Сайленс Кроу
Безликие

Глава 1: Пробуждение

Том 1.

пролог.

Глава 1 – Пробуждение

Луна, огромная и холодная, висела над черной гладью океана, разбиваясь серебряной дорожкой о скалистый берег. Остров тонул во мраке, силуэты пальм и незнакомых гигантских папоротников вырезались зубцами на фоне звездного неба. Воздух был густым, влажным, пропитанным запахом соли, гниющих плодов и… чем-то еще. Сладковатым, химическим, чуждым этой тропической ночи. Где-то в глубине джунглей, невидимый за стеной растительности, мерно гудел мощный генератор. Его звук, низкий и навязчивый, был единственным нарушителем тишины, если не считать редких, странно отрывистых криков ночных птиц – или того, что их имитировало. Остров спал? Или бодрствовал, наблюдая? Тишина была обманчива. Она не несла покоя, она висела тяжелым, выжидающим пологом над этим клочком земли, отрезанным от мира кромешной тьмой и бескрайним океаном. Здесь что-то не так, – шептала сама ночь. – Здесь что-то происходит.

С высоты птичьего полета остров напоминал спящего зверя, покрытого лоскутами черного бархата и усыпанного холодными бриллиантами. Только это были не звезды, а огни: белые прожекторы патрульных вышек, ритмично прорезающие тьму; тусклое зеленоватое свечение периметральных датчиков; редкие желтые точки наблюдательных пунктов, затерянных в джунглях.

Под этим звериным камуфляжем джунглей, глубоко в скальном основании, пульсировало сердце острова – сверхсекретный научно-исследовательский комплекс. Лабиринт коридоров из армированного полимера, опутанных сверхпроводящими шинами. В лаборатории уровня 2, в секторе-В – с акриловыми капсулами, где под голубым светом квантовых ламп шевелились образцы, переписывающие учебники биологии. Глубокий рокот термоядерного мини-реактора, питающего безумные эксперименты. И над всем этим – неусыпный электронный страж: сенсоры движения, газоанализаторы, тепловизоры, тысяча камер.

В бункере комплекса, самом защищенном узле этого сердца, царила стерильная прохлада. Оператор Лиа Сандерс скользила пальцами по голографической панели, проверяя показания. Зеленый, зеленый, зеленый… Все сектора в норме. Температура реактора – стабильна. Герметичность капсул сектора-В: 100%.

«Скукотища», – подумала она, отхлебывая вязкий синтетический кофе. Ее напарник, Джоди, вглядывался в термальную карту комплекса.

«Эй, Лиа, глянь. Тут какое-то движение, в коридоре… Глюк?» – точка на мониторе пропала. Его взгляд сразу упал на запись с камер, работающих в режиме реального времени. Под камерами на секунду мелькнула черная тень.

«У нас несанкционированное движение в коридоре 7, проверить все камеры в секторе-В», – спешно передала Лиа в центр безопасности.

Глухой гул, словно подземный вздох гиганта, потряс стены бункера. Чашка с кофе выпала из рук Лиа, коричневая жидкость разлилась по консоли. На главном экране, где царил успокаивающий зеленый, взорвалось море багрового. Целый сектор превратился в эпицентр хаоса. Датчики давления в капсулах рвались в красную зону или гаснули навсегда. Тепловизоры залило белым пятном невыносимого жара. «ОШИБКА! ОШИБКА! КРИТИЧЕСКИЙ ОТКАЗ В СЕКТОРЕ-В» – завыл синтезированный голос системы.

Джоди вскочил, тыча пальцем в один из уцелевших мониторов: «Смотри!» – на экране метнулась ослепительная вспышка, сожравшая изображение на миг. Когда картинка вернулась, искаженная помехами, было видно, как огненная волна прокатилась по коридорам, выбивая двери, плавя металл. Система автоматической блокировки сработала частично. Последнее, что они успели увидеть: несколько капсул герметизировалось с шипящим звуком, другие – треснули, как яичная скорлупа, заполняя коридоры мутной жидкостью. Крики ученых, бегущих к выходам, превратились в немое кино, заглушенное ревом сирен в ЦБ и нарастающим гулом разрушения из колонок. Один из них – доктор Генри Кавка – взрывная волна швырнула его к центральной панели. Он едва удержался, кровь залила половину лица. Но его глаза, дикие от боли и адреналина, зафиксировались на огромной мигающей кнопке: "ЭКСТРЕННОЕ СОХРАНЕНИЕ ОБРАЗЦОВ". Инстинкт исследователя пересилил инстинкт выживания. Его рука, словно налитая свинцом, рванулась вперед и с силой ударила по ней! В тот же миг последняя камера погасла. Экран Джоди захлебнулся ядовитой зеленой статикой, а затем почернел.

Тьма. Сначала – ничего, потом – холод. Он вдыхает резко, и легкие обжигает едкая жидкость. Стекло перед ним трескается, но не ломается. Он инстинктивно задерживает дыхание. Жидкость сочится наружу сквозь трещины. Его тело не помнит, как оказалось здесь, но знает, что должно выбраться. За ним – разрушенная лаборатория, озаренная алым светом аварийных ламп. Тени двигаются в дыму, кто-то кричит.

«Где я?..» – память вспыхивает обрывками; лаборатория, люди в халатах, иглы, боль. Он дергается, и ремни впиваются в запястья.

«Нет-нет-нет, не снова…» – над ним замигал красный свет. В тусклом мерцании он увидел: разрушенную лабораторию. Стены почернели от огня, а провода, искрясь, свисали словно кишки. Трупы ученых: один – с прожженным халатом, второй – с осколками стекла в горле. Треснутое стекло будто зеркало, в нем отображается его лицо.

«Но где шрамы?» – он помнит, как они резали его, как ломали кости… Но кожа чистая.

Затишье… Где-то скрипнула дверь. Шаги, кто-то идет. Хорошенько прислушавшись, он услышал медленные, целенаправленные шаги, идущие прямо к его капсуле из дальнего угла темного коридора. Алан не стал мешкаться и снова попытался освободиться, бьет локтем в трещину. Раз – боль отдает в плечо. Два – стекло звенит. Три – оно наконец поддается, рассыпаясь на крупные осколки. Оставшаяся жидкость хлещет наружу, обжигая кожу. Он давится, кашляет, но уже тянется к ремням. Пальцы скользят по мокрому пластику пряжек. Щелчок – один ремень. Два – голова свободна, а затем ноги. Алан вываливается из капсулы, падает на осколки. Стекло впивается в ладони, но боль кажется далекой. В ушах – звон. В горле – вкус крови и химикатов. Первые шаги шаткие, ноги не слушаются. Но он встает.

В разбитом зеркале на стене он снова увидел свой силуэт. Мокрый, белый, с татуировкой "А 0.15" на левом предплечье, которую он не помнит.Шаги становятся все ближе. Он поворачивается, сжимая в руке самый крупный осколок стекла. Который сейчас может стать оружием. Алан судорожно вздохнул, давится дымом, голос хриплый: «Кто ты? Что случилось?»

Доктор Кавка приглушенно, словно боится, что их услышат: «Тише… Дыши ровно… Лаборатория разрушена. Взрыв. Ты единственный выживший в этом крыле.»

«Почему я здесь… Зачем поместили меня туда?..» – мозг лихорадочно склеивал осколки памяти, но картина не складывалась.

Кавка шагнул вперед, шприц дрожит в руке: «Криокапсула. Ты был в анабиозе… Для терапии. Мы ввели тебе новый ген. Взрыв вывел системы из строя – ты проснулся раньше срока.»

Алан замечает шприц, прижимается к стенке капсулы: «Что за ген…? Не приближайся ко мне!»

Кавка замирает. Голос становится резким, научным: «Стабилизатор. Твоя регенерация… Она не контролируема. Видишь? Раньше у тебя были шрамы. Сейчас – нет.»

Он смотрит на свое тело: ни царапин, ни следов пыток. «Что вы со мной сделали?»

Кавка вдруг кашляет, на платок выплевывает кровь: «Спасли. Но теперь… теперь оно просыпается. Ты чувствуешь? Гнев? Силу? Это не ты. Это побочный эффект… терапии.»

«Этот побочный эффект преследует меня, сколько я себя помню…» – Алан шагнул вперед, потеряв равновесие, чуть пошатнулся, но не упал. Обломки стекла хрустят под ногами, почерневшие глаза сверкали в полутьме: «Хочешь меня одурачить? Я помню боль. Помню, как вы меня резали!» – его тело начинает меняться.

Кавка отступает, поднимает шприц как щит: «Именно поэтому нужен блокатор! Если оно вырвется наружу…» – Доктор избегал прямых ответов. Говорил общими фразами: терапия, побочный эффект. Намекая на внутреннюю угрозу. Не объясняя природу Алана, что не странно – он лишь выжидал подходящий момент.

«Я начинаю чувствовать изменения в своем теле. Что за ген…?» – внезапный грохот потрясает стены, прерывая их диалог. Где-то вблизи рухнула металлическая балка. Крик – человеческий, полный ужаса – пронзил дым. Искры посыпались сверху из панели над головами. Алан инстинктивно вздрагивает, голова резко поворачивается на звук, в глазах чёрная пустота: «Что это?!»

Доктор Кавка. В его глазах – миг ледяного расчета. Он использует долю секунды, пока взгляд собеседника отвлечен. Молниеносный бросок вперед, больная рука забыта! Шприц в его здоровой руке описывает дугу…

Алан чует движение, начинает поворачиваться обратно, реакция сверхчеловечески быстрая: «Нет! Ты…»

Но уже слишком поздно. Острие иглы вонзается ему в шею, чуть ниже линии челюсти. Кавка силой нажимает на поршень. Глаза Алана возвращаются в нормальное состояние. Руки судорожно хватают воздух от шока, а не боли: «Гхр… Ты…»

Мутная жидкость из шприца впрыснута. Доктор резко отскакивает, тяжело дыша, смотрит на него со смесью триумфа и ужаса: «Прости… Это необходимо. Ты еще не готов…»

Алан пытается сделать шаг, но ноги подкашиваются. Мир кружится, звуки глушатся, свет аварийных ламп расплывается в кроваво-красное пятно.

«Па…Пад…» – его губы шевелятся беззвучно. Сила, ярость, вопросы – все гаснет. Он рушится навзничь на осколки стекла капсулы, не чувствуя их. Глаза стекленеют, взгляд устремлен в задымленный потолок, но ничего не видят.

Тишина. Только шипение короткого замыкания и тяжёлое дыхание Кавки. Доктор смотрит на пустой шприц в своей дрожащей руке, потом на бесчувственное тело Алана. Где-то в глубине руин снова раздался грохот. Кавка вздрагивает, хватает фонарь и исчезает в дыму. Оставив его лежать одного в холодном мраке.

Яркий свет – пульсирующая боль в висках. Потом – холод металла под спиной. Алан дергается, но его тело не слушается. Ремни, широкие кожаные, притягивают запястья, лодыжки, грудь к операционному столу. Он открывает глаза: слепящий свет хирургической лампы. Тени в масках склоняются над ним.

«Пульс стабилизировался. Нейронная активность в пределах нормы.»

«Регенерация на уровне 87%. Выше прогнозируемого.»

«Присвоить порядковый номер: В-4321.»

«Отправьте его обратно. Доктор Кавка хочет продолжить завтра.»

Голоса безликие, механические. Алан пытается говорить – но во рту пластиковый загубник, язык ватный, губы онемевшие. Один из масок наклоняется ближе, глаза за стеклом – без эмоций.

«Не дергайся, В-4321. Ты только ухудшишь состояние», – холодный металл касается его предплечья, там, где татуировка. Другой маска берет шприц с мутной жидкостью.

«Седативное. Чтобы не буянил по дороге.»

Игла вонзается в шею, тело полностью расслабляется, препарат мгновенно распространяется в крови. Алан слаб, седативное делает его движения вялыми, мысли – мутными. Но он чувствует, как его расстёгивают, переворачивают на бок, хватают за запястья.

Маска №1, безликий голос за респиратором:

«Держи его, не дай дернуться.»

Маска №2 прижимает его руку к столу. Хватка железная. Алан пытается сопротивляться, но его мышцы не слушаются. Щелчок. Холодный металл охватывает его запястья. Браслет, черный матовый, без замочка. Только крошечный индикатор – красная точка.

«Проверка», – Маска №3 нажимает кнопку на пульте.

Резкий треск! Второй браслет на другом запястье вздрагивает – и с хлопком примагничивается к первому. Алан не может развести руки.

«Функция магнитного ограничения – активирована.»

Потом – лодыжки. Тот же процесс. Щелчок, холод, блокировка.

Маска №2 насмешливо:

«Попробуй побежать теперь, В-4321.»

Маска №1 берет пульт, показывает Алану:

«Видишь эти кнопки? Красная – магниты, синяя – разряд.»

Он нажимает на синюю. Резкая боль! Электричество бьет по нервам, сводит мышцы. Алан выгибается, но не может даже закричать – челюсти сжаты спазмом. Три секунды – потом тишина.

Маска №1: «Спокойно. 150 вольт для ознакомления. В следующий раз будет 300, потом 500. Не заставляй нас нажимать эту кнопку.»

Алан дышит часто, тело дрожит от остаточных разрядов. Маска №3 хватает его за плечо, ставит на ноги.

«Вперед. Твоя камера ждет.» – Двери операционной открываются. Перед ним длинный белый коридор, освещенный мерцающими люминесцентными лампами. Пол был липким – то ли от дезинфекции, то ли от высохшей крови. «Галерея сломленных» – мрачное прозвище, прижившееся среди персонала.

Алан шагает босиком по холодному керамическому полу. Каждый его шаг отдается глухим эхом в узком коридоре. Голова все еще пульсирует от остатков наркоза, в ушах приглушенный звон. Охранники в черных масках с пустыми глазницами ведут его под локти, словно нежить. Стены по бокам усеяны люками – круглые окошки, за которыми двигались тени.

Камера №7 – мужчина сорока лет, прикованный к стене толстыми цепями. Его кожа покрыта шевелящимися металлическими пластинами – вживленными электродами. Он бьется в тихой судороге, изо рта течет пена с кровью.

Камера №9 – фигура внутри скрюченная, с неестественно вывернутыми суставами. Глаза слишком большие, стеклянные; видны следы хирургических швов на веках. Когда Алан проходит мимо, существо резко поворачивает голову на 180 градусов и широко улыбается. Он остановился и пристально стал смотреть в камеру, как будто взгляд существа гипнотизировал его.

«Не останавливайся», – прошипел охранник. Алан не послушался. Ошибка. Разряд! Боль пронзила тело, мускулы свело, и он рухнул на колени.

«Сопротивление зафиксировано. Повышение уровня контроля», – объявил динамик. Один из охранников наклонился, схватил его за волосы: «Вставай, В-4321. Или мы потащим тебя.»

Проходя мимо четвертого процедурного блока, Алан заметил, что дверь была немного приоткрыта. Оттуда доносились: гул работающих приборов, звук пилы, рассекающей кость, короткий отчаянный вопль, который резко оборвался. Алан мельком увидел: стол с пристегнутым человеком; хирурга в кровавом фартуке, методично отделявшего что-то от грудной клетки; медбрата, спокойно записывающего показания. И – последний люк перед его камерой. За ним – женщина. Глаза дикие, полные живого ужаса. Рот открыт в крике, но звука нет. Она стучит в стекло, что-то кричит ему. С каждым шагом по «Галерее сломленных» становилось понятно, почему ее так окрестили.

Камера №12 открылась с гидравлическим шипением. Внутри – ледяной воздух с привкусом металла и дезинфекции.

Слепящий луч прожектора выхватывал голые стены, покрытые шершавой облупившейся краской, царапинами, следами зубов и странными надписями. Особенно выделялась одна, выцарапанная с остервенением, с подтеками ржаво-коричневой субстанции: «ОНИ МЕНЯЮТ НАС ИЗНУТРИ».

В полумраке угадывалась койка с грязным матрасом (ее металл леденил кожу), ржавые цепи на липком от конденсата полу и угловатый, приземистый унитаз из нержавеющей стали. Его крышка была сломана, обод – покрыт жёлтым налётом и тёмными разводами. От него тянуло застоявшейся сыростью и аммиаком. Алан уже знал: смыв включался автоматически лишь дважды в сутки по звонку системы, не считаясь с нуждами обитателя.

Напротив входа, под крошечным объективом с тускло-красным индикатором, горело табло. Его голубые цифры «5:23:11» отсчитывали время с безжалостной точностью, мертвенно отражаясь в ржавых цепях и полированной поверхности унитаза. Монотонное гудение систем в стенах смешивалось с навязчивым тиканьем секунд, редкими щелчками и далёким журчанием воды в трубах – напоминанием о следующем смыве через долгие часы.

Дверь захлопнулась за спиной. Давящая тишина, нарушаемая только механическим гулом и тиканьем, сомкнулась над Аланом. Он остался наедине с собой, холодом стен, удушающей атмосферой немытого заточения и безжалостным счетчиком его судьбы.

Глава 2: Среди руин

**Глава 2 – Среди руин**

Разрушенный сектор В – место взрыва, картина апокалипсиса. Стены покрыты черными подтеками оплавленного пластика и металла. Пол усеян битым стеклом, исковерканными обломками приборов и обугленными фрагментами плоти. Один кусок, размером с ладонь, лежит на пульте управления – обгоревший, но с четким синим тату-кодом «А 0.7». Воздух густой, едкий. Запах озона бьет в нос, смешиваясь со сладковато-приторным духом горелого мяса и волос, с нотками химической горечи. Тишина – зловещая, нарушаемая только потрескиванием догорающих проводов, капаньем непонятной жидкости из пробитых труб и далеким воем сирены из соседнего сектора.

Доктор Генри Кавка стоит в эпицентре разрухи. Его безупречный белый халат покрыт серой сажей и темными пятнами, похожими на кровь. Лицо, освещенное мигающим алым светом, непоколебимо. Лишь напряженная линия сжатых губ и глубокие тени под глазами выдают колоссальное напряжение. В руках он сжимает деформированный браслет «В-731»; металл вдавлен в его ладонь так, что костяшки побелели.

Амелия Шоу (30 лет, техник) стоит чуть поодаль, подавленная и испуганная. Ее руки, засунутые в карманы технического комбинезона, дрожат. Она старается не смотреть на ужасающие останки; ее взгляд блуждает по стенам, потолку – куда угодно, лишь бы не видеть того куска на пульте. Ее дыхание частое, поверхностное. Она сюда попала добровольно, по протекции, мечтая о передовой науке. Теперь ее мир – это тюрьма под океаном. Выбор? Работать или стать «бревном». Она выбрала работу, но каждый день – подавленный ужас. Сейчас она просто хочет, чтобы это закончилось.

Маркус Вейл (46 лет, глава безопасности) подходит к Кавке уверенным шагом; его высокая, подтянутая фигура в черной тактической форме контрастирует с разрухой. Лицо – маска профессионализма, но в холодных глазах – пристальная оценка ущерба и скрытое раздражение. Бывший элитный агент, удостоенный наград, он видит здесь хаос и угрозу порядку.

Его взгляд скользит по браслету в руке Кавки, потом к ужасным останкам. Никакой жалости, только расчет. Он ждет команд; его осанка будто говорит: «Я контролирую ситуацию, доктор. Дайте задачу».

Амелия, голос сдавленный, прерывистый, заставляет себя говорить, отчетливо глотая слюну:

«Взрыв… произошел в хранилище образцов. Основные серверы уничтожены. Все данные… все данные утеряны, доктор Кавка». – Она невольно бросает взгляд на тот кусок на пульте и резко отводит глаза, бледнея еще больше.

Кавка, не поворачиваясь к ней, его голос – низкий, ровный, как лед. Он смотрит на браслет в своей руке:

«Нет. Не все». – Пауза. Он сжимает браслет еще сильнее, металл скрипит: «Образец уцелел».

Амелия робко, пытаясь докопаться до логики, до рутины, которая может спасти от ужаса:

«Но система мониторинга… система оповещения… они…»

Кавка резко оборачивается; его взгляд острый, пронзительный, заставляет Амелию отшатнуться:

«Система…» – Он делает маленькую паузу, его голос звучит окончательно, как приговор – «Это Я».

С этим он резким, почти яростным движением швыряет браслет «В-731» в ближайшее тлеющее пятно на полу. Металл шипит, чернеет, коробится. Номер плавится и исчезает в копоти. Кавка выпрямляется. Его движения становятся резкими, властными. Он обращается не только к Амелии и Маркусу, но и к другим, едва видным в дыму силуэтам, которые спешно разбирают завалы.

Приказы:

Уничтожить все физические и цифровые записи с упоминанием «В-731». Любого формата. Любого носителя. Без исключений.

Собрать Особый отряд. Секретный протокол “Реставратор”. Цель: поиск и возвращение беглеца. Живого. Приоритет – целостность образца. Он бросает взвешенный взгляд на Маркуса, давая понять, кто возглавит отряд.

Переименовать всех уцелевших подопытных в Секторе В. Новые номера. Новые браслеты. Сегодня же.

Объявить. Инцидент – «технический сбой». Причина – несанкционированная утечка реактива R-7X в хранилище. Готовьте отчет по шаблону «Осведомитель».

Внутренний голос Кавки, пока он отдает приказы, твердил: «Он не просто сбежал. Он вырвался… стер себя. Сжег мосты в прошлое. Хитро. Опасно. Но это еще не конец. Нет… Не сейчас…» – Кавка делает шаг вперед; его фигура в развалинах кажется вдруг монументальной. Его голос звучит громче, четче, устанавливая новый порядок из хаоса.

– Новые протоколы немедленного действия:

Тишина: Любые разговоры о взрыве, его причинах или возможных видимых последствиях за пределами официальной версии караются немедленным нейрошоком. Без предупреждения.

Феникс: Все уцелевшие образцы, включая особо ценные, немедленно переводятся в камеры уровня «Омега-плюс». Максимальная изоляция. Усиленный контроль.

Тень: Передвижение по любым коридорам лабораторного комплекса строго парами или группами. Одиночное перемещение запрещено. Цель: предотвратить повторение инцидента.

Чистильщики: Отряд «Сигма» переводится в режим повышенной готовности. Их задача: поиск и ликвидация любых «Брёвен», проявивших непредусмотренную активность или отклонения за пределами отведенных зон.

Маркус Вейл, до сих пор молча наблюдавший; его лицо бесстрастно, но глаза внимательно следят за каждым словом Кавки. Теперь он делает шаг вперед. Его голос низкий, спокойный, но несущий железную волю. Вопрос не праздный, ему нужно понимать границы задачи:

«А если он сам вернется, доктор? Сознательно. Атакует». – Кавка медленно поворачивается к Маркусу. Мигающий аварийный свет играет на его лице, отражается в его холодных, бездонных глазах, как пламя. В его взгляде нет страха, только ледяная решимость, почти вызов:

«Тогда…» – он оценивающе смотрит на Маркуса, словно проверяя его готовность – «Тогда мы встретим его так… Как подобает встретить призрака». – Его губы едва заметно искривились в подобии улыбки, лишенной тепла.

Маркус кивает коротко, по-военному, приняв задачу. Амелия смотрит в пол, сжимая кулаки в карманах, чувствуя, как новая волна ледяного страха сковывает ее. Где-то далеко воет сирена; в Секторе В царит тяжелое, выжидающее молчание, нарушаемое только шипением поврежденных систем и треском догорающих проводов.

Кабинет Кавки, ритуал порядка. Доктор Генри входит в свой кабинет. Контраст с разрухой Сектора В оглушителен. Здесь стерильно, тихо, холодно. Воздух пахнет антисептиком и дорогим кофе.

Его взгляд мгновенно сканирует пространство. Микроскопическая пылинка на глянцевой поверхности стола – как личное оскорбление. Папка, лежащая под углом 89 градусов вместо 90. Ручка Parker, единственная, которой он пользуется, – не на своей идеальной отметке у держателя.

Он снимает перчатки – те, что были в Секторе В, – безупречным движением, бросает их в дезинфекционный бокс. Моет руки тщательно, до локтей, как хирург перед операцией. Вытирает одноразовым полотенцем.

Подходит к столу. Поправляет папку – угол 90 градусов. Ставит ручку точно на отметку. Сдувает пылинку с поверхности. Проверяет идеальную линию корешков книг на полке пальцем. Каждое движение – экономичное, точное, ритуальное.

Его мысли:

«Хаос там. Порядок здесь. Я – грань между ними». – Он садится, спина идеально прямая. Кабинет – крепость его контроля. Убранство – доказательство его власти над хаосом мира.

Док-станция. Нижние уровни.

Металлический гул, запах машинного масла и озона. Маркус Вейл стоит перед отрядом «Сигма» – Чистильщики. Тридцать человек в матово-черной тактике, шлемы с тепловизорами, оружие – компактные шокеры и ТАЗЕР-винтовки. Без лиц, без имен – только позывные на дисплеях шлемов. Абсолютная тишина, кроме гудения систем.

Маркус не говорит. Он показывает карту на планшете. Жест пальцем – сектор поиска: заброшенные вентиляционные магистрали. Жест кулаком – готовность. Жест двумя пальцами к глазам, потом вперед – бдительность, движение.

Отряд растворяется в темноте туннеля. Маркус идет последним; его фонарь выхватывает опаленные стены, следы борьбы, пятна непонятной слизи.

Два часа поиска. Тепловизоры – холодные пятна труб, грызуны. Датчики движения – ложные срабатывания от капель конденсата. Пустота. Ни следов, ни звуков, кроме их собственных шагов и шипения связи.

Маркус останавливает отряд резким жестом руки. Смотрит в мертвую темноту туннеля. Его лицо под шлемом неизменно, но напряжение видно по тому, как он сжимает рукоять пистолета. Молчание. Он резко машет рукой – отбой. Разворот. Отряд бесшумно отступает. Провал. Беглец – призрак. Хаос острова поглотил его следы. Маркус чувствует холодное раздражение – задача не выполнена, порядок нарушен. Профессионал в тупике. Беглец – неуловимая угроза, которую не взять силой и порядком. Тишина и отсутствие результата – его провал.

Кавка сидит за идеально чистым столом. На экране – пустые отчеты Маркуса о поиске. На лице – ледяное спокойствие, но пальцы легко барабанят по столешнице. Звонок. Амелия Шоу входит, стараясь дышать ровно, глаза прикованы к полу. Дверь закрывается с тихим щелчком автоматического замка.

Генри не встает. Смотрит на нее оценивающе, холодно, как на неисправный прибор. Говорит тихо, ровно, о работе:

«Отчет по стабилизации R-7X. Недостаточно данных в разделе 4.2. Исправьте». – Он пододвигает папку к краю стола – к месту для подчиненного. Амелия робко делает шаг, тянется за папкой.

В этот момент Кавка вскакивает со стула. Его движение молниеносно и яростно; хватает ее за предплечье – железная хватка, оставляющая синяки. Резким рывком швыряет ее навзничь на идеальную поверхность стола. Папки, дорогая ручка, приборы – все летит на пол с грохотом.

Ни единого слова. Только звериная ярость в его глазах, грубость, физическая сила, полное подавление. Амелия задыхается от страха и боли, пытается вырваться – бесполезно. Ее слезы оставляют мокрые пятна на безупречном ранее дереве стола. Ее крик глушит его рука, прижимающая лицо к холодной поверхности. Тело Кавки – не инструмент страсти, а орудие наказания, демонстрация абсолютной власти.

Когда хаос достиг апогея, стол завален сброшенными предметами, Амелия лежит без сил, всхлипывая, одежда порвана, – Кавка резко отстраняется. Он поправляет безупречный галстук, сглаживает малейшую складку на дорогом пиджаке. Его дыхание почти ровное. Смотрит на Амелию, как на разлитый реактив. Говорит ледяным, деловым тоном, словно ничего не произошло:

«Уберите этот беспорядок. И доложите об исправлениях в отчете к 18:00. У вас 20 минут, чтобы привести себя в порядок».

Он поворачивается спиной, подходит к монитору, игнорируя ее и хаос на столе. Порядок восстановлен. Его порядок. Через власть, унижение и насилие. Амелия, содрогаясь, сползает со стола, подбирает обрывки одежды, пытаясь остановить дрожь. Хаос был временным. Порядок Кавки – вечен и беспощаден. Она – лишь сломанный инструмент в руках доктора. Ее унижение подчеркивает абсолютную беспомощность перед системой и Кавкой. Ее слезы на столе – физическое воплощение хаоса, который он впустил и тут же подавил. Стол – символ его порядка – осквернен им же, чтобы быть восстановленным после. Амелия – объект, на котором он демонстрирует свою способность создавать и разрушать порядок по своей воле.

Операционная №7.

Холод, шипение аппаратуры. На столе – расположился Раян, подросток шеснадцати лет. Бледный паренек, тату с порядковым номером В-347 на запястье. Глаза закрыты, веки подрагивают. Приборы сходят с ума:

«ЭЭГ: Хаотичные всплески, паттерны не совпадают ни с одним известным образцом».

«Термограф: Температура кожи падает до 25.5 °C, фон стола 26 °C сливается! Датчики движения не регистрируют контур тела».

«Биодатчики: Скачут между критическим и отсутствием сигнала».

Кавка моет руки по локоть. Надевает перчатки. Берет скальпель, но замирает над точкой разреза. Его взгляд прикован к экранам. Не двигаясь, он диктует:

«Образец В-347. Активная фаза аномальной нейро-термальной диссоциации. Интеграция импланта "Дельта-трекер": физическая 15%, нейронная… неопределима. Показания – уникальны».

Ассистент шепчет:

«На Лесоповал…?» – Кавка резко оборачивается от экранов к ассистенту. Взгляд острый, пронзительный:

«Отставить! Лесоповал подождет». – Он откладывает скальпель. Берет ручной сканер. Водит им над грудью Раяна. На экране сканера тело узника буквально мерцает: его очертания расплываются, тепловая сигнатура пульсирует, то появляясь, то исчезая. Кожа вокруг точки будущего разреза на секунду темнеет, имитируя тень от инструмента. Кавка задерживает дыхание. Его глаза расширяются на долю секунды – не страх, а чистый научный азарт:

«Открытие: Фенотипическая лабильность… экстремальная. Адаптивная мимикрия на субкожном уровне?» – он быстро диктует, голос оживленный, почти восторженный:

«Отмена протокола "Рециклинг"! Перевести образец В-347 в изолированную камеру уровня "Омега-Плюс". Непрерывный мониторинг: нейроактивность, термальная динамика, внешние контуры. Подача седативов прекращается. Я хочу видеть, что происходит, когда он просыпается». – Ассистенты переглядываются в замешательстве. Один робко уточняет:

«Доктор… Протокол "Лесоповал" для таких…»

Кавка перебивает, его голос снова ледяной, но с металлом:

«Протокол изменен. Этот образец больше не "Бревно". Это "Аномалия-9". Живая. И моя. Уберите его. Аккуратно. Любое повреждение на вашей ответственности».

Ассистенты торопливо, но осторожно отстегивают ремни. Раяна перекладывают на каталку. Он все еще невидим для основных датчиков. Кавка снимает перчатки, не сводя глаз с мерцающего изображения на сканере, пока каталку не вывозят не в обычный крио-архив, а в сверхсекретный изолятор. Оставшийся ассистент бормочет, убирая инструменты:

«Лесоповал отменили… Этого еще не было. Черт знает что за аномалия…»

Второй пожимает плечами, бросая взгляд на дверь, куда увезли Раяна:

«Кавка увидел в нём что-то… Цена этому пареньку только что взлетела. Или упала ниже, чем он может себе представить».

Кабинет Кавки. Идеальный порядок. На столе – имплант "Дельта-трекер" Раяна, как мрачный сувенир. На экране статус "Аномалии-9" в изоляторе: "СОСТОЯНИЕ: СТАБИЛИЗИРУЕТСЯ. МИМИКРИЯ: ПАССИВНА".

Входит Маркус Вейл. Вид запыленный; форменный китель порван на плече, под глазом – свежий синяк. Дыхание чуть учащенное. Он не встает по стойке смирно, а опирается слегка о край стола, демонстрируя усталость и «честно заработанные» повреждения. В руке – не контейнер, а пластиковый пакет с биркой «БИО-ОПАСНОСТЬ»; внутри – обугленный, бесформенный кусок металла и несколько пробирок с темной, мутной жидкостью и обрывками тканей.

Маркус, голос хриплый, сбивчивый от усталости, но без тени сомнения в своей версии:

«Доктор. Нашли его. В нижних вентиляционных коллекторах, за "Стеной Плача". Там лабиринт, ржавчина, полуразрушенные фильтры. Он… он знал эти трущобы как свои пять пальцев. Устроил ад». – Маркус вываливает содержимое пакета аккуратно на специальный поднос для образцов, который быстро подставляет Кавка. Виден сильно оплавленный, деформированный обломок, отдаленно напоминающий форму магнитных браслетов. Никаких цифр нет. Пробирки с обрывками обугленной кожи, мышечной ткани, фрагментом кости. Все грязное, смешанное с копотью и ржавчиной. Один из «Чистильщиков» стоит за Маркусом в дверях, кашляет; его повязка на руке пропитана кровью.

Маркус продолжает, указывая на поднос:

«Поднял всю систему вентиляции против нас. Сорвал клапан, чуть не срезало Чака». – Кивок на раненого: «Коротнул старую проводку, Бостин получил по полной… Пытались взять живьем…» – Показывает на свой синяк: «Как приказано, он… Он завел нас в ловушку под рециркуляционный насос. Когда мы его зажали… он взорвал канистру с горючим, что там хранил. Все полыхало. Мы еле вытащили раненых… От него…» – Тяжело вздыхает, вновь указывая на поднос: «Вот это все, что осталось. ДНК брали на месте, из-под обломков, пока огонь не добил. Гарантий чистоты нет, все в копоти и гари. Но это он. Там больше никого не было».

Кавка молча рассматривает обломки. Его пальцы в белых перчатках аккуратно переворачивают оплавленный металл. Берет одну из грязных пробирок, подносит к свету – содержимое неразличимо. Его взгляд скользит на изможденное лицо Маркуса, на раненого «чистильщика», на синяк. Мысль Кавки: «Повреждения настоящие. Паника или усталость? Сценарий правдоподобен. Нижние коллекторы – адское место. Взрыв… возможен. Но…»

Кавка, голос ровный, но с легкой ноткой… не скепсиса, а проверки:

«Стена Плача…» – Там действительно можно затеряться, подумал он. И запасы старого хлама: «Взрыв…» – Он делает небольшую паузу: «Вы уверены, что это был именно он? В пылу боя, в дыму… Видели четко?»

Маркус смотрит прямо в глаза Кавке, его голос твердеет:

«До взрыва, да. Увидел его лицо. Мельком, в свете фонаря, когда он срывал клапан. Это был В-731. Он кричал что-то… бессвязное. О мести. О том, что все сожжет. Потом – вспышка, ударная волна… Мы слышали его крик уже в огне. Потушить быстро не смогли; там старые полимеры, они горят как порох». – Он непроизвольно потирает обожженную перчатку.

Кавка откладывает пробирку. Его взгляд задерживается на оплавленном обломке металла… Возможно. Доказательств нет. Смотрит на Маркуса. Тот выдерживает взгляд. Усталость – да. Боль – да. Уверенность – тоже есть. Но… слишком гладкая история? Где труп? Где видеозапись с шлемов? Но он знает – в тех условиях камеры могли отключиться или запись испорчена.

«Чистильщики… потери?» – Ответ Маркуса не заставил себя ждать:

«Двое раненых, средней тяжести. Чак, Бостин. Ожоги, контузия. Один… Рядовой Самсон. Не вытащили. Остался там. Погиб». – Голос срывается на последнем – искренне? Или мастерская игра?

Пауза. Кавка встает, подходит к большому монитору с картой комплекса. Его спина – к Маркусу. Мысль: «Правдоподобно. Слишком правдоподобно. Потери, урон, характер В-731… Все сходится. Но почему чувство… недосказанности? Почему нет триумфа у Маркуса, только усталость и горечь потерь? Это честно? Или… расчет?» – Кавка не оборачивается, голос ровный, отстраненный:

«Примите мои… соболезнования по поводу Самсона. Обеспечьте лучший уход раненым. Восполните убыль в «Сигме» из… резерва «Гамма». Они посвежее. Отчет о боестолкновении и потерях – на мой стол к утру. Детализированный. Со схемами, показаниями всех участников, данными с бортовых регистраторов шлемов, если что-то уцелело. И… Хорошая работа, командир Вейл. Вы обезвредили угрозу. Пусть и дорогой ценой. Дисциплинарку за нарушение техники безопасности в зоне риска… отменяю. Убыль и ущерб спишем на форс-мажор». – Маркус замирает на секунду. Глубокий вдох:

«Слушаюсь, доктор».

Его голос чуть теплее, но усталость не исчезает. Он кивает, разворачивается и уходит, оставляя поднос с жалкими останками В-731 на столе.

Кавка не оборачивается сразу. Он смотрит в черноту на мерцающей карте. Потом медленно поворачивается к столу. Берет оплавленный обломок. Взвешивает на руке. Смотрит на грязные пробирки. Его взгляд затем переходит на имплант Раяна. На монитор с Раяном, спокойно спящим.

Мысль Кавки: Правдоподобно. Все правдоподобно. Потери, урон, его вид… Он не дурак врать топорно. Но… – Его внутренний голос не давал покоя: Где тело, Генри? Где тело? Взрыв? Огонь? Возможно. Но Самсона не смогли вытащить, а куски В-731 – да? И почему Маркус не рад? Просто из-за потерь? Что странно. Или… потому что недоделал работу? Слишком много совпадений, чтобы быть просто совпадениями. Слишком удобный конец для неудобной проблемы. Я верю твоей истории, Маркус. Но я не верю, что В-731 мертв. Не верю. Пока не увижу то, что осталось от его мозга. А этого… у тебя нет.

В голове крутится навязчивый вопрос: «Что ты скрываешь, солдат?»

Кавка ставит обломок рядом с имплантом Раяна. На столе – три артефакта, два ДНК и одна ложь? Идеальный порядок. Он нажимает кнопку связи:

«Лаборатория 4. Срочный анализ. Образцы с кодовым обозначением "Пепел-731". Полный спектр: токсикология, следы ВВ, ДНК – всё, что сможете выжать из этого дерьма. Приоритет – Альфа».

Потом другую кнопку:

«Изолятор "Омега-Плюс". Увеличить вдвое частоту сканирования "Аномалии-9". И готовьте аппарат для глубокого цифрового дерматоскопического анализа с применением ультразвука». – Кавка садится за стол. Берет свою идеальную ручку. Но не пишет. Он смотрит то на обломок, то на имплант, то на экран с Раяном и другими обитателями камер «Омега-плюс». На его лице – не гнев, не разочарование. А холодная, сосредоточенная решимость. Игра не закончена. Она только перешла на новый уровень. Маркус купил себе время. Но доверие Кавки? Оно теперь висит на волоске, поддерживаемое только компетентностью командира и отсутствием железных доказательств лжи. И Кавка обязательно найдет эти доказательства. Или создаст их сам.

Глава 3: Зверь в клетке

**Глава 3: Зверь в клетке**

Солнце било в глаза, нагревая пыль рыночной площади. Рука матери, липкая от пота, крепко сжимала маленькую ладонь Алана. Воздух густел от всевозможных запахов рыночного простора, но над всем этим царил один запах – резкий, зовущий: аромат свежей крови, стекавшей с мясных туш. Он перехватывал дыхание, гипнотизировал. Сердце Алана колотилось чаще. Пальцы матери ослабли на миг – и он вырвался, как стрела, метнувшись сквозь толпу. Юркое тело проскользнуло под грубой телегой, проскочило между ног торговки, не замечая окриков. Вот он – прилавок мясника, заляпанный бурыми подтёками. На краю, на грязном дереве, лежала печень – сизый, жирный лоскут плоти, блестящий под солнцем. Его рука молнией метнулась вперёд. Холодная, отвратительно скользкая масса оказалась в его пальцах; липкая слизь мгновенно проступила сквозь рукав рубашки. Не думая, он рванул прочь, в тёмный зев переулка, где царила сырая прохлада и запах немытого камня.

Он рухнул на корточки в грязь, спина ударилась о шершавую стену. Голод, острый и нечеловеческий, сжал горло. Зубы впились в прохладную плоть. Тёплая, густая, медно-солёная волна хлынула ему в рот, заливая язык, горло. Он не жевал – рвал упругие волокна клыками, с жадностью глотал куски под мерзкое, влажное чавканье, прерываемое хриплыми всхлипами. Его лицо было мертвенно-бледным, а глаза… Глаза превратились в две абсолютно чёрные, бездонные пустоты. Они не отражали света, лишь поглощали тусклые лучи, пробивавшиеся в переулок, как провалы в иной, чуждый мир.

И вдруг свет померк. Над ним сгустилась тень, накрывшая его и окровавленную добычу. Он замер, не поднимая головы, кожей ощущая присутствие матери.

Его собственные глаза открылись – резко, широко, впиваясь в серый потолок камеры. Все кусочки памяти в голове встали воедино, он вспомнил всё. С тех малых лет до того, как он в поисках отца попал на этот остров и был схвачен чистильщиками. Образ матери стоял будто пеленою в его глазах. Алан прекрасно вспомнил тот злосчастный день на рынке и то, как сложно матери было воспитывать его. Он понимал всю ту боль, через которую проходила его мама. Она знала и не отреклась. Носила его тайну как свой крест. Видя чудовище, называла его сыном. Их бремя стало общим.

Жжение солёной влаги выступило на глазах. Ни одной капли, ни одной слабости в пищу системе. Соль сожгла глаза, но не пролилась. Поддаться чувствам – это означало опустить руки, сдаться. Подстроиться под грязную систему унижения и боли в лице Кавки. А этого он допустить не мог. Решение закалилось в нём, холодное и острое: *Свобода или смерть* в подземельях проклятого острова. Третьего не дано.

Тот же медно-железный привкус стоял на языке, горький и реальный, как память о переулке. Перед ним, безжалостно яркие, горели синие цифры табло: “00:00:34”. Внутри грудной клетки, под кожей, раздался сухой, скрежещущий скрип – будто невидимые шестерни в его ребрах провернулись насухо. Знакомый голод к плоти взревел, знакомый и яростный. Но под ним, глубже, нарастало что-то новое – слепая, всепоглощающая тяга, требовавшая неизвестного, неимоверного.

Раннее утро. Кабинет Кавки. Он изучает безупречный отчёт Маркуса (схемы, логистика, показания «Чистильщиков», отсутствующие данные шлемов объяснены повреждением). Рядом лежит заключение Лаборатории 4: «Образец "Пепел-731". ДНК-профиль: 100% соответствие архивным данным образца В-731. Следы ВВ Х-класса, совпадающие со взрывом в коллекторах. Токсикология: следы ускорителей горения. ВЫВОД: Образец уничтожен в результате детонации».

Кавка молча кладёт отчёт и анализ в папку с грифом “Инцидент 731 – ЗАКРЫТ”. Его лицо – каменная маска. *Мысль:* «Безупречно. Слишком. ДНК… мог быть взят из архива тканей. Но… доказательств нет. И Маркус слишком ценный инструмент… пока». – Он нажимает кнопку: «Командир Вейл. Отчёт принят. Инцидент исчерпан. Возвращайтесь к стандартному патрулированию Секторов».

Взгляд Кавки скользнул по мерцающим экранам Галереи Сломленных, остановившись на Камере 12. На мониторе Алан замер; его глаза, узкие щели, неотрывно впивались в сияние табло. Тишина в камере висела плотным, удушающим газом ожидания. Беззвучным, точным движением он коснулся кнопки микрофона; его голос прозвучал в эфир чистым и холодным:

«Активировать протокол “Зверь в клетке”. Объект В-4321 – в камеру стимуляции».

В камере Алана цифры сменились на “00:00:00”. Резкий визг открывающейся двери ворвался в тишину. Одновременно магнитные браслеты на его запястьях с глухим механическим щелчком и костяным хрустнувшим звуком сомкнулись друг с другом, сковав руки перед грудью. Боль пронзила суставы. Алан вскочил на ноги, тело напряглось, как тетива. В проёме возникли четыре безликих силуэта в масках цвета запёкшейся грязи. Один из них плавно поднял компактный пульт с выступающими контактами; его голос, лишённый интонации, прозвучал из-под маски:

«Правило помнишь. Не сопротивляйся».

«Хотите меня сломать?.. Превратить в марионетку?» – голос Алана был хриплым от ярости.

Он рванулся вперёд, тело напряглось для броска на ближайшего охранника. Но надзиратель был быстрее. Почти незаметным движением большого пальца он нажал синюю кнопку на пульте. Магниты на лодыжках Алана громко жужжа, сомкнулись с гулким ударом. Его ноги подкосились, и он рухнул на колени, тяжело ударившись о бетон. Прежде чем он смог вдохнуть, охранник ткнул другую кнопку.

Разряд… Не просто боль… Взрыв молнии под кожей. Каждый мускул свело неконтролируемой судорогой. Тело Алана выгнулось дугой, билось на холодном полу в немом, рваном конвульсивном танце; слюна стекала струйкой изо рта. Звук хрипящего дыхания заполнил камеру.

Только когда конвульсии начали стихать, превращаясь в мелкую дрожь, в динамиках щёлкнуло, и раздался ровный, бесстрастный голос Кавки:

«Достаточно. Введите его».

Двое охранников втащили Алана на ноги. Скрежет костей под броней прозвучал приглушённо. Голос одного из них, плоский, как сигнал сирены, прорезал тишину:

«Попробуй ещё раз – и магниты сломают тебе запястья. Сопротивление – бесполезно».

Они двинули по коридору Галереи Сломленных. Запах остался прежним: озон, сладковатый гнильцой антисептик и под ним – едкая нота страха, въевшаяся в щели старого кафеля. Камера 11 зияла пустотой. Дверь распахнута; следы на полу – не крови, а едкой зелёной слизи. Женщины не было. Тишина после немого крика – страшнее самого крика. Поворот в Сектор-А, Северное крыло. Воздух холоднее, чище, безжалостнее. Стены – гладкий белый полимер. Голод Алана пульсировал, сливаясь с тягой к плоти в единый, нытый вой. Он стиснул зубы, чувствуя, как клыки режут дёсны в кровь. Контроль висел на волоске.

Навстречу – четверо. Двое в стерильно-белых халатах, маски – зеркальные щиты, отражающие искажённый свет. Двое охраны – будто клоны в броне. Они везли что-то на каталке. Человека? Тварь. Привязана толстыми кожаными ремнями, пропитанными бурым потом и чем-то кислым.

«Только не на Лесоповал!» – хрип вырывался из перебитого горла. – «Кавка… клялся! Я… Ценный экземпляр!»

Они шли мимо, не замедляя шага. Медики смотрели сквозь него, охранники подталкивали каталку, словно груз ящиков. Пустота.

Пересекаясь в пути, Алан увидел: кожа – ало-багровая, как свежий ожог, местами сползала лохмотьями. Жёлтые пузыри язв на шее, сочащиеся зеленцой. Левая глазница пуста. Правый глаз – выпученный шар, дёргающийся в такт крикам на истончённых нервах. Рот – кровавая щель с обломками зубов.

«Ценный… экземпляр…» – бред стал монотонным завыванием, пока каталку не утянуло за угол. Эхо завывания осталось в белом коридоре.

Сектор-А. Холодная чистота операционной. Их клетка – куб из толстых железных прутьев. Внутри только слив в полу и кольца для креплений на стенках.

Охранник ткнул код. Дверь отсвистела, отъезжая вбок. Толчок в спину – Алан влетел внутрь.

«Активировать конечные магниты», – механически бросил старший.

«Он же в клетке…» – голос второго был тупым, но не вопрошающим. Констатация.

«Пусть остудит свой пыл… Будет знать, как вести себя в нашем присутствии».

Щелчок пульта. Не звук – удар. Магниты на запястьях и лодыжках взревели и рванули навстречу друг другу. Костяной хруст плеч. Алан рухнул на пол, ударившись виском. Боль с белым шумом залила сознание. Голод на миг притупился.

«Оставить до прихода Доктора», – голос старшего резанул из-за чёрной маски. – «Полежит, подумает.»

Через некоторое время в коридоре послышались шаги. Дверь в камеру стимуляции медленно открылась. В проёме стояли доктор Генри Кавка собственной персоной и, позади него, Амелия. По её виду было ясно – она здесь не по своей воле. Прямо за ними, тесня друг друга, виднелись двое охранников в чёрном, сжимавших в захватах троих перепуганных, оборванных людей.

Войдя в камеру, Кавка увидел Алана, скованного магнитами на полу клетки. Вокруг стояли четверо других охранников.

«Парни… Что здесь происходит? Почему он скован?» – Кавка явно играл роль. – «Мы же не в средневековье… Верно?»

«Магниты долой!» – Охранник у клетки нажал на пульт. Алан почувствовал, как его руки и ноги вновь послушны. Но он остался лежать на полу клетки, тяжело дыша, сдерживая бурлящую внутри ярость.

Амелия смотрела на двадцатипятилетнего парня, на его страдания. Ей стало стыдно: он – в клетке, а она – по правую руку от его мучителя. Выбора не было.

Кавка подошёл к решётке. Голос его оставался ровным, игривым. «Алан Бригс Крик? Или В-4321? Что предпочитаешь – имя или цифры?»

Алан попытался встать. Кости будто ломило изнутри, суставы горели – такой боли он не знал прежде. Сдавленно застонав, он рухнул на колени. Чёрные волосы упали на лицо.

«Да пошёл ты!» – Алан медленно поднял взгляд. Его глаза, полные чистой ненависти, впились в глаза Кавки. Не будь клетки, он разорвал бы доктора голыми руками без тени сожаления.

Но у Кавки были иные планы. «Заводите!» – его голос прозвучал резко, вся игра исчезла. Охранники, приведшие жертв, грубо подтолкнули троих бедолаг к клетке. Дверь открылась, их втолкнули внутрь к Алану и захлопнули решётку с металлическим лязгом.

«Не стесняйся, мистер Крик, они в твоём распоряжении. А теперь – покажи нам Зверя». – Кавка отступил на шаг, брезгливо поправляя безупречный халат. Его взгляд скользнул к Амелии: «Сейчас ты увидишь, на что способны эти твари. И не вздумай отвести взгляд». Инстинкт самосохранения сжал её горло.

«Я… я готова», – выдавила Амелия, не в силах оторвать глаз от клетки.

«Ни за что…» – Алан прорычал, голос хриплый, чуждый. – «Не приближайтесь!» Но голод сводил челюсти. Он отполз в угол клетки, сжавшись: «Прочь…»

Хруст ломающихся костей прокатился, как сухие сучья под прессом. Каждый позвонок впивался в мышцы раскалённым клином. Кожа стала пепельно-серой, гладкой и холодной, как графитовая сталь. Под глазами, на вздувшихся бицепсах, вдоль выпирающих рёбер – расползлись угольно-чёрные пятна, словно разлитый мокрый асфальт. Глаза провалились в абсолютную черноту, поглощая свет. Хрип вырвался из горла – и сквозь разорванные дёсны вонзились клыки-лезвия. Пальцы свело судорогой – из лопнувших ногтевых лож выросли обсидиановые когти. Чёрные волосы, тяжёлые и густые, ниспадали до плеч, оттеняя бездонные глаза и пепельную кожу. Грудная клетка вздулась, рёбра трещали, выпирая дугами.

Он взметнулся во весь рост – спина выгнулась дугой, как у вольного борца перед броском; ноги пружинисто полусогнуты, когтистые лапы готовы к удару. Боль звенела в каждом нерве, нечеловеческий вой рвался наружу – но сдерживался лишь последней нитью воли. В клетке запахло медью, потом и звериной яростью.

Алан замер на мгновение. Последняя искра в бездонных глазах погасла. Зверь сорвался.

Первая жертва, мужчина лет сорока, рванулся к решётке. Щёлк! Пепельный кошмар метнулся. Когтистая лапа впилась в горло – когти пронзили плоть, трахею, шейные позвонки. Хлюп. Хруст. Фонтан алой крови окатил пепельные ноги. Труп рухнул. Зверь даже не взглянул. Его внимание – на тёплой крови, бьющей из артерии. Он припал к ране, как к источнику. Глубокий, хриплый глоток. Пепельная грудь вздымалась; чёрные асфальтовые пятна на ней заалели. Чавкающие звуки, заглатывания. Он впился клыками в мясо плеча, рванул – оторвал лоскут. Жевал быстро, жадно; кровь и слюна текли по подбородку. Голод был первичен.

Амелия ахнула, рука вцепилась в горло. В глазах – физический ужас. Желудок вывернуло спазмом. Она поняла: «Это не убийство. Это кормление. «Он ест… Господи, он его ест …» – мысль ударила током. Ноги подкосились, она съехала по стене, не в силах отвести взгляд от пепельной спины, сгорбленной над телом, от дрожащих лопаток под кожей цвета мокрого асфальта.

Вторая жертва, молодой парень, завизжал. Зверь оторвался от первой добычи, морда в крови. Рывок. Парень упал. Клыки- вонзились не в горло – в живот. Рвущий звук плоти. Парень забился, пытаясь удержать вываливающиеся кишки. Зверь зарылся мордой в рану. Хлюпающий звук, чавканье. Он рвал горячие внутренности клыками, глотал куски. Вцепился когтями в грудную клетку, сдавил – рёбра треснули. Вырвал сердце. Замер на мгновение, нюхая тёплый, дымящийся комок. Впился в него клыками. Сока алого брызги. Проглотил. Обернулся к последней жертве. Кровь капала с клыков на пол. Амелия не выдержала. Рвота хлынула ей на чистый халат. Она зажмурилась, но звуки – хлюпающие, рвущиеся, хрустящие – врезались в мозг. Она слышала, как молодой парень безумно молится, бормочет что-то нечленораздельное. Слышала ровное, чуть учащённое дыхание Кавки рядом. Слышала, как кровь капает с когтей Зверя на металлический пол. *Кап. Кап. Кап.* Казалось, этот звук будет преследовать её вечно. Слёзы текли по щекам, смешиваясь со слюной и рвотой. Она не могла дышать.

Третий мужчина, пожилой, стоял на коленях посреди клетки, в луже крови своих товарищей. Он не бежал. Не молил. Смотрел пустыми глазами в пустоту. Зверь подошёл медленно. Он был сыт. В его чёрных глазах не горел прежний голодный огонь. Теперь там была только холодная, механическая жестокость. Когтистая лапа легла на макушку седой головы. Мужчина вздрогнул. Резкий рывок вниз – череп с глухим хрустом ударился об металл. Ещё раз. И ещё. Тупая, монотонная дробь. Череп превратился в кровавую кашу, мозговая ткань брызнула на решётку. Зверь не притронулся к телу. Не попробовал крови. Не рвал плоть. Он просто отшвырнул бездыханное тело к остальным. В клетке воцарилась тишина. Только тяжёлое дыхание монстра и тот самый капельный звук. Убийство было закончено. Не для еды. Ради убийства.

Амелия медленно открыла глаза. Вид клетки – море крови, изуродованные тела, обрывки плоти, сидевшие на решётке куски мозга – ударил с новой силой. Она снова согнулась в приступе сухого, мучительного кашля. Дрожь била её, как в лихорадке. Она чувствовала липкую холодность рвоты на халате, солёный вкус слёз, запах крови и смерти, въевшийся в ноздри. Её взгляд скользнул к третьему телу – целому, но с размозжённой головой. *Почему его не тронули? Почему?* – эта мысль, холодная и чуждая, пронзила шок. Он убил его… просто так. Мир сузился до этой клетки, до этого запаха, до пепельного силуэта, вытирающего когти о бедро.

Зверь в клетке медленно повернул к ним свою пепельную морду. Бездонные чёрные глаза остановились на Амелии. В них не было ни ярости, ни голода. Только пустота. Холодная, бездонная пустота. И понимание: этот монстр может убить не только ради еды.

Тишину камеры взорвал резкий, недовольный вздох. Кавка стоял, скрестив руки; его лицо было каменным, но в глазах – ледяное раздражение. Он смотрел на пепельного зверя в клетке, вытирающего когти о бедро, на гору изуродованных тел, на лужи крови. Ничего нового. Ничего.

«Хмф», – звук был сухим, как щелчок отключённого электрода, и колким, как яд. Его пальцы, ища точку приложения для гнева, нервно сжались в пустом воздухе. Он уже видел это десятки раз. Стандартная трансформация. Стандартная ярость. Стандартное кормление. Тот самый ген, который ему ввели до взрыва, – молчал. Ни вспышки адаптивного кератина на коже, ни искажения когтей в кристаллические шипы, ни всплеска термогенеза. Пустота. Отказ. Бесполезная трата ценного образца.

Он резко повернулся к Амелии. Она сидела на полу, прижавшись к холодной стене, маленькая и разбитая. Лицо – маска из слёз, слюны и рвоты. Чистый халат превратился в грязное полотно ужаса. Глаза, неестественно широкие, прикованы к клетке, к искалеченному телу третьего – убитого не ради голода, а просто так.

«Вот их истинная суть, Амелия,» – его голос пропитан ядом и холодом, шипящий, как пар из пробирки с кислотой. – «Те самые "жертвы", которых ты жалеешь. Те самые "невинные", чьи клетки я брал для штаммов. Ты видела?» Он не кричал. Крик – удел слабых. Он изливал презрение. Шагнул ближе – тень от его безупречного халата накрыла Амелию, как саван. «Подними глаза. Смотри!» – резкий, как удар скальпеля, жест в сторону клетки. – «На что способен продукт моей работы без финальной полировки? На тупую, первобытную бойню. На жвачку из плоти и на убийство ради щелчка нейронов. Они – животные. Грязные, неконтролируемые звери, рождённые изначально в моих пробирках, но не доросшие до моего видения».

Его слова висели в воздухе, как токсичный газ. Амелия не ответила. Она вжалась в стену так сильно, что боль пронзила плечи; мелкая дрожь била по рёбрам, как молоточек по нерву. Она не могла отвести взгляд от клетки, от пустых чёрных глаз зверя, который теперь медленно поворачивал голову… и смотрел прямо на Кавку. Взгляд был пуст, но в нём читалось что-то древнее и куда более страшное, чем ярость – безразличие творения к своему творцу. Он не оглянулся ни на Амелию, сжавшуюся на полу, ни на зверя в клетке, ни на результаты эксперимента, который его так разочаровал. Он просто направился к двери и вышел, не замедляя шага. Дверь захлопнулась за его спиной с глухим, окончательным стуком, оставив Амелию наедине с запахом крови, рвоты, смерти и безмолвным пепельным монстром в клетке.

Только теперь Зверь медленно перевёл свой чёрный, бездонный взгляд на дверь, которую только что закрыл Кавка, а потом – на Амелию. В его глазах по-прежнему не было ничего, кроме пустоты. Но в этой пустоте что-то промелькнуло – нечеловеческое любопытство? Амелия сжалась ещё сильнее, чувствуя, как этот взгляд прожигает её насквозь, сквозь запахи и ужас, напоминая, что она теперь сидит напротив того, кто убивает и ради голода, и просто так.

Жажда плоти угасла. Пепельно-серая кожа потеряла мертвенный блеск, став тусклой, как старая штукатурка. Угольно-чёрные пятна поблекли, расплылись мутными разводами. Процесс пошёл – не мгновенный щелчок, а тягучее, отвратительное сползание масок. Кости тихо скрипели, занимая свои места; разорванные мышцы и кожа стягивались влажными, липкими волокнами, оставляя розовые шрамы, которые бледнели на глазах, но не исчезали сразу. Когти отслаивались, как лак, обнажая человеческие ногти. Клыки укорачивались, втягиваясь в опухшие, кровоточащие дёсны. Чёрные бездны глаз мутнели, проступал знакомый карий цвет – но ещё затянутый плёнкой звериной пустоты. Волосы оставались чёрными, но тяжесть и дикость ушли; они просто висели, мокрые от пота и крови. Две минуты тихого, влажного, отталкивающего превращения посреди бойни.

Алан Бриггс стоял на коленях в центре клетки с оголенным торсом. Дрожал. Не от холода – от абсолютного, всепоглощающего отвращения к самому себе. Запах – медь крови, кислая рвота Амелии, сладковатая вонь разорванных кишок – обволакивал его, проникая в поры. Его взгляд, уже почти человеческий, скользил по кошмару: изуродованное тело первого, вывернутые внутренности второго… И третий. Пожилой мужчина. С размозжённой головой. Которого он убил. Не голод гнал тогда. Просто… мог. Чувство сытости, ещё давящее желудок, смешалось с тошнотой и вязким, раскалённым свинцом вины.

«НННААААААААААААААРРРГХ!» – Крик вырвался не из горла, а из самой глубины разорванной души. Громовой. Надсадный. Звук ломающейся человечности. Не плач. Плач был бы прощением. Это был вопль твари, увидевшей в зеркале своё истинное лицо и не выдержавшей его вида. Он схватился за голову руками, впиваясь пальцами в виски, рвал волосы, пытаясь выдрать память, сжечь нейроны, где записаны эти картины. Слёзы вновь подступили к глазам, жгли как кислота – но не пролились. Ни капли. *Обещание, сдержанное*.

Он поднял голову. Лицо было искажено не плачем, а оскалом немой ярости и глубочайшего стыда. Карие глаза, ещё влажные от непролитых слёз, метнулись по камере – мимо безразличных масок охранников, мимо сжавшейся в комок Амелии – и уткнулись в стальную дверь, за которой скрылся Кавка. В них не было мольбы. Не было страха. Горели стыд, горечь и каменная, непробиваемая ненависть. Ненависть к себе. К Кавке. Ко всей этой безумной машине, что сделала его ЭТИМ. Обещание не плакать затвердело в груди ледяным слитком мести.

Амелия, прижавшаяся к стене, зажмурилась. Его крик пробил её оцепенение, как раскалённый гвоздь. Она приоткрыла глаза, увидела его – в рванных шортах, дрожащего от ярости и вины, с лицом, кричащим без звука. Увидела не слёзы, а ту самую первобытную силу, что рвала тела минуту назад, теперь сжатую в кулак человеческой воли. И поняла: этот взгляд, устремлённый в пустоту за дверью, страшнее любого вопля зверя. Зверь убивал инстинктом. Этот человек… будет убивать сознательно.

Один из охранников у стены кашлянул, нарушая гнетущую тишину. Рука потянулась к пульту на поясе: «Протокол "Очистка". Приготовить камеру для дезинфекции. Увести эту тварь обратно в камеру», – прозвучал негромкий, лишённый эмоций приказ. Рядовой рабочий момент, для них.

Резкий запах дезинфектанта перебил вонь смерти, но не смог убить вкус желчи у Амелии во рту. Она заставила себя встать, прислонившись к холодной стене, наблюдая, как охранники в био-защите спешно заполнили камеру для стимуляции. Один распылял густую белую пену на лужи крови; другой невозмутимо перешагивал через обрывок кишки, направляясь к шлангу. Рабочий процесс начался. Стерильный, методичный.

Внутри клетки Алан стоял на коленях, скованный магнитными браслетами. Его голова была опущена, чёрные волосы скрывали лицо. Абсолютная тишина. После того раздирающего душу крика – зловещая, гнетущая тишина. Свежие, розовые шрамы регенерации ярко алели на его спине и плечах, кричащие пятна на фоне грязного пола и наступающей белой пены.

*Он не плачет,* – пронеслось в оцепеневшем сознании Амелии. *Он сжался внутрь. Копит. Как пружина.* Эта мысль была ледяной иглой в горячем море её страха. Никто не подошёл к ней. Она направилась к двери. Ноги подкашивались, тело дрожало мелкой, неконтролируемой дрожью. Она шла как лунатик, мимо охранников, не обращающих на неё внимания, мимо клетки, где охранник внутри уже направлял струю пены под ноги Алану. Белая, химически чистая пена поползла по его голеням, покрывая розовые шрамы, смешиваясь с грязью и запёкшейся кровью, создавая абсурдный узор. Он даже не пошевелился.

Амелия вышла в стерильный, ярко освещённый коридор. Дверь камеры стимуляции захлопнулась за ней. Но звук этот не принёс облегчения. Тишина коридора оглушала. Она оперлась о холодную стену, закрыв глаза, пытаясь вдохнуть глубже, вытеснить запах крови, рвоты, смерти… и этой едкой химии. Но в лёгких горело. В горле стоял ком. Она закашлялась, сухо, надрывно, пока не выплюнула горькую слюну. Затем, оттолкнувшись от стены, поплелась по бесконечному коридору к своим апартаментам, шатаясь, как подбитая птица.

Апартаменты среднего уровня. Гладкие бетонные стены, стерильный свет. Минимум функционала: койка, а над ней – маленькая книжная полка, стол-консоль с экраном, встроенный шкаф. На столе: стопка тех-карт по нейростимуляторам, мультитул. На полке: капсулы витаминов, дорогая сыворотка (подарок Кавки?), дешёвая расчёска. Ничего личного.

Щелчок электронного замка. Амелия прислонилась к двери. Дрожь. Запахи крови и химии въелись в ноздри. Она сорвала запачканный рвотой спецтек, швырнула в угол. Остальную одежду стаскивала лихорадочно. Касание ткани – мурашки отвращения. Кожа горела под невидимой плёнкой ужаса. В ушах звенел крик Алана. Перед глазами – пена на его шрамах.

Душ. Она включила воду на полную мощь, почти обжигающе горячую. Стала под ледяные (в её восприятии) струи. Схватила жёсткую мочалку, кусок мыла с резким, антисептическим запахом. Начала тереть. Сначала руки. Потом лицо. Шею. С остервенением, граничащим с болью, скребла кожу, пытаясь содрать невидимую грязь, въевшиеся воспоминания. *Запах крови? Замени его химией мыла! Ощущение липкой слюны Зверя на ее воображаемой коже? Сожги его кипятком! Вид разорванных тел? Пусть вода смоет их в слив! Звук хруста костей? Заглуши его шумом воды!*

Но чем сильнее она терла, чем горячее была вода, тем ярче всплывали картины. Чавканье. Хлюп разрываемой плоти. Холодные чёрные глаза Зверя, ставшие затем карими глазами Алана, полными немой ярости и стыда. Крик. Тот самый крик. Пена, ползущая по его шрамам…

Она сжалась под потоком воды, обхватив себя руками, но дрожь не прекращалась. Слёзы наконец хлынули, смешиваясь с водой, горячие и горькие. Но плакала она не только из жалости к нему или к жертвам. Она плакала от собственной немощности, от осознания, что была там, по ту сторону решётки, рядом с Кавкой. От страха перед тем, что этот человек, Алан, видел её там. От ужасающего понимания: система, частью которой она была, создала и выпустила ЭТО. И смыть это с себя было нельзя.

Амелия выключила воду. Встала перед запотевшим зеркалом. Кожа красная, местами содранная. Глаза пустые, обведённые тёмными кругами. Чистое тело. Грязная память. Она взглянула на своё отражение – и увидела не техника лаборатории, а испуганную девочку, стоявшую по правую руку от дьявола, пока творился ад. И знала: даже если она выскоблит кожу до кости, этот образ в зеркале, и образ пепельного монстра с бездонными глазами, и крик души, превращённой в оружие, – останутся с ней. Чистота была иллюзией. Настоящий кошмар только начинался.

Глава 4: Театр марионеток

Глава 4: Театр марионеток.

Лиа Сандерс робко шла по длинному безликому коридору Центра Безопасности. Комплекс спал, но здесь, в самом сердце острова, под массивным бронированным куполом, жизнь била ключом – тихой, электронной пульсацией мониторов и шагами патрулей. Ее собственные шаги эхом отдавались в пустоте. В конце коридора – бронированный лифт. Сталь холодно блестела под стерильным светом. Она вошла. Двери с глухим звуком сомкнулись. Подъем был стремительным и беззвучным.

Лифт остановился. Двери расступились, открыв вид на анфиладу строгих кабинетов, упиравшихся в главный – прямо под изгибом гигантского купола. Кабинет Маркуса Вейла. У тяжелой, матовой двери – двое охранников. Бесстрастные, как статуи. И между ними, чуть в стороне, словно сливаясь с тенью от амбразуры, стоял Николай. Высокий, плотно сбитый, в простом камуфляжном жилете поверх черной водолазки. Лицо – булыжник, изрубленный невидимыми шрамами жизни наемника. Глаза, маленькие и колючие, как щебень, скользнули по Лиа, оценивающе, без интереса, и тут же вернулись в никуда. На кепке с отломанным козырьком тускло поблескивал потускневший советский значок. На поясе – не стандартный тазер, а массивный шокер и нож в потертых ножнах. Правая рука Вейла. Его тень. Его молот.

«Я… по личному вызову господина Вейла», – голос Лиа прозвучал тише, чем она хотела. Коленки слегка задрожали под взглядом Николая. Охранник молча кивнул. Дверь бесшумно отъехала в сторону. Лиа, не мешкая, шагнула внутрь, чувствуя на спине незримый груз внимания Николая. Пространство под куполом поражало. Не кабинет – командная панорама. Стены, сливавшиеся с куполом, представляли собой гигантские, слегка тонированные экраны, показывающие карту острова, схемы комплекса, потоки данных. В центре – круглый, матово-черный стол-консоль. За ним, в массивном кресле, восседал Маркус Вейл. Его фигура казалась меньше на фоне этой электронной вселенной, но власть исходила от него волнами. Николай бесшумно вошел следом и встал чуть позади и левее кресла Вейла, приняв стойку "вольно", руки сложены за спиной. Он стал частью интерьера – грозной, немой статуей.

Вейл не сразу поднял взгляд от голограммы, висевшей над столом. Когда же взгляд упал на Лиа, он был беспристрастным, но тяжелым. Задумчивым? Или оценивающим? Николай не шевелился, его присутствие было осязаемым давлением.

«Мисс Сандерс», – голос Вейла был ровным, металлическим, идеально вписывающимся в техногенный пейзаж. – «Вы осуществляете мониторинг всего комплекса. Внешний периметр. Внутренние зоны».

«Так точно, господин Вейл», – Лиа ответила четко, по-военному, стараясь скрыть дрожь в коленях и не смотреть в сторону Николая. Глаза невольно скользнули по мерцающим стенам-экранам.

«Начиная с этого момента, – Вейл сделал едва заметный жест, и карта острова на стене увеличила масштаб, высветив сеть камер, – любое несанкционированное движение. В любой точке острова, где есть наши камеры. Любое. Вы фиксируете и докладываете лично. Мне». – Он слегка кивнул в сторону своей немой тени. – «Все соответствующие записи присваивается гриф «Совершенно секретно». Без моего прямого разрешения – не копируются, не передаются, не обсуждаются. Ясно?»

«Совершенно ясно, господин Вейл», – Лиа кивнула, чувствуя, как под воротником униформы выступает холодный пот. Пауза повисла густо. Она невольно спросила, голос чуть дрогнув: «Простите… вы кого-то ищете? Вне комплекса?»

Вейл на мгновение задержал на ней взгляд. В его глазах не промелькнуло ни раздражения, ни одобрения – лишь абсолютная непроницаемость. Николай за спиной Вейла не пошевелился, но Лиа показалось, что его каменные глаза на миг стали чуть острее.

«Все возможно, мисс Сандерс, – ответил Вейл, и в его ровном тоне внезапно прозвучала стальная нить: – Но первостепенная цель – усиление контроля. Тотального. Порядок должен быть абсолютным. Я должен знать ВСЕ, что происходит здесь, – он слегка указал пальцем вниз, на схему комплекса под ногами, – и на всем острове в зоне досягаемости наших глаз». – Он встал, его тень на мгновение перекрыла карту. Николай чуть сместил вес, готовый к движению. – «Отныне вы – мои глаза и уши. Не подведите».

Лиа, едва кивнув, почти побежала из кабинета, ее шаги торопливо затихли в коридоре. Тяжелая дверь бесшумно сомкнулась, оставив в панорамном командном центре под куполом только Вейла и его тень.

Николай проговорил негромко, но отчетливо, глядя не на Вейла, а на карту острова, где мигали последние зафиксированные точки движения:

«Доктор Кавка управляет лабораторным крылом. Весь комплекс – его вотчина де-факто. Разумно ли ограничивать его?» – Он сделал паузу, подбирая слова. – «Беглец все еще здесь. На острове. Каждую минуту он может стать кинжалом в спину… или напасть извне на периметр.»

Вейл медленно повернулся в кресле, его голос – ледяная струя, шипящая в тишине:

«Ты ставишь под сомнение мои приказы, Николай?»

Он не повысил голос, но каждый слог бил, как удар тупым лезвием по нервам. Николай чуть склонил голову, не в страхе, а в признании иерархии. Его каменное лицо не дрогнуло, но в глазах читалась тень опасения:

«Никак нет, господин. Но если Кавка узнает о слежке мимо него… о том, что вы отрезали ему данные… Он будет недоволен. А когда Кавка недоволен…» – Николай чуть сжал кулаки за спиной. – «…Кто то страдает. Беспорядочно. Жестоко. Он не разбирает своих и чужих. Только подопытных и помехи.»

Вейл встал, подошел к гигантскому экрану. Его отражение наложилось на карту острова, словно он поглощал территорию:

«Наш глубокоуважаемый Доктор… заигрался в Бога.» – Голос Вейла стал тише, опаснее. – «Не он дал мне полномочия. Не он платит мне. И не ему вершить мою судьбу. Люди в тени, те, кто держат нитки этого безумного карнавала, поставили меня сюда. Чтоб я был здесь. Здесь и сейчас. Их щит, и их меч.» – Он резко обернулся к Николаю. – «Кавка зависит от них.

От их денег, их терпения, их прикрытия. От моих отчетов о стабильности. Без этого – его пробирки и монстры ничто. Пыль на ветру. Он может бушевать сколько угодно в своей песочнице. Но за ее пределы – ни шага.»

Николай смотрел прямо на Вейла, в его взгляде – не страх, а холодная оценка риска:

«Вы абсолютно правы, сэр. Но с Кавкой… стоит смотреть в оба. Всегда. Он не прощает ущемления своей власти. Даже мнимого.»

Вейл коротко, беззвучно рассмеялся, лишенной юмора:

«Если Кавка – сердце этого комплекса, бьющееся в такт его безумным ритмам…» – Он похлопал себя по груди. – «…то я – кровь безопасности, что его питает. Обеспечивает жизнь.» – Голос стал стальным. – «Не станет меня – комплекс захлебнется в хаосе, который породил сам Кавка. И никакая его гениальность не спасет его от последствий. Ограничения – не слабость. Это… напоминание. О том, что его превосходство зыбко. Что есть сила, независимая от его пробирок.»

Николай был неподвижен, как скала, но все его существо – воплощенное внимание. Он не пропустит ни слова, ни интонации. Его жизнь – читать Вейла между строк.

Вейл подошел ближе, его тень накрыла Николая. Голос – опасный шепот:

«Убивать его? Нет. Не в моих планах.» – Пауза, насыщенная невысказанным. – «Но я не видел человека… страшнее в своих делах. Не в жестокости солдата, нет. В холодной, расчетливой, беспощадности ученого, для которого все вокруг – переменные в уравнении. С ним… да. Осторожность – не слабость. Это выживание.»

Николай кивнул, одно резкое движение подбородком. Глаза сузились, в них загорелся азарт охоты:

«Тогда найдем эту тварь первыми. Обезвредим. Пока она не стала орудием в чьих-то руках… или не спровоцировала Кавку на новый виток безумия.»

Вейл вернулся к столу, пальцы быстро скользнули по голографическому интерфейсу, вызывая схемы периметра, пароли доступа дронов:

«Отлично. Собери группу. Только проверенных. Чистых,» – Он поднял взгляд. В глазах – холодное пламя решимости. – «Запусти дроны. Сканируй термально, на движение, на следы ДНК. Каждый сантиметр острова. Каждый камень. Каждую щель. Без приоритета. *Совершенно секретно*. Кодовое имя операции – "Фугам".» – Вейл смотрел прямо на Николая. – «Ты лично отвечаешь за секретность. И за результат. Руководишь. Напрямую. Мне. Каждые шесть часов – отчет. Только мне. Пусть Кавка думает, что все под контролем. Наша охота – в тени.

Лаборатория №7 *Холодный храм*

Белый свет резал глаза. Райан пригвожден к столу ремнями. Его кожа дышала кошмаром: плечи покрывали сизые волдыри, лопающиеся в липкую слизь. Позвоночник выгнулся дугой, выпирая под кожей шипастым гребнем. Тело напоминало комок свёрнутого биомусора.

Доктор Кавка подходит к столу. Халат безупречен, глаза в предвкушении чего-то безумного.

«Аномалия 9. Стадия терминальной мутации.» Голос – скрежет стали по льду. Перчатки ощупывали деформированные суставы. На мониторе пульсировали рваные ДНК-нити.

«Видишь эти спирали?» Кавка тычет в экран. «Как у *Trioceros jacksonii*. Хамелеон с тремя рогами. Твои же… беспорядок.»

Райан хрипит, выплевывая кровавую слюну:

«З-зачем…»

«Позволь помочь тебе.» Доктор достает шприц. Жидкость внутри – прозрачная как вода. «Знаешь, у ящериц *Uroplatus* кожа меняет не только цвет, но и структуру. Под кору… под мох. Твоя же гниет,» – Игла вонзается в сонную артерию.

Ад. Кости хрустят, как ветки под сапогом. Позвоночник чуть ли не рвет ремни, выпрямляясь в струну. Волдыри лопаются, обнажая зернистую кожу хамелеона – не чешую, а бугорчатую текстуру. Глаза сливаются в вертикальные зрачки, радужка вспыхивает ярко-желтым. Кавка замер у томографа. На экране – нити ДНК сплетаются в новый код.

Конвульсии стихают. На столе – новое существо: кожа плотная, зернистая, цвета болотной тины. Черты лица острые, хищные. Глаза – бездонные желтые колодцы с черными щелями.

«У гекконов нет век. Грязь слизывают языком. Тебе повезло – веки остались.» Он наклоняется к гримасничающему лицу. «Дыши ровно. Боли нет. Только эволюция.»

Кавка протягивает зеркало.

«Смотри. *Chamaeleo humanis*. Мое лучшее творение.»

Райан трогает лицо. Кожа шершавая, чуть теплая, волосы спали, обнажая череп. В отражении – чужая тень. Райан закричал.

«НЕТ…Это дурной сон… АГХХ! Кто-нибудь… ПОМОГИТЕ!» – Он бился в ремнях. – «Доктор… вы ведь исправьте это!» По щеке в зеркале ползет слеза. Человеческая.

«Исправить?» – Кавка усмехнулся, убрав зеркало в сторону. – «Нет, дружок. Ты не представляешь, какой скачок в науке мы с тобой совершили…Исправить? Я не сделал бы… даже если смог.»

Вопли Райана потихоньку стихали, принимая эту реальность. *Тик-тик-тик.* Часы на стене безжалостно отчитывали время, аппараты шипят, крик Райана глохнет.

«Я… монстр» – Уже не вопрос, а констатация.

«Нет нет нет. Монстры здесь умирают. Ты – совершенство.» Кавка берет в руки скальпель. «По моим расчетам, твоя кожа должна сливаться с камнем, деревом, сталью… Как у *Brookesia micra*. Карликовый хамелеон. Доводилось изучать его на Мадагаскаре. Сыворотка "S-Prime" должна усилить эффект.»

Кавка щелкнул пальцами. Резкий звук рассек напряженную атмосферу лаборатории. Напротив, за столом, врач молча протянул ему гранитную плитку – холодную, тяжелую, размером с кирпич.

Райан лежал, притянутый широкими кожаными ремнями к металлическому столу. Жесткие лямки впивались в плечи, стягивали грудь, фиксировали запястья и лодыжки. Молодой врач-ассистент, до этого стоявший чуть поодаль с планшетом, шагнул вперед. Его движения были быстрыми, точными, лишенными эмоций. Он наклонился к правому запястью Райана, пальцы нащупали крепкую металлическую пряжку. Раздался четкий, сухой щелчок. Ремень с глухим шлепком отстегнулся и свис, освобождая руку. Ассистент тут же отошел на прежнюю позицию, уткнувшись в планшет. Райан не двинулся. Его глаза безучастно смотрели куда-то в пустоту за потолком. Он словно погрузился внутрь себя, приняв ту чудовищную сущность.

«Или вернуть тебя в ту клетку? С крысами?» – голос Кавки зашипел, как раздраженная кобра. Он не просто угрожал. Он знал, о чем говорит. Галерея сломленных… Те, кто побывал там хоть раз, и думать забудут о возвращении по своей воле.

Медленно, будто каждый сантиметр давался невероятным усилием, будто его конечности тянули на дыбе, Райан поднял освобожденную руку. Ладонь, уже не человеческая, коснулась шероховатой поверхности камня.

И тотчас же тело ответило. Смешанные чувства – ужас, отвращение – вспыхнули в сознании. Бугристая кожа хамелеона закипела, будто вода, выплеснутая на раскаленную сковороду. Кожа на предплечье словно поплыла – по ней побежали серые, каменные прожилки, стремительно сливаясь с грубой текстурой гранита. Ледяной холод камня впился в кости, вытягивая живое тепло, заменяя его мертвенным оцепенением.

*Тик-тик-тик.* Часы на стене, казалось, бешено ускорили свой ход, отсчитывая секунды мутации.

«Идеально…» – прошептал Кавка, его глаза сверкнули холодным восторгом. Он поднес к руке Райана маленькую камеру, фиксируя каждый миллиметр трансформации. – «Полная визуальная мимикрия. Но тактильно ли?»

Без предупреждения он резко ударил небольшим геологическим молотком по окаменевшей руке. *Тук* Глухой, сухой стук, как будто ударили по настоящему камню. Кожный покров Райана был его идеальной копией – до последней трещинки, до холодной температуры, до тусклого серого цвета.

Но Райан почувствовал удар. Легкое жжение, спазм. Он резко, с животным рычанием, отдернул руку. Мимикрия спала мгновенно, как оборванное заклинание. Иллюзия рассыпалась. Кожа вернулась в естественное бугристо-зеленое состояние.

«Доволен?» – голос Райана был тихим, но в нем клокотал концентрированный яд ненависти.

Кавка улыбнулся. Широкая, торжествующая улыбка растянула его тонкие губы. «Доволен ли я?» Он рассмеялся коротким, сухим смешком. «Ты – идеален, мой дорогой образец! И именно благодаря тебе…» Он выпрямился, глядя поверх головы Райана куда-то в будущее. «…Я считаю, что проект “Азария” будет одобрен. Несомненно».

Дверь в лабораторию открылась. На пороге стоял доктор Грин, его обычно невозмутимое лицо было бледным, дыхание сбившимся от быстрой ходьбы. Не дожидаясь приглашения, он быстрыми шагами направился к Кавке, который все еще не отрывал восхищенного взгляда от вернувшейся к норме руки Райана.

«Доктор Кавка! Срочное сообщение для вас!» – голос Грина звучал неестественно громко в застывшем воздухе.

Кавка медленно, как хищник, отвлеченный от добычи, повернул голову. Его глаза, только что горевшие холодным восторгом, теперь сузились в ледяные щели. «Как минимум, ваше проникновение неэтично, посреди моего научного открытия, мистер Грин» – голос Генри был тихим, но каждый слог резал, как лезвие. Явное недовольство висело в воздухе плотнее дыма. Он резко отвернулся обратно к столу. «Говори… Что у тебя?»

Грин, уловив сталь в его тоне, проглотил комок в горле и тут же перешел к сути, опуская все формальности: «Прошу прощения, доктор. Срочное сообщение от Амелии… сегодня будет поступление новых бревен. В девять часов.»

«Доктор Кавка, я сделаю всё что скажете… Пожалуйста…» – слабый, прерывистый шепот донесся со стола. Райан, все еще притянутый ремнями, за исключением одной свободной руки, пытался достучаться до чего-то человеческого в своем мучителе. Его юное лицо, искаженное болью и страхом, светилось наивной, почти детской надеждой на спасение, неспособное понять весь цинизм и ужас системы, в которую он попал.

Кавка даже не удостоил его взглядом. Его внимание было полностью на Грине. «Из-за этого вы так грубо прервали меня?» – в его голосе зазвенело раздражение. Он ненавидел непредвиденности, а доктор Грин с его «бревнами» в сегодняшние планы явно не входил. «После взрыва в секторе-В, у нас проблема… Камеры переполнены. Некуда девать новых. Прибытие назначено строго на девять.»

Кавка замер на мгновение, его мозг, холодный и расчетливый, мгновенно перебрал варианты. «Вы свободны, доктор Грин» – отчеканил он, принимая решение. – «Жду всех ключевых участников программы “Пополнение” в Конференц-зале через двадцать минут. Не опаздывайте.»

Приняв задачу как приказ, Грин лишь резко кивнул и так же быстро, как и вошел, покинул лабораторию. Дверь захлопнулась, но тревожная энергия его внезапного визита, как электрический разряд, еще вибрировала в воздухе, смешавшись с запахом озона, лекарств и страха.

Кавка резко выпрямился, его интерес к Райану мгновенно угас, сменившись деловой холодностью. «Отвезите его обратно в камеру. Непрерывный мониторинг в штатном режиме» – бросил он ассистентам, уже направляясь к выходу. Но на пороге остановился. Его взгляд, скользнув по помещению, упал на поникшее, отчаянное лицо Райана, прикованного к столу. На губах Кавки появилась тонкая, ледяная улыбка. Он сделал шаг назад, наклонился чуть ближе к юноше, и его следующий шепот прозвучал как обещание чего-то невыразимо ужасного: «Не переживай, мой друг. Сегодня у тебя… будут гости.»

Развернувшись, Генри твердым шагом направился в свою административную крепость, оставив лабораторию в тишине, нарушаемой лишь прерывистым дыханием Райана и монотонным пиком мониторов.

Двери конференц-зала распахнулись с гулом. Доктор Кавка вошел твердым шагом, заняв место во главе стола. Холодный свет люстр заиграл на его безупречном халате.

«Приветствую!» – голос резанул тишину. – «Незапланированная поставка “брёвен”. Проблема с камерами после взрыва. Ваши варианты?»

Маркус Вейл поправил воротник униформы. Ответ прозвучал натянуто:

«До вашего прихода… обсуждали. Проект “Азария” – не основная задача комплекса. Обеспечивать безопасность среди… монстров – затруднительно».

Хауо Исио кивнул, бледнея под взглядом Кавки:

«Ресурсы проекта чрезмерны. Статус – неофициальный. Предлагаю закрыть проект, подопытных – на лесоповал».

Молчание. Словно удар гонга оглушил зал. Члены совета замерли: одни ворчали, другие кивали, избегая глаз Кавки.

«Лесоповал..?»

Сначала – тихий, свистящий шепот. Потом – взрыв:

«КТО РЕШИЛ?!»

Крик разорвал тишину, воздух содрогнулся. Стул грохнул об пол. Кавка вскочил, жилы на шее натянулись как тросы. «Я отдал комплексу ВСЁ!» – голос пробил стол, заставив стекла задрожать. Он вдавил ладони в столешницу, нависая над потрясенным советом:

«ВСЁ! Кровь! Дни! Нервы! Я и есть чёртов комплекс! Наши открытия – в тени. Но “Азария” – ЭТО БУДУЩЕЕ!»

Пауза. Тяжелая. Как перед ударом грома.

«Проект. НЕ БУДЕТ. Закрыт.»

Последние слова прозвучали как вердикт. Лица побелели. Маркус отвернулся к окну – именно он когда-то поддержал идею. Теперь трусливо молчал.

Кавка разгладил складки халата. Голос стал гладким, как лезвие скальпеля:

«Не беспокойтесь, господа. Проблема решена… ещё до вашего прихода.»

Тишина зала загустела. Все поняли: совещание – фикция. Он просто дергал за нитки.

«Реставрация Сектора-B…» – пальцы Кавки прошлись по голограмме комплекса. – «…все подопытные переходят в общие камеры Сектора-А. Безопасность там выше. Маркус?»

Взгляд воткнулся в Вейла. Уголки губ дёрнулись в мимолетной гримасе – насмешка, замаскированная под доверие:

«Ваши методы… поражают.»

Маркус кивнул как автомат. Шея залилась пятнами пота.

«Сектор-C освободится для “брёвен”» – Кавка развернулся к Гринну. – «Ваше мнение, доктор?»

Грин проглотил ком в горле:

«Логично. После ремонта – штатный режим…»

«Хауо?» – холодный луч внимания упал на генетика.

«Приемлемо» – Исио выдавил слово, сжимая планшет.

Кавка встал. Тень накрыла стол:

«Вопрос исчерпан. Исполнять.»

Дверь захлопнулась. Эхо шагов растворилось, словно его и не было. А в зале…

Тишина.

Не густая, как раньше, а колючая, звенящая. Как разбитое стекло, на которое все боялись наступить.

Маркус Вейл все еще смотрел в окно, но теперь его отражение в стекле было искажено. Его пальцы сжали подлокотники кресла так, что пластик заскрипел. Он не шевелился, будто окаменел от стыда.

Хауо Исио швырнул планшет на стол. Звук грохнул, как выстрел в тишине. Все вздрогнули. Он не смотрел ни на кого, его челюсть ходила ходуном, а взгляд прожигал поверхность стола.

Грин протяжно выдохнул, звук был похож на свист спущенного колеса. Он попытался собрать разлетевшиеся голограммы, но пальцы дрожали, и картинка распадалась снова. Он покосился на Маркуса, потом на Исио, и быстро отвел глаза, будто обжегся.

Никто не знал, куда смотреть.

Кто-то кашлянул – звук прогремел, как гром. Другой заерзал на стуле, скрип разорвал тишину.

Никто не решался заговорить первым.

Слово "лесоповал", брошенное Исио, теперь висело в воздухе – ядовитое и беспомощное. Предложение Кавки о переброске подопытных… Оно было безжалостно логичным и унизительным. Они были не советом, а исполнителями. Марионетками, чьи нитки обвисли после ухода кукловода, оставив их в нелепом, скрюченном положении.

Эхо хлопнувших дверей еще висело в коридоре, смешиваясь с тяжелым молчанием конференц-зала. Совет «Пополнения» разошелся, не обменявшись ни словом. Только тень унижения и ярости плотно налипла на стены, как копоть после взрыва, которого так и не случилось.

Кавка шёл к кабинету жёстким шагом. Каблуки стучали по полу отрывисто, пальцы непроизвольно сжимались. Остатки гнева от совета щёлкой сидели под маской спокойствия.

У двери ждала Лиа Сандерс, начальник отдела мониторинга. Увидев его, слегка выпрямилась, привычно считывая настроение по ритму шагов. Он прошёл мимо, не глядя – рывком распахнул тяжёлую дверь.

«Войдите». – Голос пробил тишину коридора – коротко, без интонаций. Лиа шагнула за ним. Дверь захлопнулась за их спинами с тяжёлым, окончательным ударом.

Галерея сломленных: гудела под тяжелыми шагами чистильщиков и гудением систем. Отряд, закованный в защиту, заполнил узкий коридор. Формально операцией руководил доктор Грин – его бледное лицо нервно поворачивалось, сверяясь с планшетом. В свою очередь безопасность обеспечивал Николай. Его жесткая, как камень, фигура с рацией на груди стояла чуть позади. Личный приказ Маркуса. Николай зорко сканировал камеры и чистильщиков, рука невольно лежала на электрошокере.

Амелия, техник связи, скользила вдоль стены, поглощенная экраном планшета. Её пальцы метались по интерфейсу, устанавливая и проверяя связь с магнитными браслетами каждого заключенного в секторе. Каждый зеленый статус на экране – глоток воздуха. Сбой – хаос. Она двигалась с осторожностью.

• Камера №8: Мерцающий статус. Быстрый тап. "Связь восстановлена. Браслет В-1987 стабилен". В камере – тень, метнувшаяся вглубь.

• Камера №9: Зеленый свет сразу. "В-2105. Связь активна". За стеклом – неподвижная фигура, лицо в коленях.

• Камера №10: Резкий стук кулака в стекло изнутри. Амелия вздрогнула, но не подняла глаз. "В-2250. Связь… установлена. Штатно". Шаг дальше.

• Камера №11: Тишина. "В-4012. Связь активна". Она держала себя в руках настолько, насколько это было возможно.

• Камера №12. Ледяная игла – знакомый, ужасающий холод – пронзила грудь. Дыхание сперло. Пальцы замерли над экраном на долю секунды. Она стиснула планшет, глотнула воздух, заставив себя смотреть только на данные.

«Камера №12. Алан Бриггс, В-4321. Связь… установлена». Голос дрогнул, несмотря на все усилия. «Браслет… штатный». Невольный взгляд – предательский – рванулся к заключенному.

В углу, прижавшись к холодной стене, сидел Алан. Голова опущена. Вдруг он вздрогнул всем телом, будто ощутив жар её взгляда сквозь броню стекла, и медленно поднял лицо. Пустые, бездонные глаза. Лицо, въевшееся в память агонией в ту ночь.

Амелия резко отвернулась, будто обожженная. Шагнула прочь, спиной чувствуя его немой, тяжелый взгляд.

«В камерах есть микрофоны?» – резкий, как выстрел, голос Николая разрезал гул коридора. Он стоял рядом с Грином, его взгляд пристально сканировал пространство . «Этих тварей надо оповестить о переводе. Чтоб знали, куда их ведут. И не дергались».

Грин покачал головой, нервно поправляя очки: «Сектор-В – территория Кавки. Технические детали… спросите у специалиста». Он махом указал в конец коридора: «Амелия. Видео, звук, связь – её зона».

Николай развернулся с военной четкостью. Его беззвучный, но властный шаг направился прямо к Амелии. Остановился перед ней. Оценивающий взгляд – холодный, тяжелый – пробежал от планшета в её все еще слегка дрожащих руках до её напряженного лица. Давление его внимания сжало пространство вокруг них.

«Микрофоны, техник?» – повторил он, голос ниже, но не менее требовательный.

Амелия сделала едва заметный вдох, собираясь с мыслями. Её голос прозвучал четко, профессионально, несмотря на дрожь глубоко внутри:

«Системы видео-наблюдения и микрофоны установлены только в особых зонах. Внутри камерных блоков – только видео. Микрофонов внутри нет. Наружное наблюдение за дверьми включает полный аудио-видеоконтроль коридора, но не камер».

Она мельком скользнула взглядом по Грину. Тот поспешно кивнул, не отрываясь от планшета:

«Хорошо. Камеры пишут картинку, но без звукового канала. Оповещать – только через охрану или рупоры в коридоре».

Николай не отвел от неё взгляда. Его оценка стала пристальнее, медленнее. Он рассматривал её теперь не только как функциональную единицу. Перед ним была женщина лет тридцати, с безупречными, словно выточенными из слоновой кости, чертами лица. Густые, смоляные волосы, собранные в строгий, но не лишённый изящества узел, открывали стройную шею. Большие, тёмные глаза, сейчас наполненные скрытой тревогой, придавали лицу хрупкую выразительность. Даже в мешковатом рабочем комбинезоне комплекса угадывалась тонкая талия и плавные линии фигуры. Красота, закованная в строгость и страх. Николай заметил это. И это ему понравилось. Интерес в его глазах сгустился, стал тяжелее, но уже с другим оттенком – не только служебным.

Уголок его твёрдого рта дёрнулся – подобие усмешки или одобрения.

«Хорошо. Тогда действуем по протоколу оповещения через охрану. Но слушайте внимательно». Он развернулся к чистильщикам, его голос срезал гул коридора, как нож:

«Вывод брёвен – по ДВОЕ!» – прорычал он, бросив взгляд на Амелию и Грина. – Будто подчеркивая свой статус – «Никаких групп! Первый на выходе, второй – в двух шагах сзади под прицелом. Интервал – три метра! Любое сближение – усмирение. Любая попытка коммуникации – усмирение. Держать магнитные поля на максимуме готовности.»

Хриплое «Так точно!» прокатилось по отряду.

Николай вернул взгляд к Амелии. Теперь в нём читалась не только оценка, но и любопытство, присутствие.

«Двойная проверка браслетов перед выводом каждой пары, – приказал он ей, но тон был уже менее резким, почти деловым, с намёком на доверие. – Лично. О малейшем сбое – мне. Не в эфир. Прямо мне».

Он слегка наклонил голову, фиксируя её реакцию. Его взгляд скользнул по её лицу, задержавшись на губах, затем снова встретился с её глазами. В этом взгляде было всё: приказ, контроль, и неуёмный интерес мужчины, который что-то заметил и захотел рассмотреть поближе.

Амелия кивнула, избегая его прямого взгляда. Пальцы белели от силы, с которой она сжимала планшет. *Лично ему?* Это было опаснее, чем просто приказ. Это была ловушка другого рода. Она чувствовала его взгляд на себе, тяжёлый, присутствующий, даже когда он отвернулся, чтобы проконтролировать начало вывода.

Щелчок магнитных замков на Камере №8 разрезал тишину. Процедура началась. Амелия заставила себя двигаться, сверяя показания, её спина горела под незримым давлением взгляда Николая. И где-то позади, в своей камере, неподвижной тенью сидел Алан Бриггс. Его молчание теперь казалось самым громким звуком в «Галерее сломленных».

Резкий вибросигнал на поясе Николая. Он рывком выдернул компактный пейджер. На экране горел текст:

«Совершенно секретно.»

Николай, голос пробил гул коридора, обращаясь к Грину:

«Господин Вейл хочет видеть меня. Командование – на вас. Вывод – строго по двое. Интервал три метра. Малейший сбой – отвечать будете перед Кавкой лично. Понятно?»

Грин замер, потом закивал:

«Совершенно понятно, Николай! Можете идти!»

Николай шагнул к Амелии. Его тень накрыла ее планшет.

«Контроль браслетов – без перерывов. О сбое – доклад мне при возвращении. Запомните.»

Тон был коротким, деловым, но в нем звучало ожидание ответа.

Амелия не подняла головы. Ее палец скользнул к статусу камеры №11. Короткий, безжизненный кивок был ее единственной реакцией. Его слова не задержались в ее сознании – только зеленые индикаторы и холодный страх красного «СБОЙ».

Николай резко развернулся. Тяжелые сапоги застучали по кафелю, затихая в глубине «Галереи сломленных».

Грин повертел головой. Амелия уже стояла у камеры №13, тыча в планшет. В камере №12, за бронированным стеклом, неподвижная тень Алана Бриггса все еще хранила молчание.

Кабинет Кавки. Воздух, пропитанный запахом антисептика и старой бумаги, замер. Единственное движение – мерцающий экран голограммы на столе.

Фигура в углу стояла неподвижно перед столом. Голос, намеренно лишенный интонаций, разрезал тишину:

«Взрыв в коллекторах… инсценировка.»

Кавка медленно поднял голову. Его глаза, холодные и непрозрачные, как галька на дне, уставились на гостя:

«Источник утверждения? Доказательная база?» – голос ровный, но в нем звенела сталь.

«Запись… с нижних коллекторов. В зоне строгого режима. У стены палача – старая, скрытая камера. Не в общем контуре. Но она работала.»

Пальцы Кавки слегка постучали по дереву стола. Он встал, бесшумно подошел к окну, смотря в черноту за ним.

«Я подозревал, что Маркус лжет…» – голос звучал отраженно от стекла. – «Но зачем? Он не просто соврал… он подменил образцы ДНК! А теперь…» – Кавка резко обернулся, – «…теперь он натравливает совет на закрытие моего проекта. Благо оно ничего не значит, последнее слово всегда за мной!»

«От Маркуса… прямой приказ. Все записи, связанные с инцидентом и… беглецом… уничтожить. Засекретить любые следы для поиска. Ограничен доступ… всем. Включая вас».

Тишина сгустилась, стала вязкой. Кавка сделал шаг вперед. В уголках его губ заиграл призрак ледяной усмешки.

«Он… покушается на мое. Браво.» – Тихое слово прозвучало как выстрел. – «Но он ошибся. Он всего лишь солдат… А солдата всегда можно заменить. Его судьба… уже решена.» – Пауза, наполненная уверенностью. – «Ваша помощь потребуется.» – Ухмылка, быстрая и безжалостная, мелькнула на его лице. – «Всё движется по нужной колее. Его погубит… собственная наглость. Вы свободны. Действуйте точно по плану».

Дверь открылась беззвучно. Фигура растворилась в полумраке коридора быстрее, чем падающая тень. Щелчок замка прозвучал как печать.

Холодный свет люминесцентных ламп мертвил стены коридора. Лиа Сандерс шагала быстро, отчетливый стук каблуков эхом отдавался в пустоте. Внезапно – шелест. Легкий, едва уловимый, но неотрывный за спиной. Она замерла, обернулась резко. Пустота. Только безликие двери и тянущаяся вдаль полоса света. Паранойя? Сердце забилось чаще.

У своего кабинета она выдернула ключ-карту. Магнитный замок щелкнул сдавленно. В тот миг, когда дверь приоткрылась на сантиметр, тень накрыла ее сзади. Сильные руки впились в плечи, швырнули внутрь. Она вскрикнула, ударившись спиной о стену. Дверь захлопнулась автоматически.

Николай. Его дыхание обжигало шею. Лезвие ножа – холодное, неумолимое – вжалось в кожу под челюстью. Его тело пригвождало ее к стене, лишая воздуха, движения. Глаза – узкие как у хищника в темноте – сверлили ее.

«Следишь за мной?» – голос шипел, как пар из клапана. Давление лезвия усилилось.

«Нет!» – вырвалось у Лиа, хрипло, испуганно. «Зачем мне это?!»

«Что ты делала в кабинете нашего глубокоуважаемого доктора?» – нож дрогнул, царапая кожу. Каждое слово – удар. «Говори.»

«Вызов… личный…» – Лиа заглохла, ловя ртом воздух. – «Перевод… "брёвен"… Мониторинг… Сектор-А… Наладить…»

Николай придвинулся ближе. Смесь пота, металла и жестокости ударила в ноздри.

«Ведёшь двойную игру?» – рычание прорвалось сквозь зубы. Лезвие въелось глубже. Лиа зажмурилась.

«Помяни мои слова: Маркус сжигает предателей заживо. Хуже Кавки. – Пауза. Тишина звенела. – С этой секунды… я твоя тень. Дышу в спину. Шаг влево, шаг вправо… считай себя моим личным бревном.»

Давление ослабло. Лезвие отпрянуло, оставляя тонкую алую ниточку на шее. Николай не отошел. Его дикий, безумный взгляд прошел сквозь нее, впиваясь в пустоту за ее спиной, впитывая ее страх. Беззвучный оскал. Исчез. Буквально: растворился в полумраке, как будто его и не было.

Лиа сползла на пол. Дрожь колотила тело. Пальцы нащупали на шее липкую кровь. Тишина кабинета давила, звеня в ушах. За дверью – пустой коридор. Но она знала: он где-то здесь, рядом. Тень. Обещание. И лезвие, которое вернется.