Ульяна Мазур
Без права на выезд

Пролог

Мои легкие горят, каждый вдох обжигает, словно я проглотила раскаленные угли. Ноги заплетаются, но я не смею остановиться. Только вперед, только бежать, пока есть хоть капля сил. Я в цокольном этаже, в этом бетонном лабиринте, где нет воздуха, только запах сырости, хлорки и чего-то затхлого, едкого – наверное, страха. Моего страха.

Каждый удар сердца отзывается пульсирующей, жгучей болью в боку. Рука, прижатая к ране, липкая и теплая. Я не смотрю. Не могу. Мой мир сузился до этих темных, бесконечных коридоров, освещенных тусклыми лампами дневного света, которые мерцают, угрожая погрузить меня в полную тьму.

Я слышу только свой собственный стук крови в ушах, тяжелое, хриплое дыхание и скрип моих кроссовок по потрескавшемуся линолеуму. Иногда мне кажется, что я слышу его шаги позади. Медленные, методичные, приближающиеся. Но это просто эхо моего безумия, я знаю. Он… он остался там. Или нет? Этот вопрос сводит меня с ума.

Стены голые, бетонные, серые. Ни окон, ни признаков жизни. Только трубы, висящие под потолком, и иногда – двери. Тяжелые, металлические, с цифровыми замками, до которых мне нет дела. Я ищу выход, хотя не представляю, как он выглядит в этом месте. Выход из ада.

Я поворачиваю за угол, потом еще раз, потом еще. Коридоры похожи один на другой, как кошмарный сон. Мой мозг кричит: "Куда? Зачем? Ты загнана в ловушку!" Но я не слушаю. Мне кажется, если я остановлюсь хоть на секунду, то умру прямо здесь.

Пот течет по лицу, смешиваясь со слезами, если они еще остались. Пальцы сводит. Я пробую одну дверь – заперто. Другую – заперто. Только служебные помещения, склады, технические комнаты. Ни единой живой души. Неужели ни одна из этих чертовых камер наблюдения не работает? Неужели никто не видел, что произошло?

Я спотыкаюсь о собственную ногу, чуть не падаю. Коленки дрожат. Я прижимаюсь к холодной стене, чтобы отдышаться. Голова кружится. Вкус железа во рту. Это кровь. Или просто паника?

– Я должна найти выход, – шепчу я, и мой голос звучит чуждо, словно я слышу его впервые, – я должна.

Но куда? Все кажется одинаковым. Снова поворот, снова бетонная стена. Снова железная дверь без ручки, без единого намека на спасение. Только тупик.

Я смотрю на нее, и внезапно силы покидают меня. Мои ноги подкашиваются. Я сползаю по стене, прижимаясь к полу, который пахнет пылью и безнадежностью. Боль в боку нарастает, затмевая все остальное. Дыхание становится поверхностным.

Я попала в ловушку. Я не знаю, как спастись. Это конец.

Я умру здесь. В темноте. В одиночестве. В этом чертовом тупике.

Глава 1. Голоса, которых нет

Я сижу в кресле напротив доктора Ксандра. Кресло слишком мягкое, почти утопающее, обитое какой-то искусственной замшей, которая липнет к коже. Офис Ксандра… он не похож на то, что показывают в фильмах. Никаких мягких стен или смирительных рубашек. Все до странности нормально. Стол из темного дерева, несколько книг на полке, аквариум с медлительными рыбками, создающий успокаивающий, но в то же время какой-то гнетущий фон. На стене – пара дипломов в рамках, подтверждающих его квалификацию.

Сам Ксандр – мужчина лет тридцати пяти, ухоженный, с аккуратно подстриженными висками. Его глаза… они карие и невероятно проницательные. Они смотрят на меня не просто с интересом, а будто сканируют, проникают под кожу. Он улыбается, но улыбка эта не доходит до глаз. Она кажется… отработанной.

– Итак, Элика. – начинает он, его голос мягок, но в нем слышится непривычная властность. Он держит папку передо собой, но даже не смотрит в нее. Он смотрит на меня. – Расскажите мне, как вы себя чувствуете сегодня?

Я глубоко вдыхаю, пытаясь собраться. Это не так просто, как кажется. Я чувствую себя неловко, как будто меня поймали на чем-то, хотя я не сделала ничего плохого.

– Я чувствую себя… прекрасно, – говорю я, стараясь, чтобы мой голос звучал уверенно, – абсолютно нормально. И я искренне считаю, что здесь произошла какая-то ошибка. Я не понимаю, почему я здесь.

Ксандр кивает, его взгляд не отрывается от меня.

– Ошибка, говорите? – его тон ровный, почти убаюкивающий. – Интересно. А кто, по-вашему, совершил эту ошибку?

– Не знаю! – внутри меня начинает закипать раздражение. Это не должно быть похоже на допрос. – Может быть, кто-то меня неправильно понял. Я просто… немного устала в последнее время. У всех бывает стресс, верно?

Он делает небольшую паузу, позволяя моим словам повиснуть в воздухе. Рыбки в аквариуме бесшумно скользят между водорослями.

– Стресс, безусловно, часть нашей жизни, – соглашается он, – но иногда стресс может быть катализатором. Вы говорите, что чувствуете себя прекрасно. А как вы себя чувствуете, когда слышите голоса?

Я моргаю. Голоса?

– Я… я не слышу никаких голосов, доктор Ксандр. Никто не сообщал вам этого. Это какая-то чушь.

Он слегка склоняет голову, его взгляд становится еще более пристальным.

– Значит, вы не слышите, как кто-то зовет вас по имени, когда вы одни? Или шепот, который кажется реальным, но потом исчезает?

Я чувствую, как напрягаются мои плечи. Это неправда. Ничего из этого неправда.

– Нет. Нет, доктор. Я никогда ничего подобного не слышала. Я уверена, это просто… недоразумение.

– Вы уверены? – его голос звучит так, будто он действительно верит, что я что-то скрываю. – А как насчет того ощущения, что за вами постоянно наблюдают? Даже когда никого нет рядом? Что чьи-то глаза преследуют вас в зеркалах, в отражениях витрин?

Теперь я по-настоящему начинаю злиться. Это звучит как допрос, но не о моем благополучии, а о том, чтобы заставить меня признать то, чего нет.

– Доктор Ксандр, я не знаю, откуда у вас эта информация, но она ложна. Ничего из этого не соответствует действительности. Я не параноик, не шизофреник. Я обычная девушка, которая просто хочет вернуться к своей нормальной жизни.

Он поднимает тонкую бровь.

– Обычная? И что для вас «нормальная жизнь», Элика?

Я чувствую, как холодный пот выступает на висках. Он не собирается меня отпускать. Это не просто прием. Это что-то другое. Его спокойствие, его настойчивые, но мягкие вопросы, которые пытаются залезть мне в голову и посадить там зерно сомнения.

– Нормальная жизнь – это когда я работаю с детьми, встречаюсь с друзьями, чтобы выпить после работы, живу в своей квартире, а не сижу здесь, пытаясь убедить незнакомого человека, что я в здравом уме! – мой голос срывается на повышенные тона.

Ксандр делает пометку в папке. Кажется, он записывает мою "эмоциональную реакцию" как доказательство чего-то.

– Я понимаю ваше негодование. Это естественно. Но, возможно, то, что вы считаете нормой, на самом деле лишь защитный механизм? Позвольте мне помочь вам разобраться, что происходит на самом деле.

Он смотрит на меня, и в его глазах нет ни сочувствия, ни осуждения. Только глубокое, почти хищное любопытство. И я вдруг чувствую себя не просто пациентом, а… объектом исследования.

– Нет, – шепчу я, и внутри все сжимается от внезапного предчувствия, – мне не нужна помощь. Я здорова. Я должна уйти.

Его улыбка становится чуть шире, но все так же не затрагивает глаз.

– Мы обязательно разберемся со всем, Элика. Уверен, нам предстоит много интересных бесед.

Я смотрю на рыбок в аквариуме. Они плавают по кругу. Бесконечно. И в этот момент я понимаю, что моя "ошибка" – это не просто ошибка. Это ловушка. И я уже в ней.

Глава 2. Диагноз для реальности

Утро всегда приходит одинаково. Скрежет ключа в замке, приглушенный стук в дверь.

– Элика, подъем. Завтрак через двадцать минут.

Я открываю глаза, и потолок над головой – тот же самый, что и вчера, и позавчера, и… сколько уже прошло дней?

Я встаю. Моя комната – кровать, тумбочка, небольшой стол, запертое окно с решеткой. Все чистое, стерильное, безликое. Моя одежда – та же выданная униформа, простой белый костюм в белую полоску, который носят все пациенты. Я иду в общую ванную комнату, чищу зубы, смотрю на свое отражение в зеркале. Мои глаза кажутся слишком большими, в них застыло непонимание. Я не принадлежу этому месту.

Завтрак – всегда овсянка или манная каша, поднос с неизменной кружкой чая. Мы сидим за длинными столами в столовой, и большинство лиц вокруг меня одинаково апатичны. Некоторые смотрят в пустоту, другие тихо шепчутся сами с собой. Я стараюсь ни на кого не смотреть, стараясь выглядеть как можно более "нормально", чтобы меня наконец-то выписали. Каждый кусок каши кажется мне еще одним днем, застрявшим в этом бесконечном цикле.

После завтрака – "групповая терапия". Доктор Ксандр, или одна из его ассистенток, задает общие вопросы.

"Как вы себя чувствуете сегодня?"

"Что вас беспокоит?"

Люди говорят, или не говорят. Я обычно молчу. Мне нечего сказать. Я в порядке. Я просто хочу домой. Иногда я пытаюсь объяснить, что это ошибка, но его взгляд… он просто кивает, его глаза не выражают ничего, кроме того самого хищного любопытства. Как будто он уже принял свое решение обо мне.

Затем "свободное время". Это просто означает, что мы можем сидеть в общей комнате, читать те же старые книги или смотреть в окно на тот же небольшой двор, окруженный высокими стенами. Никаких новостей, никаких газет. Мир за стенами для нас не существует. Мои дни – это бесконечная череда минут, складывающихся в часы, часы – в одинаковые дни.

Вечером, после такого же безвкусного ужина, нас отпускают в комнату отдыха. Здесь есть несколько диванов, шахматная доска, несколько потрепанных настольных игр. Обычно здесь тихо. Никто особо не хочет общаться.

И вот, одним вечером, я замечаю новую девушку. Она сидит на самом дальнем диване, читает книгу. У нее темно-рыжие волосы, которые почти светятся в тусклом свете лампы. Она выглядит… слишком обычной для этого места. Слишком здоровой. В отличие от многих здесь, ее взгляд не пуст, а сосредоточен на страницах.

Я сажусь неподалеку, просто чтобы не сидеть в одиночестве. Некоторое время мы просто сидим в тишине. Потом она поднимает глаза. Они у нее светло-карие, теплые.

– Привет, – тихо говорит она.

– Привет, – отвечаю я.

– Меня зовут Ирэн, – она улыбается, и улыбка выглядит искренней.

– Элика, – отвечаю, чувствуя непривычную легкость от этого простого обмена именами.

Мы говорим о пустяках: о погоде, о книге, которую она читает про сексуальных хоккеистов. В начале мы обе будто прощупываем почву. Но потом, когда люди начинают расходиться по комнатам, и остается только двое, разговор как-то сам собой сворачивает к тому, что привело нас сюда.

– Мне кажется, меня сюда отправили по ошибке, – выдыхаю я, и сам звук моих слов кажется слишком громким в тишине, – все это какой-то абсурд.

Я рассказываю Ирэн свою историю. Я работала организатором мероприятий в одном из крупнейших детских учебных центров города. Понимаешь, это постоянный стресс: согласования, поставщики, безопасность, угодить всем – и родителям, и детям, и руководству. Особенно перед нашим ежегодным летним фестивалем. Это был колоссальный проект, кульминация всего года. Я месяцами жила этим: спала по три часа, питалась кофе и энергетиками, каждый день что-то шло не так, и приходилось лихорадочно придумывать новые решения.

В ночь перед самим фестивалем, когда все было уже почти готово, я наткнулась на непредвиденную проблему – сломался какой-то важный элемент декораций, а заменить было нечем. Я была просто на грани, абсолютно вымотана. От усталости и нервов у меня случилась, ну, как бы это сказать… паническая атака, наверное. Или просто истерика от бессилия. Я плакала, кричала, размахивала руками, пытаясь объяснить охраннику, почему это конец света и как все пошло прахом. Он, видимо, не понял. Или понял по-своему.

На следующее утро вместо того, чтобы ехать на фестиваль, я проснулась здесь. Меня привезли сюда под предлогом "острой реакции на стресс" и "потенциальной опасности для себя и окружающих" – чушь собачья! Я просто была уставшей. До смерти устала. Но здесь меня почему-то никто не слушает. Сказали, что у меня "эмоциональная лабильность" и что мне "нужно стабилизироваться". Будто я какой-то сумасшедший преступник, а не человек, который просто перегорел на работе.

Ирэн слушает меня внимательно, не перебивая, только иногда кивает. Когда я заканчиваю, она смотрит на меня с сочувствием.

– Я понимаю, – говорит она, – со мной немного другая история. Я здесь уже три месяца.

Она рассказывает о себе. У нее, по словам врачей, пограничное расстройство личности и тяжелое тревожное расстройство. Ирэн объясняет, как ее эмоции могли меняться в мгновение ока, как она могла быть одержима чем-то, а потом резко потерять интерес, как она постоянно ощущала пустоту внутри или, наоборот, бурю чувств.

– Я часто чувствовала себя так, будто я не в своем теле, или будто мир вокруг меня нереален, – говорит она, – моя тревога была такой сильной, что я не могла выйти из дома. А потом я могла вспыхнуть из-за любой мелочи, обидеть близких, а потом винить себя до ужаса.

Она попала сюда, когда ее состояние стало настолько тяжелым, что ее семья уже не знала, что делать. Она звучит очень спокойно, рассказывая это, будто уже смирилась со своим диагнозом.

Мы говорим еще долго, и я чувствую, как что-то внутри меня начинает оттаивать. Впервые за много дней я чувствую, что меня слушают и понимают. Ирэн кажется такой же ясной и адекватной, как и я.

– Знаешь, – говорит Ирэн, и ее голос становится чуть тише, – чем дольше я здесь, тем больше мне кажется, что здесь все очень странно. И подозрительно.

Я смотрю на нее, и мои волосы встают дыбом. – Что ты имеешь в виду?

– Просто… наблюдение. И эти сеансы. И то, как некоторые люди, которые, казалось бы, должны были давно поправиться, остаются здесь. Или наоборот, те, кто казался очень плохим, вдруг… меняются. Слишком быстро. Или слишком медленно. Это не похоже на обычную больницу. Это больше похоже на… что-то другое.

Она смотрит на меня, и в ее глазах больше нет простого сочувствия. Есть настороженность. И легкий страх.

Я чувствую, как холод пробегает по спине. Она здесь дольше, она видит больше. Ирэн права. Это не просто больница. Я это чувствую. И я, кажется, нашла своего первого союзника в этом замкнутом круге.

Глава 3. Белый Ад и моя кошка

Итак, вот мы снова здесь. Доктор Ксандр, с его неизменным, каким-то пугающе ровным взглядом. Он сидит напротив, что-то вбивает в свой тонкий планшет, иногда поднимая глаза, словно проверяя, не начала ли я вдруг биться в припадке. Как будто это возможно.

– Элика, как ваше самочувствие сегодня? – спрашивает он. Голос у него такой же ровный, как и взгляд. Никаких эмоций. Просто стена, от которой отскакивают все мои слова.

– Мое самочувствие, Доктор Ксандр, было бы намного лучше, если бы я не находилась в этом белом, стерильном аду, – отвечаю я, пытаясь придать своему голосу максимально спокойную и рациональную интонацию. Я же не хочу, чтобы он записал "агрессивна, не контактна", правда? – Как вы видите, я не бегаю по коридорам с криками, не бросаюсь посудой, не веду беседы с невидимыми друзьями. Я абсолютно вменяема.

Он кивает, не отрываясь от планшета. Этот кивок сводит меня с ума. Это не знак понимания, это просто… механическое движение.

– Я знаю, что вы думаете. Нервный срыв, да. Но это нервный срыв, Доктор. Не шизофрения, не биполярка, не что-то, что требует моего круглосуточного пребывания здесь, среди людей, которые, извините, действительно больны. – я делаю акцент на слове "действительно". – Я просто выгорела. Семьдесят часов в неделю, стресс на работе, проблемы дома, хронический недосып… Ну кто бы не сломался? Это же очевидно!

Помню тот день. Всё просто… отключилось.

– Я не опасна. Ни для себя, ни для других. Я просто… устала. Мне нужно было отдохнуть. А вы меня заперли. В этой идеально чистой, но всё равно тюрьме. С этими одинаковыми завтраками, этой принудительной "терапией рисованием", как будто это поможет мне снова почувствовать себя собой!

Я стараюсь не повышать голос. Это важно. Важно показать ему, что я контролирую себя. Что я не та, кто нуждается в ежедневных порциях успокоительного.

– Моя жизнь ждёт меня. Моя работа – важный проект, который я должна закончить. Моя кошка, Доктор Ксандр, скучает по мне. Она привыкла спать у меня в ногах, а теперь она, наверное, думает, что я ее бросила. Она ведь не понимает, что ее хозяйка просто сломалась и теперь ее заставляют играть в какую-то настольную игру с медсестрами?

Я делаю глубокий вдох, пытаясь успокоиться. Чувствую, как пульс немного ускорился. Он это видит? Конечно, видит. Он же записывает.

– Я готова вернуться. Я уже вернулась. Мне нужен был тайм-аут, и я его получила. Слишком много, на мой взгляд, но получила. Я обещаю, я буду спать восемь часов, буду есть овощи, займусь йогой, что угодно, лишь бы выйти отсюда. Я поняла урок. Жизнь – это не только работа. Отдых – это важно. Я усвоила это, честно.

Мои глаза ищут его глаза, пытаясь найти хоть что-то, хоть малейший намек на сочувствие или понимание. Но там только этот ровный, анализирующий взгляд.

– Так когда, Доктор Ксандр? Когда вы меня отпустите? Я не должна здесь быть.

Глава 4. Перезагрузка или поломка?

Очередное утро в клинике. Солнце пробивается сквозь зарешеченные окна общей гостиной, но это не особо меняет монотонность дня. Я сижу на продавленном диване, притворившись, что читаю старый журнал, хотя на самом деле просто смотрю в одну точку. Ирэн, как обычно, с головой погружена в свою эротичную книгу в кресле напротив. Мы уже почти что подруги, настолько, насколько это возможно в месте, где каждый закрыт в своём собственном лабиринте. Нам не нужны слова, чтобы чувствовать присутствие друг друга, это своего рода комфорт.

Вдруг дверь бесшумно открывается, и в проёме появляется девушка. Она не похожа на большинство наших «обитателей». Ни растрёпанных волос, ни блуждающего взгляда, ни явной тревоги на лице. На ней обычная, чистая одежда – джинсы и свитер. Глаза ясные, любопытные. Она окидывает взглядом комнату, и её взгляд останавливается на нас.

Она неловко улыбается и подходит ближе.

– Привет, – говорит она, и голос у неё ровный, без надрыва, – Айра. Новенькая, кажется.

Ирэн поднимает глаза от книги, чуть заметно кивает. Я откладываю журнал.

– Элика, – представляюсь я. – А это Ирэн.

Айра садится на пуф напротив нас. Она выглядит немного нервно, но в её глазах нет страха. Скорее, какая-то решимость.

– Так… что тебя сюда привело? – спрашиваю я, хотя обычно стараюсь не лезть с такими вопросами. Но Айра кажется такой… нормальной, что любопытство берёт верх.

Она вздыхает, но тут же усмехается.

– Я сама пришла, – отвечает она. – Звучит дико, да? Но я просто… перегорела от мира. От всей этой информации, от бесконечного потока новостей, картинок, чужих жизней в соцсетях. Я работала диджитал-маркетологом, и мой мозг просто… отказал. Я перестала понимать, где заканчиваюсь я и начинается чей-то чужой тщательно отредактированный профиль.

Ирэн закрывает книгу, видимо, история Айры заинтересовала её больше, чем эмоциональные качели хоккеиста и фигуристки.

– Я попыталась сделать полный диджитал-детокс, отключилась от всего, – продолжает Айра, её взгляд становится чуть более серьёзным. – И знаешь что? Меня накрыла такая паника, такой ужас от того, что я пропускаю что-то важное, что я теряю связь с реальностью, что мир движется без меня. Я начала видеть мир как гигантскую, мелькающую ленту новостей. Постоянно чувствовала, что меня сканируют, оценивают. Это было невыносимо. Я просто хотела нажать кнопку «перезагрузка» на своей жизни, а оказалось, что такой кнопки нет, кроме как здесь. – она обводит взглядом комнату. – Мне посоветовали взять полный тайм-аут, обнулиться. В общем, я здесь, чтобы понять, кто я такая без гигабайтов данных, которые ежедневно вливаются мне в мозг.

Я киваю, кажется, я понимаю её гораздо лучше, чем должна. Ирэн даже улыбается, что для неё редкое явление. История Айры, несмотря на её необычность, звучит до боли современно и… правдиво.

– Что ж, добро пожаловать в клуб любителей аналоговой жизни, – говорю я, и Айра смеётся. Её смех звучит искренне и заразительно. Ирэн даже чуть заметно качает головой, но в её глазах проскальзывает что-то вроде одобрения.

Айра легко вливается в наш маленький мир. Мы начинаем расспрашивать её о жизни «снаружи», она задаёт вопросы о наших рутинах здесь. Воздух в гостиной как будто становится немного легче. Может быть, это знак? Что в этом странном месте можно найти не только ответы, но и что-то ещё, что-то человеческое и настоящее.

Мы сидим вдвоем в гостиной, Айра уже ушла на какое-то занятие по арт-терапии. Тишина, нарушаемая лишь редкими скрипами старого паркета. Ирэн выглядит задумчивой. Она не читает, а просто смотрит в никуда, её тонкие пальцы теребят уголок её любимой книжки. Я чувствую, что что-то не так. Она не выглядела такой напряженной с тех пор, как мы сюда попали.

– Элика? – её голос едва слышен, почти шепот, и это сразу заставляет меня насторожиться. Ирэн обычно не шепчет.

Я поворачиваюсь к ней.

– Что случилось?

Она переводит на меня свой взгляд, и в её глазах я вижу то, что раньше было спрятано глубоко – настоящий, холодный страх. Не просто тревога или печаль, а именно страх, такой же, какой я иногда ловлю в собственном отражении.

– Доктор Ксандр, – выдыхает она, и само имя звучит как проклятие. Она оглядывается, словно боится, что кто-то подслушивает, хотя мы одни. – Ты ему доверяешь?

Мои брови ползут вверх. Доктор Ксандр? Он наш лечащий врач. Он всегда кажется таким… уравновешенным, спокойным, даже немного скучным, но в нем есть что-то раздражительно злобное.

– Ну… он доктор. Почему я должна ему не доверять?

Ирэн медленно качает головой.

– Я здесь несколько месяцев дольше тебя. Помнишь Машу? Ту, что все время пела про одуванчики?

Я киваю. Маша была здесь, когда я только приехала, но её выписали пару недель назад. Она казалась просто безобидной, немного наивной.

– И Макс, который не мог перестать считать ступеньки, – продолжает Ирэн, её голос становится тверже. – И та пожилая женщина, что коллекционировала фантики от конфет?

Я начинаю чувствовать беспокойство. Все эти люди были здесь, да. У всех были какие-то странности, но ничего серьезного. Просто… лёгкие расстройства.

– Они все были как мы, – Ирэн наклоняется ближе, её голос опускается до едва слышного бормотания. – Ну, или как Айра. С легкими расстройствами, понимаешь? Не буйные, не опасные. Просто… немного сбитые с толку. И все они были у Ксандра.

Моё сердце начинает отбивать тревожный ритм.

– И что с ними?

Ирэн смотрит мне прямо в глаза, и в её зрачках я вижу какую-то ужасающую истину.

– Через пару месяцев, Элика… они менялись. Те, кого я знала, кто просто путал реальность со сном или зацикливался на мелочах… они становились психопатами. Начинали видеть заговоры, разговаривать сами с собой, или их глаза становились пустыми и безжизненными. Они начинали сходить с ума, по-настоящему, понимаешь? Или…

Она замолкает на секунду, втягивая воздух. Я чувствую, как мои ладони начинают потеть.

– Или что? – мой голос еле выходит.

– Или их выписывали раньше срока, – завершает Ирэн, и это звучит даже страшнее, чем «становились психопатами». – Внезапно. За один день. Без предупреждения. Ни с кем не прощались. Просто исчезали. Вчера они были здесь, сегодня их койка пуста. Ни записки, ни прощального слова. Просто так.

Она откидывается на спинку дивана, её взгляд мечется по комнате, словно Ксандр сейчас выйдет из-за угла.

– Я это видела несколько раз. С разными людьми. Люди приходят сюда, чтобы им стало легче, чтобы их «перезагрузили», как говорит Айра… А Ксандр либо ломает их до конца, либо они просто исчезают, когда становятся слишком… неудобными?

Холод пронзает меня от макушки до кончиков пальцев ног. Я смотрю на Ирэн, пытаясь найти в её словах логику, причину, по которой она могла это выдумать. Но её страх слишком реален. Я вспоминаю Машу, которая действительно стала намного тише и безучастнее перед выпиской. И Макса, который перестал считать ступеньки, но начал часами пялиться в одну точку.

– Но… зачем? – мой голос дрожит. – Зачем ему это?

Ирэн пожимает плечами, но в её глазах читается глубокая, безысходная печаль.

– Я не знаю. Но я боюсь, Элика. Я боюсь, что мы здесь не лечимся. Что с нами происходит что-то другое. И я боюсь, что с нами произойдет то же самое, что и с ними.

Она смотрит на меня, и я вижу в её глазах отражение своего собственного растущего ужаса. Айра только что пришла сюда, чтобы «обнулиться». А что, если Ксандр знает совсем другой способ обнуления?

Глава 5. Архитектор разума

Тихо. Вот мой мир, сотканный из шепота и теней. Я скольжу в кабинет, не делая лишних звуков, каждый шаг – взвешенное движение хищника. Она ждет меня. Всегда ждет. Девушка в кресле, силуэт замер в предвкушении, её дыхание едва заметно. Моя жертва? Нет. Моя подопечная. Моя игрушка.

Я подхожу медленно, позволяя тишине растянуться, давая ей возможность ощутить каждую секунду этого приближения. Её глаза не отрываются от меня, в них смесь страха и чего-то еще – жадного, необъяснимого. Мне это нравится. Я вижу, как она чаще дышит, чувствую это напряжение, эту дрожь, которая, я знаю, проходит по её телу.

– Ну, здравствуй… – мой голос звучит как мурлыканье, низкий, томный, едва слышимый шепот, что заставляет мурашки бежать по коже. В нем обещание и угроза, приглашение и предупреждение. Я вижу, как её зрачки расширяются, как она подается вперед, не в силах сопротивляться силе, которую я источаю.

Я приближаюсь. Моя рука касается её лица – нежно, но с ощущением абсолютного контроля. Её кожа теплая, податливая. Я склоняюсь, чувствуя её дыхание на своих губах. В этот момент она – моя. Моя полностью.

Мои губы находят её. Это не поцелуй любви, нет. Это поцелуй власти, обладание. В нем нет нежности, лишь требовательность, голод. Я чувствую её ответ, некое странное, дикое желание, которое возникает в ней под моим давлением. Она подается навстречу, прижимается, цепляется. И в этот момент, глядя в её остекленевшие глаза, я знаю – она наслаждается этой покорностью, этим ощущением, что её разум растворяется в моем.

Я не чувствую к ней ничего, кроме холодного удовлетворения. Она лишь инструмент, еще одна фигура на моей доске, которая идеально реагирует на каждое моё движение. Моя власть абсолютна. И это чувство… оно возбуждает меня куда сильнее, чем любая страсть. Я – Ксандр. И она – всего лишь одна из моих игрушек.

Спустя несколько часов. Атмосфера в кабинете изменилась. Теперь она густая, но не от предвкушения, а от ощущения завершенности, некой хрупкой стабильности. Я сижу напротив неё, откинувшись на спинку кресла. Моя поза расслаблена, но это лишь иллюзия. Мой взгляд цепок, он скользит по её лицу, по её рукам, по каждому, едва заметному, движению.

Она выглядит… податливой. Расслабленной, но всё ещё немного потерянной. Именно так, как я и рассчитывал. Я позволяю тишине заполнить пространство, прежде чем нарушить её своим голосом. Он теперь спокойный, ровный, даже с нотками мягкости, той самой обманчивой мягкости, что притупляет бдительность.

– Ты знаешь, что ты абсолютно нормальна, верно? – я произношу это не как вопрос, а как неоспоримый факт. Мои слова проникают в неё, как бальзам, но я вижу, как она на мгновение вздрагивает, прежде чем кивнуть. Её глаза, всё ещё немного остекленевшие, ищут во мне подтверждения. И я даю его.

– Твои реакции, твои мысли – это лишь лёгкие отклонения, которые встречаются куда чаще, чем принято говорить, – я продолжаю, наблюдая, как её плечи расслабляются. Я склоняюсь чуть вперёд, создавая ощущение доверительной близости. – Многие испытывают подобное. Ты не уникальна в своих… особенностях. Более того, ты демонстрируешь прекрасный прогресс.

Мои слова – это тончайшие нити, которыми я плету для неё новую реальность. Реальность, в которой она нормальна, но эта нормальность определяется мной.

– Именно поэтому, – я продолжаю, – пришло время расширить горизонтом твоего общения. Тебе нужно больше взаимодействовать с другими.

Её взгляд непонимающе устремляется на меня. Она привыкла быть только моей.

– С другими? Но… – её голос тих, неуверен.

– Да, с другими пациентами, – я киваю, мой взгляд остаётся неподвижным. – Здесь есть люди, у которых, как и у тебя, лишь легкие расстройства. Они сталкиваются со схожими трудностями, но справляются с ними, учатся жить. Общение с ними, обмен опытом… это будет очень полезно для твоего окончательного выздоровления.

Я вижу, как она обдумывает мои слова. В её глазах мелькает тоска по уединению со мной, но я подавляю её одним лишь взглядом.

– Это не обсуждается, – мой тон становится чуть строже, но всё ещё спокоен. – Это часть твоего плана. Ты должна социализироваться. Посещать групповые занятия, обедать с другими, проводить время в общих зонах. Я буду наблюдать за твоими успехами.

Она не сопротивляется.

Она лишь медленно кивает, принимая мою волю как свою собственную.

Она верит, что это для её блага.

Она верит, что я хочу, чтобы она стала "нормальной". И это правда.

Нормальной по моим стандартам.

Нормальной достаточно, чтобы быть частью моего эксперимента, моей идеальной системы.

Она – всего лишь инструмент, который я настраиваю для нового этапа. Моя игрушка, которой я даю иллюзию свободы, чтобы наблюдать, как она ею пользуется. И каждый её шаг в сторону "нормальности" – это лишь ещё одно подтверждение моей абсолютной власти.

Глава 6. Лаборатория сознания

Мой кабинет – не просто место для консультаций. Это командный пункт. Сквозь односторонние зеркала, скрытые камеры, через сеть информаторов среди персонала, я вижу все. Каждый уголок этой клиники – это часть моего тщательно спроектированного эксперимента. Я не лечу пациентов в привычном смысле слова. Я перестраиваю их.

Они – не просто пациенты. Они – переменные, данные, живые системы, реагирующие на мои тончайшие стимулы. Мои "эксперименты" не похожи на то, что показывают в кино, с электродами и громкими криками. Мои инструменты это слова, среда, дозированное общение, тщательно подобранные обстоятельства.

Вот, например, та самая, с которой я работал часами. Я внушил ей, что она «нормальна» и нуждается в «социализации». Я наблюдал за ней. После почти полного моего контроля, после того, как я стал единственным источником ее реальности, я выпустил ее в так называемое «общество» – группу других пациентов с «легкими расстройствами». Это моя новая лаборатория.

Я формирую их окружение: расписание дня, доступ к информации, даже состав «групп поддержки». Сегодня я наблюдаю за тем, как она взаимодействует с Марком, параноиком, убежденным в слежке за ним, и Еленой, которая страдает от легких форм агорафобии. Моя цель не в том, чтобы «исцелить» их в традиционном понимании. Я хочу понять, как формируется принятие. Как человек, доведенный до крайности, до абсолютной податливости, адаптируется к новой, сконструированной для него реальности.

Я вижу, как она, все еще несущая отголоски нашей последней беседы, подходит к Марку. Она протягивает ему чашку кофе. Я вижу её легкую дрожь, но она делает это. Я вижу, как Марк, обычно подозрительный, принимает кофе. Мои люди, незаметно, подталкивают их к нормальному взаимодействию: небольшие разговоры о погоде, о еде.

Камеры, микрофоны, поведенческие дневники, отчеты персонала – каждый кусочек информации стекается ко мне. Я фиксирую каждое микродвижение, каждый взгляд, каждый тон голоса. Я анализирую, как она постепенно учится подражать норме, как она начинает принимать шаблоны поведения, которые я для нее запрограммировал. Она верит, что это ее собственный выбор, ее путь к выздоровлению. Она не осознает, что каждый ее шаг, каждое спонтанное решение – это результат моих установок.

Сегодня я также внедрил новый протокол для «Группы Забытых». Это пациенты, у которых я сознательно стер определенные воспоминания, заменив их ложными. Теперь я наблюдаю, как они пытаются построить свою новую личность на этом песке. Я ввожу новых стимуляторов – фотографии, фрагменты писем, которые, по идее, должны вызвать воспоминания, но на самом деле лишь запутывают их еще больше, заставляя искать смысл там, где его нет. Это идеальный тест на то, насколько глубоко можно переписать человеческую историю, его собственное «Я».

Я не испытываю ни жалости, ни злости. Только чистое, холодное любопытство и интеллектуальное удовлетворение. Каждый успех в их социализации или выздоровлении – это не их победа. Это моя победа. Мое доказательство того, что разум – это самая податливая и удивительная глина. Мое понимание того, как управлять человеческим сознанием, доводить его до нужного состояния. И я только начинаю.

Некоторые считают, что у меня есть любимчики среди пациентов. Это неверно. У меня есть образцы. Каждый из них – уникальная система, набор переменных, реагирующих на стимулы, которые я ввожу. Моя цель не «исцеление» в примитивном смысле, а понимание и контроль. И каждый результат, независимо от его формы, является ценным.

Вот Томас. Он был… упрям и отказывался принимать новую реальность, которую я так тщательно для него создавал. Он цеплялся за свои воспоминания, за свою личность, за свой здравый смысл. Как будто эти эфемерные конструкции могли противостоять моей методологии. Его мозг, по моим расчетам, должен был быть податливым, но он сопротивлялся. Его ментальные алгоритмы давали сбой. Он становился помехой в моей системе.

Когда пациент перестает быть продуктивным для эксперимента, он перестает быть пациентом. Это просто логика. Устранение – это не акт жестокости, а акт научного прагматизма. Я не могу позволить, чтобы одна аномалия портила чистоту данных. Я не могу позволить, чтобы неудача ставила под сомнение мою теорию. Если живая модель не даёт ожидаемого ответа, я должен разобрать её на части, чтобы понять почему.

Вскрытие – это продолжение исследования. Это вершина изучения для тех, кто не смог адаптироваться. Мне интересно, что отличает их мозг на структурном уровне? Есть ли какая-то аномалия в извилинах, в связях, в плотности серого вещества, которая делает их устойчивыми к внушению? Какие уникальные нейронные пути блокируют перестройку личности? Это редкая возможность получить данные, недоступные при жизни. Каждый такой случай – это новый том в моей библиотеке знаний о человеческом сознании. Их смерть – это не конец, а лишь переход к следующему этапу моего познания.

А вот Кассандра. Она классический пример успеха. Я переформатировал её до мельчайших деталей. Она полностью приняла созданную мной реальность. Она отказалась от своих старых заблуждений, от мира, который её когда-то сломал. Теперь она живет в моей версии мира, полностью под моим контролем. Она считает себя выздоровевшей, свободной, но это лишь иллюзия, которую я тщательно поддерживаю.

Она не становится нормальной в общепринятом смысле. О нет. Она сходит с ума, но это моё безумие. Это контролируемое, системное безумие, которое идеально вписывается в мои параметры. Её разум разрушен и перестроен мной. Она становится идеальной демонстрацией моих способностей, живым, дышащим доказательством того, что человеческое сознание – это всего лишь податливый материал.

Такие пациенты, как Кассандра, остаются здесь, в моей клинике. Они не выходят на свободу. Зачем? Они – живые музеи моей работы, постоянные источники данных о долгосрочных эффектах моих протоколов. Я могу наблюдать их реакции на новые, более тонкие стимулы, на изменения в их микро-среде. Их зависимость от моей реальности только усиливается, превращая их в вечных пленников, которые, что самое интересное, счастливы быть моими пленниками. Они – мои самые ценные экземпляры, совершенные марионетки, танцующие под мою невидимую музыку.

Для меня нет победителей и проигравших среди пациентов. Есть лишь данные, подтверждающие мои гипотезы. И каждый исход, будь то вскрытие или вечное пребывание в моих стенах, приближает меня к абсолютному пониманию человеческого разума. Я лишь ставлю эксперименты. А их судьбы – это побочный продукт.

Элика. Она… интересна. Не в том смысле, в каком интересны другие образцы, те, что охотно шагнули в мои сети, ища помощи. Нет, Элика – это аномалия. Она здесь случайно, по ошибке, по стечению обстоятельств, которые, к слову, я уже изучил и, возможно, кое-где подправил. Она не хочет быть исцеленной. Она хочет отдохнуть. Как мило.

Её сопротивление не похоже на внутренние психологические барьеры, которые я привык преодолевать у моих добровольных пациентов. Те, кто сам пришел, уже дали мне ключ – своё стремление к изменению, пусть и неосознанное. Они уже признали свою слабость, свою ненормальность. С ними легко. Они податливы, их сознание уже готово к перестройке, нужно лишь найти правильную точку входа.

Элика же не видит проблемы. Она видит лишь досадную задержку на пути к своему отдыху. Её разум сейчас – это не распахнутая дверь, а крепко запертая крепость, и её стены не из сомнений или страхов, а из раздражения и недоумения. Она не понимает, что она здесь делает. И это её главное оружие против меня, но и её главная уязвимость.

Мои обычные протоколы с ней не работают. Слова, внушение, переформатирование реальности – всё отскакивает от её недоверчивого и, честно говоря, скучающего разума. Она не верит, что больна, а значит, нет точки опоры для лечения.

Так что же делать? Оставить её? Невозможно. Каждый образец должен быть изучен, каждый барьер – преодолен. Её случайность это вызов, который я намерен принять.

Я не могу просто пробраться в её мозг, пока он так защищён безразличием. Мне нужен доступ. А доступ, в её случае, открывается не через желание, а через страх. Глубокий, парализующий страх.

Я должен довести её до точки кипения. До состояния, когда её спокойствие рухнет, когда её раздражение превратится в панику, а паника – в ужас. Я начну создавать для неё новую реальность здесь, в клинике, реальность, которая будет постепенно, но неуклонно лишать её контроля, её понимания происходящего. Мелкие, едва заметные сдвиги. Шепот в коридорах. Взгляды, которые кажутся слишком долгими. Необъяснимые исчезновения вещей. Несоответствия в расписании. Всё то, что заставит её сомневаться в своём собственном рассудке, в своей способности отличить реальность от вымысла.

Её усталость от отдыха превратится в усталость от вечной тревоги. Её желание уйти сменится отчаянным желанием понять. И когда она достигнет этой точки – точки, где страх и отчаяние полностью завладеют ею, когда её разум будет истощён и сломлен, – вот тогда он станет открытым. Податливым. Уязвимым.

Именно тогда я смогу пробраться в эти клеточки её мозга. Именно тогда я начну свою игру. И она, наконец, станет одним из моих самых ценных образцов. Это будет прекрасная партия.

Глава 7. Его никогда не было

Ослепительное солнце играет на отполированных до блеска хромированных поверхностях столов и стульев на террасе кафе. Воздух пропитан легким, почти незаметным ароматом элитного кофе и гулом автомобилей, скользящих по улицам. Я сижу, лениво откинувшись на спинку кресла, и мои глаза впиваются в глаза Макса. Эти глаза – омут, в котором я всегда тонула, мой личный, опасный рай. Он чуть склоняет голову, и я чувствую, как его нежная, но обжигающая рука едва касается моей.

– Ты не представляешь, Макс, как долго я этого ждала. Как же хорошо, что ты наконец-то здесь, – шепчу я, и в моем голосе слышится хищная нежность.

Он наклоняется чуть ближе, его взгляд гипнотизирует.

– Я знаю, любимая. Чувствовал каждую секунду твоего ожидания. Теперь ты здесь, со мной. Наконец-то. Твоя жажда – моя жажда.

Вокруг галдит толпа, но они для меня – лишь размытый фон. Сейчас есть только он. Он улыбается, и эта улыбка заставляет мое сердце гореть. Сколько месяцев мы вели эти игры в сети, эти долгие, интимные ночи, когда он был лишь голосом, пикселями, миражом. А теперь он здесь, передо мной, в этом незнакомом, манящем городе, куда я решила прилететь ради него. Его колено касается моего под столом, и это прикосновение – знакомое, желанное, дразнящее.

– Я так жажду тебя, Макс, что перевернула полмира, чтобы добраться сюда, – говорю я чуть громче, не в силах сдержать нарастающую страсть. Я смеюсь, откидываясь назад, чтобы насладиться его видом.

Он притягивает мою руку к своим губам, его взгляд горит.

– И ничто, поверь, ничто не разлучит нас больше. Этот мир – всего лишь декорации для нашей истории, так ведь? Мы с тобой – единое целое, и никакие преграды не устоят.

Макс. Мой Макс. Он такой настоящий. Всегда понимал меня без слов, без лишних движений. Он мой. И мне плевать на остальной мир.

Внезапно чья-то неуклюжая тень падает на стол. Я резко оборачиваюсь, и на лице Джулс – эта ее вечная, наигранная улыбка. Рядом с ней, переминаясь с ноги на ногу, стоит Дэниэл, как верный пес. Какого черта?

– Привет, дорогая, – произносит Джулс, и ее голос звучит слишком мягко, слишком жалостливо. На ней этот ее летний комбинезон, совсем не подходящий для такого места, и она выглядит так, будто ей срочно нужен валидол.

Я поднимаю бровь.

– Джулс? Дэниэл? Какого дьявола вы тут забыли? Я же в другом городе! Я прилетела к Максу! – мое удивление мгновенно сменяется ледяным раздражением. – Вы могли бы хотя бы сделать вид, что знаете правила приличия. Вы же видите, что я не одна. Макс, это мои… знакомые. Джулс и Дэниэл. – я жестом указываю на Макса, он сидит напротив, но они смотрят мимо него, их взгляды скользят по воздуху.

Макс едва заметно пожимает плечами, не отводя от меня взгляда.

– Им не понять, что происходит между нами, правда? – тихо шепчет он, и в его голосе слышится легкое пренебрежение.

Джулс выдавливает еще одну нелепую улыбку.

– Ох, Макс. Привет, Макс. Прости, мы… не заметили, – бормочет она, и ее глаза неестественно широко раскрыты. Дэниэл просто кивает, его лицо напряжено.

– Что с вами? – я чувствую, как гнев начинает пульсировать в висках. Макс выглядит… слегка отстраненным. Я кладу руку на его предплечье, впиваясь ногтями. – Ты в порядке, любимый?

Он сжимает мою руку, но его прикосновение уже кажется менее материальным.

– Всегда. Пока ты рядом. Только ты и я, помнишь?

– Нам нужно поговорить, – произносит Джулс, и ее тон становится неожиданно жестким, почти приказным. – Пожалуйста, пойдем с нами. Это очень важно". Она протягивает руку, пытаясь схватить меня.

Я резко отдергиваю руку.

– Что значит "пойдем с нами"? Я никуда не пойду. Мы с Максом только что… соединились! Мы планировали провести весь день вместе!

– Пойдем, пожалуйста, – повторяет Дэниэл, и в его голосе слышится почти умоляющая нотка. Он хватает меня за другую руку, и они оба тянут.

– Эй! Отпустите меня, идиоты! – я пытаюсь вырваться, но их хватка неожиданно сильна. Макс… он должен что-то сделать, сказать! Я поворачиваюсь к нему, но он сидит молча, его взгляд затуманен. Нет, мне не показалось. Его контуры… они чуть смазаны.

– Мы не можем здесь говорить, – шепчет Джулс, и ее лицо выглядит так, будто ей сейчас станет плохо. Она почти волочит меня, Дэниэл помогает. Я оглядываюсь на Макса, пытаясь позвать его, но голос застрял в горле. Он просто сидит там, его образ… расплывается, как дым. Неужели он бросил меня?

Мы идем по улице, я спотыкаюсь, яростно сопротивляясь. Мои друзья не отпускают, их руки-клещи впились в меня. Мое сердце колотится диким зверем в клетке. Куда они меня тащат? Это не та улица, по которой мы с Максом должны были идти.

– Куда мы идем?! Я не хочу! Мне нужен Макс! Он там один! – я почти визжу, проходящие мимо бросают на меня любопытные, осуждающие взгляды.

– Все хорошо, милая. Просто доверься нам, – шепчет Джулс, и теперь я вижу слезы на ее щеках. Слезы? Почему? Что, черт возьми, происходит?!

Они останавливаются перед высокой, металлической громадиной, зданием без опознавательных знаков, с матовыми окнами, скрывающими все, что внутри. Там прохладно, и пахнет антисептиком, который не мог скрыть привкус страха. Джулс крепче сжимает мою руку, затем мягко, но настойчиво толкает меня вперед.

Внутри ждет женщина. Она сидит за столом, одета в строгий, безупречный костюм, и на ее лице эта чертова, спокойная, понимающая улыбка, которая заставляет кровь стыть в жилах.

– Здравствуйте, – говорит женщина, ее голос тихий, обволакивающий. – Меня зовут доктор Мэри. Я психиатр. Пожалуйста, присаживайтесь.

Я смотрю на Джулс, на Дэниэла. На их лицах – боль, да. Но еще и эта проклятая решимость, которая сжимает меня в тиски. Я не понимаю. Это какая-то чудовищная шутка? Макс…

Мое сердце сжимается от внезапного, леденящего ужаса.

– Что вы… наделали? – мой голос ломается, превращаясь в хрип. – Где мой Макс?!

Джулс подходит ко мне, ее глаза полны слез. Она нежно обнимает меня.

– Его здесь нет, милая, – шепчет она, и эти слова обжигают меня сильнее, чем любое прикосновение. – Его никогда не было.

Глава 8. Клетка без прутьев

Здесь пахнет стерильностью и приторным успокоительным, которое всегда витает в воздухе, словно невидимый туман, окутывающий сознание.

Вот уже пятый раз за неделю я пытаюсь понять алгоритм замка на двери. Сегодня я проснулась с ясной головой, что само по себе редкость после их вечерней "коррекции". Мои пальцы исследуют тонкую щель между дверью и косяком, пытаясь нащупать что-то, что выдаст механизм. В прошлый раз я притворилась, что мне стало плохо, надеясь, что санитарка забудет карту доступа, но нет. Она всегда у них привязана к запястью, как какой-то электронный браслет. А еще раньше, во время прогулки во внутреннем дворике, я попыталась перелезть через низкий декоративный заборчик, но меня тут же остановил беспилотник-наблюдатель, а затем и санитар.

Каждое утро одно и то же: завтрак-гель, потом групповая "терапия" с проекциями на стену, имитирующими природу – то водопад, то лес. Я смотрю на эти картинки и понимаю, что нахожусь в замкнутом пространстве, и все мои чувства кричат об этом. Я не должна здесь быть. Я пережила нервный срыв, да, но это была реакция на невыносимую ситуацию, а не признак того, что я сошла с ума. Моя голова ясна, мой разум борется. Но они не хотят это слышать.

Дверь бесшумно скользит в сторону, и вот он – доктор Ксандр. Его идеальный белый халат, его спокойное, почти невозмутимое лицо, от которого мне хочется кричать. Глаза – два анализирующих сканера, проникающие в самую глубину моей лжи, если бы я лгала.

– Элика, доброе утро, – его голос мягок, но в нем нет тепла, только холодная уверенность. Он проходит в комнату, садится на стул, который всегда стоит в одном и том же месте, напротив моей кровати. – Как мы сегодня?

Мой пульс стучит в висках. Я чувствую, как адреналин хлещет по венам, несмотря на их проклятые лекарства.

– Я в порядке, доктор. Выпустите меня. Я не больна.

Он слегка склоняет голову, его взгляд не меняется.

– Элика, мы уже обсуждали это. Ваше восприятие реальности искажено. Вы пережили серьезный срыв, и ваше состояние требует покоя и медикаментозной коррекции.

– Я пережила срыв, потому что вы все меня довели! – мои слова вырываются резко. – Это не болезнь, это реакция! Я не должна быть здесь! Я не сумасшедшая!

Ксандр делает пометку на своем электронном планшете.

– Ваше нежелание принимать свою ситуацию, Элика, является одним из ключевых признаков. Все ваши попытки побега лишь подтверждают необходимость нашего вмешательства. Мы здесь, чтобы помочь вам, чтобы вы снова смогли интегрироваться в общество здоровым человеком.

– Вы не помогаете мне! – я вскакиваю, сжимая кулаки. Я подхожу к нему вплотную. – Вы держите меня здесь силой! Вы лжете мне, вы лжете моим близким! Я знаю, что я не такая, как они говорят!

Он медленно поднимает взгляд, и в его глазах появляется что-то вроде… сострадания? Но это лишь маска.

– Ваши заблуждения усиливаются в состоянии стресса. Мы хотим, чтобы вы нашли внутренний покой.

Я бросаюсь к двери, надеясь, что он отвлекся, что я смогу проскользнуть мимо, но его рука, сильная, уверенная, ложится мне на плечо. Не грубо, но так, что я понимаю – бесполезно. Он не держит меня силой. Он держит меня взглядом, словами, всей этой проклятой системой, которая убеждает меня, что я не в своем уме.

– Элика, – он слегка сжимает мое плечо. – Давайте вернемся к вашей терапии. Возможно, сегодня мы попробуем новую программу релаксации.

Я смотрю на дверь, которая снова бесшумно скользнула и закрылась. Клетка захлопнулась снова, хотя дверь не закрывалась. Я стою, задыхаясь от ярости и безысходности, от ощущения, что я в ловушке. Они не хотят, чтобы я была здорова. Им нужно, чтобы я верила, что больна.

Но я знаю. Я знаю, что не сломлена. Просто пока я в ловушке. И я буду бороться, пока не вырвусь.

Глава 9. Идеальный инструмент

Мир за окном машины был размытой акварелью, серые здания сливались с таким же серым небом. Мои друзья сидели рядом, их лица были бледными, а взгляды полными той жалости, которую не хотелось видеть, но от которой нельзя было убежать. Они привезли меня сюда. В эту… клинику. Они назвали это "центром восстановления", но я чувствую запах антисептика и чего-то еще, что-то металлическое, похожее на страх.

Дверь открывается, и холодный, стерильный воздух обволакивает меня. Белые стены, тишина, только мягкие шаги и шепот. Я стою, как замороженная, не в силах пошевелиться. В голове гудит, словно рой пчел. Вся эта реальность – без него. Без него.

Из проема появляется мужчина. Он высокий, с аккуратно подстриженными висками и добрыми, проницательными глазами. Его взгляд спокойный, он не давит, но я чувствую, что он видит меня насквозь.

– Здравствуйте, – говорит он, его голос низкий, ровный, как течение спокойной реки. – Меня зовут доктор Ксандр. Пожалуйста, присаживайтесь.

Он указывает на два кресла напротив небольшого столика. Я медленно опускаюсь в одно из них, мои конечности кажутся чужими, непослушными. Мои друзья остаются стоять позади, их присутствие ощущается как тяжелый груз.

– Ваши друзья очень беспокоятся о вас, – продолжает доктор Ксандр, его взгляд теперь направлен на меня. – Они рассказали мне о том, что происходит. И я хочу, чтобы вы знали – мы здесь, чтобы помочь.

Я сжимаю пальцы, ногти впиваются в ладони. Помочь. Помочь с чем? С пустотой, которая зияет там, где еще вчера был его смех, его прикосновения? С осознанием того, что все это – каждый взгляд, каждое слово, каждый поцелуй в тот день – было лишь причудливой, жестокой выдумкой моего собственного мозга?

– Я… я не знаю, – выдавливаю я, мой голос звучит чужим. – Я… он был реален для меня.

Повисает тишина. Доктор Ксандр не перебивает, он просто смотрит, позволяя мне собраться с мыслями.

– Я понимаю, что это невероятно тяжело, – наконец говорит он. – То, что вы пережили, называется галлюцинациями. Ваше сознание создало очень убедительную реальность, но она не соответствовала действительности.

Слово "галлюцинации" звучит как приговор, как клеймо. Мой разум отчаянно цепляется за последние крохи "его" существования. Но я знаю правду. Я видела ужас в глазах моих друзей, их отчаяние, когда я разговаривала с пустотой, смеялась над шутками, которые никто не слышал. И самое страшное – я помню тот момент, когда реальность прорвалась, и я поняла, что его никогда не было. Это было хуже, чем смерть.

– Я знаю, – шепчу я, и слезы, которые я думала, что выплакала все до дна, снова щиплют глаза. – Я поняла. Я… я просто не знаю, что теперь делать.

Доктор Ксандр кивает.

– Именно поэтому вы здесь. Мы начнем с терапии. Мы будем говорить. Я помогу вам разобраться в том, что произошло, и почему. А также, мы назначим медикаментозное лечение. Оно поможет вашему мозгу восстановить баланс, уменьшить тревогу и предотвратить новые эпизоды.

Он говорит это так спокойно, так уверенно, что в первый раз за многие дни я чувствую крошечный проблеск надежды. Не надежды на его возвращение – этой лжи я больше не поверю. А надежды на то, что этот бесконечный кошмар прекратится. Что я перестану чувствовать себя сумасшедшей.

– Это будет непросто, – предупреждает он, словно читая мои мысли. – Но вы не одна. Мы пройдем этот путь вместе.

Я поднимаю на него взгляд. В его глазах нет осуждения, только профессиональная, спокойная решимость. Он предлагает мне руку помощи, а я тону.

– Хорошо, – говорю я, мой голос чуть крепче. – Я… я согласна. Я хочу, чтобы это закончилось.

Легкая улыбка трогает его губы.

– Это первый и самый важный шаг. Давайте начнем, когда будете готовы.

Он жестом указывает на другую дверь, за которой, как я понимаю, начинается мой новый, неизвестный путь. Страшно до дрожи. Но впервые я не чувствую себя совершенно потерянной. Я больше не одна в этой страшной, выдуманной реальности. И, может быть, это уже достаточно, чтобы начать все сначала.

Недели. Пролетели так быстро, словно их и не было. Словно я очнулась от долгого, липкого сна, и теперь мир вокруг меня стал… четче. Тот кошмар с "ним" отступает, растворяется в тумане, хотя иногда еще накрывает волнами жгучей боли и стыда. Но доктор Ксандр… он как будто держит мою руку, крепко, но нежно, не давая мне снова утонуть.

Я привыкла к нему. К его кабинету, к запаху книг и легкого, ненавязчивого одеколона. К его спокойному, низкому голосу, который умеет звучать так мягко, что кажется, будто каждое слово – это лично для меня. Он помнит все, что я говорю. Даже мелочи. Цвет моей любимой чашки, странную привычку грызть губы, когда я нервничаю. Он замечает, когда я не выспалась, или когда мне вдруг стало грустно, хотя я стараюсь скрыть это.

Наши сессии стали дольше. Заметно дольше, чем, наверное, положено. Но я не жалуюсь. Мне нравится здесь. Нравится его внимательный взгляд, когда он слушает. Нравится, как его уголки губ чуть приподнимаются, когда я делюсь чем-то, что, как мне кажется, он оценит. Иногда он говорит о себе, совсем немного, но достаточно, чтобы я чувствовала, что он тоже человек, а не просто функция. Он упоминает, что любит старый джаз, как и я. Или что ему нравится та же книга, что и мне. Эти крошечные совпадения кажутся такими значимыми, такими… судьбоносными.

Сначала я чувствовала легкое беспокойство. Это ведь не должно быть так, верно? Терапия – это профессионально. Но потом я убеждаю себя – это просто часть терапии. Он такой хороший, такой заботливый. Он вытащил меня из бездны. Он мой спаситель. И разве не нормально чувствовать к спасителю что-то большее, чем просто благодарность?

Я ловлю себя на мысли, что жду наших встреч. Жду, чтобы снова увидеть его глаза, почувствовать его спокойную энергию. Когда он слегка наклоняет голову, чтобы лучше меня слышать, или когда его рука касается моей, совсем случайно, когда он передает мне блокнот или салфетку. Эти прикосновения, мимолетные, почти неощутимые, оставляют после себя тепло, которое разливается по венам. Бабочки в животе. Я давно забыла, что это такое.

Он всегда делает комплименты моему прогрессу. "Вы сегодня прекрасно выглядите." Или "Вы делаете огромные успехи, я вами горжусь." Его слова проникают глубоко, туда, где раньше была только боль и пустота. Они заполняют эту пустоту чем-то новым, чем-то обволакивающим. Его одобрение стало для меня важнее всего. Я стараюсь для него. Для его улыбки.

Сегодня он сидит чуть ближе, чем обычно. Его взгляд задерживается дольше обычного, когда я говорю о своих страхах. Он не перебивает, просто смотрит. А потом, когда я замолкаю, он медленно протягивает руку и накрывает ею мою, лежащую на колене. Это не случайное прикосновение. Его пальцы чуть сжимают мои.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.