Джанфранко Каллигарич
Последнее лето в городе

Gianfranco Calligarich. L'ultima estate in città

© 2019 Giunti Editore S.p.A./Bompiani, Firenze-Milano

© А. Ямпольская, перевод на русский язык, 2025

© А. Бондаренко, художественное оформление, макет, 2025

© ООО «Издательство Аст», 2025

Издательство CORPUS ®

First published under Bompiani imprint in 2016

Саре Каллигарич

Первая крупная катастрофа, обрушившаяся на живых существ, – не потоп, а то, что после него все просохло.

Шандор Ференци[1]

Он тонул и всплывал,

Погружаясь в пучину, и путь совершил

От смерти к рожденью.

Т. С. Элиот[2]

1

Вот так всегда. Стараешься ни во что не лезть, а потом в один прекрасный день непонятно как вляпываешься в историю, которая ведет тебя прямиком к финалу.

У меня не было ни малейшего желания вливаться в общую гонку. Я знавал всяких людей – и тех, кто чего-то достиг, и тех, кто даже не стартовал, но рано или поздно у всех на лицах появлялось одинаково недовольное выражение, из чего я сделал вывод, что за жизнью лучше просто наблюдать. Я только не учел, что дождливым днем в начале прошлой весны останусь без гроша в кармане. Это было досадно. Остальное, как бывает в подобных случаях, произошло само собой. Сразу скажу: я ни на кого не в обиде, мне раздали карты – я сыграл. И все.

А бухта просто загляденье. На сотню метров в море вытянулся скалистый мыс, где высится сарацинская крепость. Оглядываясь на берег, вижу ослепительную ленту песка, за ней – заросли низкого кустарника. Чуть поодаль – пустынная в это время года трехполосная автострада, туннели которой буравят сверкающую на солнце горную цепь. Голубое небо, чистое море.

Лучшего места не найти, если что.

Я всегда любил море. С детства мне нравилось околачиваться на пляже – наверняка это передалось от деда, который в молодости ходил по Средиземному морю на торговых судах и только потом бросил якорь в угрюмом Милане, наполнив дом отпрысками. Я его знал. Старый сероглазый славянин, умерший в окружении целой оравы правнуков. Его последние разборчивые слова – просьба принести морской воды. Отец как старший сын оставил магазинчик для филателистов на попечение одной из моих сестер, а сам отправился на машине в Геную. Я поехал с ним. Мне было четырнадцать лет; помню, за всю дорогу мы не проронили ни слова. Отец был не очень-то разговорчивым, да и я, не радовавший его успехами в школе, предпочитал помалкивать. Это оказалась самая короткая поездка на море за всю мою жизнь: мы набрали бутылку и покатили обратно; а еще самая бессмысленная поездка: когда мы вернулись, дедушка был уже почти без сознания. Отец смочил ему лицо водой из бутылки, но, судя по дедушкиному виду, тот не слишком обрадовался.

Близость Рима к морю стала одной из причин, по которым я спустя несколько лет сюда перебрался. После службы в армии надо было решать, на что потратить жизнь, но чем дольше я смотрел по сторонам, тем труднее было определиться. У моих приятелей имелись четкие планы: получить диплом, жениться, заработать, но у меня подобная перспектива вызывала отвращение. В те годы в Милане деньги значили даже больше, чем обычно: страна показывала фокус под названием «экономическое чудо», я тоже отчасти сумел им воспользоваться. Случилось это, когда один медицинско-литературный журнал, для которого я пописывал тщательно продуманные и скверно оплачиваемые статейки, решил открыть римскую редакцию, где мне предложили место корреспондента.

Мама всячески меня отговаривала, отец ничего не сказал. Он молча наблюдал за моими попытками встроиться в общество, сравнивал их с достижениями моих старших сестер, рано вышедших замуж за служащих – между прочим, прекрасных людей; я же пользовался его молчанием и сам не раскрывал рта, как когда мы ездили за водой для дедушки. Мы с отцом никогда не разговаривали. Кто в этом виноват – не знаю, не знаю даже, уместно ли говорить о вине, но мне всегда казалось, что, побеседовав откровенно, я причиню ему боль. Война, вторая большая война, занесла его далеко, чего он только не пережил; оттуда возвращаешься другим человеком. Несмотря на гордое молчание, у отца всегда был такой вид, будто он пытался что-то забыть – наверное, то, что он вернулся домой еле живой, что нам случилось увидеть, как его крупное тело корчится под разрядами электрошока. Наверняка так и было, однако мальчишкой я не мог простить ему негероическую профессию, любовь к порядку, чрезмерную бережливость. Я не догадывался, какие страшные разрушения ему довелось увидеть, если, вернувшись с войны, в первый же день он с бесконечным терпением взялся за починку старого кухонного стула. Однако и сегодня, спустя почти тридцать лет, в нем что-то осталось от солдата: терпеливость, умение высоко держать голову, привычка не задавать вопросов; до сих пор, даже если бы он мне больше совсем ничего не дал, я благодарен ему за то, что маленьким ходил рядом с ним и ничего не боялся. И сегодня отцовская походка быстрее всего возвращает меня в детство, и сегодня среди окружающей меня бескрайней водной зелени я, словно по волшебству, оказываюсь с ним рядом, вспоминаю его спокойный и упругий шаг, в котором не чувствовалось усталости, – так он шагал на марше, так в конце концов вернулся домой.

Словом, я уезжал в Рим, и все бы шло своим чередом, если бы отец, внезапно забыв про гордость, не решил проводить меня на вокзал и дождаться на перроне отправления поезда. Это обернулось долгим, изматывающим ожиданием. Широкое отцовское лицо пылало из-за того, что он еле сдерживал слезы. Мы, как обычно, молча глядели друг на друга, но я-то знал, что мы прощаемся навсегда; оставалось только молиться, чтобы поезд как можно скорее тронулся и отец перестал смотреть на меня с отчаяньем, которого я у него никогда не видел. Он застыл на перроне, впервые оказавшись ниже меня, – я заметил, насколько поредели волосы на голове, которой он беспрерывно крутил, поглядывая на светофор в конце платформы. Крупное тело замерло, отец слегка расставил ноги, словно готовясь выдержать сильный толчок, ладони грузами лежали в карманах пальто, на глазах выступили слезы, лицо побагровело. Пока до меня наконец-то доходило, что быть единственным сыном, наследником, что-то да значит, пока я собирался раскрыть рот и крикнуть отцу, что сейчас сойду и мы придумаем, как наладить, а не разрушить нашу жизнь, поезд дернулся и поехал. Так, снова в полном молчании, меня оторвали от отца. Когда поезд тронулся, я увидел, как его крупное тело затряслось. Я удалялся, он становился все меньше и меньше. Он не пошевелился, не помахал мне рукой. А потом и вовсе пропал.

Уважаемое положение я занимал недолго. Через год меня уволили – хотя, если честно, могли сделать это и раньше. От мелкого пассива римской редакции избавились в самую последнюю очередь, незадолго до того, как журнал отдал концы вместе с породившим его экономическим чудом. Контора, где я трудился – добывал для журнала кой-какую рекламу и периодически строчил статейки, чтобы потрафить врачам с их необъяснимой любовью к литературе, – представляла собой обставленную мебелью с обивкой из красного штофа комнату на вилле эпохи Умберто Первого, расположенной сразу за Тибром.

Владельцем виллы был граф Джованни Рубино ди Сант'Элиа, почтенный пятидесятилетний синьор, державшийся непринужденно, хотя чуть манерно. Поначалу он сохранял дистанцию и приходил только распахнуть дверь в сад, чтобы я насладился ароматом сирени, но потом все чаще усаживался в кресло напротив моего стола и вел неспешные беседы, становившиеся тем фамильярнее, чем откровеннее он рассказывал о своем финансовом положении. Когда он признался, что окончательно разорен, мы перешли на «ты».

Граф жил с женой, полноватой блондинкой, которая из-за мужней бедности пряталась в задней части дома; она впускала только посыльного от булочника, но как-то раз, открыв дверь, обнаружила перед собой человека, который пришел забрать за долги великолепный золоченый стол из гостиной, и с тех пор мне приходилось разыгрывать роль недалекого графского секретаря. Впрочем, я делал это охотно. Прежде всего ради графа. Мне нравилось смотреть, как он заходит ко мне, поглаживая седые виски, резко встряхивает руками, и из рукавов пиджака появляются белоснежные манжеты рубашки. «Ну что? – интересовался он. – Как дела? Трудимся?» Я закрывал пишущую машинку чехлом и доставал бутылку. В отличие от миланцев он никогда не говорил о своих денежных затруднениях, лишь о приятном – об аристократах, знаменитостях, но чаще – о женщинах и лошадях. Иногда, поблескивая глазами, рассказывал пошлые анекдоты.

С наступлением лета мы завели обычай перемещаться в гостиную: когда солнце уходило из этой части дома, среди стен, хранящих светлые следы вынесенной мебели, граф играл на рояле «Стейнвей», а я слушал, утонув в подушках последнего оставшегося дивана. Каждый день, как только до меня долетали первые ноты, я звонил в бар, заказывал холодного пива и шел к хозяину. Он уже сидел за роялем с потерянным видом. На графе был поношенный шелковый халат, он перебирал старый репертуар – песенки, которые я слышал от мамы, мелодии Гершвина и Коула Портера; больше всего он любил старую американскую песню «Роберта». Иногда мы пели вместе.

В первый день осени пришло письмо, извещавшее о закрытии римской редакции. Я сообщил об этом графу, тот оперся о рояль и улыбнулся. «Ну что, дорогой, – спросил он, – чем теперь займешься?» Так и сказал, хотя я бы мог догадаться: для него новость стала смертельным ударом. Спустя два дня, когда я собирал свои бумаги, в дверь позвонили – четверо рабочих с решительным видом подняли и унесли рояль. Старый «Стейнвей» с трудом протиснулся в калитку и, видимо, обо что-то стукнулся: с улицы донеслось жалобное стенание, похожее на погребальный звон. Все это время граф не показывался, но, когда я пожал ладонь заметно растроганной графине и тоже ушел, возник в окне и помахал мне рукой. В этом его жесте была такая непреклонность, что я ответил единственным показавшимся мне уместным способом: поставил портфель на тротуар и поклонился.

После закрытия конторы я прожил несколько дней в гостинице, раздумывая о будущем. Все, что сулили заведенные в журнале знакомства, – работа в фармацевтической компании за городом, где мне предстояло с девяти утра до шести вечера сочинять рекламные тексты. Я решил подождать, пока жизнь сама что-нибудь подбросит. Как взятый в осаду аристократ.

Я каждый день ездил смотреть на море. Засовывал в карман книжку, доезжал на метро до Остии и проводил часы за чтением в маленькой траттории на пляже. Потом возвращался в город и бродил в районе пьяцца Навона, где у меня появились друзья – тоже слонявшиеся без дела, в основном интеллектуалы с ожиданием в глазах и физиономиями как у беженцев. Рим был нашим городом, он нас терпел, баловал, в конце концов и я понял, что, несмотря на разовые подработки, голодные недели, сырые и унылые гостиничные номера с пожелтевшей, скрипучей мебелью, которую как будто убила и высушила загадочная болезнь печени, я бы не смог жить ни в каком другом месте на свете. Хотя, думая о тех годах, я вспоминаю немногие лица, немногие события: в Риме есть нечто пьянящее, стирающее воспоминания. Рим – не столько город, сколько тайная часть вас самих, скрытый в вас зверь. С ним вполсилы нельзя: либо вы его обожаете, либо вы из него убираетесь, потому что ласковый зверь требует одного – чтобы его любили. Это единственная пошлина, которую придется заплатить, какими бы путями вы сюда ни попали – зелеными, петляющими по горам дорогами с юга, прямыми, то поднимающимися, то спускающимися дорогами с севера или из бездны вашей души. Полю́бите его – и он покорится вашим желаниям, вам останется лишь плыть, покачиваясь, по убаюкивающим волнам настоящего, до законного счастья будет рукой подать. Рим припасет для вас полные огней летние вечера, нежные весенние утра, скатерти столиков кафе, развевающиеся по ветру, как девичьи юбки, колючие зимы и бесконечные осени, когда город предстанет перед вами беззащитным, больным, ослабевшим, распухшим от сорванной с веток листвы, по которой вы будете бесшумно ступать. Вас будут ждать головокружительные лестницы, стремительные фонтаны, лежащие в руинах храмы и ночное молчание поверженных богов, пока время не утратит всякий смысл, кроме известного детям – толкать вперед стрелки часов. Постепенно и сами вы, если умеете ждать, станете частью Рима. Вы тоже будете его подпитывать. Пока солнечным днем, почуяв ветер с моря и взглянув на небо, не обнаружите, что ждать больше нечего.

То и дело кто-нибудь поднимал паруса. Когда настал черед Глауко и Серены из компании с пьяцца Навона, я перебрался в их квартиру на Монте-Марио. На гостиницу я больше тратиться не мог, не верилось, что теперь у меня был свой угол, а купив за пятьдесят тысяч лир их дряхленькую «альфа-ромео», я решил, что достиг в жизни важного рубежа. Набив пару чемоданов книжками, я переехал в тот же день, когда они улетали. Уехали они потому, что Серена подписала на два года контракт с театром в Мехико, получив место художника-постановщика, но главное – потому что их брак разваливался, Глауко больше не писал картин. Рим их сломал, и они уезжали – теперь их имена звучали здесь нелепо, зато у них была целая гора чемоданов.

– Мерзкий городишко, – сказал Глауко, выглянув на балкон.

– А мне здесь хорошо.

– Неужели? Ты поэтому всегда пьяный?

– Не всегда, – уточнил я, – но часто. Большая разница.

Я взглянул на расстилавшуюся перед балконом долину. Конца ей не было видно, долину рассекал пополам многоарочный мост, по которому несколько раз в день проползал длинный, тихий, похожий на гусеницу поезд. Слева и справа от моста стояли два монастыря, где на закате звонили колокола, ближайшие дома тонули в зелени на фоне далекого горизонта. Много неба и много света. Потрясающее место.

– Теперь все это твое, – объявил Глауко, указывая на комнату, где мы находились.

Необходимости проводить инвентаризацию не было: старое кресло, книжный шкаф и кровать, которая служила диваном. Другие две комнаты были обставлены не с бóльшим шиком: в основном мебель с Порта-Портезе[3], старая и уютная. Одна комната была почти полностью забита холстами, банками с краской и всем, что обычно нужно художникам.

– Останешься на мели – картины не продавай, – предупредил Глауко, как будто кто-то собирался их покупать. И ушел, заявив, что ему нужно кое с кем попрощаться. С собой не позвал, я догадался, что он отправился к подружке. Все знали, что у него была другая. Крепкий, нагловатый, он просто не мог этим не похваляться. Он знал, что нас с Сереной тянуло друг к другу, но спокойно оставлял нас одних, потому что ничего не опасался.

Серена до сих пор была в спальне, заставленной раскрытыми чемоданами. Наверное, боялась, что они ее проглотят, потому что расхаживала, заламывая руки.

– А Глауко? – спросила она.

Я ответил, что он скоро вернется, и она опять заметалась с трагическим видом. Когда Серена в третий раз прошла мимо, я обвил рукой ее плечи – она с потерянным видом прильнула к моей груди. Я сильнее прижал ее к себе, но она напряглась, и я понял, что это значило «нет», что ей хотелось бы ответить «да», но не теперь, а теперь – «нет», теперь было поздно. До возвращения Глауко мы проговорили о Мексике.

– Ну что, поехали? – сказал он.

Меня удивила прозвучавшая в его голосе грусть. Видимо, прощание с подружкой далось нелегко. Он стоял посреди комнаты c обиженным видом, как мускулистый тяжеловес, только что лишившийся чемпионского титула. Впервые я испытал к нему симпатию.

Я проводил их в аэропорт. На прощание мы расцеловались, потом я вышел на террасу – посмотреть, как они улетят. Поднимаясь по трапу, оба оглянулись, ища меня глазами. Пока они не зашли внутрь, мы махали друг другу. Самолет не сразу тронулся с места, но наконец вырулил на середину взлетно-посадочной полосы, постоял, словно выравнивая дыхание, громко зарычал, помчался и привычным движением взмыл вверх. Он взмывал все выше, посверкивая на солнце, пока не скрылся из виду. Только тогда я ушел.

На обратном пути в город стал вспоминать другие сцены прощания. Как прощался с отцом, как прощался с Сант'Элиа, как это изменило мою жизнь. Ничего не поделать, мы такие, какие есть, не благодаря тем, кого встретили, а благодаря тем, с кем расстались. Вот о чем я раздумывал, спокойно ведя старушку–«альфу». Она была нетороплива и фырчала, как кит, – птицы на деревьях умолкали, словно по небу проплывало темное облако. У старушки был завидный список владельцев, чьи имена могли бы заполнить телефонную книгу захолустного городка, в салоне дурманяще пахло кожей и табаком.

Я всерьез решил завязать. Сидел на балконе, грелся на солнышке, читал, а от баров и их завсегдатаев держался подальше. На жаре разбавленное ледяной водой сладкое винишко, которым я поддерживал силы, уже не казалось редкой гадостью, постепенно я даже набрал вес. Хуже всего было, когда я выходил из редакции «Коррьере делло спорт» и понимал, что надо чем-то заполнить мертвые часы с десяти вечера до часу ночи. Выручали девушки. Мне с ними всегда везло, а затеянная мной в эти месяцы борьба с алкоголем пробуждала в них материнский инстинкт. Поэтому я нередко просыпался в чужой постели, один: девушки, с которыми я встречался, обычно работали учительницами или продавщицами, у них было строгое расписание. Если что, мои пробуждения были прекрасны. Я вставал, слонялся по дому, заводил проигрыватель, искал оставленный для меня кофе, почти всегда находил, разогревал. Потом шел в чистейшую ванную, где было полно полотенец, расчесок, шпилек и загадочных баночек пастельных цветов со всякими кремами. Искал и почти всегда обнаруживал соль для ванны, долго нежился в воде. Наконец, вытирался, одевался и уходил, захлопнув за собой дверь, чей грохот отдавался эхом в пустой квартире.

Добывал себе газету, разглядывал книжки на уличных развалах, покупал еды и возвращался домой, по пути решая, как провести день – почитать, сходить в кино или заглянуть в редакцию. Одним таким утром обнаружилось, что в кармане у меня ни гроша. Так уже бывало, и не раз, но теперь все осложнял целый ряд досадных обстоятельств: я окончательно захлопнул за собой дверь той квартиры, накануне вечером оставил машину у черта на рогах, а еще терзало чувство, будто я что-то забыл и, как ни пытался, никак не мог вспомнить что. Видимо, мне предстояло прожить один из дней, когда пуговицы рубашки неожиданно отрываются, теряешь книжку с адресами и телефонами, вылетает из головы назначенная встреча, а всякая дверь превращается в капкан для пальцев. Один из дней, когда разумнее запереться дома и ждать, пока он пройдет. Но я так не мог, поэтому потопал пешком, под дождем.

Ну да, в довершение ко всему пошел дождь. Прекрасно помню его. Весенний дождь, который то затихал, то снова принимался поливать беспамятный, удивленный город, наполняя его все более душистыми ароматами. В моей жизни не было другого дня, столь же насыщенного запахами, как день, когда началась эта история.

2

Когда я дошагал до пьяцца дель Пополо, в животе ныло от голода, ноги совсем промокли. Все вокруг было утыкано припаркованными машинами, с вышины солнечный луч подсвечивал сверкающие террасы Пинчо. В оба здешних кафе набились люди, раздраженные тем, что невозможно сесть на улице. Под навесом «Розати» я обнаружил составленные друг на друга кресла, взял одно и стал оглядываться в надежде встретить приятелей – авось угостят обедом, но, как назло, попадались только знакомые, которых я терпеть не мог. Как только на мокрую мостовую опять закапало, я направился в бар синьора Сандро. Этот пожилой бармен, двигавшийся ловко и несуетливо, держал шикарное заведение с красными кожаными креслами и гравюрами на стенах. Поесть бифштекс с морковью сюда захаживали преимущественно литераторы, поэты, киношники и журналисты радикальных взглядов, однако в тот день и у синьора Сандро, конечно же, не было никого из достаточно близких моих друзей, никого, кто был бы рад угостить. Впрочем, меня здесь обслуживали в долг, поэтому я заказал гамбургер, бокал бароло и стал любоваться излюбленным зрелищем: синьор Сандро готовил коктейли. В одно из таких чудных мгновений в дверях захлопнулся изумительный шелковый зонт и возник Ренцо Диаконо – как раз тогда, когда потребность в нем отпала. Давненько я его не видел – с тех пор, как и он устроился на телевидение.

– Лео! – воскликнул Ренцо, узнав меня.

Он был чрезвычайно элегантен в отличие от своего спутника – бородатого великана, который мгновенно растворился в толпе у барной стойки.

– Что будешь пить?

– Ничего.

– Ничего? – Ренцо как будто собирался что-то прибавить, но затем со свойственным пьемонтцам тактом поинтересовался только, когда я приду сыграть в шахматы. – Ни на что серьезное времени не остается, – посетовал он, указывая на спутника, который уже возвращался с добычей. Вот что мне нравилось в нем. С кем бы ни был Ренцо, он давал понять, что предпочел бы провести время с тобой. – Как жизнь вообще?

– Не знаю, я в ответе только за свою.

– Вот и молодец, – сказал бородатый великан, подходя к нам с бокалом, – очень мудро.

Он поднял руку, показывая, что пьет за мое здоровье. На нем был военный плащ и длинный, почти до пола, шарф, на локте болтался зонтик, мир он созерцал с недостижимых высот серьезной попойки. Улыбка у него была горькая, как у много чего повидавшего ветерана. Ренцо заявил, что он лучший телережиссер, когда трезв, но, видимо, его приятель давно не был в этом состоянии. Тот ухмыльнулся, вместо ответа попросил прощения и пошел снова наполнить бокал.

– Давай увидимся вечером? – предложил Ренцо.

Еще он сказал, что теперь живет по новому адресу, и дважды заставил его повторить, чтобы я точно не забыл. Напрасные опасения. Хотя мы принадлежали к разным поколениям, мне нравилось проводить с ним время: он отлично играл в шахматы, кроме того что был известным историком, а его жена Виола прекрасно готовила. Лучшего завершения для такого лопухнутого денечка придумать было нельзя.

Оставшись в одиночестве, я стал раздумывать, как побороть невезение. Первым делом пойду в газету и добуду денег, потом посижу в кино и, наконец, отправлюсь к Диаконо, но сперва заберу старушку–«альфу». План был настолько простым и убедительным, что я воспрял духом. На улице меня окутал аромат затихающего дождя. Редкие крупные капли разбивались о мостовую, в небе возникали широкие голубые прорехи. Я пошагал по Корсо между мокрых, ослепительно сиявших домов и спустя десять минут вошел в редакцию «Коррьере делло спорт», напевая Ou es-tu mon amour[4] c вариациями Джанго Рейнхардта.

Сидевшие за пишущими машинками девчонки в наушниках приветствовали меня удивленными возгласами: обычно я так рано не появлялся, а когда я спросил про Розарио, указали мне на кабину, из которой как раз в эту секунду выходил мой приятель – физиономия у него была темнее диска, который он держал в руке. «Ура», – сказал он, проскользнув мимо. Я не растерялся: работы явно не было, но в долг-то попросить можно. Розарио это тоже было известно – он попытался исчезнуть, нацепив наушники и взявшись набивать текст на машинке. Я сел и уставился на него, наконец он сдался. «Сколько?» – спросил он, засовывая руку в карман. Дал ровно половину запрошенной суммы и принялся читать мне мораль. И долго я собирался продолжать в том же духе? Разве мне неизвестно, что главред устал от моей необязательности? Место в редакции имелось, почему бы его не занять? Да, это он нашел мне работу, поэтому имел право так со мной разговаривать. Розарио был хорошим другом – печальный южанин с вечно недовольной женой. Он оставил родное селение и омываемый синим Ионическим морем мыс, чтобы перебраться в Рим и стать журналистом, а в итоге набивал чужие статейки, предварительно записав их на покрытый воском диск. Идиотизм подобного занятия омрачал последние годы его молодости, но он не сдавался – маленький, смуглый, понурый, но непокоренный.

Я поднял паруса. На улице был настоящий потоп. Потоки воды выливались на обезглавленные статуи на Форуме, на упавшие колонны и на палаццо, на вымощенные камнем площади, на пустующие днем стадионы, на богато украшенные церкви и, как бы дико это ни выглядело, на переполненные фонтаны. Я потомился под козырьком, куда долетали брызги воды и чертыхание прохожих и где искали спасения другие жертвы потопа. Потом, воспользовавшись затишьем, пробираясь бегом вдоль стен, нырнул в расположенный поблизости небольшой кинотеатр. Показывали фильм с Мэрилин Монро – бедняжка, разве можно смириться с ее смертью, – я посмотрел его два раза, жуя соленые семечки и слушая, как над крышами грохочет гром. Выйдя на улицу, я был в нее безумно влюблен и безумно зол на мир: когда умирает твоя любовь – это само по себе печально, а тут еще и дождь.

В вечере было что-то безжалостное. На улицы хлынула толпа, из-за необычной для этого часа толкучки транспорт встал, в еще полном дождевых туч небе с шипением разлетались искры от трамваев. Газетные заголовки пугали оползнями, подтоплениями и опоздавшими поездами. К северу от города река вышла из берегов и залила поля; люди на автобусных остановках молча вглядывались в небо. Я понял с досадой, что ехать за старушкой–«альфой» поздно, пришлось сразу отправиться к Диаконо. Поплелся было пешком, но скоро пришлось спрятаться на входе еще открытого магазина. Транспорт, как по волшебству, исчез, улица опустела. Под шум дождя радио рассказывало вечерние новости. Обещали, что погода изменится, что в нашу часть земного шара скоро придет весна. Тут показалось такси. Я остановил его, объяснил водителю, в какую сторону ехать, и уселся, разглаживая отвороты брючин. Потом откинулся на сиденье и смотрел на город, пока таксометр не сообщил, что я потратил все свои деньги.

Я уже подходил к окруженному сырым, шуршащим садом дому, как поднялся ветер. Только тогда – наверное, услышав запах мокрой земли, – подумал, что следовало бы принести Виоле цветы, но было поздно, да и ноги от голода подкашивались. Поэтому я двинулся дальше и преодолел последнее испытание – лифт, который угрожающе урчал, пока я поднимался. Я вышел на третьем этаже, пригладил волосы и позвонил в звонок. Появилась удивленная Виола. Прежде чем я успел что-то сказать, она издала странный звук и расхохоталась. Наверное, я выглядел, как переживший всемирный потоп.

– Заходи, Лео, – сказала она, дотронувшись до моей руки. – Господи, я так рада тебя видеть! Как ты нас отыскал?

Так и сказала. А еще, войдя в гостиную, я заметил, что Ренцо вскочил – не иначе, он совершенно забыл о своем приглашении.

– Лео! – громко воскликнул он второй раз за день.

С десяток гостей повернулись к нам с невозмутимым любопытством. Они тонули в таком же количестве кресел, которыми были заставлены широкие ковры, у всех был довольный вид только что поевших людей. Нас представляли, я лишь кивал головой.

– Ты вымок, – сказал Ренцо, пытаясь загладить вину заботой, – садись поближе к огню. Чего тебе предложить?

– Каплю везения, – ответил я.

Но он уже отвернулся и подталкивал ко мне столик с бутылками. Я замер в нерешительности: давно не видел столько алкоголя дома, а не в баре. Выбрал скотч. Пока рука Ренцо пробиралась к цели, столик победно дребезжал. На какое-то время я оказался в центре внимания: Ренцо рассказывал, как здорово я помог ему в работе над книгой о буканьерах[5]. У меня всегда хорошо получалось помогать другим с их работой, но Ренцо хвалил меня с такой убежденностью, будто книгу написал я, а не он. Пришлось даже ответить на пару вопросов по теме, прежде чем спрятаться в ближайшем к камину кресле и предаться занятию, в котором я преуспел, – молчать и приспосабливаться к ситуации. Восстановление анонимности совпало с обнаружением вазочки с орешками. Подошла Виола.

– Эй, – сказала она, – ты как вцепившаяся в добычу обезьянка.

Я опустил вазочку на ковер, Виола присела на подлокотник моего кресла. Я взглянул на нее. За два года, что мы не виделись, нежное лицо почти расплылось, зато ноги остались прежними – красивее я не видел.

– Ты бы согласился на гибернацию[6]? – поинтересовалась она.

– Только если влюблюсь.

– Какой ты милый! – рассмеялась Виола. – Я провожу опрос, по результатам которого приму решение, – прибавила она сокрушенно, – и нечего надо мной потешаться. Лучше поговорим о нас. С кого начнем? – Она взмахнула руками, словно тасуя колоду карт.

– С тебя, – сказал я, чтобы выиграть время и прийти в себя, на время забыв об остальных. В этом я был настоящий ас: поддакивая и покачивая головой, я мог убедить любого, что слушаю крайне внимательно. Так я и поступил с Виолой, на самом деле воспользовавшись паузой, чтобы заполнить пустоту, образовавшуюся в голове с самого утра. Я бы отдал целую вазочку орешков, чтобы узнать, что же я забыл сделать в тот день, но так как ничего не выходило, пришлось довольствоваться долетавшим до мокрых туфель жаром камина, пока огонь и спиртное не произвели расслабляющее действие, делающее их присутствие обязательным в гостиных, где никому и в голову не придет, что огонь способен сжечь дом, а из-за спиртного можно дрожать от холода самым солнечным утром.

– В общем, наши обшарпанные ванные мне надоели, – сказала Виола, словно ставя точку в разговоре, которого я не слышал.

– Наверняка здесь у тебя прекрасная ванная, – сказал я, вспоминая их красивую старую квартиру в районе Кампо-деи-Фьори.

– Настоящий дворец! Ты должен ее увидеть!

Я испугался, что сейчас она схватит меня за руку и потащит силой.

– А ты так и живешь в маленькой гостинице в центре?

Отвечать было необязательно: в эту минуту из кресел раздался голос, требовавший начать общую игру, Виоле пришлось удалиться. Оставшись один, я принялся разглядывать окружающих. Было сразу понятно, что для них дождь лишь предлог, чтобы одеться как положено. Вельветовые брюки, шерстяные рубашки, теплые ботинки. О, этим господам было прекрасно известно, что творилось снаружи, где непрерывно лило и непрерывно случались всякие гадости, но им также было известно, что благодаря стаканчику скотча и дружеской беседе можно не обращать внимания на осадившего крепость неприятеля.

«Нас взяли в осаду, и сами мы осаждаем других, – размышлял я, опустошая второй стакан, – даже изнемогая от голода и тоски по дому». Тем временем взгляд все охотнее скользил к огромному белому бархатному дивану, на котором с отсутствующим видом сидели мужчина и девушка – ни дать ни взять севшие отдохнуть птицы. Мужчина примостился на подлокотнике – скрючился, насколько позволял высокий рост, ладони напоминали два коротких и ненужных крыла: выглядел он как птица, утратившая благодаря долгой эволюции связь с небом. Девушка была настоящей красавицей. Она сидела на диване, как перелетная птичка, опустившаяся на корабельную палубу, чтобы переждать бурю. Отсутствующая, отстраненная, слегка нервничающая.

Стоило мне снова завладеть вазочкой с орешками, как Ренцо подхватил меня под руку, вынудив бросить добычу и проследовать за ним между креслами.

– Ну и куда теперь приглашают? – спросил он, имея в виду левые газеты, где он работал, прежде чем перейти на телевидение.

– Не знаю, я в приглашениях не разбираюсь, – ответил я многозначительно, но он был слишком поглощен собой, чтобы уловить намек.

– Нынче приглашают на телевидение, а не на баррикады. Что ж, я просто понял это раньше других.

Ренцо подождал, пока я согласно кивну. Я кивнул.

– Захочешь попасть на телевидение – дай знать, ты даже не представляешь, какие там работают дураки. Чтобы прослыть гением, достаточно не быть идиотом, – сказал он.

– Ну конечно! – внезапно выпалила свернувшаяся в бездонном кресле дама. С тех пор как я вошел, она слушала одну и ту же пластинку. – Этот твой приятель, – продолжила она, глядя на меня, – совсем не похож на пирата. Скорее уж, на загадочного пассажира Конрада. Из тех, кто запятнал себя страшным грехом и искупает его, странствуя из порта в порт. Боже, я его обожаю!

– Кого? Его? – Ренцо показал на меня.

– Конрада, – ответила она.

Пластинка доиграла, она завела ее с начала. Интересно, подумал я, кто из них доконает другую. Дама снова переключилась на нас. В ней не чувствовалось ни ранимости, ни особой страстности. Держалась она настолько независимо, будто появилась на свет не как остальные, в потугах и крови, а вышла из самой себя, словно бабочка.

– Послушай, Эва! Если будешь все время сидеть, у тебя случится приступ аппендицита! – сказала Виола, присоединившаяся к нам прежде, чем мое молчание стало красноречивым.

Ренцо воспользовался ее появлением, чтобы утащить меня, опять подхватив под руку, словно гостиная была размерами с площадь. Она была просторная, но все-таки не настолько. Сделав несколько шагов, мы почти налетели на спутника девушки. Он слонялся с таким видом, будто внезапно попытался взлететь, но наткнулся на шкаф. Теперь девушка сидела на белом бархатном диване в одиночестве. Пальцы, которые она то и дело запускала в длинные черные волосы, нервно раскладывали пасьянс, словно их обладательница надеялась получить спасительный ответ. Ренцо подкатил к ней столик с напитками. Он поймал мой взгляд и со свойственной ему деликатностью взялся за дело:

– Что будешь пить, Арианна?

Она оторвала взгляд от своей судьбы.

– Все что угодно не слабее сорока градусов.

Потом улыбнулась мне так, будто весь вечер только меня и ждала. Ее улыбка выделяла из общего ряда человека, к которому была обращена, поднимала на высоту, которую тот и не мечтал завоевать. Такая улыбка ошарашивает, сразу становится ясно: этой девушке нет до тебя ни малейшего дела.

– Ну что, мы играем? – спросила она, будто я определял ход вечера.

Я жестом дал понять, что ни при чем.

– Вот он где! – воскликнула Виола, приближаясь с бумагой и карандашом. – Ну-ка, пошли. – Она взяла меня за руку. – Ты же не собираешься изменить мне с какой-то нимфеткой!

Пришлось вернуться в кресло, усевшись в которое я обнаружил пропажу вазочки с орехами. Спустя десять минут воцарилась тишина, слышно было только шуршание карандашей по бумаге, смешки и, как я и боялся, бурчание в моем животе. Вдруг по гостиной разнесся еще один негромкий шум. Та девушка, Арианна, поднялась с дивана и теперь чудом пробиралась между креслами. Она выглядела настолько хрупкой, что всякое ее действие казалось подвигом, даже если она просто пересекала комнату, где было полно друзей. При каждом шаге блестящие резиновые сапоги негромко чмокали у коленок. Она приземлилась на подлокотник кресла Виолы, склонилась и что-то зашептала. Эва не выдержала:

– Ну хватит, Арианна, прекрати! Разве можно быть такой дурочкой? – обратилась она к Виоле. – Утром, надевая блузку, она поцарапала темное пятнышко на коже и из-за этого весь день пытается дозвониться в Венецию своему врачу.

Девушка едва взглянула на нее и объяснила, что слышала о людях, которые умерли из-за того, что поцарапали родинку.

– Да ты что, Арианна… – сказала Виола. – У тебя есть знакомый опытный врач?

Девушка отправилась звонить, а я придумывал отговорку, чтобы удалиться и наконец-то поесть, когда Виола, заметив, что я никак не решусь написать на листочке анонимное послание, задумчиво взглянула на меня и сказала:

– Слушай, не сходишь на кухню за льдом? Прости, сегодня у Эрнесто выходной.

Ага, теперь у них была прислуга. Виола объяснила, как пройти на кухню, предупредила, что там все новое, только холодильник старый. Во мне вспыхнула надежда: два года назад у них в холодильнике еды было больше, чем во всем Риме.

– Старый товарищ! – воскликнул я. – Как поживает?

– Ой, знаешь, – ответила Виола, – он у нас парень холодный, вечно всем недоволен. Эстет.

Но я уже вскочил. В коридоре девушка сидела прямо на полу, поджав ноги, и в темноте разговаривала по телефону. Я перелез через нее и прошел дальше, ощупывая стену в поисках выключателя, чувствуя на себе ее взгляд. Вспыхнул свет, залив ослепительно белую, словно операционная, кухню. Холодильник стоял в углу и выглядел рядом с остальной мебелью слегка пожелтевшим. Дверца в одном месте облупилась, но это походило на узор, в остальном он держался строго, как и подобает важному господину. Впрочем, я не стушевался и, порывшись в буфете в поисках хлеба, решительно направился к нему. Дверца открылась с тихим скрипом.

Внутри было много холодного воздуха и много французских сыров. Придерживая дверцу коленом, я без зазрения совести проглотил половинку камамбера, потом, поддев ножом, принялся выковыривать форму со льдом – холодное алюминиевое сердце поддалось с таким трагическим воплем, что я испугался было, что угробил не только холодильник, но и всю кухню. Не прекращая жевать, сунул форму под горячую воду, потряс, высыпал кубики в ведерко и вернулся к холодильнику. С распахнутой дверцей он выглядел как жертва надругательства. Я покопался в ящике с овощами и обнаружил нежный зеленый цукини. Прикрыл им оставшуюся после изъятия льда рану и захлопнул дверцу с подобающей обстоятельствам физиономией. Наверняка я был не первым любителем прекрасного, заменившим сердце на цукини, и в любом случае из того, что имелось под рукой, цукини вполне заменял морковь, если рассматривать сердце как синоним слова «любовь».

Девушка по-прежнему сидела на полу в темном коридоре, и я уже собрался опять перелезть через нее, когда меня схватили за пиджак. Да так решительно, что внезапно я обнаружил, что стою на коленях рядом с ней, держа ведерко в руке. С изумлением увидел, что она плачет. Надо было что-то сказать, но в голову ничего не лезло, так что я просто оставался рядом, пока чуть насмешливый, пытающийся утешить мужской голос в трубке повторял, что она не умрет. Девушка ничего не говорила. Только плакала и слушала, а когда голос умолк, поднялась, вытерла нос тыльной стороной ладони и исчезла в направлении ванной Виолы, вручив трубку мне. Я не обиделся. Я встречал похожих людей – тех, что просят помощи с таким видом, будто делают одолжение. Повесил трубку и вернулся в гостиную с ведерком льда. Меня сразу пробрал озноб. Я знал, в чем дело: нарушение терморегуляции – одно из неприятных последствий потребления алкоголя. Вернувшись к погасшему камину, я закурил, вскоре вернулась и девушка. Перемена была разительной: никто бы не догадался, что еще минуту назад по гордому лицу ручьями текли слезы. Она взглянула на меня так, что я почувствовал себя чем-то вроде носового платка.

Ближе к трем посиделки закончились. Гости встали из кресел и ушли, словно повинуясь далекому зову. Все произошло настолько быстро, будто мне показали фильм, последние метры которого прогнали на удвоенной скорости. Хотя это тоже могло быть следствием возлияний – не знаю, знаю только, что за четверть часа в гостиной стало тихо-тихо, перед раскрытым окном подрагивала занавеска, среди груды пустых стаканов и полных пепельниц впустую жужжал проигрыватель.

Виола с девушкой шушукались на диване, занятый своими мыслями Ренцо посасывал погасшую трубку, я изучал корешки книжек в шкафу. Потом переключился на развешанные на стенах картины – одна из них, на которой был нарисован стоящий на заброшенных путях товарный вагон, напомнила мне о старушке–«альфе», которую я бросил на другом конце города, о чем и сообщил.

– Сиди, – сказала Виола Ренцо, который уже поднимался, – Арианна его проводит. Весь вечер толкаю их в объятия друг друга, а ты решил все испортить?

Не сказав ни слова, девушка собрала со стола карты и направилась в прихожую. Воспользовавшись этим, Виола выразительно взглянула на меня. Спустя мгновение девушка появилась снова. На ней был красный синтетический плащ, который громко шуршал. Колоду она засунула в карман.

– Я готова, – объявила она, будто шла на казнь.

Наше прощание с Виолой в дверях, как обычно, сопровождалось обещаниями звонить друг другу, а также официальным приглашением на ужин. Главное – прийти вовремя, можно и без предупреждения.

– Придется спуститься пешком, – сказала Виола, – Арианна ненавидит лифты.

Та не проронила ни слова. Мы молча спустились по лестнице, у выхода она остановилась и подождала меня.

На улице то пронизывал холод, то долетали порывы теплого воздуха. Зима и весна обменивались последними ударами. Время года менялось ночью, пока никто не видел, мы стали свидетелями зрелища, которое по масштабу было сравнимо лишь с тишиной, в которой оно разворачивалось. В такую ночь могло произойти что угодно. Стоявшая рядом со мной девушка казалась совсем далекой – стиснутые руки прижаты к плащу, глаза прикрыты, – она жадно вдыхала аромат платанов с довольным видом человека, который находится в своем саду, рядом – случайный гость. Чтобы не выглядеть дураком, я взглянул на небо.

Небо было черное, высокое-превысокое, по нему плыли гигантские облака.

3

Когда мы сели в машину, часы на углах улиц показывали три часа ночи. Город постепенно просыхал на ночном ветру, хотя кое-где еще встречались огромные, словно озера, лужи – маленький английский автомобиль шелестел по их краям. Девушка вела молча, явно гордясь своим профилем, и я уже подумал, что скоро исчезну из ее жизни, как исчезаешь из жизни водителя автобуса – хлопну дверцей, она бросит взгляд в зеркало заднего вида, – как вдруг она тряхнула волосами и спросила:

– Ну и как там тебя зовут?

– Не знаю, как там, а здесь – Лео Гадзарра[7].

– Тоскливое имя, – сказала она немного спустя, – будит воспоминания о проигранных битвах.

Прожитый день не оставил мне сил на то, чтобы парировать подобные выпады, поэтому я молча рылся в карманах в поисках сигарет. Как всегда в этот час ночи, бензиновая зажигалка подвела. Я без толку щелкал ею, пока девушка не велела поискать спички на заднем сиденье, где валялись початая пачка сигарет, «По направлению к Свану» и флакончик французских духов.

– Coeur joiyeux[8], – прочел я на этикетке. – Значит, у тебя есть сердце и оно способно радоваться?

Девушка как будто с облегчением рассмеялась.

– Это мое противоядие, – объяснила она. – Ты живешь один или как?

– Или как.

– Ты всегда так разговариваешь? – поинтересовалась она.

Я не ответил – мы как раз добрались до аллеи, где я бросил старушку–«альфу». Ее не украли, она мирно паслась в одиночестве.

– Вот эта, – сказал я. – Спасибо, что подвезла.

– Не за что. Прости за сцену в коридоре. У меня сегодня истеричное настроение.

Все-таки призналась.

– А почему?

– Так, ерунда, – сказала она и заглушила мотор.

На аллее воцарилась прозрачная тишина. Здания рядом с нами словно пытались раствориться в тротуаре, и хотя небо было по-прежнему черным, без всяких оттенков, чувствовалось, что приближался рассвет: после трех ночь возвращается в свои бездонные глубины и с нее каплями стекают сны. Вам расскажет об этом всякий ночной сторож.

– Будешь? – спросила она, протягивая свои крепкие французские сигареты. – Эти свалят быка.

– Нет, – сказал я, – денек и так выдался не ахти.

– Тогда выкинь его из головы, – сказала она. – Спать хочешь?

Я был уже на пределе, если что, но ответил:

– Не очень.

– А я совсем не хочу. – Она помолчала, потом неуверенно взглянула на меня. – Ты никогда не боишься, что забудешь дышать во сне? – Так и сказала, а когда я рассмеялся, заметно смутилась.

– Ладно, для страхов есть отличное место – бар. Я знаю бар, который открыт всю ночь, хотя туда почти никто не ходит.

– Ой, знаешь, – сказала она так, будто и не ожидала другого ответа, – ночью с определенного часа мои требования становятся очень и очень скромными!

– Это ты про меня?

– Нет, – ответила она, улыбнувшись, – ты милый. Откуда ты? Здесь, в Риме, все откуда-то приехали, ты не замечал?

Удивительно, как быстро у нее менялось настроение. Теперь Арианна вела себя почти несдержанно.

– Жуткий город! – отозвалась она, когда я назвал Милан. Потом, испугавшись, что задела меня, прибавила, что зато в Милане красивые трамваи и, приезжая в Милан, она всякий раз на них катается. Как я уже знал, сама она была из Венеции, точнее с Кампо Сан-Рокко, – я тут же подумал о «Распятии» Тинторетто и о том, чего стоило художнику с уменьшительным именем добиться права написать такую большую картину[9]. Поинтересовался, почему она уехала.

– Почему? Ты что, не читаешь газеты?

– Ты хочешь сказать, что в них написали о твоем отъезде?

– О, только в местных! – засмеялась она. – Все первые страницы в траурной рамке! Из-за моря, – прибавила она чуть погодя, – страшно осознавать, что ты постепенно тонешь в море.

Я взглянул на нее. Мне нравилось ее рассматривать. Глаза были даже чересчур большими, рот – резко очерченным, но вместе они, глаза и рот, как будто говорили: храбрость – последнее, что остается у человека.

– Да она желтая! – воскликнула Арианна, увидев проехавшую мимо машину.

Она знала одну игру, что-то вроде пасьянса без карт, которая начиналась, если мимо проедет желтый автомобиль. Надо загадать желание, сжать кулак и не разжимать его, пока не увидишь белье на веревке, бородатого молодого мужчину, собаку с коротким хвостом и старика с палочкой. В общем, дело небыстрое.

– Слушай, – сказал я. – Это дело небыстрое. Может, лучше выпьем и по домам?

– Ясно, – сказала она, – ты такой же, как все. О господи! Ну почему люди живут так, будто все можно начать сначала?

Если я не хотел выглядеть конторской крысой, ничего не оставалось, как заткнуться. Поэтому, пока мы направлялись к заправке на виа Фламиния, я держал рот на замке. Мимо нас на север неспешно проезжали мощные грузовики, сотрясая землю, прежде чем исчезнуть во тьме.

Не разжимая кулак, Арианна нажала на клаксон. Через несколько минут из павильона появился человек в желтом и направился к нам, потирая рукой лицо.

– Вы отдыхали? – спросила Арианна с наигранным сочувствием.

– Нет, мы пахали, – ответил тот, но Арианна ничуть не смутилась и обратила к нему сияющую улыбку, словно говоря: «Я вне себя от счастья, что именно вы нас обслуживаете». Его это настолько взбодрило, что он по собственной инициативе протер нам стекла.

– Отлично, – сказала она, трогаясь, – но сперва надо поесть. Хочешь горячую бриошь?

– Одну? Да я съем десяток.

Ночной город она знала как свои пять пальцев. Спустя четверть часа мы толкнули дверь пекарни, спрятавшейся во дворе неподалеку от Дворца правосудия, и оказались в белоснежном мучном аду, где трудилась куча народу. Одни брали в руки мягкое тесто и лупили им по столу, словно наказывая за покорность, другие разрезали его на порции, прежде чем отправить в печь. Еще там были женщины в белых платках, мешавшие в больших посудинах крем.

– А вот и наша принцесса, – сказала одна из них. – Чего желаешь сегодня?

Под добродушным взглядом женщины Арианна показала пальцем на разные булочки и печенье, в итоге набрался целый пакет. Арианна взяла его обеими руками – пакет был теплый, держать его было приятно, – но умудрилась вытащить оттуда мадленку и пихнуть меня локтем, когда я пожелал пекарям спокойной ночи.

– Какой еще спокойной ночи! – возмутилась она, когда мы вышли во двор. – Они давно за работой! – И прибавила со вздохом: – Когда я сюда прихожу, мне всегда очень стыдно, но в такой час я за горячую булочку душу отдам. А ты нет?

Булочки были теплые, душистые, совсем не похожие на печальную выпечку, которую через несколько часов остальной город будет макать в положенный служащим капучино.

– Отсутствие социального страхования имеет свои преимущества, – заявил я, но Арианна меня не слушала, она жевала мадленку, водя в такт туфелькой по брусчатке двора. – Что, неровная? – поинтересовался я.

Она не ожидала, что я окажусь глубоким знатоком Пруста[10].

– Не поможет, – ответила она, глядя на меня с любопытством, – нынче мадленки уже не те.

– Нынче все не то.

– Отличное начало, – сказала она, – продолжай.

– Ну да, так и есть. Мы живем в печальное время, но что поделать? У нас не было выбора.

– Точно, не было, – согласилась, она, стараясь не улыбаться. – Ты когда-нибудь задумывался о том, скольких удовольствий лишил нас прогресс?

– А как же. Например, пить молоко из стеклянных бутылок.

– Что ж, – согласилась она, – неплохо. А еще?

Я упомянул об удовольствии перелистывать книжку, с которой перед этим не пришлось сдирать целлофан. Арианна отбила подачу, напомнив, до чего весело взрывать бумажные пакеты, я – о том, до чего здорово нарезать ветчину вручную, она – о том, как прекрасно ходить на резиновой подошве и разбивать елочные украшения. Когда я загнал ее в угол, воспев аромат старых кожаных кресел, она сменила тему.

– Ты бы когда хотел родиться?

– В Вене до заката империи?

– Неплохо, – ответила она, садясь в машину, – а я в Комбре. Давай ты поведешь? Хочу полюбоваться Римом с Капитолия.

Мы доехали за пять минут, прошли и встали у парапета, прямо над Форумом. Перед нами расстилались пустынные площади, отлитые в мраморе базилики грезили об оттепели.

– Как глупо, – тихо проговорила она.

– Что?

– Скучать по тому, чего у тебя никогда не было.

Она обернулась взглянуть на спавших на лавочках бомжей, найти молодого и бородатого, как требовалось по правилам игры, оказалось совсем не трудно.

– На самом деле я им завидую, – призналась она, – они – часть природы. А кем ты работаешь?

Объяснять было долго, поэтому я сказал, что никем.

– Как так – никем? – удивилась она. – Все чем-то занимаются. Даже я, хотя по моему виду не скажешь. Учусь на архитектора, правда, отстала от своего курса. Что же ты делаешь целыми днями?

– Читаю.

– А что читаешь?

– Все.

– Как это – все… Трамвайные билетики, этикетки на минералке и приказы мэра организовать уборку снега? – засмеялась она.

– Да, но чаще книжки про любовь, – сказал я.

Она восприняла мой ответ всерьез и ответила, что сама их терпеть не может: чтобы понравиться ей, у истории должен быть грустный конец, а если конец грустный, книжка ей не нравится. Читал ли я «В поисках утраченного времени»?

– Мне не хватает дыхания, – признался я и заявил, что Пруст из тех писателей, которых читают вслух.

Мысль ей понравилась, она поинтересовалась, кого еще лучше читать вслух. Я назвал первые попавшиеся книжки: Библия, «Моби Дик», «Тысяча и одна ночь». Вполне политически ясный выбор, по-моему.

– Ну у тебя и вкусы.

– А то, – согласился я. – Генри Джеймс Джойс, Боб Дилан Томас, Скотч Фитцджеральд и прочая букинистика.

– Почему букинистика? – удивилась она, не поняв мой тонкий юмор.

– Потому что подержанные книги дешевле, а еще потому, что по ним проще догадаться, стоит их читать или нет.

– Это точно, – согласилась она, усаживаясь на парапет.

Тогда я признался, что ищу между страниц крошки хлеба – мякоти или корки, ведь, если книгу читали и одновременно жевали, она точно стоящая, или ищу жирные пятна, отпечатки пальцев, заломленные страницы.

– Прежде всего проверяю корешок и обложку: если книжку складывали, значит, она хорошая. А если обложка твердая, высматриваю пятнышки, повреждения, царапины – это всё надежные признаки, – объяснил я.

– А если до тебя ее читал какой-нибудь дурак?

– Об авторе тоже стоит хоть что-то знать, – заявил я и принялся рассуждать о том, что с появлением телевидения чтение постепенно вышло из моды, теперь это занятие для относительно умных людей. – Читатели – вымирающий вид. Как киты, куропатки и все дикие животные. Борхес называл их черными лебедями[11] и утверждал, что хороших читателей нынче меньше, чем хороших писателей. А еще он полагал, что чтение – более сложная, спокойная, цивилизованная, интеллектуальная деятельность, чем писательство. Хотя нет, – прибавил я, – опасность в другом. В зависимости от того, в каком настроении их читаешь, книги производят разное впечатление. Книга, которая при первом прочтении показалась пустой, при втором может тебя поразить – не только потому, что за это время ты пережил разочарование, а потому, что совершил путешествие или влюбился. Словом, с тобой что-то произошло.

Что ж, теперь Арианна знала, что связалась с редким снобом. Она слушала меня молча, не отрывая глаз от усыпанной сырой галькой дорожки. Затем приподняла голову.

– А ты забавный, – сказала она. – Когда ты пришел к Виоле, у тебя был такой трагический вид.

– Это от голода.

– От голода?

– Ну да, никогда о таком не слышала?

– А как же, – ответила она со смехом, пока мы возвращались к машине. – Это такое состояние, как у индийских йогов, в которое погружаешься, если выпить аперитив? – Дойдя до машины, она присела на капот и оглянулась. – Было бы здорово поселиться здесь, вот только замуж за мэра не хочется.

– А ты где живешь?

– На виа деи Гличини, – сказала она, оживляясь, – знаешь, где это?

– В районе виале деи Платани.

– Да, там рядом есть улица, которая называется виа деи Лилла́, я ее очень люблю, а еще виа делле Оркидее. – Она произносила названия цветов так, словно улицы были ими выстланы. – Отвези меня домой, – попросила она, уступая мне место за рулем.

– Слушай, давай без шуточек, – сказал я, потому что в похожем месте такая, как она, точно не смогла бы жить.

Вместо ответа она вытянула ноги в резиновых сапогах к ветровому стеклу.

Я был на пределе, силы кончались, но любопытно было узнать, что же она задумала, поэтому я направился в мерзейший район, где находилась виа деи Гличини. Терпеть его не мог. Все улицы там были кривые, и по ним ездили какие-то лопухнутые трамваи – нигде больше таких не видел. Недавно построенные дома уже разваливались, вывески дрянных тратторий чередовались с вывесками магазинов бытовой техники и автомастерских, по улицам c жутким ревом гоняли на мотоциклах-убийцах шайки ребят. Из кинотеатров так несло дезинфекцией, что грохнешься в обморок, и среди всего этого ни единого сквера, ни деревца, ни клумбы, спасающих жителей от палящего летнего солнца, – читая цветочные названия на углах улиц, можно было подумать, что попал в бред сумасшедшего. Что там забыла такая, как она? Ничего не говоря, я катил по длинным и прямым окраинным улицам, залитым тусклым неоновым светом. Слева и справа в ночи возвышались гигантские человейники, похожие на кладбища в форме башен. Арианна молча глядела на них своими огромными глазами.

Проехав мимо бледного луна-парка и ограды техникума, машина начала отражаться в витринах магазинов бытовой техники. Мы долго блуждали в лиловом воздухе, пока я не отыскал виа деи Гличини. Она представляла собой узкий коридор из сохнущего на веревках белья – что ж, мы добрались до места назначения. Вообще же здесь царили нищета и убожество.

– Что мы здесь делаем? – воскликнула Арианна. – Ты ошибся, это не моя виа деи Гличини!

– Других нет.

– Нет, есть, – возразила она.

Потом схватила флакончик с духами, смочила виски и запястья. Наполнивший машину аромат сирени сделал окружающий пейзаж чуть приемлемее. В нашу сторону направлялся ночной сторож в черном, толкая рукой велосипед.

– Поехали отсюда, пожалуйста! – простонала Арианна. – Я жутко боюсь сторожей.

Она вцепилась в мою руку и не отпускала, пока мы не выехали за пределы района. Дело в том, что она не только не жила на виа деи Гличини, но, как призналась, никогда здесь не бывала. Утром ей попалось объявление о том, что здесь сдается двухкомнатная квартира, и она решила, что это симпатичный район с улицами, названными в честь цветов. Взглянув на карту, поняла, что это где-то на отшибе, но кто мог вообразить такую дыру? Ах, до чего же она невезучая! Я ничего не ответил. Видимо, ей очень понравились цветочные названия. Я же задумался, от кого она бежит: было ясно, что она подняла паруса. Интересно, от кого. Позже я узнал, что от сестры. Утром они поругались, и Арианна решила уйти из дома, хотя страшно боялась жить одна. Значит, она ушла, захватив с собой томик Пруста, спички и флакончик духов?

– Еще колоду карт, – с вызовом ответила она, – а что?

Без карт она никуда не ходила, что же до остального, в пылу ссоры она забыла ключи и не могла вернуться домой. В этой истории было что-то знакомое. Я подумал, что тоже зачем-то вышел утром из дома, под дождь, и тут внезапно меня осенило. Точно. Я вспомнил, чтó вылетело у меня из головы. Я провел целый день своего рождения, пытаясь вспомнить, что у меня день рождения.

– Как? Ты об этом забыл?

– Нынче день рождения – не то что раньше, – заявил я, а сам стал вспоминать, чтó же обещал себе сделать, начиная с этого дня. Потом взглянул на небо: когда исполняется тридцать лет, почему-то всегда смотрят на небо.

– Ты сумасшедший, – сказала Арианна, – как можно забыть про собственный день рождения? Я вот за месяц начинаю отмечать дни на календаре! – Столкнувшись с таким удивительным случаем, она позабыла про виа деи Гличини и про все остальное. – И тем не менее надо отпраздновать, – сказала она. – Давай поищем открытый бар.

Чем мы и занялись, пока над городом вставал рассвет. В сером воздухе стайки людей ждали первые автобусы. В этот час желудок того, кто не ложился всю ночь, требует чего-нибудь теплого, руки тех, кто лег, ищут под одеялом руку спящего рядом, сны становятся ярче, газеты пахнут краской, а день посылает вперед себя гонцов – первые звуки жизни. Рассвело, и все, что осталось от ночи, – темные круги под глазами сидевшей рядом со мной странной девушки.

– За все, чего мы не сделали, что должны были сделать и чего так и не сделаем! – сказал я, поднимая чашку с обжигающим кофе с молоком.

Арианна рассмеялась, заметив, что тост получился слишком программным, но ладно, сгодится. Потом потянулась через столик и чмокнула меня в щеку.

– А теперь, – попросила она, устраиваясь поудобнее на железном стуле, – расскажи что-нибудь смешное.

Мы сидели в баре у конечной остановки автобуса. Вокруг вкусно пахло кофе – так вкусно, как пахнет в барах ранним утром; уборщик разбрасывал опилки по полу, прямо под ногами водителей, уткнувшихся в «Коррьере делло спорт». После кофе с молоком мне полегчало, хотя кости по-прежнему ломило. Тогда я рассказал Арианне про собственную виа деи Гличини: одно время я давал частные уроки итальянского компании ребят, которым куда интереснее было стрелять у меня сигареты, чем пытаться увидеть в романе «Обрученные»[12] нечто большее, чем описание сохраненного полового акта. На последнем занятии я должен был объяснить сослагательное наклонение, но поскольку три дня не просыхал, еле держался на стуле. Ребята всё просекли и принялись легонько толкать меня в спину, а я, чтобы сохранить видимость приличия, прикидывался, будто мне весело. Но все-таки не удержался и в конце концов рухнул на пол. Похоже, в гостиницу меня отвез чей-то папаша, водрузив на мотоцикл поперек, как труп индейца, – я точно не помнил, помнил только, что мне не заплатили и за уроки, которые я вел трезвым; потом я долго собирался похитить одного из мальчишек и потребовать выкуп. Арианна хохотала, затем неожиданно посерьезнела и уставилась на меня из-за чашки. Очень внимательно, прищурившись.

– Что такое?

– Ничего. Мне нравятся твои серые глаза. Интересно, смогу ли я в тебя влюбиться.

– Это вовсе не обязательно, – сказал я, зажигая сигарету со стороны фильтра, – можешь все равно поехать ко мне и оставаться сколько захочешь.

– Ты не шутишь? – удивилась она.

Идея ей понравилась, она заявила, что совсем мне не помешает, что мы будем вместе платить за квартиру, потому что она получала ренту – пятьдесят тысяч лир, немного, но лучше, чем ничего, а еще она великолепно готовила шатобриан. Я тоже решил порисоваться и заявил, что вряд ли сумею это оценить: грустно, что поэт вошел в историю благодаря бифштексу. Тогда она спросила, как я отношусь к государственным деятелям, и мы сошлись на «Бисмарке»[13]. Затем она принялась рассуждать о том, чем будут заполнены наши дни. Мы будем читать, слушать музыку, заниматься: ей обязательно нужно заниматься, чтобы получить проклятый диплом и вернуться в Венецию, где она вместе с командой инженеров займется спасением города, вот только, ох… только она никак не может сесть за учебу, она такая неорганизованная, такая неорганизованная! Арианна поинтересовалась, который час, хотя на руке у нее были массивные мужские часы. А, это? Это старинные фамильные часы. Время показывают неправильно, но она их не чинит, зато, когда смотрит на них, всегда удивляется. Сейчас было шесть, часы показывали без четверти восемь неизвестно какого дня.

– Я скоро, – сказала она и направилась в уборную.

Дверь была заперта, пришлось попросить ключ у бармена. Вернулась она с лицом, на котором читалось отвращение.

– Видимо, они запирают из страха, что кто-то туда зайдет и наведет чистоту. Ну, чем займемся?

– Может, поедем домой? – сказал я, с усилием отрываясь от стула, но Арианна замотала головой. Раз мы всю ночь курили, лучше всего поехать к морю – наполнить легкие кислородом. Я так не считал? Интересно, хоть что-то могло свалить с ног ее, такую хрупкую?

Она села за руль, и через десять минут мы мчались по прямой в сторону побережья, среди покрытых росой лугов и пиний, черневших на фоне бледного неба, на котором постепенно проступали краски. Арианна, словно охваченная легким безумием, рассуждала о том, как мы вместе будем проводить целые дни, а я, щурясь на свету, слушал ее голос и представлял, как он будет звучать в глядящей на долину пустой квартире. Боже мой, в этом мире еще было что спасать!

Внезапно в конце прямой дороги возникло море. Мы покатили вдоль него, а оно то показывалось, то пряталось за оборудованными пляжами. С левой стороны пансионы и гостиницы, для которых сезон еще не начался, подставляли блеклые вывески свежему, бодрому ветерку, раскачивавшему пальмы в садах. Царило молчание, даже Арианна притихла. Проехав населенный пункт, мы остановились на обочине. Небо розовело, но море оставалось серым, враждебным.

– У него вечно такой вид, будто оно о чем-то просит, – сказала она, помолчав. – С водой всегда так, дождь тоже как будто о чем-то просит.

Когда мы спустились на пляж, ветер проник под одежду и выдул накопленное в машине тепло. Арианна поежилась.

– Черт возьми, – буркнула она, – холодно.

И побежала по линии прибоя, засунув руки в карманы красного плаща. Мгновение – и она была уже далеко, я же брел по плотному песку, покрытому унылым ковром сухих водорослей и пустых ракушек. Волны дотягивались до моих ног, постепенно под их напором пал последний бастион, мои глаза стали искать красную марионетку в плаще, которым хлопал ветер. Я решил пойти по ее следам. Когда я приблизился, ветер сыграл странную шутку, заставив ее повернуть ко мне прекрасное, опаленное утренним светом лицо; ветер затих, но потом задул с новой силой. Красный плащ опять захлопал и застонал, пока ее руки обвивали мою шею. Я почувствовал холод ее рукавов, и меня тоже пробрала дрожь.

– Замерз? – спросила она, прижимаясь ко мне крепким, маленьким, теплым телом. Негромко смеясь, дохнула мне за шиворот, легко скользнула губами по щеке. – Бедненький… бедненький… бедненький… – тихо повторяла она, поддразнивая меня, – что же тебе приходится из-за меня терпеть, бедному…

Арианна улыбнулась, ее губы помягчели, прижались к моим, язык с нежной настойчивостью пробежал по моим зубам, пробуя их разжать. Затем она медленно-медленно оторвалась и так же неспешно, задумчиво вытерла губы об отворот моего плаща.

– Слушай! – сказала она со смехом. – Ты же не собираешься заняться любовью? Мне эта твоя затея вовсе не нравится.

И ушла, бросив меня в полной растерянности. Подошла к рыбакам, которые вытаскивали на берег сеть. Еще в воде было видно, что улов скудный, рыбаки негромко переругивались, пока небо из розового становилось голубым.

– Глянь! – крикнула мне Арианна. – Ну пожалуйста!

Тут я убедился, что утро и правда волшебное. По пляжу брел старик, чуть не падавший всякий раз, когда он поднимал палку и грозил ею брехливой чумазой собаке с обрубленным хвостом. Арианна раскрыла кулак. Она сжимала его четыре часа.

– Забавно, – сказал я и неуклюже, так, что мне до сих пор стыдно, попытался поймать ее руку, но она быстро сунула ее в карман плаща.

Небоскребы квартала Всемирной выставки уже сияли на солнце. Арианна нетерпеливо тряхнула волосами и опустила солнцезащитный козырек.

– Фу-ух, надо было загадать солнечные очки. Почему я вечно выбираю не то? Мне так хотелось поехать к тебе, а придется вернуться к Эве!

Так и сказала, удивив меня напоследок. Значит, Эва и была сестрой, от которой она сбежала. Но разве можно от кого-то сбежать, проведя вечер вместе? Арианна возразила, что они не провели его вместе. Они за весь вечер ни слова друг другу не сказали, неужели я не заметил? Я не отозвался. Я страшно устал, меня по-прежнему познабливало. Я уже был на пределе и мечтал об одном – оказаться в своей постели, в глядящей на долину комнате. Впрочем, если день – это время с мгновения, когда встаешь с постели, до мгновения, когда ложишься обратно, достаточно было лечь спать, чтобы он закончился. А денек выдался такой, будто я побывал в лапах инквизиции.

– Подбросить тебя до машины? – спросила Арианна, когда мы добрались до центра.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Перевод А. Ямпольской. (Здесь и далее – прим. перев.)

Вернуться

2

Перевод Я. Пробштейна.

Вернуться

3

Порта-Портезе – римский рынок, знаменитый своими старьевщиками.

Вернуться

4

«Где ты, любовь моя» (фр.) – песня Ива Монтана.

Вернуться

5

Буканьеры – пираты, нападавшие на испанские корабли в Карибском море во второй половине XVII в.

Вернуться

6

Гибернация (в медицине) – искусственно созданное состояние замедленной жизнедеятельности организма, напоминающее зимнюю спячку животных.

Вернуться

7

От итал. Gazzarra – громкий шум, грохот, в том числе грохот оружия и крики празднующих победу воинов.

Вернуться

8

«Радостное сердце» (фр.).

Вернуться

9

Итал. Tintoretto – уменьшительная форма слова tintore (красильщик), этим ремеслом занимался отец художника.

Вернуться

10

Отсылка к роману Марселя Пруста «Обретенное время».

Вернуться

11

То есть редкими птицами.

Вернуться

12

«Обрученные» (1827) – роман классика итальянской литературы Алессандро Мандзони.

Вернуться

13

«Бисмарк» – традиционное немецкое блюдо из маринованной сельди.

Вернуться