвета», процессом, который схватывается или мог бы схватываться как причина. Сдвиг цвета всех видимых вещей таков, что нет даже побуждения рассматривать его вообще как реальное изменение освещения (например, в виде источника света, испускающего цветные лучи). Поэтому оно представляется как кажущееся изменение; всё выглядит «как будто» там был новый источник света, сияющий, или «как если бы» каким-то другим образом реальные причины были там, вызывая общее оптическое изменение (даже если эти причины неопределённы, неизвестны). Но такие причины теперь не могут предполагаться; они, учитывая всю ситуацию опыта, исключены.

Мы должны спросить: что может, на основе преобразования в чувственной вещи, полностью отменить апперцепцию реального изменения таким образом, в противоположность случаям, когда такая апперцепция, уже осуществлённая, лишь подвергается модификации (тем фактом, что другая каузальная связь заменяется той, которая предполагалась, то есть предполагаемая причина отвергается, но принимается другая причина)?

Ответ – модификация в сфере психофизической «каузальности» или, лучше сказать, «обусловленности». (Ибо causa в собственном смысле есть именно реальная причина. Субъективное же, в противоположность реальности, есть нереальность. Реальность и нереальность принадлежат друг другу по существу в форме реальности и субъективности, которые, с одной стороны, взаимно исключают друг друга, а с другой стороны, как говорится, по существу требуют друг друга.)

Помимо отношений реального к реальному, которые принадлежат сущности всего реального как пространственные, временные и каузальные отношения, к этой сущности также принадлежат отношения психофизической обусловленности в возможном опыте. Вещи «переживаются», «интуитивно даны» субъекту, необходимо как единства пространственно-временного-каузального отношения, и необходимо относящееся к этому отношению – это выдающаяся вещь, «моё Тело», как место, где, и всегда по существенной необходимости, система субъективной обусловленности переплетена с этой системой каузальности и действительно таким образом, что в переходе от естественной установки (взгляда, направленного в опыте на природу и жизнь) к субъективной установке (взгляду, направленному на субъект и на моменты субъективной сферы), реальное существование, а также многообразные реальные изменения даны как в обусловленной связи с субъективным бытием, с состоянием бытия в субъективной сфере.

Нечто вещное переживается (перцептивно апперцепируется, чтобы дать привилегию изначальному опыту) таким образом, что через простой сдвиг фокуса возникают отношения зависимости апперцепированного состояния вещи от сферы ощущений и от остальной субъективной сферы. Здесь мы имеем изначальное состояние психофизической обусловленности (под этим заголовком включены все обусловленные отношения, которые проходят туда и обратно между вещным и субъективным бытием).

К каждой психофизической обусловленности необходимо принадлежит соматологическая каузальность, которая непосредственно всегда касается отношений нереального, события в субъективной сфере, с чем-то реальным, Телом: затем опосредованно отношений с внешней реальной вещью, которая находится в реальной, следовательно, каузальной связи с Телом.

c) Значение психофизической обусловленности для различных уровней конституирования

Реальный мир изначально конституируется уровнями таким образом, что множество чувственных вещей (множество полных схем) возводится как субстрат в единстве пространственной формы. Чувственные вещи при этом конституируются в субъективном способе «ориентации» и конституируются для нас (является ли это необходимостью – особый вопрос) таким образом, что особая чувственная вещь – «Тело» – дана как постоянный носитель центра ориентации. Реализация затем завершается так, что чувственные вещи становятся состояниями реальных вещей; конституируется система реальных качеств, система регулируемых взаимных отношений чувственных вещей под заголовком причинности.

Именно конституирование субстрата придаёт всем вещам в опыте, то есть в той мере, в какой они в своих мгновенных состояниях являются чувственными вещами, наиболее изначальную психофизическую обусловленность. Чувственные вещи суть то, что они есть, как единства «в» множестве восприятий и кинестетических констелляций субъективности, и они тем самым всегда присутствуют в сознании как мотивирующие соответствующие аспекты как мотивированные. Только в этой связи аспекты являются аспектами чувственных вещей. Здесь существенно задействовано возможное изменение установки, посредством которого чувственная вещь в своей данности становится условно зависимой от телесности, от того, что я открываю глаза, чтобы посмотреть, от движений моих глаз, от того, что я провожу руками, управляемыми субъективностью, по вещам, чтобы ощутить их, и т. д. Эта полная система обусловленности, которая регулируемым образом связывает чувственные вещи и субъективные события, лежит в основе высшего слоя апперцепции и затем становится психофизической обусловленностью между, с одной стороны, моим Телом и его причинными переплетениями во вне-телесной природе, и, с другой стороны, субъективными потоками ощущений, потоками изменяющихся аспектов и т. д. К этому изначальному состоянию психофизических обусловленностей затем добавляются новые, уже предполагающие их конституирование, то есть возникающие из аномалий Тела.

В системе нормальных – «ортoэстетических» – явлений, сливающихся в единство согласованного опыта, иногда происходят разрывы. Все вещи внезапно кажутся изменёнными, так же как и Тело. Система ортоэстетических явлений одной и той же вещи распадается на группы, и могут возникать несогласованные явления по группам. Если мы ограничимся этими группами, в которых вещь уже является как согласованно идентичная, то при переходе от прежних связей в той же группе к новым вещь предстаёт как «внезапно изменившаяся», тогда как в других группах она дана как неизменная. Каждая частичная система как перцептивная система сама по себе имеет равные права. Таким образом, мы получаем несогласованность, и сначала бессмысленно говорить суммарно, что восприятия одного чувства могли бы быть «исправлены» восприятиями других чувств. Возможно, дополнены, поскольку они все вносят вклад в конституирование данности вещи. Являющаяся вещь, таким образом, отсылает ко всем ним и оставляет многое открытым, как мгновенное явление, в различных сенсорных сферах, что может быть определено точнее, а значит, дополнено посредством новых восприятий и обращения к восприятиям сенсорной сферы, которая не была задействована, но к которой мы были отнесены неопределённо.

Для начала возьмём случай, когда нарушено только одно чувство, один орган чувств оказывается в аномальном состоянии, в то время как другие чувства продолжают функционировать нормально. Исключив нарушенное чувство, мы имеем согласованное по всему миро-восприятие, и до момента нарушения мы имеем то же самое для этого чувства.

Соответствующий орган чувств может быть воспринят другими, нормально функционирующими, так же как и особые вещные причинные обстоятельства, которым он подвержен. Например, я вижу, как моя рука обожжена, или вижу, что моя рука опухла, и т. д. Более того, в поле ощущений соответствующего органа будут возникать аномальные ощущения, то есть исходящие со стороны эстезиологической Телесности. Изменённые данные поля осязания всё ещё апперцепируются согласно явлениям, но именно как аномалии, в отличие от согласованных явлений нормально функционирующей чувствительности, в которой те же вещи даны в отношении равно согласованных и нормально являющихся частей Тела и в отношении всего Тела. Изменение соответствующего органа чувств обусловливает в этом отношении группу аномальных данностей вещи. Тем самым я испытываю: это та же самая вещь, которая дана – изменённым образом повреждённой рукой, нормальным образом здоровой. Согласованность не отменяется полностью; появляется нечто подобное, просто «окрашенное» иначе для руки, которая кажется такой-то, то есть которая дана другими чувствами как таковая. Короче говоря, для органов чувств, изменённых определённым образом, все вещи появляются соответствующим образом, и эта изменённая данность отсылает к нормальной. В пределах области субъективных перцептивных условий также возникает «оптимум» явления (который может – с исцелением изначально повреждённого органа или использованием искусственных вспомогательных средств – только появиться впоследствии в противоположность прежнему «нормальному» восприятию).

Конституирование природы субъектом, конечно, должно быть осуществлено таким образом, что сначала конституируется нормально именно природа с Телом, в пределах открытого горизонта возможного опыта дальнейших свойств вещей и Тела. Нормальное конституирование – это то, которое конституирует первую реальность мира и Тела, реальность, которая должна быть конституирована, чтобы сделать возможным тем самым конституирование апперцептивных трансформаций именно как трансформаций, как включающих «аномальные» обстоятельства опыта, принимая во внимание реальность высших слоёв как новые отношения зависимости.

Система причинности, в которую Тело вплетено в нормальной апперцепции, такова, что Тело, несмотря на все изменения, которые оно претерпевает, остаётся в пределах тождества типа. Изменения Тела как системы перцептивных органов – это свободные движения этого Тела, и органы могут без принуждения снова вернуться в то же базовое положение. Они при этом не изменяются так, чтобы модифицировать тип чувствительности; они всегда могут выполнить то же самое и всегда тем же способом: а именно, для конституирования внешнего опыта. (Точно так же существует нормальная практика добровольного схватывания и воздействия на чувственный мир.) «Чувствительность» здесь относится к объективному: нормальным образом я должен быть способен схватить покой именно как покой, неизменность как неизменность, и в этом все чувства должны согласовываться.

Аномалии возникают, когда реально-причинные изменения Тела сначала нарушают нормальную функцию отдельных органов как перцептивных органов. Например, палец обожжён, и это изменение физического Тела (пальца как материального) имеет психофизическое следствие, что трогаемое тело в своём вещном содержании как трогаемое оказывается наделённым совершенно иными свойствами, чем прежде, и это применимо к каждому телу, трогаемому этим пальцем. В нашем примере – повреждение руки – возможность конституирования вещи сохраняется. Но у нас две руки, и вся поверхность Тела служит как осязательная поверхность, и само Тело как система осязательных органов. Все они обеспечивают осязательные свойства, только в разной степени совершенства и также, можно сказать, с разными «окрасками». По крайней мере, две руки могут заменять друг друга и давать существенно подобные «образы». Но в любом случае то же самое свойство вещи конституируется в отличие от различий в тактильных образах.

Но что, если бы осязание было полностью нарушено или претерпело тотальное патологическое изменение? Затем, что, если бы оба глаза были больны и давали образы, изменённые существенным образом, образы, в которых вещи появлялись бы как изменённые, с изменёнными сенсорными качествами? С другими органами, конечно, я не вижу и не схватываю цвета, специфически визуальные качества.

Тем не менее, тождество вещи сохраняется – в смысле осязания – и, кроме того, сохраняется отношение визуальных «образов» к той же вещи. Координация чувств, даже если изменённым образом, остаётся сохранённой (иначе я бы, например, имел цветные пятна в поле ощущений, но не явления вещей). Это всё та же вещь, которую я трогаю и которую вижу. То, что пространственные формы не изменились и что нечёткость – это просто субъективная модификация явлений, подобная нормальному видению, но без надлежащей аккомодации, обусловлено осязанием и прежними отрезками визуального восприятия до патологического изменения. Не то чтобы осязание как таковое имеет приоритет. Но вещи принадлежит её оптимальное конститутивное содержание, к которому все другие данные интенционально отсылают; и если бы зрение с самого начала давало только размытые контуры, в то время как осязание обеспечивало бы чёткие и более тонкие различия, то увиденная форма действительно «совпадала» бы с осязаемой, но форма как осязаемая приобрела бы приоритет. Говоря точнее: сама вещь не имеет двух форм, которые накладываются, а вместо этого одну форму (и так же одну поверхность), которую можно и трогать, и видеть. В идеале каждое чувство может давать те же данные и делать это одинаково хорошо, но де-факто одно чувство часто обеспечивает больше, чем другое, и хорошая пара очков может преобразовать моё хроническое и привычное размытое зрение в настолько хорошее, что зрение достигает приоритета.

Конечно, цвет – это не качество, которое даётся как то же самое посредством нескольких чувств в разных модусах явления. Если нормальные условия освещения (дневной свет и т. д.) отсутствуют или если я полностью слеп, то для меня наступает ночь. Я ничего не вижу, всё, что у меня есть в моём зрительном поле, – это темнота. То же самое верно, если я закрываю глаза или прикрываю их. Будет сказано, что объекты всё ещё имеют свой цвет, но я их не вижу. Я не вижу их, но они не перестают существовать, и я действительно могу воспринимать их на ощупь. Посредством осязания я всегда перцептивно нахожусь в мире, я могу ориентироваться в нём и могу схватить и узнать всё, что хочу. Но я также могу видеть (визуально мир не дан непрерывно; это, скорее, привилегия осязания), и это те же самые вещи, которые имеют цвет, даже если я их точно не вижу, потому что, если мне ничего не мешает, я могу легко пойти туда, пока не увижу, или, возможно, просто поднять веки, повернуть голову, сфокусировать взгляд и т. д. В этом осязание всегда играет свою роль, так как оно, очевидно, привилегировано среди участников конституирования вещи.

Наступила ночь, все вещи сохраняют свой цвет, но теперь постоянно ночь, света больше нет – может ли такое сознание возникнуть для меня, как солипсического субъекта, если я ослеп, например, от удара по глазам? Или это сознание, которое более вероятно мотивировано: есть день и ночь, как прежде, но я больше не вижу? Это зависит от апперцепции соответствующих объективных и субъективных перцептивных обстоятельств как таковых. В любом случае остаётся один факт: у меня всё ещё есть глаза, что говорит мне осязание, но я больше не вижу ими. Для нормальных людей вещи не конституируются как вещи путём построения их из увиденных и потроганных вещей. Есть одна и та же вещь вместе со своими свойствами, некоторые из которых преимущественно или исключительно (как, например, цвета и их различия) схватываются зрением, другие – осязанием. Вещь не разрывается двумя группами явлений; напротив, она конституируется в единой апперцепции. Визуальность не предлагает никаких комплексов свойств, которые можно было бы убрать, как если бы сама вещь имела в себе визуальный элемент как нечто, что она может приобрести или потерять. Нет смысла приписывать каждому чувству его комплексы свойств как отдельные компоненты вещи, так же как нет смысла утверждать, что «первичные» свойства каким-то образом удваиваются, когда схватываются разными чувствами. Но цвет, который действительно представляется как нечто самой вещи, как конститутивное свойство, дан перцептивно именно только в видении. Немыслимо, чтобы он появлялся как цвет посредством осязания. Быть отражающей поверхностью, сиять – это также видимые свойства. Но видимой яркости соответствует осязаемая гладкость, и разве это не одно и то же в самой вещи? Таким образом, цвет мог бы иметь параллель в сфере тактильных явлений, мог бы иметь точно параллельные ряды различий, соответствующие параллельным рядам изменений при подобных обстоятельствах. В этом случае здесь имело бы место то же самое, что происходит с первичными свойствами. Тогда мы сказали бы: «То, что появляется определённым образом только для зрения, появлялось бы параллельным образом и для осязания, в соответствующем для осязания виде». Но фактически это не имеет места для конститутивных явлений чувственных вещей (включая вещи восприятия). Цвет видим и только видим, и всё же он принадлежит вещи; следовательно, должно быть мыслимо, что любое чувство, которое вообще позволяет вещи появляться оригинально, делало бы это и для каждого свойства этой вещи. Цвет – это цвет пространственной формы, так же как гладкость – это гладкость пространственной формы; цвет находится именно там, где гладкость. Таким образом, можно было бы объявить это идеальным требованием для каждого чувства: в той мере, в какой оно претендует на то, чтобы давать вещь в оригинале, должна существовать идеальная возможность рядов явлений этого чувства, в которых каждое конститутивное свойство вещи приходило бы к оригинальной данности.

С другой стороны, нам нужно рассмотреть, возможно ли там, где эта идеально возможная коррекция посредством других чувств не существует, апперцепция: вещи «теряют свой цвет». Действительно, с определённым оправданием говорят: «Цвет изменяется вместе с освещением и исчезает, когда наступает ночь». Цвет исчезает в сумерках, переходит в «бесцветность», но тогда исчезает не только цвет вещей, но и сами вещи становятся всё более неотчётливыми, пока, наконец, не перестают быть видимыми вовсе. Очевидно, мы должны при этом различать цвет-ощущение (в обобщённом смысле), который перетекает в черноту, и собственный цвет вещи, который фактически исчезает для нас.

Пока вещь «конституирована для меня», пока для меня остаётся открытой возможность (способность) испытывать свойства вещи и, в частности, испытывать цвета при опытных обстоятельствах, которые принадлежат содержанию конститутивной апперцепции, тогда я правомерно сужу, что вещи окрашены, и делаю это, мотивированный либо апперцепцией самой вещи, либо опосредованно апперцепированными связями, которые прикреплены к другим испытанным вещам. В этом случае мне не нужно в данный момент видеть цвет вещи или видеть что-либо вообще. (Существенно, что Тело со-испытывается как функционирующее в восприятии. То, что вещи в своём «что» причинно воздействуют в восприятии на Тело и его поражённые органы, и что ощущение и т. д. связано с ними в психофизической обусловленности – всё это также принадлежит сюда конститутивно, следовательно, совершенно очевидно. Тем не менее, возникают аномалии.) Аномалии как таковые могут, следовательно, возникать только в этой форме, а именно, что нормальный мир остаётся конститутивно сохранённым, то есть испытанным, остальными перцептивными органами, теми, которые, функционируя взаимно друг для друга как таковые органы, продолжают давать нам опыт нормальным образом. С другой стороны, аномальный орган и причинность, которая его изменила, также принадлежат, благодаря этим другим чувствам, к нормально данному миру. Но аномальный орган теряет вместе со своей нормальной формой свою нормальную психофизическую обусловленность, и замещается новая. Все вещи, воспринимаемые таким органом, появляются в других аспектах, не нормальных. «Повреждённый» или больной орган в своём функционировании в восприятии вызывает изменённые явления вещей. Или, скорее, вещи не таковы, какими они тогда кажутся; они появляются, возможно, как изменённые вещи появлялись бы нормально, но это лишь видимость. Это регулярное психофизически-обусловленное следствие болезни органа. Так что же мир приобретает благодаря таким опытам? Материальный мир остаётся испытанным миром. Он представляется таким, какой он есть, если Телесность нормальна; но если Телесность аномальна, тогда он дан в аномальных явлениях (но это нормальные чувственные вещи или, более ясно выраженные, фантомы). Следовательно, это имеет место, если испытывающий субъект в пределах устойчивой системы нормальных, или, что то же самое, непрерывных, мир-конституирующих опытов обнаруживает аномальную часть Тела и тем самым сталкивается с её «непригодностью», «бесполезностью» или сниженной полезностью для «правомерных» опытных функций, или если субъект испытывает в ней свой собственный аномальный тип психофизических обусловленностей. Тогда может также быть опыт «возвращения к здоровью», аномалии как временной (как в случае, когда получают резкий удар) и т. д. Если функция органа нарушена, или если он сам по себе изменился аномально, скажем, «патологически», без того, чтобы субъект что-либо знал об этом, тогда субъект, очевидно, будет испытывать в «опыте посредством этого органа» изменённые вещности, при условии, что новые сенсорные данные могут быть аппрехендированы как феноменальные чувственные вещи, полностью аналогичные нормально мотивированным, и фактически аппрехендируются соответственно. Здоровые органы чувств в этом случае представляют противоречивые «отчёты». Чувства конфликтуют друг с другом, но этот конфликт может быть разрешён ввиду того, что именно впоследствии орган должен быть отвергнут как аномальный. Все другие чувства вместе обеспечивают гармонично развивающийся мир, в то время как отвергнутое чувство, то, которое не согласуется с ходом прежнего опыта, требует всеобщего и немотивированного изменения мира, чего избегают в случае отчётов остальных чувств, если они имеют нормальную значимость. Очевидно, конфликт может оставаться полностью неразрешённым, потому что возможно, что никакое опытное предпочтение не отдаётся одной стороне (примечание: пока мы рассматриваем испытывающего субъекта как солипсического).

Уже для солипсического субъекта также является делом опыта, что еда также оказывает воздействие на Тело и, в частности, такого рода, что влияет на чувствительность чувств и перцептивную функцию частей Тела. Например, сантонин оказывает воздействие, подобное очкам с жёлтыми линзами, и его другие эффекты – провоцировать параличи, делать Тело частично или полностью анестезированным и т. д.

Единственное важное – это то, что у меня есть опыт этих эффектов, что, воспринимая, я сразу знаю, что моё Тело находится в аномальном состоянии, и что затем в соответствующем, подлежащем дальнейшему определению в ходе опыта, происходят как следствия аномальной модификации Тела изменённые модусы ощущения или потеря определённых групп ощущений, и тем самым также изменённые модусы данности вещей. Включение аномалий, следовательно, расширяет изначальную систему психофизических обусловленностей, которая, вместе с нормальной конституцией, обнаруживается через простое изменение установки. Есть один нормально конституированный мир как истинный мир, как «норма» истины, и есть множественные видимости, отклонения модусов данности, которые находят своё «объяснение» в опыте психофизической обусловленности. Тем самым мы видим, что аномалии не могут внести ничего в конституирование вещей, и психофизические обусловленности тоже. То, что они вносят, – это только правило моей субъективности, которое именно заключается в этом, что вещи для субъектов суть испытуемые вещи и что обусловленные правила рядов ощущений соединены с телесно-вещными причинностями.

Результат этого – то, что перцептивные деятельности, рассматриваемые чисто как отношения физической причинности (чисто физический аспект осязания, обоняния, зрения и т. д.), не просто любые причинные отношения между Телом и вещами, которые должны быть восприняты; скорее, здесь мы имеем причинности типичного рода. Тело, как вещь, подобная любой другой, допускает, помимо этих, бесконечность причинностей, а именно все виды причинностей вообще, которые принадлежат вещам с такими физическими качествами. Если, следовательно, типичное нарушается, остаются возможными психофизические следствия, отклоняющиеся от типичного. Но типичное здесь – это соединение регулируемых групп ощущений, аппрехендируемых и фактически аппрехендированных как нормальные явления вещей, хотя такого рода, что они прерывают гармоничный опыт природы. Однако также остаётся открытой возможность такого изменения соответствующих частей Тела, что не происходит никаких ощущений вообще или только те, которые больше не могут быть аппрехендированы как явления вещей. Все такие группы явлений и ощущений выделяются как разрывы из системы «ортоэстетических» восприятий, в которых одна и та же реальность испытывается гармонично. Говорят, что Тело функционирует повсеместно ортоэстетически или «нормально», пока психофизически зависимые восприятия или явления являются ортоэстетическими. Для солипсического субъекта говорить о патологической, аномально функционирующей Телесности имеет смысл только в том случае, если этот субъект имеет свою систему ортоэстетических опытов и имеет тем самым непрерывно перед собой одну пространственно-временно-причинную природу. Это, в свою очередь, предполагает, что его Тело конституировано в системах ортоэстетических восприятий: таким образом, Тело не может быть патологическим повсеместно, но должно быть «нормальным» по крайней мере в той мере, что некоторые из его органов функционируют нормально, в силу чего патологические органы и части могут быть даны такими, каковы они объективно на самом деле.

Рука об руку с изменениями Тела, которые обусловливают модификации в явлениях вещей, идут другие модификации, которые относятся к субъекту согласно его психической жизни.

Также зависимы от Тел репродукции и вместе с ними апперцепции. Репродукции находятся в пределах ассоциативной связи субъективности. Апперцепции определяются через них, и это снова значимо для вещей, которые стоят перед субъектом. Это зависит от Тела и от того, что свойственно психике, что именно, как мир, стоит перед субъектом. Даже абстрагируясь от репродуктивных элементов, которые входят в апперцепцию вещи, психическое приобретает значимость для данности внешнего мира в силу отношений зависимости, которые существуют между телесным и психическим. Использование стимуляторов, так же как и телесные болезни, влияет на возникновение ощущений, чувственных чувств, тенденций и т. д. Обратно, психическое состояние, такое как веселье или печаль, оказывает влияние на телесные процессы. И благодаря этим связям являющийся внешний мир показывает себя как относительный не только к Телу, но и к психофизическому субъекту в целом. Следовательно, здесь проводится различие между идентичной самой вещью и её субъективно обусловленными модусами явления, то есть её субъективно обусловленными чертами, которые сохраняются в отношении меня, моего Тела и моей души.

В сфере интуиции из ряда множеств явлений выделяется «оптимальная данность», в которой вещь выходит на первый план вместе со свойствами, которые «принадлежат ей самой». Тем не менее, даже эта данность есть данность при определённых объективных и субъективных обстоятельствах, хотя это всё ещё «та же» вещь, которая при этих или других обстоятельствах представляется более или менее «благоприятным» образом.

d) Физикалистская вещь.

Объективация, осуществлённая в этих релятивизмах опыта в пределах опытной связи, полагает вещь как идентичный субстрат идентичных свойств. Конечно, вещь появляется по-разному в зависимости от того, надавливаю я на глаз или нет (двойные изображения), принимаю ли я сантонин и т. д. Но для сознания это одно и то же, и изменение окраски не считается изменением или, скорее, изменением свойства, которое объявляется цветом, которое дано в нём. И это универсально. Вещь есть то, что она есть в своей вещной связи и «в отношении» к испытывающему субъекту, но она всё та же во всех изменениях состояния и явления, которые она претерпевает как следствие изменяющихся обстоятельств. И как та же самая вещь она имеет запас «постоянных» свойств. Это напоминает нам формальную логику, которая имеет дело с объектами вообще и формулирует условия возможности для любой объективности вообще, чтобы иметь возможность считаться идентичной, то есть сохраняющей свою идентичность гармонично на протяжении всего. Каждый объект есть то, что он есть; другими словами, он имеет свои собственные качества, свойства, в которых он проявляет своё идентичное бытие, и с этими свойствами, которые являются его постоянными и которые принадлежат его идентичности, он вступает в отношения и т. д.

Если вещь есть (и согласованность в полагании бытия в пределах опытной связи есть изначальное основание разума для утверждения «Она есть»), тогда она должна быть определимой таким образом, который определяет не-относительное среди относительностей и, с другой стороны, определяет это из того, что содержит все основания права, из данных опыта, следовательно, из чувственных относительностей. Конечно, опыт не исключает возможности того, что он будет аннулирован будущим опытом или даже что реальное вообще не будет, хотя оно было дано согласованным образом. Но теперь есть правомерные основания для полагания бытия и, следовательно, для возможности и необходимости полагания цели логико-математического определения.

По мере того как мы разрабатываем эти вопросы, следует обратить внимание на различную роль, отводимую геометрическим определениям вещи в противоположность «чувственным качествам»; это находит выражение в начале Нового времени в различии между первичными и вторичными качествами. В конституировании вещи, которое осуществляется для одинокого субъекта с учётом относительной постоянности Телесности, мы должны прежде всего различить как нижний уровень:

1) Саму вещь (как она сама есть) с её конститутивными чертами, как они сами есть, в отличие от различных модусов данности, более или менее совершенных в зависимости от случая. Черты, которые принадлежат вещи «самой», тогда являются «оптимальными». Это применимо ко всем чертам, как к геометрическим, так и к чувственным качествам.

2) Теперь, как только «чувственная вещь» сама конституирована, и так же, основанная с ней, реально-причинная вещь на уровне подлинного опыта, чувственного опыта, тогда возникает новое конституирование более высокого уровня в отношении относительности этой «вещи» к Телесности, конституированной подобным образом. Именно эта относительность требует конституирования физикалистской вещи, проявляющейся в интуитивно данной вещи. Но в этой относительности геометрические определения и специфически «чувственные качества» играют совершенно разные роли (оба взяты, в их собственной конститутивной сфере, как «сами», как оптимальные). Геометрические определения относятся к самой физикалистской объективности; геометрическое принадлежит физикалистской природе в себе. Но это не верно для чувственных качеств, которые полностью принадлежат сфере явлений природы. Следовательно, должно быть показано в настоящее время, что и почему, особенно для этого релятивизма, они и только они принимаются во внимание.

e) Возможность конституирования «объективной природы» на солипсическом уровне

Мы проследили конституирование материальной природы через различные слои и увидели, что уже для «солипсического» субъекта – субъекта в изоляции – существуют мотивы для различения между «являющейся» вещью, чьё качественное содержание относительно моей субъективности, и «объективной» вещью, которая остаётся тем, что она есть, даже если происходят изменения в моей субъективности и, зависимо от неё, в «явлениях» вещи. Тем самым мы должны понимать под заголовком «истинной» или «объективной» вещи ещё нечто двойственное:

1) вещь, как она представляется мне при «нормальных» условиях, в противоположность всем другим вещным единствам, которые конституированы при «аномальных» условиях и деградированы до «простой видимости».

2) идентичное содержание качеств, которое, при абстрагировании от всей относительности, может быть разработано и зафиксировано логико-математически: то есть физикалистская вещь. Как только это известно и как только мы имеем, кроме того, объективное знание психофизического характера испытывающих субъектов, а также существующих обусловленностей между вещью и субъектом, тогда из этого может быть определено объективно, как должна быть интуитивно охарактеризована вещь в вопросе для соответствующей субъективности – нормальной или аномальной.

Вопрос теперь, однако, в том, достаточны ли мотивы для необходимого различения между субъективно обусловленной вещью и объективной вещью, мотивы, которые действительно представляются в солипсическом опыте, или должны ли они вообще быть там. Пока мы берём случаи, в которых изменения внешнего мира, симулированные для нас аномальным перцептивным органом, показываются как «видимости» свидетельством других органов, в той мере различие между «кажущимся» и тем, что есть на самом деле, всегда дано, даже если в отдельных случаях может оставаться нерешённым, что является видимостью, а что – действительностью. Но если мы предположим на время, что субъект всегда имел бы только нормальные восприятия и никогда не претерпевал бы модификации ни одного из своих органов, или, с другой стороны, претерпевал бы модификацию, но такую, которая не допускала бы никакой возможности коррекции (потеря всего поля осязания или психические заболевания, которые изменяют весь типичный характер восприятия), тогда мотивы различия между «видимостью» и «действительностью», предполагавшиеся до сих пор, были бы устранены, и уровень «объективной природы» не мог бы быть достигнут таким субъектом. Но опасность, что при предполагаемых условиях конституирование объективной природы не могло бы быть достигнуто, устраняется, как только мы снимаем абстракцию, которую мы сохраняли до сих пор, и принимаем во внимание условия, при которых конституирование происходит де-факто: а именно, что испытывающий субъект, по правде, не солипсический субъект, а вместо этого один среди многих.

f) Переход от солипсического к интерсубъективному опыту

Давайте рассмотрим немного подробнее возможность солипсического мира, которую мы до сих пор предполагали. Я (каждый должен подставить здесь свое собственное «Я») переживал бы мир, и он был бы точно таким же, как тот, который я переживаю на самом деле; всё было бы одинаково, с единственным исключением: в моем поле опыта не было бы Тел, которые я мог бы воспринимать как Тела других психических субъектов. Если эта апперцептивная сфера отсутствует, то она не определяет мои восприятия вещей, и поскольку в моем реальном опыте она обычно их определяет, то её влияние отсутствовало бы в моей теперь измененной картине мира. Более того, у меня остаются те же самые многообразия ощущений; и те же самые реальные вещи с теми же свойствами являются мне, и если всё гармонично, они проявляются как «действительно существующие», а в случае расхождений известного рода – как «иные» или даже как несуществующие. Казалось бы, ничего существенного не изменилось; кажется, отсутствует лишь фрагмент моего мира опыта – мир живых существ, а также группа каузальностей, связанных с ним в мировом контексте.

Однако представим, что в определенный момент времени, со-конституированного вместе с солипсическим миром, в моей сфере опыта внезапно появляются Тела – вещи, понимаемые и воспринимаемые как человеческие Тела. Теперь внезапно и впервые для меня существуют другие люди, с которыми я могу вступить в коммуникацию. И я прихожу к взаимопониманию с ними относительно вещей, которые существуют для нас общих в этом новом временном отрезке.

Тут обнаруживается нечто весьма примечательное: обширные комплексы утверждений о вещах, которые я делал в более ранние периоды времени на основе прежнего опыта – опыта, совершенно согласованного во всех отношениях, – не подтверждаются моими новыми собеседниками. И не потому, что у них просто нет этого опыта (ведь не обязательно, чтобы они видели всё, что видел я, и наоборот), а потому, что он радикально противоречит тому, что другие переживают в опыте, который, как мы можем предположить, необходимо гармоничен и постоянно подтверждается.

Что же тогда можно сказать о действительности, явленной в первый период времени? И что можно сказать обо мне самом, эмпирическом субъекте этой действительности? Ответ очевиден. Когда я сообщаю своим собеседникам о своих прежних переживаниях, и они осознают, насколько те противоречат их миру – миру, конституированному интерсубъективно и постоянно подтверждаемому через гармоничный обмен опытом, – тогда я становлюсь для них интересным патологическим объектом, и они называют мою действительность, столь прекрасно явленную мне, галлюцинацией человека, который до этого момента был душевнобольным.

Можно представить себе совершенство явленности моего солипсического мира и довести это совершенство до любой степени, но описанное положение дел как априорное, идеальная возможность которого не подлежит сомнению, от этого нисколько не изменится.

Теперь необходимо пролить свет на одну проблему: каким образом отношение к множеству людей, взаимодействующих друг с другом, входит в восприятие вещи и становится конститутивным для восприятия вещи как «объективной и действительной»? Это «как» сначала кажется весьма загадочным, потому что, когда мы осуществляем восприятие вещи, мы, казалось бы, не всегда сополагаем множество других людей и, тем более, не сополагаем их как тех, кого, так сказать, следует «призывать» в этот процесс.

Можно также задаться вопросом, не попадаем ли мы здесь в круг, ведь восприятие другого человека, несомненно, предполагает восприятие его Тела, а следовательно, и восприятие вещи. Есть только один способ решить эту проблему – путь, предписанный нам феноменологией. Мы должны исследовать само восприятие вещи там, где оно является опытом «объективно действительной» вещи, и мы должны исследовать опыт, который еще не является явленным, но нуждается в явленности, чтобы выяснить, что в нем самом требует явленности, какие компоненты неисполненных интенций он в себе содержит.

(Здесь следует отметить, что мы, по сути, описали конституирование вещи неполно, ограничившись исследованием лишь многообразий ощущений, абрисов, схем и, в целом, визуальных вещей на всех их уровнях. Мы должны преодолеть в решающем пункте ту самозабвенность Эго, о которой упоминали ранее.)

Каждая вещь моего опыта принадлежит к моему «окружению», и это означает, прежде всего, что мое Тело является его частью именно как Тело. Дело не в том, что здесь есть какая-то сущностная необходимость. Именно это и показал наш солипсический мысленный эксперимент. Строго говоря, solus ipse (единственный я) не осознает Объективного Тела в полном и собственном смысле, даже если solus ipse обладает феноменом своего Тела и соответствующей системой многообразий опыта и знает их так же совершенно, как и социальный человек. Другими словами, solus ipse не вполне заслуживает своего названия. Абстракция, которую мы провели по теоретическим соображениям, не дает нам изолированного человека, изолированной человеческой личности.

Очевидно, эта абстракция не состоит в том, что мы устраиваем массовое убийство людей и животных нашего окружающего мира, оставляя в живых лишь один человеческий субъект. В этом случае оставшийся субъект, хотя и единственный, всё равно оставался бы человеческим субъектом, то есть интерсубъективным объектом, продолжающим воспринимать и полагать себя таковым. Напротив, субъект, которого мы конструируем, ничего не знает о человеческом окружении, ничего не знает о реальности или даже просто о возможности «других» Тел, понимаемых в смысле человеческого восприятия, и потому не знает ничего о своем собственном Теле как о чем-то, что может быть понято другими.

Этот субъект не знает, что другие могут созерцать тот же самый мир, который просто предстает перед разными субъектами по-разному, так что явления всегда относительны к «их» Телам и т. д.

Ясно, что восприятие Тела играет особую роль для интерсубъективности, в рамках которой все объекты воспринимаются «объективно» как вещи в едином объективном времени и едином объективном пространстве единого объективного мира. (В любом случае явленность любой объективности требует отношения к восприятию множества субъектов, находящихся во взаимопонимании.)

Вещь, которая конституируется для индивидуального субъекта в упорядоченных многообразиях гармоничного опыта и которая, как единая для чувственного созерцания, непрерывно противостоит Эго в ходе восприятия, приобретает таким образом характер лишь «субъективного явления» «объективно реальной» вещи. Каждый из субъектов, интерсубъективно связанных взаимопониманием относительно одного и того же мира и, в его рамках, одних и тех же вещей, имеет свои собственные восприятия этих вещей – свои собственные перцептивные явления, и в них он находит единство в явлениях, которое само является лишь явлением в более высоком смысле, с предикатами явления, которые не могут без дальнейших условий считаться предикатами являющейся «истинной вещи».

Таким образом, мы приходим здесь, рассматривая взаимопонимание, к тому же самому различию, которое уже продемонстрировали как возможное на солипсическом уровне. «Истинная вещь» – это объект, сохраняющий свою идентичность в многообразиях явлений, принадлежащих множеству субъектов, и, конкретнее, это созерцаемый объект, соотнесенный с сообществом нормальных субъектов, или, если абстрагироваться от этой соотнесенности, это физикалистская вещь, определяемая логико-математически.

Эта физикалистская вещь, очевидно, одна и та же, конституируется ли она солипсически или интерсубъективно. Ведь логическая объективность eo ipso является также объективностью в интерсубъективном смысле. То, что познающий субъект узнает в логической объективности (следовательно, таким образом, что это не содержит индекса зависимости её истинностного содержания от субъекта или чего-либо субъективного), может быть так же познано любым другим познающим субъектом, если он выполняет условия, которые любой субъект должен выполнить, чтобы познать такие объекты.

То есть он должен переживать вещи и те же самые вещи, и если он хочет познать эту идентичность, он должен находиться в отношении эмпатии к другим познающим субъектам, а для этого он должен обладать телесностью и принадлежать к тому же миру и т. д.

Согласно самому смыслу восприятия, как и опыта вообще, в них присутствуют вещи, которые должны быть определены в себе и отличены от всех других вещей. А согласно смыслу опытного суждения, оно претендует на объективную значимость. Если вещь определена в себе и отлична от любой другой, то она должна допускать сужденческое, то есть предикативное, определение таким образом, что её отличие от всех других вещей становится явным.

Вещь, данная в восприятии и опыте, в соответствии с самим смыслом восприятия, изначально является пространственно-временной, обладающей формой и длительностью, а также имеющей положение в пространстве и времени. Поэтому мы должны различать между являющейся формой и формой самой по себе, между являющейся пространственной величиной, являющимся местоположением и величиной и местоположением самими по себе.

Всё, что мы переживаем в вещи, даже форма, отсылает к переживающему субъекту. Всё это является в изменяющихся аспектах, в изменении которых вещи присутствуют также как чувственно измененные. Кроме того, пространство между вещами и форма этого пространства являются в разных аспектах в зависимости от субъективных обстоятельств. Однако всегда и необходимо одно и то же пространство «является» как форма всех возможных вещей, форма, которая не может быть умножена или изменена.

У каждого субъекта есть его «пространство ориентации», его «здесь» и его возможное «там», причем это «там» определяется согласно системе направлений: право-лево, верх-низ, перед-зад. Но основная форма идентификации интерсубъективных данностей чувственного содержания такова, что они необходимо принадлежат одной и той же системе местоположений, чья объективность проявляется в том, что каждое «здесь» может быть отождествлено с каждым относительным «там» относительно каждого нового «здесь», возникающего в результате «перемещения» субъекта, а значит, и относительно каждого «здесь» с точки зрения другого субъекта.

Это идеальная необходимость, и она конституирует объективную систему местоположений, которая не может быть схвачена зрением глаз, но только пониманием; то есть она «видима» в высшем виде интуиции, основанной на изменении местоположения и эмпатии. Таким образом решается проблема «формы интуиции» и пространственной интуиции. Дело не в чувствах, хотя в другом отношении это так. Первичное интуитивное пространство дано чувственно, но это еще не само пространство. Объективное пространство не чувственно, хотя оно всё же интуируется на более высоком уровне, и оно дается посредством идентификации в изменении ориентации, но исключительно той, которую субъект свободно осуществляет сам.

Ориентированное пространство (а вместе с ним, eo ipso, объективное пространство) и все являющиеся пространственные формы уже допускают идеализацию; они могут быть схвачены в геометрической чистоте и определены «точно».

Объективная форма объективна как упорядоченная в объективном пространстве. Всё остальное в вещи, что объективно (отвлечено от всех релятивизмов), таково через связь с фундаментально объективным, а именно пространством, временем, движением. Реальные свойства проявляются как реальные субстанциально-каузальные единства в движении и деформации пространственной формы. Это механические свойства, выражающие причинно-закономерные зависимости пространственных определений тел.

Вещь всегда есть форма в ситуации. Однако форма в каждой ситуации квалифицирована. Качества – это то, что наполняет, они распространяются по поверхности и через телесность формы. Однако квалификации простираются от вещей в пустое пространство: лучи света, излучения тепла и т. д. Это означает, что вещные качества обусловливают качества и качественные изменения в других вещах, и делают это таким образом, что эффект является постоянной функцией ситуации: каждому изменению ситуации соответствует изменение эффекта.

Благодаря такой подчиненности пространственным отношениям, которые могут быть определены точно, даже чувственные качества становятся доступными точному определению. Таким образом, мы приходим к пониманию физикалистского взгляда на мир или структуры мира, то есть к пониманию метода физики как метода, который следует смыслу интерсубъективно-объективно (то есть нерелятивного и тем самым сразу интерсубъективного) определяемого чувственного мира.

g) Более точная характеристика физикалистской вещи

«Физикалистская природа», к которой мы теперь подошли, предстает в соответствии с нашими рассуждениями следующим образом: сама вещь в себе состоит из непрерывно или дискретно заполненного пространства в состояниях движения, называемых формами энергии. То, что заполняет пространство, поддается определенным группам дифференциальных уравнений и соответствует фундаментальным законам физики. Однако здесь нет чувственных качеств. А это значит, что здесь вообще нет никаких качеств. Ведь качество заполняющего пространство есть чувственное качество. Но как же тогда мыслимо заполненное пространство без качества?

Приписывать действительность являющимся вещам с их чувственными качествами в себе – невозможно, как совершенно справедливо утверждают естествоиспытатели. Ведь чувственные качества меняются в зависимости от типа и состояния органов чувств; они зависят от органов чувств и, более широко, от Тела и общего состояния воспринимающего субъекта. Оказывается, что истинные физические факты, соответствующие качественным различиям красного и зеленого, теплого и холодного, возникают без качественного перехода как чисто количественные различия в одной и той же области – например, температура, волны в эфире и т. д.

Следует ли говорить, что Бог видит вещи такими, каковы они в себе, а мы видим их через наши органы чувств, которые подобны искажающим очкам? Что вещи суть заполненное пространство с абсолютным качеством, но мы просто ничего об этом не знаем? Но если вещи, являющиеся нам так, как они нам являются, – те же самые, что являются Богу так, как они ему являются, тогда между Богом и нами должна быть возможна взаимопонимающая связь – подобно тому, как между разными людьми только через взаимопонимание возникает возможность узнать, что вещи, видимые одним, те же, что видимы другим. Но как тогда мыслимо отождествление, если не в том смысле, что предполагаемый абсолютный дух видит вещи тоже именно через чувственные явления, которые, в свою очередь, должны быть взаимозаменимы в понимании – хотя бы одностороннем, как это происходит с явлениями, общими для нас, людей? А если не так, тогда Бог был бы слеп к цветам и т. д., а люди – к его качествам. Но есть ли вообще смысл спорить о том, какие качества истинны? Новые качества снова оказались бы вторичными и были бы устранены физикой, которая должна быть единой для всех, если вещи одни и те же. Очевидно, абсолютный дух тоже должен был бы обладать Телом, чтобы было возможно взаимопонимание, а значит, и зависимость от органов чувств тоже должна была бы присутствовать.

В итоге мы должны правильно понять смысл различия между вторичными и первичными качествами и можем считать необъективность первых лишь в том смысле, что они никоим образом не выходят за пределы относительности явлений – даже так, как мы легко упускаем из виду, когда спонтанно мыслим себя нормально чувствующими в мире существ с нормальной чувствительностью. Главная черта этой относительности – зависимость от субъекта. Однако здесь важно отметить различие: субъекты, в целом разделяющие общий мир вещей, к которым они действительно относятся (а значит, могут относиться через явления, как того требует вещное бытие), в принципе могут быть относительно «слепы» к цвету, звуку и т. д. – то есть к отдельным чувствам, дающим свои особые виды чувственных качеств. Чувства могут быть и совершенно иными, если они делают возможным общее понимание и конституируют общую природу как являющуюся. Но в принципе субъекты не могут быть слепы ко всем чувствам и, следовательно, сразу к пространству, движению, энергии. Иначе для них не существовало бы мира вещей; во всяком случае, это был бы не тот же мир, что наш – именно пространственный мир, мир природы.

Природа – это интерсубъективная реальность, реальность не только для меня и моих текущих спутников, но для нас и для всех, кто может взаимодействовать с нами и прийти к взаимопониманию относительно вещей и других людей. Всегда есть возможность, что в эту связь войдут новые духи; но они должны сделать это посредством своих Тел, которые репрезентируются через возможные явления в нашем сознании и через соответствующие – в их.

Вещь есть правило возможных явлений. Это значит, что вещь – реальность как единство многообразия явлений, связанных по правилам. Причем это единство интерсубъективно. Оно есть единство состояний; вещь обладает своими реальными свойствами, и каждому моменту соответствует действенное состояние (ибо свойства выражают способности; они суть каузальные свойства, относящиеся к «если-то»). Однако если для прежнего рассмотрения, опирающегося на непосредственный опыт, состояние тождественно пространству, заполненному чувственными качествами (схема), – пространству, которое может быть интерсубъективным единством лишь относительно совокупности нормальных «одинаково чувствующих» субъектов, – то, с другой стороны, реальная возможность и действительность субъектов с разными чувственными способностями и знание зависимости чувственных качеств от физиологических процессов у каждого индивида ведут к рассмотрению этой зависимости как нового измерения относительности и к мысленному конструированию чисто физикалистской вещи. Тогда одному и тому же объективно-физикалистскому состоянию вещи соответствуют множественные «заполненные пространства», относящиеся к разным чувственным способностям и индивидуальным чувственным отклонениям. Физикалистская вещь интерсубъективно обща в том смысле, что она значима для всех индивидов, находящихся в возможном общении с нами. Объективное определение определяет вещь через то, что принадлежит ей и должно принадлежать, если она должна являться мне или кому-либо в общении со мной и считаться той же самой для каждого члена коммуницирующего сообщества – даже для меня при всех возможных модификациях моей чувствительности. Определения пространства и времени общи, как общ и закономерный порядок, который в силу своих понятий, относящихся к «физикалистской вещи», есть единое правило для всех явлений интерсубъективного сообщества, конституирующих одну и ту же вещь и долженствующих конституировать ее в рациональном взаимопонимании. Лишь из явлений (и интерсубъективной связи) мы извлекаем смысл того, что есть вещь в «объективной действительности» – то есть в действительности, которая является и является всем коммуницирующим субъектам и которая идентифицируема через интерсубъективное отождествление.

Объективно реальное находится не в моем «пространстве» или чьем-либо еще как «феномен» («феноменальное пространство»), но существует в объективном пространстве, которое есть формальное единство отождествления среди меняющихся качеств. Если для моих пространственных феноменов верно, что они могут даваться только с чувственными качествами, то для объективного пространства верно, что оно не может даваться с чувственными качествами, но может являться лишь внутри субъективных пространств, обладающих таковыми. Это справедливо и для solus ipse, и для пространства, уже конституированного в нем как объективного, хотя еще не как интерсубъективного. (Таким образом, интерсубъективная вещь есть «объективная» пространственная форма с «объективными» качествами – физикалистскими.) Чистое пространство (чисто объективная пространственная форма) возникает из моего являющегося пространства не через абстракцию, а через объективацию, которая принимает за «явление» любую чувственно являющуюся пространственную форму, наделенную чувственными качествами, и полагает ее в многообразиях явлений, принадлежащих не индивидуальному сознанию, а общественному сознанию как совокупной группе возможных явлений, построенной из индивидуальных групп. Каждый субъект обладает тотальностью пространства и имеет определенные пространственные формы, но в интерсубъективности они суть явления.

В принципе, вещь дана и может быть дана только через явления, содержание которых может варьироваться в зависимости от субъекта. Это содержание (являющаяся вещь именно так, как она является – как красная, тёплая и т. д.) есть то, что оно есть, как явление для актуального субъекта или для возможного субъекта, фактически связанного с первым. Мы оказываемся отброшенными к множественности актуальных субъектов и, в связи с ними, ещё возможных субъектов, которые созерцают вещь, осуществляют опыт и т. д., в котором, как коррелят, нечто являющееся как таковое приходит в сознание в изменчивом модусе с моментами явления, такими как красное, тёплое, сладкое, круглое и т. д. Эти субъекты находятся в отношении эмпатии и, несмотря на вариативность данностей явлений, могут интерсубъективно удостовериться в тождестве того, что в них является.

Таким образом, в принципе вещь есть нечто интерсубъективно тождественное, но при этом так, что она не обладает никаким чувственно-интуитивным содержанием, которое могло бы быть дано как интерсубъективно тождественное. Вместо этого она есть лишь пустое тождественное нечто как коррелят идентификации, возможной согласно правилам опытной логики и обоснованной через них – идентификации того, что является в изменчивых «явлениях» с их различным содержанием, осуществляемой субъектами, находящимися в интерсубъективной связи, вместе с соответствующими актами, адекватными явлению и опытному логическому мышлению.

В физике как чистом естествознании, изучающем интерсубъективно-объективную вещь, существующую «в себе», вещь определяется объективно как пустое нечто, определяемое через интерсубъективно конституированные формы пространства и времени, а также через «первичные качества», относящиеся к пространству и времени. Все вторичные качества, да и вообще всё, что может быть дано интуитивно, включая все интуитивные пространственные и временные формы, которые совершенно немыслимы без вторичного наполнения, все различия в ориентации и т. д. – всё это туда не относится.

h) Возможность конституирования «объективной природы» на уровне интерсубъективного опыта.

Давайте теперь аналогично, как мы это делали для солипсистического уровня, исследуем, какие условия должны быть выполнены (и даже неизбежно выполняются) для того, чтобы на интерсубъективном уровне опыта возникло конституирование «объективной» природы. Мы начали с фактически данных отношений: обнаружилось, что индивидуальные различия выделяются на фоне фундаментального множества общих переживаний и приводят к различению между определениями, принадлежащими самой вещи «как таковой», и теми, что обусловлены лишь субъективно. Теперь же необходимо априори построить и другие условия.

Мы можем представить себе человеческий мир, в котором не существовало бы болезней, где не возникали бы иллюзии, галлюцинации и тому подобное. Мы можем далее предположить, что все люди, взаимодействующие друг с другом, воспринимают мир совершенно одинаково (абстрагируясь от неизбежных различий в перспективе). В таком случае, считались бы вещи с их вторичными качествами предельной Объективностью? Или же было бы осознано, что такое положение дел случайно, а не необходимо?

Следует отметить в этой связи, что конституирование чувственного мира, очевидно, отличается от конституирования «истинного» мира – мира для научного субъекта, чья деятельность есть спонтанное «свободное» мышление и, в целом, исследование. Иными словами: если мы живём пассивно, подобно животным, «в мире» и во взаимодействии с другими, подобными нам, такими же «нормальными», как и мы, то формируется общий для всех нас мир опыта. Однако мы – свободные разумные существа. Даже если мы не сталкиваемся с аномалиями, мы всё равно можем произвольно воздействовать на своё тело или тела других, и тогда «аномалии» проявляются. Мы прослеживаем в мысли причинные связи и формируем для себя «физикалистский образ мира».

В любом случае, мы видим, что, с одной стороны, уже на солипсистическом уровне существует возможность продвинуться к конституированию «объективной» (физикалистской) вещи. С другой стороны, даже на интерсубъективном уровне нет безусловной необходимости заходить так далеко. Однако – если абстрагироваться от того, что фактически конституирование осуществляется интерсубъективно – между этими двумя возможными способами построения «объективной природы» существует принципиальное различие.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.