Арт Планк
Частицы случайности

#1

Он допил кофе, вышел в коридор и накинул куртку. Проверил паспорт, телефон, застегнул карманы. Мысленно пробежался по содержимому своего чемодана, вспоминая ничего ли не забыл.

Жена стояла, оперевшись спиной о стену и нетерпеливо барабанила пальцами по черной атласной пижаме с кружевами. В ее взгляде читалось что-то среднее между осуждением и раздражением. «Как же мы до этого всего докатились…» – подумал он и тяжело вздохнул. Он сжал кулаки в карманах. Хотелось крикнуть, объяснить, тряхнуть ее за плечи, заставить очнуться, чтобы поняла, что происходит. Но что толку? Слова кончились полтора года назад.

– Мне пора. Такси ждет, – сказал он, стараясь придать голосу теплоту и мягкость.

– Хорошо отдохнуть, – ответила она и поморщилась.

– Я вообще то не отдыхать еду, так, если ты забыла…, – его голос напрягся, хотя, все еще пытаясь сохранить спокойствие.

Жена равнодушно посмотрела на него.

Он на секунду задержался, как будто чего-то ожидал. Извинений? Улыбки? Объятий? На это уже просто не было времени. После вчерашних выяснений отношений меньше всего хотелось слушать одну и ту же заезженную пластинку. Одни и те же доводы, одни и те же выводы. Он был уверен, что ничего нового она уже не скажет.

Она подошла и поцеловала его. Сухой дежурный поцелуй рухнул в привычную пропасть.

Он поднял чемодан и вышел. Дверь закрылась с негромким щелчком. Подходя к лифту, он слышал шелест замка.

Машина ждала у подъезда.

Сидя на заднем сиденье, он достал телефон и открыл терминал с биржевыми котировками. Пролистал лист. Ничего особенного. Сплошной биржевой компромисс с движением строго на восток.Водитель помог положить чемодан в багажник. Такси плавно вырулило на дорогу.

Он ткнул на строчку со звездочкой, внимательно посмотрел на график. + 15% за ночь.

Он убрал телефон и посмотрел в окно. Было уже светло, но город только-только начинал просыпаться. Такси вывернуло на шоссе по направлению к аэропорту.По лицу скользнула удовлетворенная улыбка. Открыв защищенный мессенджер, он набрал исчезающее сообщение единственному контакту: «Пока все по плану. Действуем дальше».

Лучи утреннего июньского солнца проникали сквозь зеленые кроны деревьев и отражались в больших панорамных окнах двухэтажного здания аэропорта, создавая причудливую игру света и тени, словно сама природа пыталась хоть как-то навести порядок в этом людском муравейнике.

Длинное типовое здание аэровокзала, построенное после «двухтысячных», но уже пережившее масштабную реконструкцию выглядело как один из тысяч подобных объектов: стандартная обшивка белыми композитными панелями снизу, синими – сверху и молочной надписью «Аэропорт» на крыше. Единственное, что выделяло его из общей массы – странные массивные козырьки над входом и выходом, похожие на водопады плотины. Вся архитектура здания намекала на бесконечный поток человеческих судеб, втекающий в одни двери и вытекающий через другие.

Несмотря на раннее воскресное утро, парковка перед зданием аэровокзала была забита машинами. Огромные двухэтажные пассажирские автобусы и яркие маршрутки соседствовали с военным транспортом, выкрашенным в защитный зеленый цвет. Люди с чемоданами, торопились по артериям и сосудам тротуаров, каждый по своему пути и в своем направлении, что еще больше напоминало какой-то живой организм с броуновским движением людей-молекул.

Прилетевшие последним рейсом смуглые гастарбайтеры, индусы, пакистанцы, турки, таджики загружались в автобусы, отправляясь на очередную стройку века, а те, кто выгружался – спешили в здание, думая, что смогут скорее попасть в самолет. У входа группа коротко стриженных людей в одежде с нашивками на липучках, какие носят военные курила, пряча лица в сизом облаке статично висящего табачного дыма. Молодые парни от двадцати до сорока пяти. Их тактические рюкзаки, набитые до предела, беспорядочно валялись тут же, на обшарпанных деревянных балках бетонной скамейки, как молчаливое свидетельство вызова, с которым столкнулась страна в последнее несколько лет.

Эти люди в военной форме или просто в камуфляже, с легкими сумками ручной клади или плотно набитыми рюкзаками стали частым явлением в аэропортах большой страны. Они летели до ближайшего стыковочного хаба. Без обратного билета. Все чаще без багажа и только в один конец, как песчинки, подхваченные невидимым ветром истории.

Мимо военных прошла стайка молодых девушек, в коротких летних шортах, волоча за собой огромные чемоданы с потертыми наклейками. Их беззаботный щебет о предстоящем отпуске резко контрастировал с серьезными короткими фразами военных. Кто-то из парней отпустил пару шуток, но девушки, как и положено, гордо проигнорировали комментарии, затащили свои чемоданы на лестницу у входа и остановились перед стеклянными дверьми.

На парковку, словно белая фигура на шахматной доске, въехала машина с наклейками такси. Не найдя свободного места, остановилась прямо посредине проезда. Водитель вышел и открыл багажник.

– Удачного путешествия, – произнес таксист, аккуратно ставя небольшой чемодан на асфальт.

– Благодарю вас, – ответил молодой человек. Он не улыбнулся. Уголок губ едва дернулся, но тут же замер. Это было больше похоже на рефлекторное сокращение мышц, чем на проявление эмоций.

Взяв чемодан и закинув сумку на плечо, он двинулся ко входу в аэропорт с той легкостью и привычностью движений, с какой двигается новый экипаж, прибывший утром на маленьких темно синих автобусах, чтобы сменить пилотов, прилетевших ночным рейсом.

На мгновенье он остановился и поднял глаза в небо. Сквозь какофонию звуков аэровокзала: шум автомобилей, сигналы клаксонов, недовольные крики водителей, которые не могут разъехаться, на тесной парковке, разговоры людей он пытался расслышать звенящую тишину этого июньского утра. «О новый день, что ты еще мне приготовишь?», –эта поэтическая формулировка казалась какой-то чужой в его четко структурированном мире, лишенном появления каких-либо внешних эмоций. Как яркий штрих масла на карандашном рисунке.

Он чувствовал, что эти поездки стали чем-то вроде химических реакций, которые очищали разум и превращали в осадок ежедневную рутину, проблемы и монотонное течение жизни. В них был вызов, возможность действовать по своему алгоритму. Действовать, а не просто выполнять чужие команды. В них не оставалось времени думать о тех эмоциях, которые он сегодня оставил дома, садясь в такси – словно сбрасывая тяжелый рюкзак с плеч.

Вдалеке послышался рев реактивных двигателей. Над горизонтом на мгновенье мелькнул зеленый силуэт заходящего на посадку Airbus 320, идущего по привычной траектории. Самолет скрылся за зданием и рев двигателей снова растворился в гуле человеческого улья.

Проходя мимо группы девчонок, молодой человек окинул их быстрым оценивающим взглядом. «Судя по количеству багажа вы либо собираетесь колонизировать новую планету, либо…летите на сафари…» – бросил он, не замедляя шага.

Девчонки весело захихикали, и посмотрел на него хлопая ресницами.

Его голос прозвучал ровно, с едва заметной усталостью. Он скользнул по их лицам и добавил уже отворачиваясь: «Удачной охоты».

«Судьба не лишена иронии. Кто-то отдыхать, кто-то умирать», – подумал он, скрываясь за стеклянными дверями.

Войдя в здание, он достал телефон, мельком взглянул на экран, быстро положил обратно. Проверил внутренние и застегнул боковые карманы легкой куртки. На автомате, по привычке. Он не любил сюрпризы, особенно в местах повышенной опасности. Даже телефон он проверял дважды, в кармане ли он, хотя только что держал его в руках.

Аккуратно закинул чемодан на ленту сканера-интроскопа, взял со столика первый попавшийся серый пластиковый ящик, так же аккуратно положил в него куртку, поставил на ленту и сделал шаг вперед.

Металлодетектор промолчал.

Пройдя через рамку, он с механической точностью повторил все действия в обратном порядке.

На полпути к стойкам регистрации его внимание привлек растерянный молодой человека, стоявший у панорамного окна и разговаривающий по телефону. Он держал трубку так, словно она могла сломаться от любого неосторожного движения. Было видно только спину, но этого хватило: плечи поднялись почти к ушам, левая рука сжимала и разжимала что-то в кармане. Знакомый набор: тревога, замешанная на чувстве вины за то, что уезжает.

– Борь?

Молодой человек обернулся, быстро что-то сказал в трубку и убрал телефон. На лице мелькнула улыбка – заискивающая, виноватая, как у ребенка, которого поймали на воровстве конфет из вазочки на кухне.

– А! Это ты… Привет. Как добрался?

– На такси. Штатно. – он подошел ближе. – Спишь еще?

– Не, я в норме. Малой всю ночь не давал. Зубы режутся. – Борис потер переносицу. – Жена говорит, это нормально, но блин… Слушать, как ребенок плачет, и быть не в силах помочь… И, кажется, он еще и простыл… Сопли и кашель…

Он кивнул, хотя понятия не имел, каково это. Самый долгий плач, который он слышал в своей жизни, был его собственный. Лет двадцать назад, в душе съемной квартиры, когда осознал, но пока еще не принял тот факт, что… Впрочем, это осталось в далеком прошлом. Но он хорошо выучил урок: доверяешь – проигрываешь.

– Зарегистрировался уже?

– Нет еще. – Борис посмотрел на очередь к стойкам. – Думал, может, багаж сдать…

– Думаешь надо? – он быстро посмотрел на экран.

– Ну… – Борис пожал плечами. – Сумка тяжелая.

Он взглянул на сумку Бориса – обычный дорожный рюкзак. По виду не больше десяти килограмм.

– Боря, в этом мире есть два типа людей: те, кто летают с ручной кладью, и те, кто все сдают багаж. Я предпочитаю летать. Меньше сюрпризов.

– Да? – Борис замолчал, потом вдруг улыбнулся. – А ты всегда такой… прямолинейный?

– Только по выходным. – он почти улыбнулся в ответ. – В будни я тактичный и деликатный. Но сегодня воскресенье, сорок минут до посадки и очередь к стойке регистрации…

Борис обернулся.

К стойкам регистрации действительно вела очередь, аккуратно разделенная металлическими столбиками и лентами. Люди стояли в ней терпеливо, как будто ждали не самолета, а чего-то более важного.

– Если мы опоздаем, то дома можешь не объяснять жене, почему остался без работы. Она и так все поймет, – в его голосе не было злости. Была усталость человека, который слишком долго объяснял очевидное.

Борис, переступая с ноги на ногу теребил хлястик сумки. В этот момент он был похож на провинциального мальчишку, который впервые попал в большой город и не знал, у кого можно спросить дорогу.

– Я просто подумал… Что удобнее в багаже…

– Знаешь, что удобнее? Когда твоя сумка прилетает тем же рейсом, что и ты. Авиакомпании иногда забывают об этом правиле. Им кажется, романтично – отправить твои вещи в кругосветное путешествие отдельно от тебя.

Борис кивнул, но кивок вышел неуверенным.

Они пошли к стойке. Борис шел чуть позади что-то тихо бормоча себе под нос. Как будто репетировал разговор с регистратором.

– Боря, ты первый раз летишь в командировку?

– Нет, конечно. – Борис поднял голову. – Просто… Малому всего два месяца. Я еще ни разу так надолго не уезжал.

Вот оно. Он понял, почему Борис ведет себя как человек перед операцией. Не страх, не тревога из-за работы. Обычная родительская паника. Страх, что пока тебя нет, может случиться что-то важное. Первое слово, первый шаг, первая улыбка. Все то, что нельзя пересмотреть и переслушать.

– Понятно, – сказал он. – А жена как?

– Говорит, справится. – Борис достал телефон, посмотрел на экран. – Но я вижу, что волнуется. Только не показывает.

– Умная женщина.

– Да. – Борис убрал телефон. – Умнее меня точно.

Он хотел сказать что-то ободряющее, но в голову лезли только банальности про то, что все будет хорошо. А он не любил говорить то, в чем не был уверен. Вместо этого он спросил:

– Давно вместе?

– Три года, – Борис запнулся, – мы поженились, когда узнали про ребенка.

– По залету?

– Не совсем так. – Борис покраснел. – То есть планировали, но… Мы и так собирались делать свадьбу. Просто все ускорилось.

Он кивнул, вспоминая то время, когда тоже строил планы на будущее. Когда-то он тоже хотел детей. Когда-то у него были планы. Когда-то он верил в «потом» и «когда-нибудь. Тогда казалось, что жизнь – это последовательность простых логичных шагов: встретились, съехались, поженились, завели детей. Только потом выяснилось, что жизнь не читала учебники по правильному планированию.

Он снова проверил телефон. Одно входящее сообщение: «Никто не догадается? Он нас не вычислит?»

«Нет. Ему сейчас не до… Он мир захватывает» – набрал он, держа телефон одной рукой.

Через секунду пришел ответ: «Тем лучше. Надеюсь, ты знаешь, что делаешь. Держи в курсе».

Он убрал телефон и достал посадочный. Место 12А – у окна, как и всегда. Он любил смотреть вниз во время полета, на этот мир, который становился понятным только с высоты тридцати тысяч футов. Внизу люди становились точками, а их проблемы – переставали существовать.

– Тебе нужно зарегистрироваться, – сказал он Борису, показывая посадочный талон. – Я уже.

– А, да… – Борис неловко переступил с ноги на ногу. – Я забыл, что можно заранее.

– Можно много чего заранее, – пробормотал он. – Планировать, думать, сбегать. Но мы почему-то всегда все оставляем на последний момент.

Он в третий раз за десять минут достал телефон, посмотрел на экран и довольно улыбнулся.

– А что ты постоянно телефоне смотришь? – спросил Борис, кивая на его руки.

Он поднял взгляд от экрана. Ладонь автоматически повернула телефон экраном вниз.

– Инвестиционный портфель. На одну зарплату не проживешь…

Борис кивнул, и вдавил голову в плечи.

– А у тебя же ипотека да? – он наклонился ближе, голос стал мягче. – Наверное сложно? Ипотека, маленький ребенок. Жена не работает…

Борис переступил с ноги на ногу. Хлястик сумки снова оказался в его руках.

– А тут еще и премии директор обрубил, да? Кстати, ты случаем не в курсе, всем обрубил или оставил для избранных? – продолжил он, не отводя взгляда. – И как ты один выкручиваешься? Все ищут дополнительный доход. Кто подработки берет, кто инвестирует… У тебя есть что-то, кроме основной работы?

Боря вздрогнул. Лицо побледнело, как будто он почувствовал запредельные перегрузки и вот-вот был готов потерять сознание.

– Да какой там! Я менеджер обычный. – его голос дрогнул. – Был бы начальником отдела, может быть и…

Он осекся и виновато посмотрел на него.

– Что и..? – спросил он тихо.

– Да ничего, – Борис отвел взгляд к окну и закашлялся… – А про инвестиции… И как? Получается? Во что вкладываешь?

– В крипту Боря! Все в нее! – он расправил плечи, в голосе появилась уверенность. – Пока наш рынок в изоляции, вариантов немного. А здесь рост. Схема рабочая! Главное – не жадничать.

– Я в этом ничего не понимаю, – Борис покрутил головой.

– Ну и зря… – он потер подбородок. – Твой начальник, между прочим, буквально неделю назад интересовался. Видимо, устал санкционным спортпитом спекулировать.

– Да? Он не говорил…

– А с какой стати ему говорить? – он усмехнулся, но глаза остались холодными. – Подчиненные должны нуждаться в деньгах. Тогда проще управлять и все контролировать. Вот и молчит.

Борис кивнул, но челюсть напряглась.

– Куй железо, не отходя от смартфона. Тут даже комп не нужен. Все на ладони. Прикинь!

– А во что сейчас лучше вложиться? – Борис наклонился ближе, глаза заблестели.

Он посмотрел по сторонам, наклонился к уху Бориса.

– Да есть одна монетка… Только Константинову про нее не говори…

Борис вздрогнул при упоминании имени.

– А почему именно ему? – спросил Боря тихо.

– Да так… – он отвел взгляд. – Виктор любит поговорить… понимаешь, как бы это сказать, он…

– Подходите, пожалуйста! – позвала девушка за стойкой.

Борис шагнул вперед, достал из кармана паспорт и распечатку брони. Девушка была совсем юной, с улыбкой, которая включалась автоматически при виде следующего пассажира.

– Добрый день. Паспорт, пожалуйста.

Пока Борис возился с документами, он изучал людей в очереди. Мужчина в костюме нервно стучал пальцами по экрану планшета. Пожилая женщина перекладывала какие-то бумаги из одной папки в другую. Девушка с огромным рюкзаком фотографировала все подряд – табло, стойки, даже очередь. Вереница людей продолжала вливаться в поток.

Все они куда-то летели. У каждого была своя причина, свой страх, своя надежда на то, что в другом городе жизнь будет лучше, проще, понятнее. Он уже не помнил, когда перестал верить в то, что география решает проблемы. Наверное, после пятой или шестой командировки, когда понял, что везде одни и те же лица, те же разговоры, та же пустота.

– Ваш посадочный талон, – сказала девушка, протягивая документы, – Счастливого полета.

– Спасибо, – пробормотал Борис и отошел от стойки.

– Ну что, теперь ты официально пассажир, – сказал он. – Чувствуешь разницу?

– Честно? Нет. – Борис посмотрел на посадочный талон. – А должен?

– Ладно, проехали! – он пожал плечами, – начинается самое интересное! Досмотр!

– А ты не боишься? – Борис вдруг остановился.

– Чего? Досмотра?

– Нет. Ну… всего этого. Командировки, работа, того, что может не получиться.

Он задумался. Посмотрел на Бориса – действительно посмотрел, не мимо, как обычно, а пристально, как будто видел его в первый раз. В его глазах была человеческая беззащитность, которую он давно научился не замечать. Она требовала ответа. Честного ответа.

– Знаешь, – сказал он медленно, разглядывая очередь впереди, – бояться – это роскошь. Как икра или бизнес-класс. Когда есть время и деньги на переживания, можно себе позволить. А когда каждый день – выживание, страх становится неэффективным.

Борис помолчал, переваривая сказанное.

– Ты же знаешь, – начал Борис, – я же не хотел лететь… У меня выбора не оставалось… Босс сказал, что поздно что-то менять.

– Знаю, – его голос прозвучал как-то отстраненно.

Они подошли к зоне досмотра. Очередь двигалась медленно, как похоронная процессия. Мужчины покорно снимали ремни, доставали телефоны, выкладывали из карманов мелочь. Современный ритуал очищения перед полетом. Аэропорт – единственное место, где все равны перед лицом подозрения. Где взрослые люди добровольно соглашаются на унижение и называют это безопасностью.

– Я всегда нервничаю в таких местах, – признался Борис, глядя на сотрудников службы безопасности. – Начинаю думать, что забыл что-то запрещенное в карманах.

– Знаешь, в чем парадокс? – он одним движением снял ремень, аккуратно свернул его. – Честные люди боятся досмотра больше преступников. Преступники знают, что несут. А мы боимся того, что можем что-то нести, сами не зная об этом.

Впереди них стояла пожилая женщина с огромной сумкой, из которой она извлекала бесконечное количество мелочей. Каждый предмет она рассматривала, как будто видела впервые. Пилочка для ногтей, тюбик крема, связка ключей, пачка салфеток, шампунь, еще один тюбик крема… Бутылка воды.

Он наблюдал за этим спектаклем с отстраненным интересом.

– Это же целая жизнь, – пробормотал Борис.

– Нет, – поправил он, – это страх перед жизнью. Когда боишься что-то забыть, берешь все. Когда боишься что-то потерять, держишь крепче. А в итоге не можешь даже пройти простой досмотр.

Борис посмотрел на свою сумку, потом на него.

– А ты чего не боишься?

– Я привык, – он усмехнулся. – свои страхи я отправляю багажом.

Борис улыбнулся, но улыбка быстро погасла. Он достал телефон, посмотрел на экран.

– Сообщение от жены?

– Фотка. – Борис замешкался и повернул телефон. На экране спящий младенец в полосатом комбинезоне. – Только заснул.

Он посмотрел на фотографию и почувствовал что-то странное. Не умиление – он никогда не умилялся чужими детьми. Скорее удивление от того, как мало места нужно счастью. Всего несколько пикселей на экране телефона, а у Бориса лицо светится так, словно он выиграл пентхаус в сити.

– Прикольный, – сказал он, равнодушно.

Подошла их очередь.

– Пожалуйста, Ваш паспорт и посадочный талон, – обратилась к нему девушка за стойкой.

Он подал документы привычным движением, абсолютно молча. Улыбка мелькнула буквально на секунду, и пропала. Его лицо снова застыло в безжизненной маске. Находясь где-то далеко в своих мыслях, он безучастно смотрел сквозь девушку, которая сверяла номера паспорта и билета в компьютере, сквозь двух моложавых особистов стоявших рядом с ней. Они проверяли по базе в своем ноутбуке всех, кто подлежал мобилизации.

Механическим движением он взял документы и положил их в карман. Так же механически он скинул куртку, положил в корзину ремень, поставил все на ленту и прошел рамку.

Он усмехнулся. Металлодетектор молчал.

На выходе из рамки глазами встретился с цепким взглядом сотрудника службы досмотра. Он посмотрел не на него, а куда-то вдаль взглядом, в котором не было ни вопроса, ни страха, ни заинтересованности в происходящем. Как будто этого человека вообще не существовало. Как будто это был безликий манекен. Их взгляды пересеклись. Манекен с ручным металодетектором послушно отошел в сторону. Он взял с ленты свои вещи и как во сне спокойно двинулся в сторону синих лавок, стоящих вдоль стены, чтобы привести себя в порядок.

За спиной услышал знакомый звук – писк рамки.

– Вернитесь, пожалуйста, – прозвучал уверенный голос сотрудника службы безопасности.

Борис стоял в рамке с виноватым выражением лица.

– Вытащите все металлические предметы. Ключи, мелочь. Проверьте карманы еще раз.

Борис начал ощупывать себя со всех сторон. Пусто. Он задрал футболку.

– Извините, – пробормотал он, нервно дергая пряжку ремня, которая предательски заела и не хотела расстегиваться. Боря чувствовал, как его буквально насквозь прожигает подозрительный взгляд сотрудника. Тот явно нервничал. От ощущения на себе пристального взгляда его руки еще сильнее потели и проскальзывали по металлу. Наконец он справился со злополучной пряжкой, бросил ее на ленту, сделал шаг в сторону рамки и зажмурился, ожидая сигнала тревоги. Сигнала не было. Он открыл глаза, и снова испуганно посмотрел на сотрудника службы досмотра.

– Проходим, проходим, не задерживаемся, – сказал тот поторапливая Бориса, который создал за собой огромную очередь.

Борис подошел к ленте, где проезжала его сумка.

Сотрудник, молодой парень с внимательными глазами, остановил ленту, когда на экране появилась сумка Бориса.

– Чья сумка?

– Моя… – сказал Борис неуверенно.

– Откройте, пожалуйста.

Боря послушно открыл сумку.

– Что у вас здесь, – спросил сотрудник, указывая на блокнот.

– А по-вашему, что это? – лицо Бориса побагровело, дыхание стало сбивчивым. На лбу и висках отчетливо проступили темные полоски вен.

– Молодой человек, здесь я вопросы задаю, – голос сотрудника аэропорта натянулся как струна.

– Рабочие записи, – ответил Борис, нервно листая блокнот.

Он краем глаза увидел, что на последней странице блокнота что-то нарисовано цветными карандашами. Детская каракули – кружочки, палочки, что-то неопределенное, но яркое.

– Интересные рабочие записи, – заметил сотрудник с улыбкой.

– Вам вообще какое дело? – огрызнулся Борис.

– Можете иди. Приятного полета, – сотрудник кивнул, и указал Борису в сторону входа в чистую зону.

Борис взял ремень, сумку и блокнот и молча поплёлся в сторону синих кресел.

– Я думал тебя на металл сдадут, – Кир дружески похлопал Бориса по плечу, – знаешь, для человека, который не часто летает – ты отлично справился. Следующий раз будет проще. Пойдем.

– А ты всегда так спокойно проходишь досмотр? – Борис улыбнулся, но улыбка была натянутой.

Он не ответил. Они прошли в чистую зону аэропорта. Впереди еще двадцать минут ожидания, потом полет, потом две недели в чужом городе.

До посадки оставалось пять минут, когда они дошли до гейта. Он сел в кресло.

Борис устроился рядом, достал телефон.

– Катя прислала еще фотку, – сказал он, показывая экран. – Мишка проснулся.

На фотографии младенец лежал в кроватке, широко раскрыв глаза. Выражение лица было серьезным, почти философским – как у человека, который только что понял что-то важное о мире.

Борис убрал телефон, потом снова достал:

– Напишу, что скоро вылетаем.

Он смотрел, как Борис печатает сообщение, стирает, печатает снова. Пальцы дрожали едва заметно. Интересно, что он пишет? «Скоро вылетаем»? Или что-то более личное? «Люблю вас»? «Скучаю уже»? Или просто не может подобрать слова для того чувства, которое появляется, когда понимаешь – расстояние между тобой и самым важным в жизни сейчас будет измеряться тысячами километров.

Объявили посадку. Люди потянулись к выходу. Все ждали самолета, как спасения. Забавно, но самолет их проблемы не решит.

Он остался сидеть.

– Не идешь? – спросил Борис.

– Без нас точно не улетят.

– А если не хватит места на багажных полках?

– Тогда твою сумку отправят следующим рейсом бесплатно, – он не спешил, казалось, весь мир мог подождать, пока он неторопливо проверит сообщения, – считай, бонус от авиакомпании.

Борис остался ждать вместе с ним. Достал телефон, еще раз посмотрел на фотографии.

– А можно еще вопрос?

– Конечно.

– Ты когда-нибудь жалел о том, что сделал? Или наоборот – о том, что не сделал?

Он выключил экран и посмотрел на Бориса. В его взгляде было какое-то детское любопытство. Вопрос был простой, но ответ требовал честности, к которой он не был готов.

– О чем конкретно?

– Ну… вообще. О жизни, о выборе, о людях, которых потерял.

– Конечно. Например, что не стал космонавтом. Хотя… на орбите от начальства тоже не спрячешься.

Борис молчал.

Телефон в руках вздрогнул. Входящее сообщение. Юля из бухгалтерии… эта мелкая, но очень эффектная заноза!

«Удачного полета, я буду тебя ждать. Уже скучаю по твоему голосу…». В конце красовалось ярко красное сердечко.

Он приложил руку к губам, как будто отправлял воздушный поцелуй и сделал селфи. На фото отчетливо было видно обручальное кольцо на пальце. Он улыбнулся и нажал отправить.

Через секунду пришел ответ: «Что-то в этом мире остается неизменным, но не все… Это же твои слова?».

Он посмотрел на экран, нахмурился, но ничего не ответил.

Очередь к выходу рассосалась. Остались только они и еще несколько пассажиров.

– Пошли? – спросил Борис.

– Пошли.

Они встали, взяли сумки. На выходе девушка в форме авиакомпании проверила их посадочные талоны и пожелала приятного полета.

Оказавшись в кресле, он огляделся по сторонам. Все было знакомо. Из небольшого, покрытого следами детских пальчиков иллюминатора виднелось крыло с зелеными винглетами – такими же зелеными как точки на серых подголовниках стандартных кресел экономического класса. Салон заполнялся пассажирами.

На соседнем ряду нежно целовалась молодая парочка. Они были похожи на два контакта батарейки, которые замкнули вместе и теперь от соприкосновений пальцев они нагревались и слегка искрили. «О! Чувства! Эмоции. Ну прикольно», – подумал он и добавил про себя: «Выглядят влюблёнными, но вот в чем вопрос: надолго ли им хватит этой химии? Или все закончится по стандартному для большинства сценарию?». Он отвел взгляд, ощущая, что где-то внутри шевельнулось давно забытое чувство, словно старая выцветшая фотография, случайно найденная в коробке с бумагами, всколыхнула давно спавшие нейроны где-то в глубине подсознания. Такие моменты всегда напоминали ему, что он тоже когда-то мог чувствовать нечто подобное… похожее на любовь. Или казалось, что мог… Это было настолько давно, что как бы он ни старался, все равно не мог вспомнить кто последний раз так близко проникал в его сердце. Разве что… Казалось, все это осталось в другой жизни. Там, где была девушка с длинными светлыми волосами и маленькой татуировкой призрака и где он сам был другим. Тогда он еще умел чувствовать. До того, как научился выживать. До того, как понял: довериться кому-то – значит дать им оружие против себя.

Он стянул с себя ветровку. Аккуратно сложил на колени. Вытащил из кармана смартфон. Включил фронталку и попытался изобразить счастливое довольное лицо. Селфи не получилось. Ему удалось увидеть хоть что-то напоминающее подобие счастливого человека только с третьей попытки.

Застегнул ремень безопасности. Он всегда застегивал ремни, как только оказывался в кресле, даже не дожидаясь, пока загорится табло.

Самолет выкатился на полосу, слегка качнулся амортизатором передней стойки шасси и замер. Шум двигателей прекратился, освещение в салоне погасло. Как хищник перед прыжком, лайнер застыл в ожидании команды диспетчера. Он открыл мессенджер. Сообщение самому себе с рабочего номера. Загрузил таблицу «Эксель». Пробежался по цифрам. Натянуто улыбнулся. Цифры не сходились. Что-то было не так. У фирмы не было столько свободных денег, чтобы морозить их в железо. Тогда что это?

В динамике над головой послышалось знакомое: «Дамы и господа, мы готовимся к взлету и просим вас убедиться, что ремень безопасности застегнут и затянут по размеру…»

Через минуту машина задрожала, заревела и после короткого разбега зеленой стрелой взмыла в небо.

Самолет набирал высоту и натужно гудел, издавая равномерное металлическое урчание. Он откинул спинку кресла, закрыл глаза и погрузился в поток своих мыслей. Пассажирское кресло на борту – было единственным местом, где он мог полностью отключить свой мозг и контроль, расслабиться, забыться и спокойно уснуть. Сон не шел. В голове крутились мысли сплетая тонкую паутину. О том, что его ждет. О том, что он оставил. О том, что нельзя вернуть. Сетка становилась все туже.

Он повернулся к иллюминатору. Внизу плыли облака. Белые, пушистые, идеальные. Как в детских книжках. До того, как он узнал, что облака – это просто водяной пар. До того, как научился объяснять чудеса.

Он зажмурил глаза и потер переносицу. Через несколько часов самолет приземлится.

И начнется все то, что он так не любил. Вдруг его осенило. Последние тридцать позиций выделенные красным. Он не видел этого оборудования, но по бумагам оно было…

Он вздрогнул. Все это было похоже на подставу. Но как он раньше мог этого не заметить?

#2

За полтора месяца до…

Майское солнце жарило. Его лучи отражались от ломаных линий зеркального фасада здания бросая резкие тени.

С балкона атриума на восьмом этаже он наблюдал за главным холлом внимательно рассматривая группу арабов. Они ходили по площадке, заставленной оборудованием, и активно жестикулировали. Вокруг них суетились инженеры в серых комбинезонах. Они демонстрировали оборудование, установленное в рэковых стойках на площадке атриума. Возглавлял эту группу Игорь Викторович – директор фирмы, где он руководил проектной группой.

Игорь Викторович улыбался, кланялся и что-то объяснял гостям с той самой уверенностью в движениях и внешнем виде, которая проявляется только тогда, когда уверенности не осталось совсем. Те, в свою очередь очень внимательно смотрели, кивали, все время что-то фотографировали и записывали в телефоны. О чем они говорили – сложно было расслышать.

То, что это директор фирмы с первого раза можно было и не догадаться. Он был достаточно худой, но не спортивный, с небольшим животиком, нависающим над ремнем. Маленький острый носик и небольшие акульи глазки делали его похожим на нахохлившегося воробушка. Постоянный стресс и образ жизни оставляли живописную карту морщин на его лице. Вокруг глаз была заметна сеточка уже глубоких кратеров, глаза впали, словно устав от бесконечной борьбы и покоились на огромны темных мешках. Привычки и график работы активно покрывали его когда-то темные волосы густым равномерным инеем седины. Он носил джинсы и футболки, последнее время уже не масс-маркет, а больше бренды мидл-сегмента и предпочитал такую же простую, но брендовую спортивную обувь. Когда принимал гостей, то на лицо приклеивал неизменную жизнерадостную улыбку и демонстрировал крайнюю степень учтивости и дружелюбия. В общем, вел себя так, как завещал Петр 1, при виде тех, кто был выше чином и званием.

Он увидел, как директор извиняющееся кивнул головой, сделал несколько шагов в сторону и достал телефон. Все это напоминало ритуальный танец первобытного племени перед грозным божеством. Только божество было в костюме Brioniи приехало на переговоры.

Звонок прозвучал как сигнал к капитуляции.

– Кирилл Александрович, – голос директора сочился медом и отчаянием одновременно, – надеюсь, к переговорам все готово?

Кир усмехнулся про себя. Как же он любил эти моменты, когда люди пытались замаскировать панику под деловитость.

– Конечно, Игорь Викторович. Все в точности, как вы и просили. Переговорная готова. Материалы тоже, – ответил он с той интонацией, которая одновременно успокаивала и настораживала.

«Те, что подготовил отдел продаж и инженерный», – мысленно добавил он, представляя лицо директора, когда тот узнает, что половина обещанных расчетов существует только в его воображении.

– А вы не планируете почтить наших гостей своим присутствием? – в голосе директора прозвучали нотки, которые можно было интерпретировать как упрек, мольбу или угрозу. В зависимости от степени отчаяния слушателя.

– Разумеется, – Кир растянул паузу, наслаждаясь моментом, как будто делал огромное одолжение. – Я же не могу оставить своих коллег наедине с такими… важными решениями. Через пять минут буду.

Лифт плыл вниз настолько неспешно, насколько можно двигаться только в критические моменты жизни. Кир смотрел сквозь стекло кабины на происходящее в холле – очередной сервер, группа инженеров, снующих как муравьи в разрушенном муравейнике, и директор, расцветший в улыбке, которая стоила ему, вероятно, больше, чем весь этот сервер.

«Удивительно, – размышлял Кир, – как быстро люди забывают о достоинстве, когда на кону стоят деньги. В офисе все улыбаются чаще, чем хостес в стрип-клубе. Только костюмы дороже, а искренности меньше».

Он чувствовал, как внутри нарастает знакомое чувство усталости. Слухи о приезде арабов давно блуждали по коридорам фирмы, как призраки надежды на возрождение. Неделю назад эти призраки материализовались в виде конкретной даты, а сегодня гости приехали знакомиться с фирмой.

Он представил, как через час, может быть, два, эта улыбка сползет с лица Игоря Викторовича, когда станет ясно, что спасения будет стоит слишком больших усилий. Что некоторые поезда уходят безвозвратно, а некоторые мосты горят красивее, чем строятся.

«Но это будет потом, – подумал Кир, поправляя галстук перед выходом из лифта. А сейчас – шоу должно продолжаться».

Кир подошел к делегации тщательно контролируя выражение лица. Он знал, что его присутствие необходимо – слишком много было поставлено на карту, но также понимал, что директор предпочел бы держать его подальше и не посвящать в детали.

– Господин Аль-Малик, знакомьтесь, это Кирилл, наш руководитель проектной группы, – представил его директор по-английски. Киру послышались нотки фальши в его голосе. Они оба знали, что представление вынужденное. Подчеркнутое «наш», прозвучало как завуалированное напоминание ему о том, что он работает в этой компании, но все еще «человек из фонда».

«Конечно, наш – подумал Кир. Как камушек в ботинке – технически твой, но лучше бы без него. Еще вчера был «из фонда», сегодня – «наш». Интересно, когда начнет называть «мой золотой»?

Кир подошел ближе и поздоровался с арабом.

Фарис Аль-Малик оказался из той породы людей, которые не нуждаются в представлении. Высокий, худощавый, с волосами цвета полуночи на крайнем севере, он излучал особую энергию, которая бывает только у тех, кто привык покупать не вещи, а возможности. Около шестидесяти, но двигался с грацией человека, который никогда не сомневался в своих решениях. Его взгляд методично изучал присутствующих – не с любопытством туриста, а с профессиональным интересом коллекционера, оценивающего новые экспонаты.

Костюм из натуральной шерсти светло-серого цвета, черная рубашка без галстука, лоферы, которые, вероятно, шились вручную где-то в Италии. За стильными очками в тонкой золотой оправе скрывались глаза, которые видели больше, чем говорили. На запястье поблескивали часы – неброские, но за которые можно было купить новый Лексус. А может, и два.

– Рад знакомству, господин Аль-Малик, – сказал Кирилл, протягивая руку, – как долетели?

Их рукопожатие длилось доли секунды, но в глазах араба он увидел нечто редкое – живой интерес профессионала к профессионалу. Тот самый огонь, который директор так старательно пытался погасить в нем последние месяцы.

– Спасибо, спасибо! Все отлично! Я тоже рад знакомству, – ответил Аль-Малик, и его улыбка была искренней. В отличие от других присутствующих.

– Кирилл Александрович, – голос директора буквально зазвенел, как струна перед разрывом. Он подчеркнуто произнес имя и отчество таким тоном, каким обычно врачи сообщают пациенту о неприятном диагнозе. – Мы сейчас здесь все закончим, а вы, будьте так любезны, подготовьте переговорную. Через полчаса у нас общее совещание. У нас… очень насыщенный график.

«Да, особенно насыщенный, – подумал Кир, наблюдая, как директор пытается сохранить лицо перед инвестором. График на грани банкротства всегда насыщенный».

– Да, конечно, охотно верю, – ответил Кирилл, едва заметно выделив слово «конечно» и намеренно копируя интонацию директора. Было что-то почти терапевтическое в том, как он отражал эту нервозность обратно. – Увидимся позже, – сказал он всем уже по-английски, как будто речь шла о встрече в частном клубе, а не о судорожных попытках спасти тонущий корабль.

Кир понимал: сегодняшняя встреча – это не просто знакомство с потенциальным партнером. Это аукцион, где на кон поставлена судьба компании. И он, бывший человек американского фонда, был одним из лотов.

«Только вот Аль-Малик, – размышлял он, направляясь к лифту, – похоже, покупает не из отчаяния, а из интереса. А это делает игру гораздо более захватывающей».

Директор же напоминал ему продавца на рынке в конце дня – готового отдать последний товар за полцены, лишь бы не остаться ни с чем. Жалкое зрелище, если честно. Особенно когда товар – это люди.

Необходимости в какой-то специальной подготовке не было. Кир знал о приезде Аль-Малика еще неделю назад, и даже раздобыл арабский кофе. Его не так часто можно было встретить в местных супермаркетах. Он не думал, что этот ход кто-то заметит или оценит, но по опыту знал, что именно такие детали иногда могут иметь решающее значение в большой игре. «Восток – дело тонкое. А Ближний Восток в нынешние времена – дело взрывоопасное» – думал Кир мысленно готовясь к встрече.

Пройдя через холл и миновав длинный коридор, он открыл матовую дверь переговорной. Окинул комнату беглым взглядом и убедившись, что все в порядке направился в свой кабинет.

Он не стал возвращаться прежним путем, а решил сократить расстояние и подняться по лестнице. Когда проходил мимо склада, который раньше был заставлен ящиками, авиа-кейсами и коробками с оборудованием его взгляд остановился на уличных воротах и скользнул влево. Рядом с ними, накрытый пыльным брезентом стоял старенький Роллс-Ройс. В его памяти он был здесь всегда, как памятник.

Когда-то давно директор притащил ее из штатов вместе с очередной партией оборудования. Машина была сильно потрепана и нуждалась в восстановлении. В ней все еще чувствовался аристократический дух, но от духа роскоши осталась только накренившаяся фигурка, сиротливо выглядывающая из-под капота и две буквы «RR» на крышке обшарпанного литья.

Кир вздрогнул и быстро отвел глаза. Казалось, что машина прожигает его сквозь брезент, как рентгеновские лучи. Каждый раз ему становилось не по себе от этого чувства. В каждой компании есть свой «Роллс-Ройс» – красивый, мертвый и никому не нужный.

Оказавшись в кабинете, он подошел к окну чувствуя, как внутри нарастает напряжение, с которым было сложно справиться.

Он прекрасно знал о чем будет речь на совещании. Он так же знал, что ему придется сделать после, какие распоряжения он получит. Какие документы нужно будет подготовить. Ничего нового, но на этот раз это будет задача со звездочкой.

Он знал, что это будет вызов. Только не системе. Себе. Своей выдержке. И тому, чего он так долго избегал – играть в игру по чужим правилам.

***

Сейчас перед Киром стояла новая задача, и эта миссия была не просто сложна. Она была невыполнимой в рамках здравого смысла и трезвого расчета!

Все осложнялось тем, что на этот раз продажники заключили два крупных контракта. Создание центров обработки данных для государственной корпорации. Один в Сибири, другой в центральной России. Промежуток между запусками всего десять дней, словно кто-то нарочно хотел превратить их жизнь в испытание на прочность. Документы подписаны, оплаты проведены согласно федеральному закону, все по-взрослому. Сроки на подготовку инфраструктуры – месяц. Месяц!

Понятно, что эта новость не упала как снег на голову благодаря заботливому руководству. Кир позаботился о многом заранее – у него уже был опыт танцев с тендерами и госзаказчиками. Но все же, опасения второй раз наступить на те же грабли, только теперь с более массивной ручкой, никуда не делись.

Кир посмотрел на часы. До начала планерки с Аль-Маликом оставалось около пятнадцати минут. Время собирать камни, как говорится, или разбрасывать их. Он вышел из кабинета и направился к лифту, мысленно готовясь к очередному спектаклю корпоративной дипломатии. Но перед планеркой он решил зайти к Василию.

***

Кир вышел из лифта, дошел до кабинета и постучал в приоткрытую дверь.

– Вась, готов ко встрече с важным гостем? – он едва заметно улыбнулся. Речь подготовил? Стих выучил?

– Все шутишь? – Василий собирал бумаги в папку. – Только закончил. Там с цифрами какой-то бардак. Ничего не понимаю. Ты не в курсе, главбух вообще на работе бывает?

– Слышал, что изредка навещает свой серпентарий, но больше не удаленке, а что? –Кир зевнул.

– Да так… Вопросы есть…, – сказал Василий рассеянно.

Кир заметил на столе книгу «7 навыков высокоэффективных людей» с закладкой в начале.

– Думаешь поможет? – Кир указал взглядом на книгу, – или ты тренинг личностного роста проходишь и тебе домашку задали?

– Впервые открыл. Жена подарила. – Василий убрал книгу в ящик. – На день рождения.

– Это который в июле будет? – Кир засмеялся.

– Ну да. Только в прошлом году. Просто руки не доходили…, – как будто оправдываясь сказал Василий.

Кир сел напротив.

– Ну да… Понимаю… Знаешь, что меня всегда удивляло? Мы покупаем книги о развитии, записываемся в зал, планируем изучить язык. А потом понедельник, вторник, пятница… И вот уже декабрьский корпоратив.

– Жизнь такая. – Василий пожал плечами. – Работа, дом, работа.

– Ага, – усмехнулся Кир, – То рыбалка, то охота… То аквабайк… Но я не про это. Помнишь, ты говорил про курсы MBA?

– Это было давно… – Василий тяжело вздохнул.

– Почти три года назад. Ты, кажется, даже документы собрал.

– Дорого вышло. Шеф не оплатил. Отложил.

– На потом? – Кир внимательно посмотрел на Василия.

– На подходящее время, – уклончиво ответил тот, – а ты зачем вообще спрашиваешь?

– Да так… Кажется пришло время прокачать управленческие навыки. Хотел узнать, где учиться хотел, какие условия…

– Тебе? Учиться? Ты же вроде с хорошим образованием, – Василий усмехнулся и откинулся на спинку кресла, которое громко скрипнуло под его весом.

Кир взял со стола ручку, покрутил.

– Есть много чего, что я не знаю… Мой дед любил говорить: «Подходящее время –это вчера. Второе подходящее – сегодня. А завтра – это уже опоздал». Не хочу опоздать.

– Мудрый дед, – сказал Василий задумчиво.

– Обычный. Просто начал свое дело в пятьдесят. После того, как двадцать лет ждал подходящего момента.

Василий наклонился вперед. В его глазах читался живой интерес:

– И как у него?

– Неплохо. Последние десять лет жизни делал что хотел. Говорил – жаль, что только десять.

Телефон Василия завибрировал. Он глянул на экран, поморщился.

– Директор. Напоминает, чтобы не забыл отчеты на планерку. Сейчас только в туалет забегу и пойдем, – сказал он направляясь к выходу.

У двери остановился:

– А твой дед… Он жалел?

– О чем? – в голосе Кира послышалось удивление.

– Что начал поздно.

– Нет. Он жалел, что слишком долго готовился начать.

Василий кивнул, вышел. Кир остался сидеть, крутя ручку. Потом положил ее точно на то же место.

На столе, под стопкой бумаг, виднелся уголок брошюры. Кир не стал смотреть, но заметил логотип бизнес-школы.

Кир вышел из кабинета Василия, достал телефон. Открыл заметки, пролистал до нужной.

Чек-лист. Пять имен.

Поставил галочку напротив первого.

Убрал телефон и неспеша направился к кофейному аппарату в отделе продаж. В запасе было еще около семи минут.

***

Войдя в аквариум переговорной, он увидел Фариса Аль-Малика, который с достоинством арабского шейха неторопливо потягивал кофе из маленькой чашки. Он выглядел погруженным в себя и несколько отстранённым, как будто всего лишь наблюдал за подготовкой к чему-то захватывающему.

Василий уже сидел за столом и демонстративно шуршал упаковками шоколадных батончиков, запивая их чаем из картонного стаканчика. В том, как он поглощал эти атрибуты стартап-культуры, читалось пренебрежение к протоколу, которое могли безнаказанно позволить себе в компании очень немногие. Ярлычок от чайного пакетика свисал с его кружки как белый флаг перед натиском дедлайнов и технических требований.

Игорь Викторович что-то яростно печатал в своем смартфоне, периодически стреляя в Василия раздраженными взглядами, но не решаясь делать замечание при иностранном госте.

Не было только Константинова. Тот, как всегда, опаздывал, видимо отрабатывая свою роль вечного саботажника корпоративных процессов. Кирилл сел напротив директора, аккуратно положил телефон на стол экраном вниз и открыл ежедневник.

Прохлада кондиционированного воздуха создавала рабочее настроение, а тихое гудение серверов где-то в недрах здания напоминало о том, ради чего они все здесь собрались. Тиканье настенных часов нарушал лишь шелест упаковок и скрип кожи дизайнерских кресел.

Игорь Викторович поднял глаза от экрана, окинул присутствующих взглядом человека, который привык, что его слушают, и произнес:

– Так, коллеги, давайте начнем. Сегодня у нас на повестке дня…

Повисала пауза. Пауза, которая предшествует всем театральным катастрофам.

– А где у нас Виктор?

Кирилл и Василий обменялись взглядами. В этом безмолвном диалоге было столько понимания, сколько бывает между соучастниками преступления или между зрителями в дешево поставленном шоу.

– Кирилл Александрович, пригласите пожалуйста нашего… – директор сделал паузу, подбирая слова, – дорогого коллегу.

– Дорогого в каком именно смысле этого слова? – уточнил Кир, набирая внутренний номер.

Аль-Малик сидел с лицом опытного игрока в покер, но глаза выдавали заинтересованность. Он явно понимал, что наблюдает не просто планерку, а живой спектакль корпоративных страстей.

– Его нет на рабочем месте, – сообщил Кир с той безучастностью, которая подразумевает, что это никого не удивляет, – наверное на удаленке.

– Кирилл Александрович, что за бред! Удаленка давно закончилась! – раздраженно прошипел директор.

– Удаленка закончилась, но люди так и не вернулись. Ни физически, ни ментально.

– Я повторяю свой вопрос. Где он?

– Иногда моё молчание лучше моего мнения, – так же равнодушно произнес Кир, наблюдая, как директор медленно закипает, словно чайник на плите. Внутри него росло садистское удовольствие от этого зрелища. – Возможно, спасает мир от скуки…

Кир медленно положил телефон на стол.

– Или просто забыл про существование календаря.

– Что за безобразие! У нас планерка! – Игорь Викторович повысил голос и с театральным размахом швырнул смартфон на стол. Жест был настолько выразительным, что даже Станиславский бы одобрил.

За матовым стеклом мелькнула тень, и в дверях появился Виктор Константинов. Входил он как рок-звезда на сцену – с опозданием, но с убежденностью, что именно его все и ждали.

– Тебя где носит? – рявкнул директор.

– Спасибо, что подождали… Всем здрасьте! Пробки адские, – бодро буркнул Виктор, хитро бегая глазами-бусинками по сторонам. Он суетливо снял кожаную куртку и небрежно бросил рюкзак на соседнее кресло, как будто это его персональный офис.

– Да, пробки – это всегда неожиданность, – заметил Кир, не поднимая глаз от блокнота. – Особенно в час пик на Кутузовском…

– На каком Кутузовском? У нас нет такой улицы! – буркнул Виктор.

– Зато пробки есть как в Москве, правда? – оторвался от ежедневника и улыбнулся.

Аль-Малик чуть наклонил голову, когда Виктор сел, но промолчал. В его глазах промелькнуло что-то похожее на удивление.

– Коллеги, – начал директор, отрываясь от экрана смартфона. – Нам нужно чётко понимать текущую ситуацию. И действовать. Времени на раскачку нет. Два центра обработки данных, государственный заказчик, особые стандарты…

– Всё верно, Игорь Викторович. Нужно действовать быстро и эффективно. Время – деньги, как говорят в бизнесе. Полностью поддерживаю, – Начал Константинов. Его голос был ровно настолько громким, чтобы звучать уверенно, но не настолько, чтобы перекрыть директора.

– Какая неожиданная цитата, – еле слышно заметил Кир. – А самое главное – очень своевременная.

Директор лениво повернул голову в сторону Виктора и нахмурился, словно увидел царапину на своей новой машине.

– Позвольте представить господина Фариса Аль-Малика, – директор перешел в режим официальных представлений. – Наш новый партнер, инвестор и поставщик решений.

Аль-Малик встал из-за стола и слегка поклонился, элегантно соединив современную деловую учтивость с вежливостью.

– Господин Аль-Малик, познакомьтесь с нашими коллегами. Василий – начальник отдела продаж, наш главный охотник за контрактами. Виктор – начальник инженерного отдела. С Кириллом Александровичем вы уже знакомы. А теперь к делу, – продолжил директор, переходя в боевой режим. – Так, что у нас по предстоящим проектам? Какая готовность? Кирилл Александрович, докладывайте. Логистика проработана?

– Да, Василий уже согласовал с транспортной компанией, – начал Кир, листая записи. – В Сибирь отправляем первую партию серверных стоек, системы хранения данных и сетевое оборудование. Все по спецификации тендера. Команда монтажников уже три месяца работает на объекте, провели все подготовительные и ведут черновые работы…

– А что с сертификацией оборудования? – перебил Виктор, откидываясь на стуле с видом эксперта. – Я слышал, что у таможни вопросы к документам.

Кирилл медленно поднял взгляд. В этом взгляде было что-то от снайпера, выбирающего мишень.

– Все документы подписаны. ФСТЭК, силовики, Минкомсвязи – полный комплект разрешительных документов для работы с госсектором. Даже с оригинальными синими печатями.

– Забавно, – Виктор входил во вкус. – Вчера мне говорили про дополнительные справки по криптозащите. Директор в курсе этих… нюансов?

– Это улажено, – ответил Кир. – Но спасибо за беспокойство. Ценю твою заботу.

– Улажено или надеешься, что само рассосется? – Виктор бросил взгляд на директора. – Госзаказчик же, там все строго…

– Если бы у тебя были сомнения в моей компетентности… ты бы, конечно, пробежался по ним на репетиции, – спокойно добавил Кир. – Но, видимо, ты человек спонтанный.

– Кстати, я тут проработал свои варианты на случай, если твоя схема не сработает, – Виктор явно наслаждался моментом. – План Б, так сказать.

– План Б? – Кир поднял бровь. – У меня аллергия на глупость. И мы уже на критическом уровне. Когда ты успел его проработать – между решением очередного кошачьего вопроса и опозданием на планерку?

В комнате повисло напряженное молчание, плотное как туман. Даже кондиционер словно притих из вежливости.

– Мне нужны результаты, а не споры, – директор нервно постучал ручкой, – вы оба занимаетесь одним делом, и это дело должно быть сделано.

– Именно, – Виктор ухмыльнулся. – Пока некоторые устраивают шоу, приходится решать реальные проблемы.

– Витя, в отличии от тебя, я предпочитаю думать, прежде чем говорить. Тебе стоит как-нибудь попробовать, – Кирилл с трудом удержался от смеха.

Этот спектакль был настолько предсказуем, что ему хотелось аплодировать. Он бросил взгляд на Аль-Малика. Тот спокойно пил свою воду, но в темных глазах читался живой интерес к этой корпоративной драме.

«Он изучает нас, – отметил про себя Кирилл, – Анализирует, как мы работаем под давлением».

Это была игра на публику, и Виктор играл свою роль виртуозно, но слишком предсказуемо.

Кир взял папку с документами и спокойно открыл ее, словно разворачивал карту перед боем.

– Если хочешь поговорить о реальных проблемах, – Кир достал документы, – предлагаю перейти от театра к фактам.

Он разложил листы с методичностью профессионального игрока в покер.

Виктор замолчал. Аль-Малик впервые за встречу чуть заметно улыбнулся.

– Представление закончено? – Кир повернулся к директору. – Сибирь – базовая конфигурация ЦОД. Центральная Россия – расширенная, с резервированием и отказоустойчивостью. В центре инженеры так же на местах, готовят площадки.

– Безопасность? – голос директора был подчеркнуто деловым.

– Все по 152-ФЗ, приказам ФСТЭК, стандартам заказчика. Документы подписаны, разрешения получены.

– Приемка и запуск?

– Я контролирую архитектуру и интеграцию, Сергеев – настройку и тестирование. Плюс развернем демонстрационную зону.

– Демонстрационную? – Аль-Малик оторвался от воды.

– Живые демонстрации технологий, – объяснил Кир. – Не схемы на бумаге, а работающие системы. Клиенты увидят балансировку нагрузки в реальном времени.

– Смелое решение, – Аль-Малик кивнул и посмотрел на директора. – Может дать хорошие результаты.

– Да, но это дополнительные расходы… и опять же, логистика… – пробормотал Игорь Викторович.

– Вы правы, – согласился Кир. – Зачем инвестировать в будущее, когда можно экономить на настоящем? Получаем возможность дополнительных заказов, – продолжил он. – Но это, конечно, если нас интересует развитие, а не только выживание.

– Амбициозный подход, – Аль-Малик пересмотрел свою оценку. – Мне нравится.

– Пусть будет так, – вздохнул директор. – Только не превращайте все в очередную TED-конференцию.

– Конечно, – ответил Кир с легкой улыбкой. – Мы же не хотим случайно кого-то вдохновить.

Пока обсуждали логистику, Аль-Малик что-то отмечал в планшете. Он запоминал каждую реакцию, каждое слово, каждый нюанс. В этой партии он тоже был игроком.

Хотя Игорь Викторович неплохо говорил по-английски, господину Аль-Малику все же постоянно приходилось что-то уточнять и переспрашивать – технические термины плохо переводились, особенности российского законодательства требовали пояснений. Видя это, Кир поневоле вмешивался, стараясь помочь с переводом, пытаясь наладить понимание между сторонами. Каждый раз, как он включался в диалог, между ним и директором проходил безмолвный поединок взглядов. В эти моменты Игорь Викторович, стискивая желваки и сильнее сжимая пальцами смартфон, буквально физически сдерживался, чтобы не прервать его.

Аль-Малик вежливо улыбался, когда Василий с энтузиазмом неофита рассказывал о российском ИТ-рынке и особенностях работы с госсектором, но его глаза оставались непроницаемыми, как поверхность черного мрамора. Восток встречался с российским цифровым капитализмом, и Кирилл невольно становился мостом между этими двумя вселенными.

– Слушайте, – внезапно включился Виктор, – у меня кот… Не с кем оставить. Две недели командировок! Британец, породистый, особый уход нужен…

Щенячьи глаза этого альфа-самца вызвали почти физическое отторжение всех присутствующих. Василий закатил глаза, директор барабанил пальцами по столу, а Кир почувствовал, как внутри поднимается волна какого-то странного чувства, на границе между раздражением и жалостью. Это было даже не презрение, а что-то похожее на сочувствие к человеку, который уже не может остановить свою деградацию.

– Какая трогательная история, – заметил Кир. – Почти как «Хатико», только наоборот.

– Зоогостиница? Нет? – предложил Василий с плохо скрываемым раздражением.

– Да, специальные сервисы, – поддержал директор.

– Кота, может, и сдам, – не унимался Виктор. – А кто будет следить за техническими деталями? Кто, если не я?

– Мне нравится твоя уверенность. В ней столько отчаяния, – устало заметил Кир слегка зевая.

В этот момент актерскому таланту Константинова мог позавидовать любой выпускник Щукинского театрального училища. Виктор отлынивал от поездки с грацией профессионального саботажника, чьи «щенячьи глаза» были отточены годами уклонения от сложных заданий.

– Прекращаем балаган, – резюмировал директор. – Прилетишь на второй объект, точка.

Во время всего этого диалога Аль-Малик с достоинством успешного бизнесмена и вежливым интересом этнографа, изучающего любопытные ритуалы восточноевропейской деловой культуры, наблюдал за русским корпоративным театром.

– Ваша команда напоминает мне арабские скачки, – улыбаясь произнёс Аль-Малик на арабском, но глядя при этом только на Кирилла. – На старте много шума. Но выигрывает тот, кто молчит до финиша.

Повисла неловкая тишина. Остальные в комнате не поняли ни слова, но по интонации догадались – это была не просто шутка. Кир слегка кивнул, не отводя взгляда.

– А можно перевести? – Константинов пересел с ноги на ногу, явно пытаясь как-то разрядить обстановку.

– Что именно? – уточнил Кир, – арабский или подтекст? Не думаю, что в этом есть необходимость, – добавил он тише глядя на араба.

Аль-Малик поймал его взгляд, перевел глаза на директора и произнес:

– Вашей команде не хватает дисциплины, – сказал он по-английски, – Но есть потенциал. Особенно у некоторых.

Его взгляд остановился на Кире.

Директор сжал челюсти и натянуто улыбнулся.

– Арабский звучит гораздо мелодичнее английского, – сказал он задумчиво потирая руки, – кстати, мы решили вопрос с оплатой и нашли схему как платить в долларах.

В голосе директора слышалась гордость.

– Доллары? – Араб усмехнулся, – теперь все хотят стейблкоины или юани. Добро пожаловать в новый дивный мир. Но я рад, что вы креативно подходите к финансовым вопросам.

Лицо директора осунулось, и он вопросительно посмотрел на Кира.

Еще через полчаса обсуждений решили, что в Сибирь летят Кир, директор и Сергеев. Контроль качества, запуск, переговоры о партнерстве. Затем второй объект – с Виктором, после решения вопроса с котом.

– Кирилл Александрович, нам бы надо что-то решить с переводчиком, – сказал директор, и в его голосе прозвучали нотки, которые трудно было интерпретировать однозначно. – Ваш английский, конечно, очень хорош, порой даже… впечатляет… – он сделал многозначительную паузу, внимательно следя за выражением лица Кира. – Но дело очень важное, нам нужен профессионал с профильным образованием. Озадачьтесь этим вопросом, будьте добры. И забронируйте размещение для всех нас.

В том, как директор произносил «Кирилл Александрович», слышалась целая палитра эмоций: от плохо скрываемого раздражения до вынужденного признания его экспертизы. Каждый слог был пропитан сложными чувствами начальника, который зависит от подчиненного больше, чем хотел бы признать.

– Понимаю, – улыбнулся Кир. – Вероятно мне все еще нужно поработать над произношением. Вам русский-английский или русский-арабский?

– Русский-английский предпочтительнее, – ответил директор. – Вы же специалист высокого уровня, я на вас рассчитываю.

– Конечно, – Кир смотрел сквозь стену переговорной. – Специалист по поиску переводчиков и бронированию номеров. Именно для этого я и проходил стажировку в Хофсте.

Планерка закончилась.

«Не было печали, – подумал он, возвращаясь в кабинет. – С другой стороны, довольно интересно. В нашей шахматной партии появился еще один ферзь неизвестного цвета. Такой козырь нужно разыграть грамотно».

Кир поднимался на лифте, смотрел на отражение в полированных дверях и думал о том, что неделя между запусками казалась одновременно пропастью и мгновением. Слишком мало времени для синхронизации серверного оборудования, слишком много для того, чтобы что-то пошло катастрофически не так. Он чувствовал себя канатоходцем, балансирующим между профессионализмом и самонадеянностью. Один неверный шаг – и падение будет коротким и зрелищным.

Все оборудование требовало срочной транспортировки – серверы хоть и не такие хрупкие, но их было много. Ошибка в логистике – и все усилия на подготовку могли рассыпаться как карточный домик, а вместе с этим и надежды на укрепление позиций в госсекторе, не говоря уже о том, что расходы на организацию всего этого предприятия из-за очередного плана Константинова давно вышли за все разумные пределы.

В кармане завибрировал телефон. Кир глянул на экран и усмехнулся: «Мужчина без войны – это пустой костюм, ищущий повод стать броней». Жизнь продолжалась, пора было делать следующий шаг. Но сейчас впереди его ждали две недели приключений, которые либо сделают его легендой, либо… Впрочем, альтернативы он предпочитал не рассматривать.

Игра продолжалась.

В отражении лифта он видел мужчину, который выходил на поле не тем, кем был прошлый раз.

#3

Не открывая глаз, она нехотя начала водить ладонями по простыням. Назойливая как сверло дантиста мелодия настойчиво разрывала тишину ее спальни. Сознание, затуманенное остатками седативного, медленно выплывало из тяжелого забытья. Каждое движение давалось с трудом, будто все тело сопротивлялось самой идее возвращения в реальность. Во рту – металлический привкус, на языке – пленка от вчерашнего чая. Кончики пальцев онемели и покалывали. «Боже, который час! Кто в такую рань может звонить?!» – мысль возникла медленно, прорываясь сквозь вязкое марево сна. Нащупав холодными пальцами телефон, она с усилием приподняла отяжелевшую голову и открыла глаза.

Код местный. Номер – незнакомый. «Наверное, спам», – подумала она с привычной апатией, но какой-то слабый импульс любопытства заставил все-таки ответить.

– Да, слушаю вас, – почти шепотом медленно сказала она. Голос прозвучал как у человека с простудой. Горло пересохло, каждое слово царапало. Она едва разжимала губы.

– Привет! Это Альбина! Помнишь меня? Мы встречались на выставке несколько лет назад.

Альбина… Имя отозвалось глухим эхом где-то в затуманенной памяти. Она попыталась сосредоточиться, но мысли путались.

– Альбина? На выставке? – повторила механически, надеясь, что время сыграет за нее, и собеседница сама все объяснит. В ее голосе не было эмоций, чистая вежливость, отработанная годами профессионального общения.

– Да. Ну ты должна помнить. Там еще файер шоу было и файерщики работу повредили. Помнишь?

Файер шоу? В голове мелькнули обрывки: искры, дым, чей-то крик. Или это приснилось?

– Если честно, то нет… – призналась она с облегчением. Притворяться дальше было выше ее сил. – Ладно, не важно. Альбина, у тебя какой-то вопрос?

«Пожалуйста, пусть это будет быстро. Пусть она не станет расспрашивать, как дела, что нового. Пусть просто скажет, что нужно» – быстро промелькнуло в голове

– Уверена, когда мы увидимся ты вспомнишь, но не суть. Слушай, мне нужна помощь. Никто кроме тебя не справится, потому что в этом ты лучшая. Выручай.

Лучшая. Слово одним точным ударом раскроило черепную коробку, из которой хлынул селевой поток обрывков из воспоминаний. Когда-то она действительно была хороша в своем деле. Могла за час составить концепцию выставки, за день найти спонсоров, за неделю организовать мероприятие, которое потом обсуждали месяцами. Теперь ей было сложно выбрать, какую футболку надеть.

Она попыталась сесть, но головокружение накрыло волной. Тело отказывалось подчиняться, суставы ныли, словно перед дождем.

– Что конкретно нужно, – выговорила по слогам, цепляясь за остатки профессионализма.

– Моя подружка хочет сделать персоналку своих фоторабот. Нужно организовать выставку. Хотим сделать здесь, а потом по всей стране. Ну или хотя бы по крупным городам каким-то… Для начала… Если… Если получится… Ну как, поможешь? – спросила она не уверенно, но с надеждой в голосе.

Фотовыставка. В прошлой жизни она бы уже прикидывала площадки, составляла списки контактов, оценивала бюджет. Сейчас мысль о том, что придется выходить из дома, общаться с людьми, принимать решения, вызывала тошноту.

– Подружка? Фотовыставка? – переспросила она, выигрывая время. В голосе слышалась едва заметная растерянность, которую она пыталась скрыть за показным равнодушием.

– Ну да! Слушай, там такие работы, закачаешься!

«Закачаешься». Альбина говорила таким восторженным тоном, каким она сама когда-то говорила об искусстве. Этот энтузиазм сейчас звучал как язык с другой планеты. Планеты, где люди все еще способны чувствовать восторг, где они не боятся лишний раз выйти из дома.

– А от меня что нужно?

– Полная организация и курирование всего проекта. Хотя бы не первом этапе.

Она представила бесконечные звонки, встречи, презентации, людей, которые будут ждать от нее решений, энергии, блеска. Всего того, что она оставила в прошлом.

– Мне надо подумать… – начала она осторожно, нащупывая слова, как слепая. – Ты же знаешь, что я фотопроектами не занималась.

Она знала, что это неправда. Занималась. Несколько лет назад курировала выставку молодых фотографов. Помнила каждый кадр, каждый угол освещения. Тогда еще могла чувствовать искусство, а не просто анализировать его.

– Без тебя никак. Ну пожалуйста, – взмолилась Альбина.

Во всей этой фразе была такая искренность, от которой что-то дрогнуло в груди. Когда в последний раз ее о чем-то просили? Дети просили каждый день – поиграть, почитать, включить мультики. Но это были ее дети, хотя иногда их просьбы и отскакивали от нее, как мячики от стены. Муж перестал просить еще до того, как решил пожить отдельно. Когда ее профессиональное мнение было кому-то нужно?

– Хорошо… – слово вырвалось неожиданно для нее самой. – Но я все равно подумаю. Мне надо посмотреть работы. Прикинуть масштаб трагедии, – добавила она с тенью старой иронии, которая прорезалась сквозь туман. – Мне нужно понимать с чем я буду иметь дело.

– Да, конечно. Сейчас все подготовлю и отправлю. Тебе на этот номер?

– Да. Буду ждать, – ответила она и завершила звонок.

Буду ждать. Единственное, что она научилась делать за эти месяцы. Ждать, когда подействуют таблетки. Ждать, когда нужно будет забирать детей. Ждать, когда что-то изменится само собой и жизнь станет другой. Или хотя бы такой, как раньше.

Она снова рухнула на подушку, и знакомая тяжесть накрыла ее, как одеяло.

Она лежала на большой двуспальной кровати. Они заказали ее вместе с мужем, когда переезжали в новую квартиру и заканчивали ремонт. Она из последних сил цеплялась за остатки счастья пока обустраивала их новое жилище и с любовью подбирала каждую деталь интерьера.

Теперь она смотрела сквозь черноту комнаты на темный матовый потолок. В потолке она едва различала контуры своего отражения. Он было смазанное, нечеткое, размытое, такое же, какое оставляли таблетки в ее жизни – полустертый набросок когда-то яркой картины. Женщина-призрак в собственной постели.

Комната тонула в искусственных сумерках. Свет практически не проникал в ее спальню сквозь плотно задернутые темные шторы. Солнце стало врагом. Его лучи казались слишком яркими, слишком настойчивыми, требующими энергии, которой у нее не было. Здесь, в этом коконе из темной ткани, можно было притвориться, что мира снаружи не существует. Что нет детского сада, куда нужно отводить младшую. Что нет школы, где старший получает замечания за невыполненные домашние задания.

Из соседней комнаты доносился едва слышный звук. Дети тихонько смотрели телевизор. Сидели спокойно, даже не ссорились. Они привыкли к тишине дома, к маминым долгим снам, к тому, что папа теперь забирает их иногда и только по выходным. Сын учился быть осторожным с маминым сном. «Мама устала», – объяснял им папа, когда еще жил с ними. «Маме нужно отдыхать». Дети приняли это как данность, как другие семьи принимают аллергию кота или бабушкины проблемы с сердцем. Двое маленьких свидетелей предстоящих перемен. Они еще не понимали, что происходит, но уже чувствовали тревогу в воздухе, как животные перед землетрясением.

Она снова посмотрела на экран телефона. Белые цифры на экране показывали 11.11. Заставка на фоне с земным шаром и желтая точка геолокации казались горькой иронией. Они вместе с ней словно застыли во времени и пространстве, как будто находясь в черной дыре, где время течет иначе и где настоящее и прошлое перемешалось в вязкой массе разочарований и несбывшихся надежд шатко балансируя на грани между жизнью и существованием.

Она уже несколько лет жила в таком состоянии. Ее резиновые дни тянулись бесконечной цепочкой одинаковых событий, действий, мыслей, переживаний – каждый день был точной копией предыдущего.

«Почему это происходит со мной? Что я сделала? Что я не сделала?» – эти вопросы преследовали ее, как назойливые призраки.

На тумбочке рядом с постелью стоял ее арсенал выживания: пластиковый контейнер с таблетками, помеченный днями недели, широкая керамическая кружка с остатками ромашкового чая, тюбик витаминов группы «B» и магний, которые посоветовал психотерапевт.

Она начала пить таблетки через месяц после того, как муж в первый раз остался ночевать у друзей. «Временно», – сказал он тогда. «Пока ты не придешь в себя». Прийти в себя… Словно она где-то потерялась и нужно просто найти дорогу домой.

Доктор, выписывая рецепт, с дрожью в голосе спросила: «Почему вы пришли так… так поздно?» В этом вопросе читалось профессиональное сочувствие, смешанное с упреком. «Так поздно…» – когда уже простые разговоры с психологом не помогали.

На полке в шкафу, пылились книги – разноцветные свидетели ее прежней жизни. Толстые альбомы по истории искусства на английском, тонкие каталоги выставок на испанском, несколько монографий об архитектуре на немецком. Тогда каждая страница была исчерчена ее аккуратными заметками, каждое изображение изучено под увеличительным стеклом. Гауди, Хадид, Кандинский, Ротко, Поллок – имена звучали как заклинания, открывающие двери в параллельные миры. Теперь эти двери захлопнулись, а книги превратились в памятники утраченного интереса к жизни.

Барселона… Это воспоминание еще могло вызвать что-то похожее на эмоцию. Не радость. На радость, у нее уже не хватало нейромедиаторов, – но теплое покалывание где-то в районе солнечного сплетения. Она вспомнила свой первый день в городе: как стояла на площади перед Собором Святого Семейства, задрав голову, пытаясь охватить взглядом немыслимые шпили Гауди. Воздух тогда пах жареным миндалем и морской солью, в ушах звенел незнакомый каталанский язык, а в груди распирало от предчувствия открытий.

А еще через три года – первая встреча с работами Захи Хадид в Музее дизайна. Эти изогнутые линии, которые казались невозможными, пока не видишь их воплощенными в металле и стекле. Архитектура будущего, которая заставляла пересмотреть все представления о пространстве. Тогда она могла часами стоять перед макетами, пытаясь понять логику этих форм, рождающихся будто из компьютерного алгоритма, но при этом органичных, как рост кристаллов.

Эти воспоминания были как старые фотографии девушки, которая когда-то носила ее имя. Амбициозная, любопытная, влюбленная в искусство. Она начинала карьеру как ассистент куратора в небольшой галерее, таскала кофе знаменитым критикам и составляла каталоги. Потом был первый самостоятельный проект – выставка молодых фотографов, которую посетили три тысячи человек за месяц. Потом консультации для частных коллекционеров, работа с аукционными домами, престижные назначения, учеба и стажировки за границей.

Она помнила острое чувство профессиональной гордости, когда впервые увидела свое имя на табличке рядом с входом в галерею: «Куратор выставки». Тогда казалось, что вся жизнь – впереди, что каждый новый проект откроет новые горизонты, что искусство способно изменить мир. И она, маленькая частица в этом безбрежном океане культуры, тоже способна на изменения.

Теперь же ее мир сузился до размеров темной спальни.

«Что со мной?» – звучал вопрос откуда-то с далеких границ сознания.

Сейчас девочка из воспоминаний казалась ей какой-то чужой, словно это было не с ней, словно это был персонаж из чужой биографии.

Этот звонок. Он прозвучал диссонансом в реквиеме апатии и буквально вытолкнул в другую реальность. Деньги? Нет, они были не причем. Муж молча обеспечивал все материальные потребности. Ее согласие было импульсивным, необъяснимым. Оно было похоже на слабый голос той прежней себя, жаждущей общения, вызова самой себе. Крошечный акт неповиновения укутавшей вязкой депрессии.

Она взяла телефон. Ее пальцы дрожали. Написала короткое сообщение: «Я согласна. Жду материалы на этот номер».

Нет, это был не страх. Чувство было больше похоже на прыжок с парашютом: когда, сделав шаг тебе еще страшно, но ты уже не можешь остановиться. Отправив сообщение, она почувствовала, легкое головокружение, словно сделала шаг в пропасть. Это было первое самостоятельное решение за долго время, не продиктованное рутиной или необходимостью.

Выбор, сделанный той частью ее личности, которую она считала окончательно погребенной под завалами разрушенного брака и химического дисбаланса в мозгу.

Где-то в глубине сознания, там, где еще теплились остатки прежней себя, шевельнулось что-то знакомое. Предвкушение? Любопытство? Или просто животный инстинкт выживания, который заставляет сделать шаг вперед, даже когда не знаешь, куда ведет дорога.

Она снова опустилась на подушку, но сон уже не приходил. Что-то изменилось в привычном ритме дня. Обычно после утренней дозы лекарств она проваливалась обратно в забытье до полудня, когда детские голоса за стеной становились слишком настойчивыми, чтобы их игнорировать. Сегодня же в теле появилось незнакомое напряжение – не тревога, к которой она привыкла, а что-то другое. Будто механизм, который месяцами работал на холостом ходу, неожиданно зацепился за шестеренку реальности.

Она подняла руку и посмотрела на ладонь в сером свете, просачивающемся сквозь щель в шторах. Пальцы дрожали. Побочный эффект препаратов, с которым она так и не научилась справляться. Но сейчас это дрожание казалось другим. Не нервозность, а предчувствие. Как дрожь перед выходом на сцену.

Сцена. Когда она в последний раз была в центре внимания? На последней выставке, которую курировала пять лет назад – «Новая геометрия пространства». Четырнадцать художников, полгода подготовки, открытие с фуршетом на двести человек. Она тогда надела черное платье от Cos, которое теперь висело в шкафу с отрезанными бирками – купленное для тех случаев, которые больше не наступали.

В гостиной послышались осторожные шаги. Голос сына: «Мама еще спит, тихо». Маленький диспетчер чужой жизни.

Она знала, что должна встать, проверить, завтракали ли они. Старший кормил младшую, следил, чтобы та поела. Ребенок, который невольно становился маленьким взрослым по необходимости.

Какая я мать? – вопрос всплыл из глубины сознания, как пузырь болотного газа. Она знала ответ, но не хотела его формулировать. Знала, что дети адаптировались к ее болезни лучше, чем она сама. Что они изобрели собственные ритуалы выживания в доме с неработающей матерью. Что младшая уже почти не просила почитать на ночь, а старший перестал рассказывать о школьных событиях.

Телефон вибрировал. Сообщение от неизвестного номера.

«Привет! Это Альбина. Высылаю работы Николь. Посмотри и скажи, что думаешь. Она очень ждет твоего мнения».

Сдержанно. Без эмодзи и восклицательных знаков. Это уже обнадеживало.

Следующее сообщение содержало ссылку на облачное хранилище. Она кликнула, не особо надеясь увидеть что-то стоящее.

Фотографии загружались медленно, строчка за строчкой. Первый кадр – женское лицо крупным планом, половина в тени, половина освещена мягким светом из окна. Не гламур, не красота для журналов. Что-то другое. Но что? Правда?

Следующий кадр – руки на фоне старой кирпичной стены. Не маникюрные руки модели, а обычные, с венами, с мелкими шрамами, с историей. Но сняты так, что эти несовершенства стали поэзией.

Она листала дальше, и что-то в груди начало оттаивать. Женские тела в городской среде – но не как объекты, а как субъекты. Женщина на фоне конструктивистского здания, где геометрия архитектуры вступала в диалог с изгибами человеческого силуэта. Ню, снятое с такой деликатностью, что обнаженность казалась естественной, как дыхание.

Она понимала! Автор понимала женское тело не как декорацию, а как территорию переживаний. Каждый кадр говорил о том, что значит быть женщиной в этом городе, в этом времени, в этой коже. Никакой пошлости, никакого мужского взгляда. Взгляд изнутри.

Профессиональные рефлексы, которые она считала погребенными под завалами депрессии, заработали с неожиданной четкостью. Композиция – смелая, но продуманная. Свет – мягкий, естественный, создающий объем без драматизма. Смысл – вот он, главное открытие. У этих фотографий была душа.

«Я все еще умею видеть красоту. Просто разучилась ее чувствовать», – мысль пришла не как откровение, а как тихое узнавание. Депрессия отняла всё, кроме профессионального зрения. Оказалось, умение видеть красоту устойчивее к химии мозга, чем способность любить или радоваться. Депрессия – это не отсутствие чувств. Это их переизбыток, заморозка от перегрева.

Она села на кровати, впервые за утро не чувствуя головокружения. Достала с тумбочки блокнот, в котором раньше записывала идеи для выставок. Нашла ручку.

Написала: «Николь. Фотопроект. Сильные стороны: понимание женской природы, деликатность, работа со светом. Архитектура как контрапункт к телу. Потенциал – высокий».

Остановилась. Рука не дрожала. Почерк был таким же четким, как раньше.

Продолжила: «Концепция: женщина и город. Диалог тела и пространства. Интимность в публичном. Название: «Территории»? Или «Женщина. Город. Время»?

Она писала и чувствовала, как в голове выстраивается структура будущей выставки. Большие принты на белых стенах. Группировка по темам: портреты, городские ню, архитектурные сюжеты. Открытие вечером, когда искусственный мягкий свет подчеркнет настроение работ.

Она закрыла блокнот и посмотрела на свое отражение в черном экране телефона. Та же размытая женщина-призрак, но в глазах появилось что-то новое. Не надежда – до надежды было еще далеко. Но любопытство. Профессиональный интерес.

Желание понять, как лучше показать эти работы. Как создать пространство, где каждая фотография зазвучит в полную силу.

Это было не просто начало. Это было возвращение. Не к прежней жизни – она понимала, что той жизни больше не существует. Но к себе. К той части личности, которая могла видеть красоту в несовершенстве, находить смысл в хаосе, создавать порядок из разрозненных произведений искусства.

Она встала с кровати.

Дневной свет едва проникал сквозь прикрытые жалюзи. За окном простирался внутренний двор, отгороженный от города бетонными стенами. Он предпочитал работать в тишине. Полумрак кабинета нарушал лишь свет мониторов. Он сидел, откинувшись в кресле и положив ногу на ногу. Правая рука опиралась о стол. График на экране упрямо стремился вверх. Каждый тик уводил его от цели. Каждый тик означал потерю прибыли и «оборотки». Завтра нужно было платить арабам за оборудование. Пока еще в долларах…

Средств на счетах хватит на два года безбедной жизни, хорошая подушка безопасности для компании, которую он так успешно оптимизировал, но вот дальше… Он нашел новых поставщиков, но валютная логистики и обменный курс – это новый налог на бизнес. Он склонил голову и посмотрел в сторону окна. Кто бы только знал, как он мечтал о том, чтобы все стало как раньше! Но как раньше уже не станет. Он это тоже знал. Прошлый год сломал все планы на выход из операционки. Ему придется снова работать. От этой мысли было не по себе. Она раздражала его. Раздражала больше, чем этот самонадеянный выскочка Кир, больше, чем этот вечно заглядывающий в рот питекантроп-переросток Константинов.

В дверь постучали. В открывшейся двери возник силуэт Виктора. «Легок на помине!» – он оторвал взгляд от графиков.

– Игорь Викторович, можно? – по-детски робко спросил Константинов.

– Да, Виктор, заходи, садись, – директор снисходительно посмотрел на него.

Константинов пересек кабинет, сел на стул и огляделся по сторонам. Его всегда пугал этот кабинет.

Темные стены давили, словно сжимая пространство до размеров исповедальни. Стеклянный стол, испещренный почти невидимыми отпечатками чужих желаний и амбиций, отражал приглушенный свет мониторов. Здесь слова застывали в воздухе, как насекомые в янтаре, становясь вечными свидетелями принятых решений.

Виктор ерзал на кресле. Он чувствовал, как потеют ладони. Ему было не по себе. Ворот футболки давил шею как удавка. Он нервничал и почти жалел о том, что пришел. В сущности, он пришел с простой просьбой, но в этом кабинете она вдруг показалась ему постыдно мелкой. Где-то в глубине души шевельнулось смутное беспокойство – как у человека, который, спасаясь от дождя, забежал в подворотню и вдруг осознал, что в темноте его окружают неясные тени.

– Что у тебя? – директор посмотрел на него равнодушно, как будто делая одолжение.

– Игорь Викторович, – промямлил Константинов неуверенно, – у меня есть просьба. Точнее не просьба, а это… Мне помощь нужна… Это, ну короче, я тут это…

– Виктор, ты так и будешь тянуть или все-таки скажешь что-то членораздельное?

– Это, короче, я денег хочу занять у вас. Мне на ипотеку на первый взнос надо, – собравшись с силами выпалил он, буквально зажмурив глаза.

Директор смотрел на него молча. Как будто изучал. Виктор заерзал на стуле и еще сильнее покраснел. Прошло больше минуты, прежде чем директор спросил:

– О чем ты мечтаешь? – голос директора был тих и вкрадчив, как звук купюр в счетной машинке. В нем слышалась интонация психоаналитика, готового вскрыть самые потаенные желания пациента.

Виктор вздрогнул и растерялся. Ему был знаком этот тихий шелестящий голос, который обычно ничем хорошим не заканчивался, но на этот раз это был голос директора. От этой мысли его лицо искривилось и передернуло. Игорь Викторович посмотрел на него удивленно.

– Мечтаю…? – он остановился, чувствуя, как в голове проносятся все его амбициозные планы. – «Гелик», – слово вырвалось помимо воли, словно кто-то другой произнес его.

– Гелик? – морщины на лбу директора стали похожими на школьные прописи.

– Чисто мужская пацанская тачка. Мощь, брутальность… – он говорил и сам не узнавал свой голос, будто озвучивал чужой сценарий, в который сам не до конца верил. – Она мне подходит. Ну и ипотека, конечно. Это в первую очередь.

Директор слушал с легкой полуулыбкой, как ученый, наблюдающий за подопытным животным, выбирающим между двумя дорожками в лабиринте. Его рука скользнула к ящику стола – размеренно, словно в замедленной съемке. Виктор почувствовал, как учащается пульс, как предательски сжимается желудок.

На стекле тускло блеснули ключи от Porsche Panamera – словно чешуя змея-искусителя. Виктор почувствовал, как внутри что-то надломилось. Все мечты и мысли растворились в холодном блеске металла. Мозг начал рисовать новые картины: взгляды коллег, полные зависти, шепот за спиной, восторженные взгляды на дорогах, уважение в глазах тех, кто раньше едва замечал его существование и девочки, делающие селфи рядом с машиной. Его машиной.

– Всё возможно, если усердно работать, – произнес директор с интонацией опытного каталы, показывающего новичку простой карточный фокус. – И быть лояльным не только к компании. Ты понимаешь, о чем я, – в его голосе не было ни обещания, ни одобрения – только констатация неизбежного.

Виктор сглотнул. Во рту пересохло, словно он несколько дней блуждал по пустыне. Ключи лежали так близко, что он мог различить каждую царапину на брелоке. Сердце колотилось где-то в горле, заглушая голос разума, шептавший о слишком серьезной ставке.

Рука дернулась вперед – едва уловимый жест, который он не смог подавить. Но что-то остановило его – может быть, последний барьер совести, а может, страх перед той пропастью, что открывалась за этим простым движением.

– Я… – он поднял глаза на директора, чувствуя себя человеком, продающим душу за призрачное обещание счастья. – Буду работать. Буду работать еще усерднее.

Директор кивнул с удовлетворением кукловода, чья марионетка исполнила особенно сложное па. Ключи исчезли в ящике так же медленно, как появились – словно приманка, которую прячут до следующего раза.

– Хорошо. Тогда всё у тебя будет, – эти слова прозвучали как констатация факта.

Виктор улыбался. В глубине души он был очень горд и доволен собой. Еще вчера, все, о чем он только мечтал было похожим на маленькую проселочную дорогу, но сегодня… Сегодня у него появилась не просто надежда, а практически прямая магистраль в шесть полос ко всему, чего он захочет.

Директор наблюдал за ним с легким наклоном головы, как наблюдают за бабочкой, неизбежно летящей на огонь. Ему не нужно было ничего говорить – эта сцена разыгрывалась в его кабинете сотни раз, и финал всегда был одним и тем же.

– Что-то еще? – директор прервал мечты Константинова.

– Ну это, я пошел работать, – ответил Константинов.

– Подождите минуточку, – директор взял в руки смартфон и набрал номер. – Кирилл Александрович, зайдите ко мне.

Виктор поморщился. Улыбка слезла с его лица.

Директор посмотрел на него с сожалением.

– Виктор, – медленно начал директор, – вот именно об этом я хотел с тобой поговорить. Твоя дисциплина. Такое поведение как сегодня – недопустимо. Я сейчас не про планерку, а про твое опоздание.

– Ну я же объяснял, что были…

– Виктор, мне это не надо знать. Надо исправиться. Я надеюсь мотивации у тебя теперь достаточно. И еще, нам приходится работать с разными людьми. Мне тоже многие не нравятся. Я бы с удовольствием некоторых уволил, но заменить их пока не кем. Поэтому, раз уж мы все в одной лодке, хочешь или нет – надо грести и присматривать за коллегами, чтобы не расслаблялись. У тебя сейчас есть все шансы сплотить коллектив. Я в тебя верю. Не все же тебе начальником отдела быть. Может быть, станешь директором филиала. А теперь иди работай.

Глаза Константинова вспыхнули. Его лицо расплылось в широкой расслабленной улыбке.

Он встал, пожал руку директору и направился к двери.

В приемной, он столкнулся с Кириллом.

– Привет, спортсмен! – Кир протянул руку. – Сколько жмешь от груди сейчас?

– Сто сорок. На подходе к полтиннику, – с гордостью ответил тот.

– Круто. А зарплату когда последний раз жал вверх? Или так и будешь протеиновыми батончиками на «авито» спекулировать?

–Это другое…, – загадочно протянул Виктор, как будто что-то не договаривая.

–Точно. Железо честнее, – Кир едва заметно улыбнулся, – но честнее всего крипта…

Константинов удивленно посмотрел на него и почесал затылок.

– Ладно, потом как ни будь расскажу. Надо же помогать коллегам повышать их благосостояние, раз премии не светят…

– Премии не светят только тем, кто не работает, – в голосе Константинова сквозила уверенность, – вот мне, например, светят!

– Кстати, главбух просила передать – документы по твоим клиентам готовы.

– Какие документы? – Виктор непонимающе смотрел на Кира.

– Не знаю. Что-то про расхождения. Сказала, ты поймешь.

Виктор напрягся.

– Я ничего не знаю про расхождения, – сказал он и сглотнул.

– Странно. Она говорила очень уверенно. Ну да ладно, наверное, ошиблась… Ладно Витя, я бы с тобой поболтал, но босс ждет, вызвал обсудить премию, – Кир засмеялся, – но, если будут вопросы по крипте, ты заходи, буду рад помочь. Вдруг однажды ты проснёшься миллиардером? Настоящие деньги делаются пока ты спишь, подумай над этим…

Кир постучал и открыл дверь кабинета.

– Лера, нужно забронировать авиабилеты и гостиницу на конец месяца, – сказал Кирилл секретарше, зайдя в ее кабинет. В его голосе звучала усталость человека, привыкшего к тому, что даже самые простые и элементарные задачи превращаются в сложные из-за чужой некомпетентности.

Кондиционер работал на полную мощность, жалюзи были наглухо задернуты, но в кабинете все равно висел воздух, в котором задыхались инициативы и как бактерии в чашке петри множились оправдания.

– А вы можете написать какую гостиницу, точные даты и на кого билеты? – начала Лера свою привычную арию избегания ответственности, попутно поправляя и без того идеально лежащую перед ней папку. Она исполняла этот ритуал так же охотно, как девушки поправляют волосы в баре при виде симпатичного парня.

– Ты сама гостиницу можешь выбрать? – спросил Кирилл, улыбаясь так, словно предлагал ей прыгнуть с крыши во имя компании или науки. – Предел – до четырех тысяч. Игорь Викторович дал добро, произнося каждое слово как эпитафию: «Времена сейчас не простые… Надо контролировать расходы… и по возможности экономить…» Многоточия звучали громче самих слов.

– Ну я так не могу, – её голос звучал так, будто она оказывает всему офису невероятную милость самим фактом своего присутствия. – Я сейчас забронирую, а потом кому-то что-то не понравится.

«Ах, священная мантра современного работника, – подумал Кирилл, – «А вдруг не понравится». Боязнь ответственности возведена в ранг искусства».

– Понимаю. Помню прошлый раз – Игорь Викторович был очень… выразителен…

– Это не я выбирала! – прокудахтала Лера.

– Знаю. Просто констатирую. Кстати, он так и не рассказал, почему вернулся на день раньше…

Лера побледнела.

– Ладно, я сам выберу гостиницу и напишу тебе подробный план операции: кто, куда, когда и в каком настроении летит, – сказал он, чувствуя, как внутри поднимается волна раздражения. Не злости, а именно раздражения. Злость была бы слишком простым чувством для этой ситуации.

– Хорошо, спасибо, а я тогда все забронирую.

«Революционное решение», – мысленно отметил Кирилл, но вслух произнес:

– Только сделай сегодня, пожалуйста. Сегодня пятница, дальше бронь можем не поймать. Я не хочу, чтобы нам снова достались номера с видом на помойку и звукоизоляцией из картона?

– Ну, сегодня я не обещаю, – протянула Лера с интонацией капризного ребенка.

– Нет, Лера. Надо сделать именно сегодня. Это не просьба, это третий закон Ньютона офисного пространства, – сказал Кирилл тихо, почти шепотом, но голос его обрел плотность, от которой хрупкие оправдания начинают трескаться по швам.

Вернувшись в свой кабинет, он принялся составлять таблицу рейсов с методичностью налогового инспектора и фантазией архитектора.

Через два часа у Леры на почте лежала таблица, достойная кандидатской диссертации по логистике.

Еще через час Лера появилась в его кабинете с лицом, предвещающим очередную порцию радостных новостей.

– С командировкой в Сибирь все хорошо, – начала она бодро, – а вот с западом… как бы это помягче… катастрофа. Все что вы написали – места закончились…

– Еще в прошлом веке? – спросил он, мысленно считая до десяти на трех языках. – Что ты предлагаешь?

– Ну… я не знаю, ну поищите еще что-нибудь сами, – предложила она голосом человека, рекомендующего другу заняться банджи-джампингом без веревки.

– А ты поискать не можешь? – он перешел на шепот, который обычно используют для объявлений войны.

– Нет, я не могу, там везде все занято, – таким же флегматичным голосом ответила секретарша.

Кирилл глубоко вздохнул. Где-то на краю сознания мелькнула знакомая картина: именно так начинал и Игорь Викторович – с тихого, вкрадчивого тона, за которым следовал ядерный взрыв. Нет, он не станет повторять этот сценарий. Он сделал глубокий выдох, словно готовился к сложной асане.

– Лера, послушай меня очень внимательно. Это не просто бронирование. Это четыре месяца подготовки, которые превратятся в тыкву. Это деньги, которые испарятся как скидки после черной пятницы. Это контракты, которые уплывут к конкурентам. И штрафы за срыв тендера, которые свалятся на нас как снег на голову в июле. Про июль я буквально. Понимаешь масштаб трагедии?

Лера пожала плечами, демонстрируя равнодушие космических масштабов – такое, которое обычно проявляют к судьбам далеких галактик.

– Ну я же не знала, что так все серьезно…

– Лера, это лето. Сезон отпусков. Люди рассыпаются по стране как тараканы от света. Кто на природу – дышать свежим воздухом и жаловаться на комаров. Кто в города – фотографировать достопримечательности и покупать магнитики. Это нормально, что мест нет. Люди бронируют все за год вперед, как билеты на концерт любимой группы.

Кирилл говорил вкрадчиво и тихо, стараясь сохранить остатки терпения. Но уже вот-вот готовый трансформироваться в какого-то офисного монстра и разнести все вокруг.

– Ха! Нашли куда ездить! Других мест что ли нет? – воскликнула Лера с таким удивлением, будто узнала о существовании гравитации.

– Нет, представь себе! – с горечью усмехнулся Кир осознавая абсурдность ситуации. – Заграница теперь не работает. Да здравствует внутренний туризм и экологическая катастрофа на родных пляжах! Давай ищи, где нам приткнуться. Я тоже подключусь к этому увлекательному квесту. Договорились?

– Хорошо, – ответила Лера и исчезла, оставив за собой лишь легкий аромат безразличия.

Через полчаса Кирилл заглянул к ней с надеждой, которая еще теплилась в его груди.

– Ну что, есть результаты?

– Нет… – протянула она с той же интонацией, которой обычно сообщают о том, что кончился сахар.

– А искала?

– Ну да…

– Точно? – задал он риторический вопрос, уже зная ответ и наслаждаясь этим моментом предсказуемости.

Он понимал, что в офисе все врут. Разница только в таланте

– Ну да… – повторила она, уставившись на него с видом обиженной невинности.

– Ладно, если бы искала по-настоящему, то нашла бы. Вот тебе готовое решение: название гостиницы, сайт и мейл. Подарок судьбы. Нужно шесть номеров.

– Хорошо, сейчас напишу им.

Когда Лера наконец сообщила об успешном бронировании, Кирилл поймал себя на том, что машинально массирует виски. Привычка, приобретенная за год работы с Игорем Викторовичем. Фантомная боль от предстоящего разговора уже начинала пульсировать в затылке – директор обязательно найдет повод для творческой критики.

Еще через час на экране смартфона вспыхнуло и погасло пуш-уведомление, как падающая звезда в цифровом небе. Он открыл приложение авиакомпании и проверил свою коллекцию предстоящих путешествий.

Одной брони не хватало. Кирилл открыл почтовый ящик и нашел письмо с дублем брони, лежащее там как подарок от доброй феи.

Он только собирался внести недостающий билет в приложение, как раздался звонок.

– Кирилл Александрович, зайдите ко мне.

В приемной Кирилл столкнулся с Константиновым. Войдя в кабинет, он застал директора за привычным ритуалом гипнотизирования биржевых котировок. Повернув голову в сторону Кирилла, директор произнес:

– Кирилл, вы же человек разумный… Вам, надеюсь, понятно, что Виктор в компании не для красоты.

– Я бы с вами согласился, но тогда мы оба окажемся неправы, – ответил Кирилл, растягивая слова так, словно объяснял очевидные вещи особенно медленно соображающему ребенку.

– Как вам будет удобно. Вы, конечно, можете сколь угодно долго играть в профессиональную гордость. Или можете сразу делать все как надо. У меня нет времени разбираться в тонкостях вашей борьбы за справедливость.

Кирилл едва заметно улыбнулся.

– Вот и отлично. Умность всегда побеждает гордость. Кстати, – продолжил директор елейным голосом, – Кстати, Кирилл Александрович, я тут слышал, что вы неплохо разбираетесь в криптовалюте?

Кир удивлённо посмотрел на него, прекрасно понимая, на чьих ногах эта информация пришла к директору.

– Да так… Не сказать, чтобы очень хорошо… Знаю несколько токенов…

– А мне сказали, что вы прямо-таки профессионал и даже имеете свой портфель в крипте…, – директор внимательно смотрел на него анализируя каждое микродвижение мышц на лице.

– А к чему вопрос? – Кир вскинул брови.

– Вы же слышали, арабы хотят стейблкойны… Мне нужен кто-то, кто разбирается во всем этом. Я решил спросить у вас. Мне нужен помощник. Тот, кто снимет с меня часть работы. Поверьте, к своим людям я бываю очень щедр и никогда не забываю их заслуг. Во всяком случае, сможете рассчитывать не только на премию. Имейте это ввиду, – директор продолжал следит за его реакцией.

– Большая ответственность… Но я подумаю, как этот вопрос можно решит наиболее выгодным способом для компании.

– Отлично, значит договорились! – директор улыбнулся и хлопнул в ладоши. – Да, забронируйте, пожалуйста, еще один номер на мое имя.

– Только отель?

– Билетами займусь сам. Спасибо, Кирилл Александрович.

Кир встал с кресла и направился к выходу.

«Понедельник у Леры будет незабываемым, – подумал Кирилл, возвращаясь в свой кабинет, – Пожалуй, и у меня тоже. Жизнь превращается в увлекательный квест на выживание в корпоративных джунглях».

#4

«Почему она решила сдаться? Жажда жизни, инстинкт самосохранения… Природа создала человека слабым, эволюция максимально приспособила к жизни, но тогда почему? Почему она не стала бороться? Почему она замкнулась и выбрала такое бессмертие, вместо жизни?» – этот вопрос не давал ей покоя с тех пор, как она согласилась организовать эту выставку.

Последние две недели для нее начинались одинаково.

Она просыпалась от ужасающего чувства «дежавю», преследующего по утрам. В памяти всплывали образы, которые она тщетно пыталась отогнать от себя. Не думать об этом было выше ее сил. Каждый раз мысли возвращались к одному и тому же сценарию: больница, траурный зал, урна с прахом на следующий день. И воспоминания, от которых сердце сжималось и на глазах выступал молчаливые слезы.

Она отводила детей, возвращалась домой и садилась за кухонный стол. Если бы не следы детских пальчиков, то кухня пахла бы вчерашним ужином и одиночеством. Чай остывал в ее любимой кружке, пока она листала фотографии. Пятьсот снимков пролетали, как чужая жизнь, которую она пыталась понять. Каждый кадр завораживал. Каждый снимок говорил так громко, что хотелось закрыть глаза.

Из пятисот она отобрала сто восемьдесят. Потом сто пятьдесят. Дальше рука застывала над экраном. Убрать еще несколько значило предать что-то важное. Что-то, чего она не могла назвать.

Что-то ускользало от нее, словно она смотрела на мир через запотевшее стекло и никак не могла его протереть.

Она вспомнила, как Альбина позвонила на следующий день, когда солнце едва проглядывало сквозь летние тучи. В ее голосе было что-то сломанное – как у человека, который плакал всю ночь, но теперь слез больше не было.

– Она вчера спросила, помню ли я наш детский двор. Песочницу под тополем, где мы строили замки. Я сказала – конечно, помню. А она… она засмеялась таким странным смехом. Будто вспомнила что-то, чего я не знаю.

В трубке было слышно, как Альбина курит – затягивается глубоко, делает паузу пропуская дым через легкие и медленно выдыхает.

– Знаешь, что меня пугает больше всего? Она спокойна. Впервые за полгода не мечется, не ищет новых врачей, не читает форумы до утра. Просто лежит и смотрит в окно. Как будто уже там.

Она стояла посреди темной спальни, одной рукой раздвигая шторы, другой так сильно прижимала телефон, что он почти обжигал ухо. За окном кто-то заводил машину, хлопали подъездные двери – обычная жизнь текла мимо, не замечая, что где-то кто-то с каждым днем угасает.

– Николь сделала выбор, – Альбина говорила все тише, будто боялась, что ее услышат. – Вчера врач пришел, принес результаты анализов. Сказал про новый протокол лечения. Она выслушала и покачала головой. Просто покачала. Выбрала жизнь вместо лечения. Настоящую жизнь – последние месяцы среди людей, которых любит, а не в больничных коридорах под капельницами и обреченно сочувственными взглядами врачей и персонала.

Такое решение требовало воли. Не принять. Следовать.

Она включила моноблок, открыла список галерей и впервые за последние дни почувствовала, что не справляется. Эмоции перекрывали кислород. Как будто под этим списком был не сайт с адресами, а чья-то последняя надежда.

Она выписала все галереи и пространства, которые хоть как-то могли подойти под формат. Тяжело вздохнув, снова прошлась по списку, как будто боялась что-то пропустить. Три площадки из почти двух десятков. Остальные – скорее витрины для местных художников-любителей с пресными синтетическими пейзажами, невнятными натюрмортами и прочими замшелыми салонными сюжетами, которые люди по ошибке называют искусством.

Дрожащими пальцами она набрала номер. Директор выставочного зала выслушал ее внимательно и даже заинтересованно – она чувствовала, как он что-то записывал. Изредка хмыкал. Он отказался вежливо, почти ласково. План выставок расписан на год вперед, плюс сейчас проходила персоналка популярного сибирского автора.

– Понимаете, – сказал он в конце, – мне очень жаль вашу подругу. Но наш зал подчиняется музею. Сейчас даже частые галереи выживают на энтузиазме и госгрантах. Мы не можем себе позволить…

Он не закончил фразу. Просто было не нужно.

Второй звонок. Новый зал в историческом центре. Молодой голос полный искреннего интереса, энергии и энтузиазма:

– Какая мощная история! Какая идея! Великолепная концепция. Мы бы и сами хотели организовать такую выставку, но для такого масштаба у нас, к сожалению, недостаточно площадей. А работ действительно много? Может как-то можно уменьшить формат постеров?

– Сто пятьдесят, – ответила она и вдруг поняла, что это не просто цифра. Это сто пятьдесят кусочков души человека, который скоро исчезнет.

Последним в ее коротком списке было большое арт-пространство на другом конце города. Она попросила Альбину отвезти ее туда. Договорилась на завтра. Та приехала без четверти пять, лицо осунувшееся, глаза красные. Попали в пробку. Машина ползла как улитка по стеклу. Приехали за полчаса до закрытия.

Она помнила это помещение. Почти все левое крыло на четвертом этаже торгового центра. Руководитель пространства встретил их у входа – мужчина лет шестидесяти в очках с цветными стеклами, в джинсах и клетчатой рубашке. Он походил на университетского профессора по истории искусств, который случайно заблудился в торговом центре.

В зале рабочие начинали монтаж новой выставки. Пахло краской и пылью.

– Покажите, что у вас есть, – попросил он, и Альбина достала планшет дрожащими руками.

Он медленно листал работы. Очень медленно. Она видела, как меняется его лицо – сначала обычный профессиональный интерес, потом удивление, потом что-то еще. Она испытывала странное ощущение, которое заставляло ее сердце биться быстрее.

– Боже мой, – прошептал он, остановившись на одной из фотографий. – Это… это невероятно. Особенно сейчас, когда социальные сети создали миллионы фотографов и убили фотографию как искусство.

Он продолжал листать альбом. Альбина нервно сжимала ремешок сумки.

– Сильно, – сказал он наконец, снимая очки и протирая стекла носовым платком. – Очень сильно. Я таких работ давно не видел. Кто автор?

Альбина открыла рот, но слова застряли у нее в горле. Он вежливо ждал ответа.

– Моя… – голос треснул пополам как виниловый диск. – Моя подруга.

Он понял все без дальнейших объяснений. Долго молчал, глядя то на планшет, то на Альбину.

– Она сможет быть на открытии? – спросил он тихо.

– Да. Но…

– Понимаю. – Он кивнул. – Хорошо. Мы берем выставку. Все организационные расходы – на вас, мы даем только пространство. Но я сделаю все, что смогу.

– Через месяц мы будем готовы, – сказала она, чувствуя, как внутри что-то сжимается от облегчения. – Можем начать монтаж за неделю до открытия?

– Конечно. У нас как раз закончится текущая экспозиция. – Он помолчал, глядя на них поверх очков. – Скажите, а что дальше будет с работами?

– Мы хотим найти поддержку благотворительных фондов, показать выставку в других городах. Дело в том, что моя подруга… – голос Альбины снова дрогнул.

Мужчина долго смотрел на девушку. В его взгляде было столько сочувствия, что хотелось заплакать.

– Ничего нельзя сделать?

– Она отказалась от лечения.

– Жаль, – ответил он, доставая из кармана визитку. – Очень жаль. Но знаете что? Я попрошу своих друзей помочь с организацией, свяжусь с прессой и телевидением. Жду вас на монтаж через три недели. Если будут вопросы – звоните в любое время.

Вернувшись домой, она села за стол и начала считать. Печать холстов, рамы, организация… Цифры складывались в сумму, от которой кружилась голова. Она писала числа на листке бумаги, зачеркивала, писала снова. Рамы оказались дороже, чем думала. Печать – еще дороже.

Решила убрать живую музыку, но передумала. Без музыки открытие будет похоже на поминки.

Телефон лежал рядом, темный и молчаливый. Юрий мог помочь, она это знала. Но просить деньги всегда было унизительно. А просить деньги на последнюю выставку человека, которого скоро не станет…

Собравшись с силами, она набрала первые три цифры его номера. Положила трубку. Набрала снова, отключила. Села на диван, обхватила колени руками и позволила себе заплакать – уже который раз за все эти дни.

Она выбрала лучшие работы, загрузила в облако и отправила ссылку с коротким сообщением на мессенджер: «Юра, привет! Посмотри работы. Нужна помощь».

Через несколько минут раздался звонок. Голос бодрый – она забыла про разницу в четыре часа, у него еще был рабочий день.

– Слушай, – сказала она без предисловий, – мне нужен совет.

– И тебе, привет. – Он явно улыбался. – Что случилось? Вернулась к проектам?

Она молчала, подбирая слова. Как объяснить? Как рассказать о том, что нельзя рассказать?

– Организую выставку. Для меня это некоммерческая история.

– И? – Он явно был в хорошем настроении. – В чем проблема?

– Автор. Молодая девушка, она умирает и… Она отказалась от лечения.

Повисла пауза. Долгая. Звенящая. Она слышала, как он что-то пишет.

– Прощальная выставка?

– Надеюсь, что нет, но времени мало. Возможно, не прощальная, но последняя.

– Понятно. – Его голос мгновенно стал другим – серьезным, рабочим. – Где планируете показывать?

– Арт-пространство на северо-западе. Пространство дают бесплатно, но все расходы на нас.

– Я так понимаю дело в деньгах? Сколько нужно?

Она назвала сумму. Он присвистнул.

– Много. У фонда таких денег на разовые проекты нет, ты же знаешь наши правила и процедуры. Но… – он помолчал. – А дальше, что планируете? После первой выставки?

– Хотим показать в других городах. Если найдем поддержку.

– Вот это мне интересно. Работы, конечно, сильные. Думаю, фонд может взять проект под крыло. Организовать турне по регионам.

– Серьезно?

– Вполне. Социально значимые проекты – это то, что нам нужно. Тем более, такие сюжеты. Свежий взгляд. Только сначала сделай первую выставку, получи отзывы прессы. А дальше поговорим.

– Спасибо. Я не знала, к кому обратиться…

– Обращайся всегда. – В голосе появилось что-то теплое. – В остальном ты как? Как муж, дети?

– Все в порядке. Спасибо, что спросил. И спасибо за помощь. Будет здорово, если приедешь на открытие.

– Не обещаю, но постараюсь, – ответил он сухо и отключился.

После разговора она долго сидела, глядя в окно, где отражалась ее гостиная и первые вечерние огни в соседних многоэтажках. Люди жили обычную жизнь, в которой их завтра обязательно наступит. А у нее теперь была хотя бы небольшая надежда на будущее проекта.

Утром она позвонила Альбине. Голос дрожал от невысказанного предчувствия. попросила отвезти ее к Николь в студию. Нужно было спланировать экспозицию. Ей очень хотелось оказаться там, где рождались эти работы.

Альбина заехала в пятнадцать минут десятого.

Она только успела отвести детей и ее волосы хранили остатки аромата утреннего завтрака разносившегося по коридорам детского сада.

Студия оказалась меньше, чем она представляла. Небольшая комната в бывшем здании фабрики, переделанной под офисные помещения.

Запах старых стен и сырой известки ударил в нос еще на лестнице. Альбина открыла дверь ключом, который носила на одной связке со своими.

– Ника в больнице, – сказала Альбина, не поворачиваясь. Ее плечи напряглись – Последнее обследование. Я уговорила. Так что сможем спокойно все посмотреть. Время есть.

Комната оказалась крошечной и больше походила на съемную квартиру какого ни будь студента, где каждый сантиметр был приспособлен под работу.

В углу у окна стоял черный фотофон на металлической стойке. Ткань с едва заметными пятнами и разводами была замята от частого использования. Рядом белый фон, скрученный в рулон и прислоненный к стене. Его края пожелтели от времени.

Два софита на треногах были развернуты под разными углами – один светил прямо, второй рассеивал свет через большой зонт. Провода змеились по полу, кое-где закрепленные скотчем. Круглый отражатель валялся рядом, его серебристая поверхность мерцала от света из окна.

В противоположном углу притулился небольшой потрепанный диванчик, обтянутый выцветшей коричневой тканью. На нем лежал клетчатый плед – коричнево кремовая клетка, такая теплая и такая мягкая, что непременно хотелось в нее закутаться. Здесь, наверное, сидели те женщины, которых снимала Николь, ожидая, пока она настроит свет.

На столе у противоположной стены стоял старый фотоувеличитель – массивная черная конструкция с механическими колесиками позиционирования и лампой с объективом, который поблескивал в полумраке. Рядом компьютер в потертом корпусе, с новым монитором покрытым тонким слоем пыли. Струйный принтер формата А4 примостился сбоку, его лоток был заполнен фотобумагой.

Мусорная корзина под столом переполнена обрезками. Белые полоски и квадратики разных размеров, некоторые с цветными полосами тестовых отпечатков. На подоконнике стояла недопитая бутылка минеральной воды без газа, на этикетке расплывались следы мокрых пальцев.

Запах в студии был особенным – смесь фотореактивов, подгоревших на глянцевателе фотографий, старой бумаги и еле уловимого аромата женских духов. Стены дышали творчеством и одиночеством, здесь рождались те самые взгляды, которые теперь смотрели с развешанных повсюду фотографий. Фотографии висели просто приколотые кнопками к обоям. Несколько сот глаз смотрели с каждого угла. Живые, грустные, смеющиеся, потерянные.

Она смотрела вокруг и чувствовала кожей все эти взгляды.

– Сколько их здесь? – Она медленно повернулась, и сердце заколотилось, как будто комната внезапно стала слишком мала для всех этих судеб.

– Ника никогда не считала. – Альбина пожала плечами и вздрогнула, будто от холода. – Говорила, что это как считать вздохи.

– Вдох. Выдох. Интересное сравнение, – она пробежалась кончиками пальцев по нескольким снимкам на стене. Текстура шершавой бумаги казалась теплой и живой.

– Да. Она вообще странно говорила об искусстве. Не так, как обычно говорят профессионалы

– А как?

– Как человек, который дышит, – Альбина произнесла это очень тихо и ее слова растворились в пыльном воздухе студии.

На столе лежали свежие стопки отпечатков, некоторые еще липкие от проявителя. Она взяла верхний – женщина лет сорока на фоне автобусной остановки. Лицо усталое, с морщинками у глаз, как трещины на засохшей земле, но глаза… В глазах было что-то неподдающееся. Достоинство, наверное. Или просто упрямство жить дальше несмотря ни на что.

– Ника знала их? Тех, кого снимала? – спросила она, перекладывая фотографии в стопке.

Альбина подошла к окну, открыла створку и достала сигарету. Пальцы едва заметно дрожали. Холодный воздух ворвался в комнату, принеся запах дождя, пыли и теплого асфальта.

– Нет. Она просто подходила к чужим женщинам на улице. Улыбалась, смотрела на них. Просила показать лицо. – Затянулась и выдохнула дым в сторону. Ее губы дрогнули. – Знаешь, я иногда думала, что она ищет себя в каждой из них.

– Что значит – ищет себя?

– Не знаю. – Альбина смотрела в окно, стеклянными глазами, провалившимися в пустоту. – Может, ту женщину, которой хотела быть. Или, которой боялась стать.

– Почему они соглашались?

– Вот что удивительно – мало кто отказывался. А она же не была… привлекательной. Обычная девушка, худая, в потертых джинсах. Но люди ей доверяли.

– Доверяли что?

Альбина отвернулась к окну, но в стекле отражалось ее лицо – красные веки, сжатые губы. Она прикрыла глаза ладонью, и плечи вздрогнули.

– Показать себя настоящими, – голос прозвучал хрипло, как будто слова царапали горло на выдохе.

Она перебирала фотографии, и в каждой работе было что-то общее. Не техника – хотя техника была безупречной. Не композиция – хотя каждый кадр выстроен идеально. Взгляд. Николь смотрела на женщин по-особенному. Без оценки, без желания что-то получить взамен.

– Вот эта должна висеть первой. – Она подняла фотографию девушки у входа в старое здание техникума. – Она встречает. Смотри – девушка стоит на пороге. В буквальном смысле. И зритель тоже будет стоять на пороге.

– Я этого не понимаю. – Альбина села на единственный стул и ее руки безвольно повисли. – Как у тебя получается видеть все эти связи?

– Что именно ты не понимаешь?

– Как ты строишь связи между фотографиями, между ними и зрителем. – Альбина провела рукой по лицу. – Для меня это просто снимки подруги.

– А для меня – целая жизнь, – ее голос стал тише и задумчивее.

– В чем разница?

Она присела рядом с Альбиной на пол, и их колени почти соприкоснулись. Пол был холодным даже через джинсы, но сейчас это было не важно. Тепло чужого тела было успокаивающим.

– Снимки подруги ты любишь, потому что любишь подругу. А то, как человек жил, ты либо понимаешь, либо нет. Независимо от того, кто рассказал его историю, – она говорила это медленно, словно подбирая слова.

Они разложили все фотографии на полу. Получился ковер из женских судеб – черно-белые лица, улыбки, слезы, морщины, родинки, шрамы. Она сняла кеды и пошла босиком между снимками.

– Как ты понимаешь, что подходит? – Альбина обняла колени, едва заметно раскачиваясь на стуле. – Я смотрю на них, и все кажутся одинаково важными.

– Потому что ты смотришь сердцем, – пальцы ее ног слегка сжались цепляясь за неровности пола.

– А ты?

– Глазами. – Она подняла еще один снимок. Пальцы оставили на фотобумаге едва заметные отпечатки. – Сердце слепо к композиции.

– Зато видит то, что глаза пропускают, – Альбина качнулась вперед, обхватив колени еще крепче.

– И что же ты видишь?

– Любовь. – Альбина говорила тихо, почти шепотом. Ее глаза заблестели влагой, – В каждом снимке Николь есть любовь к этой женщине. К незнакомой женщине на автобусной остановке, у здания, рядом с окном…

– Я не просто понимаю. Я чувствую. – Она остановилась возле портрета пожилой женщины с морщинистыми руками и тихо, почти шепотом добавила, прикрыв глаза – примерно, как музыку. Одна нота к другой. Несовпадение слышно сразу.

– А если я не слышу? – в голосе Альбины прозвучало что-то похожее на детскую обиду.

– Значит, у тебя другой слух. Вот эта – рядом с ней должен висеть снимок молодой девушки. Контраст возрастов, но одинаковое выражение глаз. Указательный палец несколько раз пролетел от одной фотографии к другой.

– И какое?

– Знания. То, что женщина знает о жизни просто потому, что она женщина, – ее дыхание стало глубже.

Альбина молчала, глядя на фотографии. Веки часто моргали. Потом тихо сказала:

– Иногда кажется, что ты понимаешь ее лучше меня, – и ее губы дрогнули от едва сдерживаемых слез.

– Нет. Я понимаю ее работы. Это разные вещи.

– А мне хотелось бы понимать работы, – Альбина прижала кулаки к глазам вытирая слезы.

– Почему?

– Тогда я была бы ближе к ней. К той части, которую она никому не показывала, – всхлипнула и тут же зажала рот ладонью.

Она подняла серию снимков – обнаженные женские тела у окна, свет падал мягко, как ткань, превращая кожу в мрамор а волосы в застывший металл.

– Думаю эти работы должны висеть отдельно. В конце всей экспозиции.

– Почему? – Альбина взяла одну фотографию.

– К обнаженности надо привыкнуть. Зрителю нужно время, чтобы увидеть в этих телах не объект, а субъект. Не то, на что смотрят, а того, кто смотрит в ответ.

– Но они же не порнография.

– Нет. Но люди привыкли видеть женские тела определенным образом. – Она села рядом с Альбиной. – Тело как товар, как украшение, как объект желания. А Николь снимала тело как храм для души.

– Храм для души… – Альбина повторила медленно, проведя языком по нижней губе. – Красиво сказано.

– Это не просто красивые слова. Я правда так думаю.

– Знаешь, что мне сказала Николь? – Альбина обняла колени, раскачиваясь на полу. – Когда я спросила, почему она никому не показывает работы.

– Что?

– «Потому что не готова отвечать на вопрос, зачем я это делаю», – Аля сжала губы.

– А сейчас готова?

– Она сказала мне вчера: «Аля, я больше не боюсь быть плохим фотографом. Боюсь не успеть быть хорошим человеком», – ее голос дрогнул на последних словах.

– Что она имела в виду?

– Понятия не имею. – Альбина прижала колени к груди. – Николь всегда говорила загадками. А теперь у меня нет времени их разгадывать.

– Когда знаешь, что умираешь, многие страхи становятся смешными.

– Но не все.

– Не все. Она боится, что люди не поймут.

– Поймут те, кто должен понять.

– Откуда ты знаешь? – Альбина посмотрела ей прямо в глаза, как будто искала в них подтверждение.

– Потому что искусство всегда находит своего зрителя. Рано или поздно.

Когда они закончили, на полу лежало сто двадцать фотографий, разложенных по группам. История о том, что значит быть женщиной в этом городе, в это время. История, рассказанная другой женщиной.

Альбина встала и подошла к окну. Ноги онемели от долгого сидения, она слегка покачнулась. Солнце садилось за крышами бывшей фабрики, и тени фотографий на стенах становились длинными, как пальцы.

– Она увидит выставку? – прошептала Альбина чуть слышно.

– Увидит.

– Откуда ты знаешь?

Она не ответила сразу. Собирала фотографии в стопки, аккуратно, как колоду карт. Ее движения были медленными и осторожными.

– Потому что она должна открыть эту выставку.

– А если не успеет? – голос Али сорвался на шепот.

– Тогда откроем мы. – Она выпрямилась, держа стопку снимков. – И это тоже будет правильно.

– Почему?

– Потому что иначе все это не имеет смысла.

– А если имеет смысл только для нас?

– Этого уже достаточно.

Домой ехали молча. Она долго сидела в машине, держа папку на коленях. Фотографии внутри казались живыми – она чувствовала, как они дышат, как пульсируют. Вечером, накормив и уложив детей спать она села у окна гостиной на подоконник и еще долго изучала каждую работу. Глаза щипало от слез, но она не могла остановиться, как будто хотела заглянуть за объектив.

Альбина позвонила через два дня. Голос радостный и взволнованный, словно у девочки, которая только что узнала, что исполнится ее самое заветное желание.

Они встретились в кафе на первом этаже старой сталинки. Высокие потолки, массивные окна, сквозь которые лился неяркий летний свет. Официантка за стойкой читала что-то в телефоне, кутаясь кардиган и изредка поглядывая на немногочисленных посетителей. Где-то тихо играла инструментальная лоу-фай музыка, смешиваясь с негромким гулом кофемашины.

За окном проспект жил своей размеренной жизнью. Пальцы нервно поглаживали керамику. Редкие прохожие неторопливо шли под тенью деревьев. Листья шелестели от легкого ветерка, создавая живые размытые тени на асфальте.

Альбина сидела напротив, обхватив чашку ладонями. Рассказывала взахлеб, как Николь вчера попросила отвезти ее к одной из бывших клиенток.

– Представляешь? – Глаза Альбины сияли. – Она дала деньги! Все деньги! Всю сумму!

Она смотрела на это сияние и чувствовала, как улыбка застывает на губах. Радость бывает хрупкой. Особенно когда знаешь то, о чем радующийся еще не догадывается. Он почувствовала, как что-то сжимается в груди.

– Значит, готовим файлы к печати, – сказала она и замолчала.

В голове пульсировала одна единственная мысль: «Как объяснить Альбине, что в искусстве есть свои жестокие законы? Что иногда приходится выбирать между тем, что правильно для людей, и тем, что правильно для искусства?» Ее ладони стали влажными.

Альбина перестала улыбаться. Брови медленно сдвинулись к переносице. Она медленно поставила чашку на блюдце и керамика тихо звякнула.

– Что случилось?

– Есть одно «но»…

Серебряное кольцо на большом пальце Альбины дрогнуло. Начало медленно поворачиваться.

– Возможно, выставка откроется без нее.

Кольцо замерло. Альбина смотрела, не моргая. Ее дыхание стало поверхностным.

– Как это… без нее? – Голос стал тише, и она почти прохрипела. – Это же ее выставка.

– Да. – Она отвела взгляд к окну, где мужчина в серой ветровке неторопливо выгуливал маленькую собаку. Пульс участился, но она знала, что нужно всеми силами сохранять спокойствие, – Заказ огромный. Типография может не успеть. Может что-то пойти не так… Мало ли… Я не буду переносить открытие. И тем более не отменю.

Кольцо крутилось быстрее. Она начинала припоминать эту привычку Альбины – чем сильнее волнение, тем быстрее движение.

– Это невозможно. – В голосе Альбины появилась твердость, но ее руки дрожали. – Это же Ника.

Внутри всё сжалось, но она не могла позволить себе смягчиться. Не сейчас…

– Нет. Это неудобно. И это разные вещи. Я знаю, что это Ника. – Слова прозвучали резче, чем хотелось. – Но выставка важнее.

Альбина медленно опустила чашку на стол. Смотрела так, словно видела ее впервые. Глаза широко распахнулись, в них промелькнуло что-то похожее на боль.

– Как это может быть важнее? – Она произносила каждое слово медленно, едва шевеля губами. – Ты же знаешь, зачем мы все это делаем.

– Нет, не знаю. Зачем? – она скрестила руки на груди.

– Чтобы она увидела. Чтобы поняла, что ее работы ценят. Чтобы не умерла с ощущением, что прожила жизнь зря.

Она думала о том, что Альбина не понимает главного: художник не живет ради признания. Николь снимала не для того, чтобы кто-то смотрел. Она снимала, потому что не могла не снимать. Даже когда рядом никого не было, даже когда боль была такой сильной, что руки дрожали. Ее собственные пальцы машинально сжались в кулаки.

– А я думаю по-другому.

– Как? – Альбина наклонилась вперед. Кольцо снова задвигалось.

– Иначе.

Она сделала глоток кофе. Горьковатый, уже остывший. За окном женщина в джинсовой куртке остановилась покурить и куталась в ветровку от налетевшего ветерка. Прислонилась к стене дома, задумчиво глядя на проспект. В кафе запахло дождем, который собирался где-то за горизонтом.

– Николь уже не первый год знает, что умирает. И она продолжала снимать, – она почувствовала как напрягаются плечи, – каждый день. Это значит, что для нее фотография была важнее смерти.

– И что это значит? – Альбина откинулась на спинку стула, но кольцо продолжало вращаться.

– А то, что если мы делаем выставку ради Николь, то после ее смерти выставка теряет смысл. Становится памятником. – Она встретила взгляд Альбины не отводя глаз. – А если мы делаем выставку ради ее работ, то она будет жить дальше. Поедет по городам, как она и хотела.

– Но сначала ее должна увидеть она сама, – голос Альбины стал почти умоляющим.

– Почему?

– Как почему? – Альбина распахнула глаза, моргнув несколько раз подряд. – Потому что это справедливо.

– Если бы мир был справедлив, таланты не умирали бы молодыми. Справедливость и искусство – разные вещи, – она отчеканила каждое слово, чувствуя, как сжимаются губы.

– Нет, не разные. – Альбина подалась вперед, готовая спорить. Кольцо крутилось быстрее, нервно. На шее проступили красные пятна, – ты не понимаешь. Она моя лучшая подруга.

– Понимаю. Именно поэтому ты не можешь быть объективной.

– А ты можешь?

– Пытаюсь, – она почувствовала, как в горле пересохло.

– И не больно? – В голосе появилась злость. Руки Альбины сжались в кулаки, – Тебе не больно думать, что человек может умереть, не увидев результат всей своей жизни?

Она замолчала. Ей было больно. Так больно, что иногда просыпалась от этой боли. Но она знала: если начнет принимать решения сердцем, выставка станет другой. Станет историей о том, как жалко умирающую девочку с фотоаппаратом. А Ника заслуживала большего.

– Больно. Очень больно. Но если я начну принимать решения сердцем, выставка превратится в поминки. А работы Николь этого не заслуживают.

– Заслуживают чего? – Аля нахмурилась.

– Снисхождения. Жалости. «Посмотрите, как трогательно – умирающая девушка фотографировала», – она говорила, но каждое слово давалось с трудом.

Альбина побледнела. Кровь отхлынула от лица, оставив бледные пятна под глазами. Кольцо замерло.

– Ты думаешь, люди будут так думать?

– Некоторые будут. И тогда они не увидят главного.

– Чего главного?

– Что Николь была настоящим художником. Не больной девочкой с фотоаппаратом, а художником.

Альбина допила кофе и долго сидела молча. Крутила пустую чашку в руках. Керамика тихо скрипела о блюдце. Кольцо поворачивалось медленно, задумчиво. Веки опустились, будто она пыталась рассмотреть что-то внутри себя.

– Знаешь, что она мне вчера сказала? – спросила наконец, поднимая глаза.

– Что?

– «Я не хочу, чтобы люди жалели мои фотографии. Хочу, чтобы видели». – Альбина подняла глаза. Кольцо остановилось. – Дословно так и сказала.

В ее груди что-то дрогнуло.

– Видишь. Она понимает разницу.

– Понимает. Но все равно хочет увидеть выставку, – Альбина потерла висок пальцами, – И знаешь, что еще она сказала?

– Что?

– «Если я умру до открытия, не отменяй. Обещай, что не отменишь», – голос стал глуше, словно пробиваясь сквозь вакуум.

– Она это сказала?

– Вчера вечером. Когда ей стало совсем плохо и она думала, что не доживет до утра, – я уже хотела вызывать скорую.

– Но дожила.

– Дожила. И утром спросила, согласилась ли я, – она попыталась улыбнуться, но улыбка превратилась в кривую гримасу.

– И что ты ответила?

– Что согласилась. Но все равно хочу, чтобы она увидела. – Альбина встала и взяла сумочку дрожащими пальцами. – Не как подруга хочу. Как человек.

– Альбина…

– Иногда я думаю, что ты слишком холодная для этой работы. – Она надела легкую куртку, не поднимая глаз. Кольцо снова на месте.

– Ты ничего обо мне не знаешь, – ее слова прозвучали с каким-то хрустом.

– Может быть. – Альбина остановилась у двери приоткрыв ее. – Но знаешь, в чем разница между нами?

В кафе потянуло свежим воздухом и запахом дождя. Официантка подняла голову от телефона, почувствовав сквозняк.

– В чем?

– Ты боишься, что люди не поймут искусство. А я боюсь, что искусство забудет о людях, – выходя из кафе Аля обернулась дверях. На ее глазах блестели слезы, – но мы же сделаем все, чтобы она увидела?

– Все, что в наших силах.

– Обещаешь?

– Обещаю.

Альбина ушла. Дверь закрылась. Она осталась сидеть за столиком. Пальцы машинально скользили по керамике. Она, смотреть на две пустые чашки и думать о том, что иногда любовь к человеку и любовь к искусству – вещи не противоположные, а дополняющие друг друга. Что искусство без любви к людям, возможно, вообще не искусство.

За окном женщина в джинсовой куртке докурила и пошла дальше. Первые капли дождя ударили по стеклу. По проспекту медленно проехал троллейбус, почти пустой в этот прохладный летний день.

Звонок из типографии пришел в четверг утром. Она ждала его три дня, и каждый раз, когда телефон молчал, пальцы сами собой сжимались в кулаки.

– Первая партия готова, – сказал директор. Его голос звучал устало, но в нем слышалось удовлетворение. – Можете забирать.

У нее перехватило дыхание.

– Точка черного правильная?

– Приезжайте, сами увидите. Но думаю, останетесь довольны.

– Думаете или знаете? – ее голос прозвучал резко.

– Знаю. Работаю в этом деле двадцать лет.

Она взяла такси. В машине сидела молча, смотрела в окно и пыталась не думать о том, что, если отпечатки опять окажутся бракованными, времени на третью попытку не будет. Совсем не будет. От этой мысли по спине пробежал легкий холодок.

– Нервничаете? – спросил таксист, глядя в зеркало заднего вида.

– Немного, – ее голос дрогнул.

– Работа?

– Работа.

– Понимаю. У меня жена тоже нервничает, когда что-то важное, – сказал таксист, ткнув пальцем в экран навигатора подтверждая следующий заказ.

Типография пахла краской и химикатами. Обычно этот аромат казался удушающим, но сегодня этот запах показался ей почти приятным и обнадеживающим. Директор встретил ее у входа – мужчина с руками в краске и усталыми, но довольными глазами.

– Вот, – сказал он, показывая на стопку готовых работ, прислоненную к стене. – Первые десять.

Сердце забилось быстрее. Верхняя фотография – портрет женщины средних лет на фоне конструктивистского здания. Та самая, которая должна была открывать архитектурную серию. Руки слегка дрожали, когда она подошла ближе.

Цвет был правильным. Не просто правильным – черный пел. Несмотря на монохромность, кожа женщины на портрете дышала, глаза смотрели живо, бетон здания за спиной был не серым, а серебристым, с каким-то внутренним свечением и теплыми отблесками утреннего света.

– Хорошо? – спросил директор, и в его голосе слышалась профессиональная гордость.

Она кивнула, не в силах говорить. Горло перехватило от облегчения. Пальцы перебирали другие работы. Каждая фотография звучала так, как задумала Николь. Женские лица не теряли достоинства под искусственным светом типографии. Тела сохраняли естественность и силу.

– Когда будут готовы все сто двадцать?

– К следующей субботе. Как и обещали. – Директор вытер руки тряпкой. – Мы почти перешли на круглосуточной режим, но понимаете, нам нужно делать и другие заказы.

– Спасибо.

– Да не за что. Редко попадается такой материал. Видно, что человек душу вкладывал.

– Вкладывал. – Она снова посмотрела на портреты. – А подрамники?

– Столярная мастерская уже работает. Сделаем с крестовиной. К воскресенью натянем все на рамы. Иван Петрович у нас мастер своего дела.

Ей вдруг захотелось убедиться, что и здесь все пройдет без сбоев.

– Можно посмотреть, как это делается?

– Конечно. Иван Петрович! – крикнул директор.

Из глубины мастерской вышел мужчина лет шестидесяти в рабочем халате. Руки у него были в опилках, но двигался очень аккуратно.

– Это заказчица, – представил директор. – Выставка для той девушки фотографа, о которой я рассказывал.

– Знаю, – кивнул Иван Петрович и добавил с какой-то неподдельной грустью в голосе мечтательно разглядывая отпечаток фото на холсте. – Хорошие работы. Настоящие. Сейчас такое редко снимают. Да и редко показывают.

Он закашлялся.

– NFT убили галереи быстрее, чем ковид, а виртуальные выставки убили магию присутствия. Теперь живое искусство это ностальгия. Передайте автору, талант у нее большой, – добавил он. – Она будет на открытии?

– Надеюсь.

– Дай бог. А то обидно – человек всю жизнь создавал, а результат не увидел.

Она стояла посреди типографии, окруженная фотографиями Николь, и чувствовала, как напряжение последних недель наконец отпускает. Плечи расправились. Дыхание стало свободнее. Впервые за долгое время она позволила себе поверить, что все получится.

– Мне нужно позвонить, – сказала она.

– Звоните.

Альбина ответила с первого гудка.

– Я в типографии. Все в порядке.

– Серьезно? – В голосе подруги слышалась затаенная надежда.

– Очень серьезно. Цвета идеальные.

В трубке было слышно, как Альбина плачет.

– Что с Николь? – спросила она.

– Лучше. Вчера даже встала, поела немного. Спрашивает про выставку.

– Скажи ей, что открываем, как планировали.

– Скажу.

– И… Альбина?

– Да?

– Скажи, что черный получился таким, какими она его видела. Именно такими.

После разговора она прошла в мастерскую. Столяр, работал медленно и аккуратно. Брал холст, расправлял на подрамнике, натягивал так, чтобы не было ни морщинки, ни складок.

Она смотрела, как рождается выставка. Каждая фотография, натянутая на подрамник, превращалась из просто изображения в произведение искусства. Становилась частью большого рассказа женщинах, о жизни, о том, что значит видеть красоту там, где ее не ищут.

Выходя из типографии, она ощутила легкость. В кармане завибрировал телефон. Сообщение от Альбины:

«Николь сказала спасибо. И еще сказала, что теперь не страшно».

Она не успела ответить, как пришло следующее сообщение.

«Ника хочет, чтобы ты была на выставке».

Она остановилась посреди пустой улицы и перечитала сообщение несколько раз. Потом написала ответ:

«Что это значит?»

Альбина ответила сразу: «Она хочет тебя снимать. Говорит, что это очень важно. Сможешь завтра?»

Пальцы замерли над экраном. Она набрала сообщение: «Давай обсудим это завтра, хорошо?»

Она шла по проспекту и думала о том, зачем Николь захотела снять ее. Зачем хочет включить эти снимки в выставку. Из благодарности? Скажет что-то про честность, про то, что выставка – это не только ее работы, но и люди, которые сделали это возможным. Или про то, что куратор тоже часть истории.

Но концепция уже выстроена. Сто двадцать работ, разбитые на пять тематических блоков. Каждый снимок на своем месте, каждый работает на общую идею. Добавить что-то новое – значит разрушить баланс. Зачем там портреты куратора? Это превратило бы выставку в личную историю, в рассказ о дружбе. А не о творчестве художника.

Работы отобраны по принципу внутренней логики. Не по хронологии, не по техническому качеству, а по тому, как они говорят друг с другом. Как создают единое высказывание. И вот теперь Николь хочет все изменить.

Нужно будет уговорить ее оставить все как есть. Объяснить, что выставка – это не просто фотоальбом. Что у нее свои законы. Что нельзя в последний момент добавлять то, что кажется важным лично тебе.

Работы Николь сами расскажут о ней больше, чем любые портреты кураторов и друзей. В них есть ее взгляд, ее мироощущение, ее боль и радость. Зачем добавлять к этому что-то еще?

Она повернула за угол дома на узкую дорожку во дворах. Впереди показался детский сад. Разноцветные пятная яркого забора, скрытые за аккуратно постриженным кустарником, качели, голоса детей в беседках рядом с воспитателями. Обычная жизнь, далекая от споров об искусстве и смерти. Она шла к площадке, привычно ускоряя шаг на последних метрах, как будто это хоть что-то меняло.

Дочь увидела ее раньше. Выскочила навстречу в летних детских сандаликах, в тонкой ветровочке поверх лёгкого платья, запыхавшаяся, с растрепанными волосами.

Девочка бежала навстречу с рисунком в руках. Что-то яркое, наивное, искреннее. Может быть, именно такой и должна быть выставка – без лишних объяснений, без попыток что-то доказать или оправдать.

– Мам, смотри!

Листок в её руках был помят и немного расплылся от влажных пальцев. Она взяла его, опустилась на корточки и замерла. На рисунке – четыре фигурки. Простые, но узнаваемые. Женщина в длинном платье и с длинными, как у неё, волосами. Рядом – девочка с бантом и мальчик в футболке. И мужчина почти рядом.

– Это кто?

– Это мы. Все. Вот я, – девочка ткнула пальцем, – вот братик, а это ты.

– А это папа?

– Угу, – кивнула девочка. – Он же всё равно с нами, да? Только пока на работе. Но он скоро приедет и будет с нами, ведь правда? Голос у неё был тихий, с лёгкой мольбой, как будто она еще не понимала, но продолжала верить и надеяться, что все временно, что скоро все станет как раньше.

Она сглотнула. Краешек рисунка чуть дрожал в её руках, внутри что-то сжалось. Не от боли – от неожиданности того, насколько точно детская рука может отразить реальность.

– У него лицо какое-то грустное, – заметила она, чтобы отвлечь себя.

– Он просто так вышел… Грустный… – неуверенно сказала она и опустила глаза, будто испугалась, что ошиблась.

Слёзы пришли без предупреждения. Не рыдания. Не истерика. Просто тёплые дорожки по щекам. Она не вытирала их. Пусть текут. Мир треснул, но она не заметила звука. Только тепло на щеках и дыхание дочки, уткнувшейся в её плечо.

– Мамочка, ты чего?

– Всё хорошо, моя принцесса – сказала она, обняв дочку крепче, чем обычно. – Просто я радуюсь, что ты есть у меня.

Дочка положила голову ей на плечо, и в этот момент она почувствовала: может быть, еще не всё разрушено.

Очередная проблема летела со скоростью реактивного лайнера. В буквальном смысле.

За две недели до вылета переводчика не было. Не было его и через неделю. Не помогали ни знакомства, ни доски объявлений, ни сайты в сети, на которых он оставлял заявки. Телефоны молчали. Люди отказывались. Заявки растворялись в узлах и проводах всемирной сети исчезая без следа как заряд батареи.

«Вечно с этой Сибирью что-то не так! Магнитная аномалия какая-то!» – он очередной раз нажал кнопку «отправить» уже без надежды на ответ, мысленно готовясь к неминуемому провалу.

Тишину кабинета нарушал легкий шелест кондиционера и равномерный гул компьютера под столом. «Зачем делать сайты, давать объявления, если потом не отвечать на звонки? Им деньги не нужны? Нормальный заказ. Что сложного то? Всего-лишь нужен переводчик», – думал он, качаясь в кресле и разглядывая белые пыльные квадраты подвесного потолка.

Через два часа раздался телефонный звонок. Незнакомый номер с кодом сибирского региона.

– Слушаю вас, – машинально ответил он.

Приятный женский голос на другом конце линии буквально пропел:

– Здравствуйте! Вы оставляли заявку на нашем сайте. Меня зовут Ирина. Расскажите подробнее, что вам нужно? Какой язык? Какой объем?

– Добрый день! Да, все верно. Нам нужен переводчик на два дня. Языки русский–английский, английский–русский. Устный технический перевод, перевод деловых переговоров. Помощь в проведении запуска и настройки оборудования. У нас партнеры из Эмиратов приезжают. Нужно для них переводить, – торопливо сказал он в трубку, как будто читая рэп.

– Так может быть вам лучше арабский? – поинтересовалась Ирина.

– Было бы неплохо, но наш руководитель почему-то попросил именно английский.

– Слушайте, давайте мы подберем вам специалиста, который говорит и на том, и на том языке, а по месту уже решите. Цена от этого не изменится. Хорошо?

Это предложение вернуло на его лицо улыбку. В нем звучал одновременно вызов и элемент игры. Очередное решение, требующее проявление инициативы и выходящее за рамки четкого задания. Он колебался. С одной стороны, действовать четко по инструкции – означало большую вероятность снова наступить на грабли, с другой стороны «арабский» мог сильно спасти положение в случае, если все пойдет не по плану. Тогда вопрос, а что что он, собственно, терял?

– Да, давайте так и сделаем, – сказал он после секундной паузы.

– Отлично! Нам нужны реквизиты для выставления счета. Сможете на этот номер скинуть?

– Да, конечно, – ответил он, чувствуя, как с плеч падает тяжелый груз.

– Хорошо. Тогда ждем от вас реквизиты и ответным сообщением пришлем счет. До свидания! – Ирина положила трубку.

«Вот и еще одна проблема решилась», – только подумал он, как его телефон снова зазвонил.

«Директор? Ой не до тебя сейчас директор…», – подумал он, натянул наигранную улыбку и произнес:

– Слушаю вас, Игорь Викторович.

– Здравствуйте! А скажите, переводчик-то у нас все-таки будет? – нарочито весело обратился к нему директор. Голос звучал так, словно Игорь Викторович читал вслух инструкцию «Как мотивировать сотрудников за пять минут».

– Будет. Все в порядке. Я нашел специалиста, все как вы просили, – ответил он, пытаясь убедить себя, что ситуация под контролем.

– Смотрите, не разочаруйте меня, – сказал директор и повесил трубку.

«Не разочаруйте меня…, – он хмыкнул, – интересно, а с каких пор ты мной очарован, Игорь Викторович? И главное – чем именно? Моим талантом тушить пожары или умением делать вид, что твои звонки имеют смысл?».

Он посмотрел, на потухший экран. Игорь Викторович явно перечитал какую-то книжку по работе со сложными подчиненными или посмотрел мотивирующий ролик на YouTube. В голове мелькнула мысль: «Главное, чтобы сейчас ничего не сорвалось с этими ребятами из агентства».

Через полчаса снова раздался телефонный звонок.

– Да, Ирина, говорите, – ответил он, увидев уже знакомый код города.

– Да, я только что поговорила с переводчиком… – Начала Ирина.

«Только не это…» – пронеслось в голове, хотя вслух он спросил:

– Все в порядке? Получилось найти специалиста?

– Да, все в порядке. Английский и арабский, только есть одно «но».

– Что такое? – произнес он с явным беспокойством в голосе.

– Меня просят прислать хоть какие-то материалы о компании. Сайт, презентации, хоть что-то? Переводчик хочет заранее иметь представление с чем будет иметь дело.

– Хорошо, – ответил он, – сейчас сделаю, материалы на этот же номер?

– Да, можно на этот номер, можно на почту, – ответила Ирина добавила, – и ждем реквизиты для счета.

«Вот это да!» – отметил он про себя. Все бы так работали – эффективность бизнеса выросла в разы. Хотя… Сколько таких энтузиастов он уже видел! Корпоративная система перемалывает всех одинаково. Сначала ты приходишь с идеями что-то улучить и изменить, потом учишься играть по уже существующим правилам, а потом становишься таким же, как и все остальные винтиком в круговой поруке офисного балагана, где не хватает только ряженых, цыган и медведей. Запрос данных о компании напомнил ему самого себя, когда перед важными переговорами он шерстил сеть в поисках информации не только о фирме, но и о руководстве, сотрудниках, их интересах, привычках, ценностях, вдоль и поперек изучая каждый факт, который мог стать козырем.

Он механически приложил файлы к сообщению, добавил ссылку на сайт компании. Очередной день, очередная задача, очередной пункт в чек листе предстоящей командировки. Когда-то он думал, что сможет изменить эту систему изнутри. Теперь просто делал то, что должен.

Почти к концу рабочего дня пятницы он получил файл со счетом и пояснением, что «счет выставлен из расчета двух рабочих дней и, если будут сверхурочные – их тоже нужно будет оплатить». Так же, Ирина просила уточнить, будет ли возможность осуществлять логистику до объекта, где будут переговоры.

«Транспорт организуем. Счет отдал на оплату. Сегодня или в понедельник деньги должны прийти» – отправил он сообщение. Распечатал и отнес счет на оплату.

Кир посмотрел на часы. 17.05. В такое врем вряд ли кто-то еще оставался в бухгалтерии, но попробовать отнести счет все же стоило. «На крайний случай, в понедельник перешлю по почте или в мессенджер» – думал он, выходя из кабинета и идя в сторону лифта.

Дверь в бухгалтерию оказалась открытой. В дальнем углу опенспейса из-за монитора выглядывала голова. Точнее не вся голова, а только край темных волос, собранных в тугой хвост.

«Юля…, – подумал Кир, – и кого же ты ждешь здесь? Ну не может быть, чтобы просто работала…»

Он подошел к столу, за которым сидела худенькая, невысокая миловидная девушка лет 25. Ее точеная фигура, пышная грудь и аккуратная подтянутая попка не оставляла равнодушным никого из мужского коллектива компании, а бебифейс и детский голосок подарили ей негласное прозвище «Мечта поэта». С тех пор, как она пришла в компанию, алфа-самцы буквально сражались за ее внимание. Дело доходило до кулачных дуэлей на корпоративах.

– Юленька, и что же вы домой то не идете… Пятница… Лето, – Кир неспеша подошел к девушке и улыбнулся, – все уже покинули корабль, лишь вы продолжаете нести вахту прикрывая тылы.

– Привет, Кирилл, – ее лицо залилась краской, – а может я тебя жду? Вдруг ты спустишься со своих небес и все-таки обратишь на меня внимание?

– Лесть… Но приятно, – Кир театрально нахмурился.

– Правда. Чистая правда, – сказала Юля, пытаясь придать голосу уверенность.

– Юленька, вы сможете передать счет на оплату для подписи главбуху? – Кир протянул распечатку, – она вообще сегодня была?

– Хорошо, передам, – ответила она, хлопая длинными ресницами и поправляя волосы, – у нее там что-то с ребенком. Она же еще как будто бы в декрете.

– В декрете, но подписи ставит исправно. Удивительная работоспособность для мамы с маленьким ребенком, – Кир повернулся и сделал шаг к выходу.

– Кирилл, а ты уже уходишь? – Юля вопросительно подняла на него огромные глаза, слегка наклонилась в его сторону и прикусила нижнюю губу.

– Юленька, я смотрю на вас и никак не могу понять… Как с такой красотой вы умудряетесь выживать в таком дружном женском коллективе? – Кир слегка прищурился.

Она опустила глаза и еле слышно вздохнула.

– Кир…, – сказала она едва слышно, – я очень хорошо умею ладить с людьми… Почти со всеми…

– Редкий талант… Сколько я здесь работаю, вы – первая девушка с такими внешними данными, кто продержался в компании дольше двух месяцев. Первая среди равных к вам очень благосклонна…

– Я просто не трогаю то, что не мое, – она сделала паузу и многозначительно улыбнулась, – и хорошо делаю свою работу.

– Юленька, дипломатия у вас в крови! – Кир улыбнулся.

– Спасибо… – она смущенно улыбнулась, – Кир, а ты можешь меня до дому отвезти? Мы могли ко мне зайти…

– Юленька, – сказал Кир почти шепотом, – У меня рейс в воскресенье… И, позволю напомнить, я – женат и предпочитаю не заводить романы ни на работе, ни вне работы.

– Жаль… а могли бы…, – она поджала губки и мечтательно посмотрела куда-то в сторону, – хорошей командировки.

– Спасибо, – сказал Кир направляясь к выходу, – приятного вечера.

Она вздохнула и мечтательно проводила его взглядом.

Вернувшись в кабинет Кир достал старый кнопочный мобильник и подключил шнуром к ноутбуку. Включил VPN, который последнее время стал важнее паспорта, запустил консоль и ввел команду.

«Привет, магистрам черной и белой бухгалтерии», – подумал он, заходя на корпоративный сервер, который находился девятью этажами ниже.

До рейса оставалось менее 48 часов.

#5

Из состояния полусна его вывел шипящий над головой динамик интеркома: «Дамы и господа, говорит капитан корабля. Наш полет проходит на высоте десять тысяч метров, температура за бортом минус пятьдесят пять градусов. Наш экипаж желает Вам приятного полета».

Раздался щелчок и салон самолета снова заполнился равномерным гулом реактивных двигателей.

Буквально через секунду динамик снова щелкнул и из него раздался приятный женский голос старшей бортпроводницы: «Дамы и господа, через несколько минут Вам будут предложены прохладительные напитки, чай, кофе, сэндвичи. На время обслуживания просим вас привести спинки кресел в вертикальное положение и приготовить столики. Благодарим за внимание».

Народ в салоне заметно оживился.

Кир достал бортовой журнал авиакомпании из кармана в сиденье на против. Сколько тысяч миль налетали эти страницы за месяц? Потертая обложка, потрепанные и кое-где загнутые страницы – спасение для тех, кто не знает, чем заняться в полете. Способ убить время? Возможность найти вдохновение?

«Займитесь счастьем» – было написано на обложке. Странная фраза. Как будто счастье – это проект, который можно внести в ежедневник между встречей с клиентом и походом в спортзал. Или может быть, именно так оно и работает?

Кир смотрел через проход на пожилую женщину, которая уже час разгадывала судоку. Ее очки с толстыми линзами в роговой оправе со шнурком на концах дужек покоились на самом кончике носа. В её движениях была какая-то отчаянная методичность. Будто каждая решенная головоломка приближала её к чему-то важному. К чему? К пониманию закономерностей жизни? Или просто к следующему номеру журнала?

За стеклом иллюминатора в белом безмолвии минус пятидесяти пяти градусов мелькали редкие всполохи слишком высоко поднявшихся ледяных облаков. Как долго они здесь?

Интересно, а какие облака видели те, кто ушел из его жизни в поисках новой мечты? Забавно, но такие мысли всегда приходят на высоте десяти тысяч метров. Может быть, потому что здесь легче дышать? Или потому, что на авиатрассах мы как будто встречаем призраки тех, кого потеряли?

Половина салона еще дремала. Кир рассматривал лица. За женщиной в очках сидел мужчина в дорогом костюме. Галстук чуть ослаблен, но даже во сне он старался держать осанку. Тщетно. Его голова то и дело сваливалась, он сползал по креслу, вздрагивал, на мгновенье просыпался, выпрямлялся. Цикл повторялся. Интересно, помнил ли он, как впервые надел костюм? Тот момент, когда еще можно было выбрать другой путь? Или он из тех счастливчиков, кто никогда не сомневается?

Маркетологи авиакомпании. Что они знают о счастье? Кому они адресуют свое послание? Всем этим людям, застывшим в неудобных креслах и с нетерпением ждущих конца полета? Или только таким, как он – вечно ищущим, вечно сомневающимся?

Он вспомнил слова классика: «Каждая семья несчастлива по-своему…» А как счастлива? Может быть, счастье – это просто умение не замечать трещины в фундаменте? Или искусство возводить мосты там, где остальные упорно городят стены?

Зачем люди создают семьи? Почему бегут от одиночества как от огня? Что они надеются найти в этом бесконечном беге? Кир посмотрел на свое отражение в иллюминаторе. Оно накладывалось на облака, создавая странный эффект – будто он одновременно здесь и там, внутри и снаружи, думал и смотрел на себя как сторонний наблюдатель.

Социальные сети, музыка, работа – все эти заплатки внутри себя. Мы затыкаем ими пустоту, как дети зажмуривают глаза и затыкают уши, когда страшно. Они показывают жизни других как нескончаемый праздник. Все счастливы, все успешны, все путешествуют, все любят. А ты сидишь в самолете и думаешь: «Что со мной не так? Почему я не чувствую этого счастья?» Но может быть, настоящий страх не в пустоте, а в том, что мы можем услышать, если наконец замолчим?

Кир посмотрел на соседний ряд. Сладкая парочка. Они целовались при взлете – как будто в последний раз, словно пытались удержать друг друга от падения. Сейчас она спит у него на плече. Её дыхание легкое, поверхностное. Волосы разметались, один локон почти касается экрана его телефона. Он придерживает гаджет неудобно вывернутой рукой, стараясь не потревожить её сон. В этом жесте столько нежности и обреченности одновременно.

«Интересно, они знают, что я наблюдаю за ними? Что их маленькая драма разыгрывается перед невидимым зрителем? Впрочем, разве не все мы актеры в чьих-то историях?» – думал Кирилл.

Рука молодого человека уже затекла. Но он терпит. Ради неё. Или ради себя? Иногда так сложно понять, где заканчивается забота о другом и начинается попытка соответствовать собственным представлениям о любви. Мы все немного заложники собственных представлений о любви, не так ли?

Жертвенность. Какое тяжелое слово. Оно падает на язык, как горькое лекарство. Мы проглатываем его каждый день, убеждая себя, что это и есть любовь. Некоторые проживают так целую жизнь – в вечном служении алтарю чужих ожиданий. А может быть и своих страхов.

Девушка пошевелилась во сне. Ее парень мгновенно замер, как часовой на посту. Интересно, было бы знать, что ей снится? Может быть, другой полет? Другое плечо? Или тот момент, когда она впервые поняла, что любовь – это не только полет, но и готовность терпеть неудобства чужого плеча?

Мы все немного такие – пытаемся быть удобными. Складываемся, как карманные нож, пряча острые углы. Боимся, что если не будем достаточно мягкими, достаточно покладистыми – нас перестанут… Что? Любить? Терпеть? Замечать?

Психотравмы детства. Они прорастают в нас, как сорняки сквозь асфальт. «Будь хорошим мальчиком», «Не создавай проблем», «Думай о других». Милые фразы с привкусом яда. Родители, которые хотели удобного ребенка, создали удобного взрослого. Послушного. Правильного. Сломанного.

Этот багаж… Мы носим его, как невидимый горб. Каждый новый кирпич – новая уступка, новая попытка стать удобнее, незаметнее, лучше. Они врастают в нас, эти кирпичики. Проникают сквозь кожу, срастаются с позвоночником. Попробуй теперь отличить, где кончается твоя боль и начинается чужая забота.

Молодой человек все-таки пошевелил рукой. Осторожно, почти незаметно. Она не проснулась. Только прижалась ближе, словно пытаясь спрятаться от турбулентности, которая еще даже не началась. Или может быть, от той, что никогда не закончится?

А может быть ничего из этих мыслей нет? Может, они просто счастливы. Здесь и сейчас. Может быть, иногда затекшая рука – это просто затекшая рука, а не метафора всех наших жертв?

«Но тогда почему так щемит сердце, когда я смотрю на них? Почему в их простой истории мне видится что-то большее – история каждого из нас, застывшего между желанием быть собой и страхом остаться одному?» – размышлял Кирилл.

Самолет слегка качнуло. Где-то в бизнес-классе звякнула посуда. Такой знакомый звук, похожий на тот, когда мама на кухне мыла посуду. Только мамы здесь нет. И кухни тоже. Есть только высота, облака и это странное чувство, что все мы здесь – как бы между прочим. В сущности, так оно и есть. В капсуле времени между счастьем и его пониманием, между тем, кто мы есть, и тем, кем хотели бы стать.

А может быть, именно в этом «между» и прячется настоящее счастье? В этих моментах невесомости, когда перестаешь понимать, где небо, а где земля, где ты настоящий, а где – только отражение стекле иллюминатора?

Кир пролистал журнал, пытаясь увидеть хоть что-то, что его могло зацепить.

«Займитесь счастьем». Хорошо. Но сначала надо понять, где его искать? Внизу, в суете городов, или здесь, в тишине между облаками? И что делать, если окажется, что оно всё это время было внутри, просто мы на автомате бежали слишком быстро, чтобы это заметить?

Работа. Странное слово. Четыре согласных, две гласных – и целая жизнь между ними. Говорят, она приносит счастье. Ложь. Она приносит деньги, статус, усталость, измотанные нервы и профессиональные деформации. Иногда – смысл жизни. Но счастье? Нет, это что-то другое.

Кир снова посмотрел на безмолвные облака. Глова начинала пульсировать. Он вспомнил про таблетки в боковом кармане сумки. «Жду пять минут…может пройдет» – решил он.

Десять километров пустоты. А сколько этой пустоты было до него настоящего? Снова играть роли? Он летел, чтобы доказывать что-то людям, ценности которых он не разделял, ради целей, в которые не верил. Классическая ловушка: «Найди любимое дело, и тебе не придется работать». Кто это придумал? Наверное, тот же человек, который сказал, что любовь спасет мир. Реальность всегда сложнее, чем кажется.

Проблема не в том, что он не любит свою работу. Проблема была в другом. Он отлично стартовал проекты, но затем монотонность, рамки, регламенты и рутина душили его. Иногда он просто терял интерес и не добегал до «KPI». Чтобы чувствовать себя живым, ему категорически была нужна свобода. Она не давала счастья, но в ней был пространство для маневра. Воздух для полета без ограничений.

«Чем я занимаюсь и где моя свобода?» – этот вопрос отдавался в голове ударами пульса.

Он вспомнил, как на лекциях в университете бородатый седой доцент, объяснял теорию эластичности спроса по цене. Рассказывая тему, он упомянул парадокс воды и алмаза. Сейчас эту теорию перевели на язык миллениалов и поколения альфа на примере бутылки воды в самолете.

Две с половиной сотни за то, что внизу стоит от тридцати до пятидесяти. Почему? Потому что платишь не за воду, а за место и время. Вот и он сейчас ощущал себя как та бутылка, только в дешевом баре на окраине города. Не в самолете бизнес-класса, и даже не в пятизвездочном отеле. В баре, где даже музыка звучит так, будто извиняется за свое существование. Но все лучше, чем быть бутылкой в дискаунтере, где нет витрин, и вода стоит в спайках на деревянных паллетах. Там не важно, какая у нее упаковка. Время и место решает.

Время. Точка отсчета. Относительная величина. Он чувствовал, что где-то на развилке жизни уже слишком давно свернул не туда. Предал мечту? Нет, скорее, потерял её координаты в тумане повседневности. А мечтал… О чем? О счастье, конечно. Всегда только о нем. Все мечтают о счастье, разве нет?

Его психолог говорит, что это кризис среднего возраста. Время переосмысления. Но что переосмысливать, если мысли разбегаются, как частицы во вселенно? Работа, о которой многие только мечтают, стабильная зарплата, красивый офис – все стало суррогатом чего-то настоящего, чего он так и не нашел.

«В какой-то из параллельных вселенных, возможно, я счастлив иначе. У меня другая работа. Возможно, другая женщина. А может эта же. Там мы вместе просыпаемся под шум дождя и пьем кофе. Она всегда делает глоток из моей чашки. Ей так нравится. Мой кофе крепкий, горький, она не любит вкус американо, но все равно делает глоток, потому что можно. Ей можно. Мы сидим за барной стойкой на нашей кухне и строим планы. Но в этой вселенной сейчас я абсолютно один в самолете, и мой единственный собеседник – тишина между мыслями. «Счастлив ли я сейчас? Сейчас определенно – да. Но это счастье эфемерно, как след от самолета в небе. Скоро мы приземлимся, и карета превратится в тыкву. Реальность ворвется в мой тщательно структурированный мир, как непрошеный гость на вечеринку.

Но пока я здесь, пока облака под крылом рисуют картины возможных жизней, я позволяю себе эту маленькую слабость – быть счастливым. Просто так. Без причины. Без оправдания. Потому что иногда даже бутылка воды из дешевого бара может оказаться в самолете» – думал он.

– Сэндвич с курицей или с сыром?

Голос бортпроводницы вывел его из оцепенения. Он посмотрел на девушку в светлой блузке и сером переднике, стоявшую за потертой алюминиевой тележкой, заставленной пакетами с соком и бутылками с водой.

– Вам сэндвич с курицей или сыром? – повторила она.

– С курицей, пожалуйста.

– Чай, кофе, сок?

Кир на мгновенье задумался. До конца полета оставалось от двух до двух с половиной часов. Ему совершенно не хотелось стоять в очереди к единственному туалету в хвостовой части. Нужно было делать выбор. «Ладно, с одной чашки кофе ничего не будет» – решил он:

– Кофе, пожалуйста. Чистый. Без сахара.

– Осторожно, горячо, предупредила его бортпроводница, передавая бумажный стаканчик, обернутый салфеткой, и передвинула тяжелую тележку вперед.

Кир откусил кусок и поморщился. Разбавленный кофе отдавал горечью. Во вкусе чувствовалось пережженное зерно.

Сэндвич в бумажной упаковке, как еще одна уловка маркетологов. Кир знал, что после контакта с жирной пищей такая бумага едет на полигон отходов, а не на переработку. Экономисты авиакомпании все просчитали до копейки, но разве сложно сделать нормальный обед, даже если перелет длится менее пяти часов. Он решил, что следующий раз обязательно будет заказывать спец питание. Цена вопроса несоизмеримо меньше, чем вред для организма от этого сухого приторного сэндвича, который прилипает к деснам и еще не известно, что творит в желудке.

Он кое как дожевал свой бутерброд запивая бумажный вкус ароматом горелого кофе. Надел наушники и снова посмотрел в иллюминатор.

За стеклом, до самой земли простиралась необъятная даль горных хребтов, похожих на застывшие волны каменного океана. Чуть выше, над линией горизонта, небо растворялось в космической черноте бархатным градиентом – будто сама вселенная приоткрывала свой занавес. Кучевые облака внизу громоздились подобно снежным замкам, их вершины искрились в лучах высокого солнца, а в глубоких расщелинах клубились лиловые тени.

Он вспомнил как пил кофе со своим другом на семьдесят первом этаже башни «Меркурий» в Сити. За окном куда хватало глаз простирался город, похожий на микросхему, где каждый световой сигнал – чья-то жизнь, чья-то проблема, чье-то решение. Денис организовывал слияние двух фармацевтических компаний. Миллиарды долларов, тысячи сотрудников, миллионы пациентов. Одна сделка – и волна изменений прокатывается по жизням людей, которых он никогда не встретит. Инвестиционный банкир. Сколько жизней он спас своим решением?

Деньги – это квитанция за решенные проблемы. Простая формула, которую так сложно принять. Мы привыкли думать о деньгах как о чем-то грязном или магическом, но они – всего лишь мера полезности. Мера того, скольким людям ты помог избавиться от головной боли.

Сколько жизней спасает хирург за операционным столом в свое очередное ночное дежурство? Блестящий ум, золотые руки, годы обучения, ординатура. Он спасает жизни, по одной за операцию. Благородно? Безусловно. Прибыльно? В рамках его личного времени и сил. А теперь посмотрим на трейдера, который за секунды принимает решение вложить миллионы в компанию, разрабатывающую новый метод лечения рака. Его решение может спасти больше жизней, чем хирург спасет за всю карьеру, но он не думает о жизнях. Он просто «раб лампы», а спасенные жизни – всего лишь приятный побочный эффект технического анализа, потому что цена учитывает все.

Создатель приложения для медитации решает проблемы миллионов людей, страдающих от тревоги. Программист, написавший алгоритм для определения рака на ранней стадии, помогает тысячам врачей ставить более точные диагнозы. Менеджер логистической компании оптимизирует маршруты доставки лекарств, делая их доступнее для отдаленных регионов.

Счастье в этой системе – это не состояние, а дисциплина. Не подарок судьбы, а ежедневное решение быть полезным. Ответственность за свои действия и их последствия. Когда ты понимаешь это, перестаешь завидовать чужим доходам. Начинаешь искать способы расширить круг людей, чьи проблемы можешь решить.

Компания, производящая МРТ-оборудование или наша компания по созданию IT решений? Целая экосистема. Инженеры совершенствуют технологии, маркетологи доносят информацию до клиентов, финансисты находят способы сделать оборудование доступнее, техники обеспечивают бесперебойную работу. Каждый вносит свой вклад в решение глобальной проблемы – сделать мир лучше, быстрее, безопаснее. Только вот с ростом технологий опасностей и ошибок становится все больше.

Деньги текут туда, где решаются проблемы. Как вода всегда находит путь вниз, капитал стремится к тем, кто создает наибольшую ценность для наибольшего числа людей. Это не всегда справедливо в краткосрочной перспективе, но неумолимо верно в долгосрочной.

Спекулянт на бирже? Он перераспределяет капитал от неэффективных решений к эффективным. Учитель в школе? Решает проблему невежества, но в масштабе класса. Создатель онлайн-курсов? Решает ту же проблему, но для миллионов.

В конце дня все сводится к простому вопросу: сколько людей сегодня спали спокойнее благодаря твоим решениям? Сколько проблем ты помог решить? И может быть, в этом и есть секрет счастья – не в погоне за деньгами, а в осознанном выборе быть полезным максимальному числу людей.

Потому что каждый раз, когда ты решаешь чью-то проблему, ты создаешь маленький кусочек счастья. И чем больше таких кусочков, тем богаче становишься – не только деньгами, но и смыслом.

В этой системе координат на первый взгляд все справедливо. Каждый делает свой выбор.

Молодая учительница младших классов сидит допоздна, проверяя тетради. Её руки в красных чернилах, а в голове крутятся мысли о том, сколько картофелин положить в суп, чтобы было что есть завтра и как объяснить дроби Пете, который никак не может их понять. Она формирует будущее общество. И пытается выжить. Её зарплата едва покрывает аренду квартиры.

А в соседнем доме девушка-блогер записывает очередной риллс о том, как правильно делать мейк-ап. Миллион подписчиков, рекламные контракты, доход в десятки раз больше учительского. Какую проблему она решает? На первый взгляд – никакую. Но это иллюзия. Она дает людям то, что им остро необходимо: принятие, уверенность, чувство принадлежности к сообществу. Решает проблему социальной изоляции, неуверенности, потребности в самовыражении. Да наконец в развлечении! Делает это для сотен тысяч людей одновременно.

Социальный работник проводит часы с трудным подростком, пытаясь вытащить его из спирали саморазрушения. Спасает одну жизнь за другой. Получает минимальную ставку.

В это же время инфопредприниматель запускает очередной онлайн-курс. Тысячи людей платят за доступ к его знаниям. Он решает проблему доступа к образованию, проблему профессиональной трансформации, проблему поиска себя. Делает это в масштабе, недоступном традиционной системе образования. Его доход в сотни раз превышает зарплату преподавателя университета.

Медсестра в хосписе держит за руку умирающего, даря ему последние минуты человеческого тепла. Бесценный труд, оцененный в минимальных зарплатных единицах.

Параллельно с этим финансовый консультант на YouTube рассказывает о диверсификации активов. Решает проблему финансовой безграмотности, страха перед будущим, неуверенности в завтрашнем дне. Делает это для миллионов зрителей одновременно. Его месячный доход превышает годовой оклад той медсестры.

Это похоже на жестокую шутку системы: чем фундаментальнее проблема, тем меньше за её решение платят. Учителя формируют будущее, социальные работники спасают жизни, медсестры облегчают страдания. Но система вознаграждает не важность решаемой проблемы, а масштаб её решения.

Современные технологии создали парадокс: они позволяют решать менее важные проблемы, но в гигантском масштабе. Блогер-психолог может за один прямой эфир поддержать больше людей, чем психотерапевт за месяц очных консультаций. Инфлюенсер одним постом может повлиять на самооценку тысяч подростков сильнее, чем школьный психолог за год работы.

Это реальность, в которой масштаб решения конкурирует с его глубиной. Где количество часто побеждает качество. Где алгоритмы социальных сетей решают, чья помощь достигнет большей аудитории.

Возможно, решение в балансе. В признании ценности обоих подходов. В понимании, что мир нуждается и в учителях, работающих с конкретными детьми, и в образовательных платформах, достигающих миллионов. В осознании, что цифровой охват не заменит человеческого прикосновения, но может сделать знания и поддержку доступнее для тех, кто в них нуждается.

А может быть, когда-нибудь мы научимся ценить и оплачивать не только масштаб решения, но и его глубину. Пока же система продолжает вознаграждать тех, кто нашел способ масштабировать свои решения, даже если эти решения всего лишь развлечение.

Одиночный звонок прорезал монотонный гул двигателей. Молодая бортпроводница – темные волосы, собранные в безупречный пучок, улыбка, отточенная перед зеркалом тысячи раз – принесла стакан воды соседу. Профессиональный жест, профессиональная любезность. Вода в бумажном стаканчике.

Девушка на работе. Решает проблемы. Каждый час, каждую минуту. Принести воду, подать плед, успокоить ребенка, помочь пожилой женщине с багажом. Маленькие проблемы, из которых соткано комфортное путешествие других людей. Но что она чувствует, решая чужие головоломки?

Может быть, она мечтала об этом с детства? Романтика полетов, новые города, облака под крыльями самолета. Или это была мечта её матери? «Доченька, это престижная работа. Весь мир увидишь». Сколько таких материнских напутствий превратились в клетки для чужих несбывшихся желаний?

А может, это просто работа. Способ оплачивать счета, содержать квартиру, покупать те самые туфли на высоком каблуке, которые убивают ноги после двенадцатичасового рейса. Брак по расчету с небом, где каждая улыбка – это транзакция. Твоя доброжелательность в обмен на мои деньги.

Она идет по проходу грациозно балансируя, даже когда салон трясет от легкой турбулентности. Её походка напоминает хождение по канату. Упадет ли она? Или давно научилась держать равновесие между тем, кем хотела быть, и тем, кем стала?

Интересно, о чем она думает, когда самолет пустеет в конце рейса? Когда можно снять эту улыбку и тесные туфли. Считает ли она минуты до конца смены или благодарит судьбу за каждый взлет и посадку? Любит ли она эти моменты тишины между рейсами, когда можно быть собой, а не функцией в форменной одежде?

Или может быть, она давно поняла то, что многие из нас ищут годами – счастье не в грандиозности решаемых проблем, а в точности их исполнения? В том, как идеально ты наливаешь воду в стакан, как искренне улыбаешься уставшему пассажиру, как профессионально справляешься с турбулентностью – и в небе, и в жизни.

Она уходит в хвостовую часть самолета, унося пустой стаканчик. Еще одна маленькая проблема решена.

Интересно, есть ли у нее дома фотографии рассветов из кабины пилота? Те моменты, когда солнце встает над облаками, и кажется, что ты прикасаешься к чему-то настоящему. Или только селфи в форме – символ красивой жизни и чьей-то мечты, которую она выбрала. Или которая выбрала ее.

Над головой раздался двойной сигнал, загорелась надпись «Пристегните ремни», а из

динамика послушался голос капитана: «Дамы и господа, мы готовы к снижению. Через несколько минут мы прибываем в аэропорт назначения».

Следом за ним раздался знакомый женский голос: «Дамы и господа, на время снижения вам необходимо занять свои места. Привести спинки кресел и столики в вертикальное положение. Открыть шторки на иллюминаторах. Застегнуть и затянуть ремни безопасности. Убедиться, что все электронные устройства с функцией передачи данных переведены в авиарежим. Убрать ручную кладь и электронные устройства размер которых не позволяет быстро и безопасно разместить их в кармане впереди стоящего кресла. Размесить ручную кладь под сиденье впереди стоящего кресла или на багажную полку. Благодарим за внимание».

Шум двигателей изменился. В салоне отчетливо слышался специфический гул снижения. Пассажиры заметно оживились. Большинство из них заметно нервничали – кто-то вцепился в подлокотники, кто-то торопливо убирал в сумку недочитанную книгу, а молодая мама через проход пыталась отвлечь разволновавшегося малыша.

Кир наблюдал, как бортпроводники методично проходят по салону. Он знал наизусть их чек-лист: проверить фиксацию сервисных тележек, убедиться в готовности аварийного оборудования, проверить режим автоматического открытия дверей при эвакуации. Проверить шторки на иллюминаторах, подлокотники, спинки кресел, багажные полки и ремни безопасности. Все это он видел не один раз.

За стеклом иллюминатора проплывали огромные кучевые облака. Мерцающая звезда стробоскопа на конце винглета то появлялась, то пропадала между плотной пелены.

Самолет плавно накренился, выходя на глиссаду. Кирилл привычно посмотрел в иллюминатор, представляя, как в кабине первый пилот выполняет ювелирную работу с управлением. Сайдстик в левой руке командира чутко отзывался на малейшие движения – чуть вперед для снижения тангажа, едва заметное движение вправо для компенсации бокового ветра. На главном экране стрелки указателя глиссады и курса удерживались точно в центре перекрестия.

Альтиметр неторопливо отсчитывал высоту. Цифры на дисплее сменяли друг друга: 3000… 2800… 2600… На этом этапе захода скорость составляла около 150 узлов. Кир знал, что компьютер поддерживает тяги автоматически, но капитан внимательно контролирует показания, готовый в любой момент взять управление на себя.

Механизация крыла работала безупречно – закрылки последовательно выдвигались в промежуточное, а затем в полное посадочное положение, изменяя геометрию крыла для увеличения подъемной силы на малых скоростях. Предкрылки были также полностью выпущены, обеспечивая дополнительную устойчивость на критических углах атаки.

Знакомое жужжание гидравлики возвестило о начале выпуска шасси. Он улыбнулся, услышав характерный щелчок замков, фиксирующих стойки в выпущенном положении. "Gear down, three green,"– мысленно произнес он вместе с первым пилотом стандартную фразу доклада. В кабине пилотов сейчас горели три зеленых индикатора, подтверждающих надежную фиксацию стоек шасси.

«Дамы и господа, мы готовы к посадке и просим вас убедиться, что ваш ремень безопасности застегнут и затянут. Спинка кресла находится в вертикальном положении. Столик убран. Подлокотники опущены. Благодарим за внимание» – снова прозвучал голос из динамика.

Самолет нырнул под огромное кучевое облако и внизу появились первые очертания пригорода или какого-то микрорайона.

«Каждый раз удивляюсь, – подумал Кир, – это не город, это целая эпоха»!

Прямо под крылом проплывали силуэты зданий, дома, улицы. Обычные многоэтажки, но с высоты птичьего полета здания казались какими-то странными.

Из иллюминатора здания выглядели как гигантские обручальные кольца, брошенные на зеленое полотно земли. Два исполинских круга – почти идеальных в своей геометрии, но таких одиноких в своей разобщенности. Кир подумал, что это странная метафора большого города: даже в тесном соседстве его жители остаются разделенными невидимыми стенами. А может, здания были похожи на чашки Петри, где каждый круг как отдельный мир, где под микроскопом времени развивается своя особая культура человеческих судеб. Или как две арены древнего Колизея, где каждый день разыгрываются драмы и комедии обычной жизни.

Пейзаж за стеклом сменился домами стандартной застройки, улицами и дорожными развязками.

Через лобовое стекло кабины пилотов командир воздушного судна видел, как в далеке показались характерные вышки курсо-глиссадной системы – автоматики, контролирующей заход на посадку. Створ огней приближающейся взлетно-посадочной полосы становился все шире. "One thousand,"– произнес синтетический голос системы предупреждения.

Капитан мягко скорректировал положение сайдстика, выравнивая самолет ровно по полосе. Легкая болтанка заставила лайнер слегка покачнуться, но опытная рука пилота тут же парировала возмущение воздушного потока. "Stabilized,"– произнес командир, подтверждая стабилизацию захода на посадку.

Вдалеке на полосе можно было отчетливо различить две огромные цифры «25».

Альтиметр продолжал отсчитывать расстояние до земли: 500… 400… «Cheсk» – командир подтвердил контроль скорости снижения. 300… «Hundred above» – объявила система о подходе к точке принятия решения. Сейчас автопилот был отключен, и командир полностью контролировал снижение, едва заметными движениями сайдстика удерживая самолет на глиссаде. После этой команды нужно было принимать решения – продолжать снижения в штатном режиме или уходить на второй круг. «Minimum» – прозвучало в тот момент, когда в иллюминаторе промелькнули огни подхода. Командир полностью взял управление на себя.

«100… 50… 40… 20…» – методично отсчитывала система. Первый пилот начал плавно выравнивать самолет, чуть приподнимая нос для погашения вертикальной скорости. Угол тангажа медленно увеличивался – два градуса… три градуса… Кир знал, что сейчас пилот контролирует одновременно несколько параметров: высоту, вертикальную скорость, положение относительно полосы, снос и крен.

Кир мысленно отсчитывал высоту вместе с системой, буквально видя, как капитан мягко тянет сайдстик на себя, выдерживает самолет над полосой, балансируя на грани срыва потока, плавно уменьшая тягу двигателей готовясь к касанию.

«Retard, retard, retard» – потребовала система, и пилоты синхронно перевели рычаги управления двигателями в положение малого газа.

Легкий толчок. Основные стойки шасси коснулись бетона точно по осевой линии. Нос самолета плавно опустился, и передняя стойка мягко прикоснулась к полосе. «Spoilers» – скомандовал командир, поднимая панели интерсепторов, гасящих скорость. «Reverse» – прозвучала следующая команда. В этот момент капитан решительным движением поднял рычаги реверса. Турбины взревели, переключая тягу в обратном направлении, и поток воздуха ударил в тормозные створки. Лайнер ощутимо задрожал, начиная интенсивное торможение.

В салоне раздались привычные аплодисменты – традиция, над которой посмеивались профессиональные пилоты, но которая неизменно поднимала настроение обычным пассажирам. Кирилл услышал, как кто-то позади облегченно выдохнул.

На индикаторе скорости цифры теперь уменьшались стремительно: 140… 120… 100… «70 knots» – произнес командир воздушного судна и отключил реверс. Его использование на малой скорости могло привести к попаданию пыли и мусора в двигатели. Створки двигателей закрылись, убирая реверс, и рев моторов сменился привычным гулом малого газа. Автоматика продолжала помогать экипажу: "Decel… Decel…"– напоминала она о необходимости контролировать замедление. Передняя стойка шасси продолжала гулко отмерять температурные швы на полосе.

«Дамы и господа, говорит капитан. Наш полет завершен. Температура воздуха + 17 градусов местное время 10 часов 15 минут. Для вашей безопасности оставайтесь пристегнутыми до выключения светового табло «Пристегните ремни». После полной остановки просим вас выходить по очереди не создавать скопление в проходе. Благодарим вас за то, что воспользовались услугами нашей авиакомпании. Будем рады новой встрече. Благодарю за внимание» – произнес первый пилот. Его голос звучал спокойно и уверенно, как голос человека, для которого такая посадка была всего лишь одной из тысяч.

Наконец, лайнер замер на перроне. "Parking position,"– скомандовал капитан, и стоящий на тормозах самолет чуть качнулся, когда включили стояночный тормоз. Пассажиры, словно очнувшись от оцепенения, принялись торопливо расстегивать ремни и доставать вещи с багажных полок.

«Внимание кабинному экипажу, приготовиться к переводу дверей. Двери в положение Disarmed» – раздался голос старшей бортпроводницы.

Где-то в носовой части самолета раздался характерный звук открывающейся двери. Началась обычная процедура высадки: нетерпеливые пассажиры толпились в проходе, пытаясь как можно быстрее покинуть борт, бортпроводники с неизменными улыбками прощались с каждым. Кир продолжал сидеть, привычно отмечая, как постепенно затихают системы самолета, как медленно останавливаются турбины двигателей, как щелкают переключатели в кабине пилотов, отключая один за другим различные контуры бортовых систем.

Только когда основной поток схлынул, он неторопливо поднялся с кресла. Еще один полет в его коллекции авиапутешественника. «В конце концов, – подумал он, – есть что-то завораживающее в том, как это громадное творение инженерной мысли раз за разом покоряет небо и возвращается на землю».

Зайдя в здание аэропорта, Кирилл буквально ахнул: «Если так выглядит зал выдачи багажа то, как же выглядит главный зал!» Он впервые оказался здесь после реконструкции. Стремительными линиями от пола и до потолка вздымались большие черные колонны и заканчивалась на потолке такими же гигантскими круглыми светильниками с белыми лопастями. Они были похожи на декорации к какому-то научно-фантастическому фильму. Между ними чешуёй резиновой ленты вился транспортер, на котором неторопливо двигался багаж уже прибывших рейсов. В конце зала сразу на два этажа вверх взлетал огромный эскалатор для транзитных пассажиров унося их отражения в стеклах куда-то за пределы видимости.

– Предложение такое: вызываем такси, едем на вокзал, берем билеты до пункта назначения, кидаем вещи в камеру хранения и идем гулять по городу. Как тебе план? – спросил он?

– Все классно, но без гулять. Жарко. Я лучше на вокзале посижу, – отозвался Борис, озираясь по сторонам.

Кир достал телефон, чтобы сфотографировать архитектуру аэропорта, и замер. Когда путешествие превратилось в погоню за контентом? Раньше люди просто смотрели на красоту. Теперь мы сначала снимаем, потом обрабатываем, потом выкладываем, и только в конце – если останется время – любуемся.

Он вспомнил командировки десятилетней давности. Тогда, оказавшись в другом городе, ты действительно исчезал. Никто не мог тебя найти до возвращения. Это было свободой. Сейчас расстояние – всего лишь иллюзия. Ты везде и нигде одновременно. Физически в Сибири, ментально – в московском офисе, эмоционально – в ленте Instagram.

Самолет стал не средством перемещения, а мобильным офисом с видом на облака. Гостиничный номер – продолжением рабочего места. Командировка – просто сменой декораций для того же самого спектакля.

Смартфон в кармане пульсировал уведомлениями. Рабочие чаты, которые не знают часовых поясов. Социальные сети, которые требуют постоянного присутствия. Мессенджеры с вечными «срочно».

И все же одно сообщение было действительно срочным: «В мемкойне появилась активность. Что делаем». Кир нахмурился и набрал сообщение: «Берем паузу. Маскируемся». Он убрал телефон и отыскал взглядом Бориса. Тот шел к нему неся в руках свой потрепанный рюкзак.

– Кир, ну ты идешь? Я уже курить хочу! – сказал Борис тяжело дыша. Его лицо покраснело, а на лбу выступила испарина.

– Боря, покурить ты вряд ли успеешь. Я уже такси заказал. Забочусь о компании и ее сотрудниках, – весело ответил Кир и направился к выходу, – будем тормозить, нашу машину кто-нибуль уведет и будем здесь до вечера торчать. По выходным здесь с такси проблемы? Пришлось вызывать бизнес.

– Бизнес? – в голосе Бориса послышалась удивление, смешанное с каким-то первобытным животным страхом, – директор нас точно убьет!

– Если ты не проболтаешься, он даже не узнает, – ответил Кир спокойно, – а если проболтаешься, я скажу, что это была твоя идея и все следующие командировки ты будешь ездить на общественном транспорте.

– Ну я же не трепло, – буркнул Борис обиженно.

– Вот и посмотрим, – ответил Кир и поспешил к выходу.

Откуда-то доносился запах свежего кофе, смешанный с металлическим привкусом кондиционированного воздуха, авиационного топлива и гидравлического масла. Вдалеке слышалась английская речь и детский смех. Шорох колесиков чемоданов по полированному полу смешивался со звуками объявлений по интеркому дополняя симфонию современного аэропорта.

Пройдя через турникет и миновав просторный коридор, Кирилл и Борис оказались в центральном атриуме терминала внутренних авиалиний.

Кир резко замедлил шаг, быстро достал телефон и буквально замер в изумлении. Это невозможно было не снимать!

Четыре огромные, нет, просто гигантские колонны, похожие на турбины реактивных двигателей, ровными белыми лентами спрятанных в молочном пластике светодиодов уходили в потолок и плавно изгибаясь раскрывались под потолком аэропорта, словно футуристические цветы из стекла и металла. Их прозрачные купола, собранные из треугольных граней, впускали внутрь здания потоки естественного света, создавая иллюзию, будто само небо проникало в помещение. Лучи солнца, преломляясь в геометрическом узоре стеклянной кровли, рисовали на белоснежном полу причудливые тени, напоминающие гигантские солнечные часы.

Двухуровневое пространство терминала рассекали плавные линии галерей и переходов. Стерильная белизна стен и колонн контрастировала с графитовой строгостью потолка, прорезанного аккуратными рядами встроенных светильников. Архитектор словно играл с пространством: массивные конструкции, поддерживающие своды, казались невесомыми, а монументальные колонны, расширяясь кверху в ажурные купола, создавали ощущение бесконечного простора.

Огромный прозрачный фасад, выходивший на парковку перед зданием, пропускал лучи полуденного солнца, буквально стирая невидимую границу между внутренним залом и остальным миром. Общий контраст и цвета материалов создавали гармоничное сочетание светлых и темных линий, рисуя в пространстве один огромный геометрический узор, на котором держалось все здание.

На стенах висели электронные табло с расписанием рейсов. Их мерцающие строки отражались в глянцевой поверхности пола, расчерченного темными линиями, словно взлетно-посадочная полоса в миниатюре. Тут и там виднелись указатели с пиктограммами, направляющие пассажиров к нужным сервисам, а в воздухе витал особый запах больших аэропортов – все та же смесь ожиданий и надежд.

Внизу, у основания колонн, непрерывно двигался людской поток: кто-то спешил на регистрацию, держа наготове документы, кто-то прощался с близкими, а кто-то просто стоял, задрав голову, рассматривая стерильную красоту современного аэропорта.

Выйдя из терминала, Кирилл, немного растерялся. В приложении было видно, что такси подъезжает к столбу номер четыре. Вибрация смартфона подсказала, что машина подъехала и водитель скоро включит платное ожидание. Нужно было срочно найти этот четвертый столб. Кир поднял глаза в поисках хоть чего-то, где можно было увидеть цифру четыре. Он посмотрел перед собой еще раз. «Где же этот столб!», – он уже было начал выходить из себя, как вдруг слева увидел черный прямоугольник с жёлтой надписью «4».

– Да ладно! – обратился он куда-то в пустоту, – И как это я тебя сразу не заметил?

– А? – услышав голос Кира, отозвался Борис.

Цифра «четыре» находилась буквально в двадцати метрах левее выхода. Кирилл еще раз глянул в приложение и двигаясь к точке ожидания глазами начал высматривать нужный номер машины.

Нетерпеливо поглядывая по сторонам, водитель новенького китайского седана ожидал пассажиров. Кир с Борисом направились к машине, сверяясь с номером в приложении.

– Простите, это ваше такси? – окликнул их мужчина в дорогом костюме с чемоданом на колесиках.

– Да, наше, – ответил Кир, не останавливаясь.

– Послушайте, – мужчина преследовал их, – у меня очень срочно! Совещание через полчаса! Уступите поездку, я доплачу!

– Заказывайте свое, – буркнул Борис.

– Да нет же свободных! – в голосе мужчины послышались нотки паники. – Весь город забит из-за праздника!

Кир остановился и обернулся. Костюм действительно дорогой, неброские, но дорогие часы и в глазах неприкрытый страх опоздать на встречу.

– Совещание в воскресенье? – спросил Кир с легкой усмешкой.

Мужчина заморгал:

– Ну… это… срочная встреча! Форс-мажор!

– Ага, – кивнул Борис. – Я слышал о таких «совещаниях» в выходные. Обычно с женой о том, кто выносит мусор.

– Водитель, – обратился мужчина к таксисту, – возьмете меня вместо них? Заплачу в два раза больше.

Водитель замялся, переводя взгляд с одних пассажиров на других.

– У меня заказ оформлен, – неуверенно проговорил он. – Через приложение…

– Забудьте про приложение! – мужчина достал пачку купюр. – Наличными! Сейчас!

– Интересно, – сказал Кир спокойно. – А если бы вы опоздали на свою «срочную встречу», это была бы наша проблема?

– Что? – не понял мужчина.

– Я спрашиваю: планировали ли вы свое время с учетом того, что другие люди могут вам помочь? Или рассчитывали только на себя?

– Да какая разница! – взорвался мужчина. – У меня форс-мажор!

– У всех форс-мажор, – парировал Кир. – Но одни решают свои проблемы заранее, а другие придумывают несуществующие совещания и решают их за счет окружающих.

Борис дернул его за рукав: – Кир, может, уступим? Человек же просит…

– Человек не просит. Человек требует. И предлагает водителю нарушить договор.

Мужчина в костюме покраснел:

– Да кто вы такой, чтобы меня поучать?!

– Человек, – улыбнулся Кир. – Просто человек, который первым заказал машину.

Он открыл дверцу:

– Мы готовы ехать, – обратился Кир к водителю, – адрес у вас в заказе.

Таксист кивнул и завел двигатель. Мужчина в костюме остался стоять с деньгами в руке, глядя вслед уезжающей машине.

– Жестоко ты, – сказал Борис, устраиваясь на заднем сиденье.

– Нормально, – ответил Кир. – Ибо нефиг.

– Но ведь он действительно мог опоздать на встречу…

– Какую встречу, Боря? В воскресенье? – усмехнулся Кир. – Он просто хотел нагло отжать у нас машину. Как гопник. А мы должны были ему поверить и уступить.

Борис замолчал, но Кир видел, что тот явно с ним не согласен.

«Да.., – подумал Кир, – вот она, пропасть во взглядах. Он готов уступить ради мира. А я не хочу решать чужие проблемы за свой счет. И кто из нас прав?»

Через несколько минут, преодолев шлагбаум платной парковки и еще немного покружив по прилегающей к аэропорту территории, автомобиль плавно мчал по единственной дороге, ведущей от аэропорта в сторону города, лавируя между фурами и контейнеровозами. Кондиционер создавал приятную прохладу, а салон наполнял легкий запах новой кожи и пластика. Особый аромат автомобильных амбиций Поднебесной.

Кир на заднем сидении рассеянно наблюдал, как за окном сменяются вывески, перекрёстки, гаражные боксы, бесконечные складские комплексы, автосалоны, некогда заполненные европейскими брендами, а сейчас спешно сменившие названия на «Омоды», «Чанганы» и «Джили». Особняком стоял последний оплот уходящей эпохи глобализации и люкса – мотосалон «Harley Davidson».

Навигатор уверенно вел автомобиль к злополучной многополосной развязке.

– Это наша достопримечательность, – прокомментировал водитель, – «Кольцо ада», строят который год, а конца и края не видно.

Впереди, словно бетонный питон, завязывалась узлом недостроенная эстакада, которая выглядела как обычный заброшенный долгострой. Металлическая арматура торчала из недостроенных секций, напоминая застывший водопад ржавых струй.

Поток машин замедлился, потом остановился совсем. Их такси влилось в длинную вереницу автомобилей, застывших в узком бутылочном горлышке поворота, ведущего на проспект к центру города. Через открытые окна соседних машин доносились обрывки радиопередач и приглушенная ругань водителей.

– Да уж, – хмыкнул водитель, поглаживая матовые металлические накладки на панели, – Каждый день здесь стою. Говорят, к осени обещают закончить… Только вот к какой осени…

Кир невольно усмехнулся. Развязка давно стала чем-то большим, чем просто инфраструктурный объект – она превратилась в символ затянувшихся перемен, в негласный памятник всем несбывшимся обещаниям и сорванным срокам. Как и весь город, она застыла между эпохами, между советским наследием и новыми амбициями, между привычной стабильностью и требованиями времени.

«Как много все-таки зависит от того, насколько хорошо человек делает свою работу, – думал Кир, – и как сложно бороться с пресловутым человеческим фактором».

Он продолжал смотреть по сторонам выискивая глазами силуэты знакомых зданий. «Сегодня воскресенье. По-хорошему, есть еще два дня, чтобы все решить с переводчиком. Очень хочется верить, что наши успеют все оплатить и не придется в случае чего опять краснеть. А в прочем, какая уже разница. Нужно постараться отключиться от всего, что связано с работой и попробовать расслабиться. Лето, выходной – время, когда нужно отдыхать, проводить время с семьей, на речке или просто гулять, но вместо этого сначала самолет, а сейчас еще и электричка, до которой времени – вагон! И это время надо куда-то с пользой деть. Не торчать же на вокзале, пусть и под кондиционерами» – продолжал он свой внутренний монолог.

Воскресное солнце медленно катилось к полудню, когда машина, миновав мост и покружив по узким улочкам подъехала к зданию главного железнодорожного вокзала.

– Поездка будет оплачена картой, – прозвучал привычный голос, оторвавший Кира от размышлений.

Выходя из машины, он с грустью посмотрел на здание вокзала: «Редкий человек мог бросить вызов огромной государственной машине, которая сметает на своем пути любое инакомыслие. И не важно, какое это время. Средние века с инквизицией или советское время с репрессиями. Инстинкт самосохранения диктует единственный путь – выжить, поэтому идеи часто предаются самими же авторами. Между борьбой за идею и выживанием – большинство выбирает жизнь, какой бы она ни была».

Кир помнил, что по первоначальному проекту зданием вокзала должен был стать огромный куб из стекла и бетона, символизирующий триумфом советского человека над предрассудками и его движение веред к победе, торжеству социализма и всеобщему равенству. Здание должно было стать вызовом всему тому, что отжило, истлело, ушло в прошлое. Но история распорядилась иначе. Индивидуализм был не в чести в эпоху коллективизации.

Бирюзовое здание железнодорожного вокзала, с триумфальной аркой главного входа словно привет из позапрошлого века, величественно возвышалось над привокзальной площадью. Его монументальный фасад в стиле сталинского ампира с высокими арочными окнами и характерными башенками казался декорацией к старому фильму о великих стройках, где судьбу проекта решал не вкус и красота, а приверженность партии. Время оставило на нем свой след, но не смогло поколебать следы многочисленных изменений и доработок архитекторов 1930-х годов.

Внутри было душно. Запах пота и еды смешивались с запахом табака и моющих средств. Из-за этой атмосферы парадный зал ожидания был каким-то чужим, не уютным. Здесь современность и следы эксплуатации уже вступили в реакцию и успели оставили след на истории интерьера в виде свежих трещин на штукатурке, потеков от газировки и следов жвачки на колоннах. Несмотря на это зал был по-своему красив, особенно для тех, кто любит старую эпоху. Под высокими потолками с лепниной и массивными люстрами-тарелками раскинулись ряды новых деревянных сидений. Их изогнутые спинки и медовый цвет дерева – как дань уважения советской эпохе, когда подобные кресла были визитной карточкой каждого вокзала страны.

Белоснежные колонны подпирали потолок с узорчатыми кессонами, создавая ощущение дворцового простора. По периметру зала, словно часовые, застыли старинные бра, заливающие пространство мягким, теплым светом. Кассовые окна, обрамленные классическими наличниками, выглядели порталами в прошлое.

В этом пространстве время, казалось, замедляло свой бег. Пассажиры располагались на новых сиденьях, которые, несмотря на современные материалы и технологии производства, сохранили тот самый, знакомый каждому изгиб спинки. Их теплое дерево контрастировало с прохладным мрамором пола, на котором после недавней реставрации и ремонта еще не успели отпечататься вытертостью и углублениями шаги миллионов путешественников.

Огромные хрустальные люстры под потолком добавляли пространству торжественности, превращая обычный зал ожидания в место, где каждый путник невольно ощущал себя причастным к чему-то большему – к непрерывному потоку истории, к бесконечному движению поездов и судеб, к великому железнодорожному пути, соединяющему края страны и эпохи.

Если бы не смартфоны, современная одежда ожидающих и электронные табло с расписаниями поездов, можно было бы подумать, что прямо отсюда эти молодые люди с веселыми песнями под гитару отправятся в составе студенческих стройотрядов на социалистические стройки века в погоне за длинным рублем.

Оставив вещи в камере хранения, Кир решил во второй раз испытать судьбу и отправился бродить по пыльным улочкам.

Выйдя из здания, он увидел бездомного, сидящего у входа.

Кир взгляну в его лицо и замер. В чертах лица было что-то очень знакомое. Он подошел поближе. Нет, этого просто не могло быть.

– Приятель, угости сигареткой, – протянул бродяга хриплым голосом и закашлялся. Он поднял на него тусклые покрасневшие глаза и с надеждой улыбнулся потрескавшимися кровоточащими губами.

– Не курю, – быстро скала Кир и резко отвернувшись пошел прочь.

Кир достал телефон, набрал номер старого знакомого: «Слушай, я походу совсем перегрелся на этой работе. Помнишь Стаса? Того, с телевидения…Ну который… Кажется я сейчас его видел…» Пауза на том конце. «Кир, у тебя все в порядке? Стаса похоронили. Я видел свидетельство о смерти… Дружище, тебе бы в отпуск… Я серьезно».

Шаги мягких кроссовок гулко отдавались по брусчатке. В памяти, как яд сочилось воспоминание из какого-то далекого прошлого. Он обернулся. Бездомный смотрел ему вслед и улыбался. Той самой улыбкой Стаса.

Кир только закончил университет и искал работу. Перебивался случайными заказами по написанию курсовых и контрольных, пил пиво с друзьями, собирал деньги на первый компьютер.

Стасу было под сорок. Высокий, сухощавый, с прямой спиной и глазами человека, который слишком много видел и ничего не забыл. За плечами военный ВУЗ, служба на ближнем востоке и умение выжить в 90-е. Он не рассказывал, как выжил. Просто выжил. И шёл дальше. В нём всё держалось – осанка, походка, движения рук – как будто он продолжал играть кого-то, кем был когда-то. Или кем хотел оставаться.

Он работал продюсером на региональном телевидении, вел собственную юмористическую программу. Тогда это значило почти всё. В начале двухтысячных, когда людей в телеке узнавали в магазинах, когда эфир был сильнее закона, когда ты мог не платить за кофе, просто потому что тебя знали по фамилии в титрах.

Имена тех, кто был близок к телевидению звучали рядом, но как-то косвенно – через знакомых, байки, пересуды. Проект Стаса назывался громко и чуть нарочито, но его действительно смотрели. Он ездил за границу. Знал нужных людей. Про него говорили как про одного из «тех». Сильных. Успешных. Недостижимых.

Однажды он позвонил сам. Голос был немного хриплым, но твёрдым. Спросил, не сможет ли Кир помочь на съёмке – «мелочь, камеру подержать».

Кир пришёл. Потом ещё раз. И ещё. Стас платил неровно. Иногда совсем не платил. Извинялся. Обещал наверстать. Но Кир возвращался. Не из-за денег. Там, на площадке, казалось, будто ты рядом с чем-то настоящим. Вся эта суета: съёмки, свет, штативы, монтаж, напоминала театр, в котором Кир был не зрителем, а частью действия.

Иногда Кир замечал запах алкоголя. Со временем это перестало быть случайностью. Сначала он был лёгким. Потом постоянным. Стас делал вид, что не замечает. Кир тоже.

Канал начал давить. Сначала намекнули. Потом отобрали монтажку. Затем сказали, что закроют проект.Он мог пропасть. Мог задержаться на день. Потом появлялся с глухой тенью под глазами, с извинениями, с конвертом, из которого торчала часть возвращённого гонорара.

Стас держался, как мог. Кир всё чаще ловил его взгляд, в котором было что-то очень знакомое – будто человек уже простился со своей жизнью, но продолжает делать шаг за шагом, потому что ещё не знает, где упасть.

Иногда они выпивали вместе. Не много. По бутылочке после съемок. Постепенно завязалась дружба. Стас давал советы, рассказывал внутреннюю кухню телевидения, делился опытом создания программ.

Однажды, когда они возвращались со съёмки поздним вечером, Стас молчал, отхлебывал из горла пиво, затягивался сигаретой, прикуривал следующую от еще тлевшей. Они шли по пустой улице, где от домов шёл сырой пар, а от асфальта пахло бензином и влажными листьями.

– Я её застал, – сказал он тихо.

– Кого?

– Жену. С другим. Просто открыл дверь. Стояли, смотрели на меня. Я тоже смотрел. Только сказать ничего не смог. Он говорил спокойно, почти монотонно, будто репетировал эту фразу много раз.

– Сын тогда спал. Я взял вещи. Ушёл. Как мужчина… я не знал, что должен делать. Просто ушёл. Гордо. Не стал устаивать разборок, бить кому-то морду.

С тех пор он скитался. Снимал комнаты на пару недель. Жил у друзей. Пил.

Пил запойно. Тяжело.

Когда были деньги – уходил в глушь. Когда не было – спал в офисе, на полу, в монтажке, в съёмочном павильоне, в гримерке.

– У меня остались только выходные с сыном, – сказал он тогда. – Всё остальное… можно выкинуть.

Он пил не для удовольствия. Пил, потому что это был единственный способ заглушить внутри тот самый звон – обиду, стыд, страх. Кир знал: алкоголь – это не отдых. Это иллюзия спасения. На пару часов – да, дофамин подскакивает, как сигнал «всё хорошо». Но потом – обвал. Глубже, чем дно. Алкоголь не глушит боль. Он стирает память, волю, самоуважение.

Человек остаётся, но только наполовину.

Кир однажды осмелился спросить:

– Чем я могу помочь?

Стас посмотрел на него с удивлением, как будто такой вопрос ему не задавали годами. Потом медленно кивнул:

– Уже помогаешь. Просто тем, что не сбежал.

Он действительно держался. Пока Кир был рядом.

Кир знал: если он уйдёт – Стас утонет.Как будто каждый съёмочный день был попыткой остаться на поверхности.

А потом всё сломалось.

Проект закрыли. Оборвали провода. Разогнали команду. Удалили почту. Стерли страницу сайта. Стас исчез. Пейджер отключен. Мобильный молчал. Ни один номер не отвечал. Даже общие знакомые разводили руками: «Не знаем. Он исчез. Просто исчез. Как сквозь землю провалился».

Кир уехал. Устроился работать младшим сотрудником в банке. Всё пошло своим чередом. Почти.

Но в какой-то момент, ближе к весне, до него дошли слухи: «Стаса нашли на остановке за несколько дней до Нового года. Пустая улица, снег вперемешку с реагентом, припаркованные машины под слоем январского инея. Он сидел на лавке. Костюм. Туфли. Осенняя куртка. Лёгкая вязаная шапочка. Глаза закрыты. В крови – алкоголь. Руки в карманах. В руках зажатый – потрёпанный кошелёк и обрывок фотографии. На фото – он и сын. Второй половины фотокарточки не было. Фотография выглядела старой. Мятой. Словно он держал её всё время. Даже когда пил. Документов при нем тоже не было.

Его никто не опознал. Стаса похоронили в общей могиле для бездомных. Без даты. Без таблички. Просто ещё одно тело без биографии. Опознали потом. Когда подали в розыск.

Когда Кир узнал об этом, то долго сидел и смотрел в одну точку, как будто пытался выловить в себе хоть какую-то реакцию. Но всё внутри будто замерло.

И теперь этот бездомный. Как взрыв из прошлого. Он был как две капли воды похожий на его друга, которому он так и не смог помочь. Отгоняя мысли о прошлом Кир пересек привокзальную площадь и устремился в город.

Он любил города. В этом – он был второй раз и, хотя город вызывал противоречивые эмоции, но в нем все же была душа. Душа троечника, которого за уши дотянули до выпускного класса сначала железным росчерком государева пера и веткой Транссиба, затем молотом авиастроения Великой Отечественной, а после – предприятиями по обогащению урановых руд, химической промышленностью и развитием науки, и наконец, полным провалом экзаменов в 90-е. Но несмотря на это город не сдавался. Выживал и развивался.

Здесь чувствовался масштаб, стремление к росту, величию, достижениям, но вместе с тем казалось, что весь город сковали. Он был будто связанным оковами асфальта и бетона, как будто это был не один, а несколько городов, которые забинтовали дорогами и объединили одним названием.

Город пульсировал противоречиями: роскошные рестораны и гостиницы соседствовали с облупленными подъездами, а в старых двориках, где еще сохранились детские качели советской эпохи и парковались последние модели немецких автомобилей. Эти контрасты создавали особую энергетику места, где прошлое и будущее сплетались в причудливый узор настоящего.

Подобно сложной молекулярной структуре, город состоял из разных элементов, связанных между собой невидимыми, но прочными связями человеческих судеб. И как в любой сложной формуле, здесь каждый элемент был важен для общей стабильности системы.

Для прогулок по городу у Кира сегодня был джек-пот! Улицы оказались перекрыты – город праздновал свой день рождения. Да еще и круглая дата. Металлические ограждения тянулись нескончаемой цепочкой по всем центральным улицам. Полицейские кордоны и рамки металлодетекторов создавали особый маршрут движения пешеходов, беря центр города в стальное кольцо праздника. Атмосферой праздника и торжества музыка лились волнами из уличных динамиков. Но если ты проездом в городе и у тебя всего несколько часов свободного времени, то на таком празднике ты – незваный гость. Кир это чувствовал. Тебе здесь будут рады, но своим ты точно не будешь. Лезть в этот капкан через очередь веселых горожан, проходить досмотр на постах с рамками – не имело смысла. Кир решил пройтись более свободными маршрутами.

Толпа людей неспешно прогуливающихся по улицам, обтекала его как вода обтекает камень в реке. Он не чувствовал себя одиноким – скорее, свободным от необходимости соответствовать броуновскому движению чужих жизней. Его одиночество в этом сером городе было как защитная оболочка атома благородного газа – завершенная и самодостаточная структура. Взаимодействие с другими людьми требовало слишком много энергии активации, а он предпочитал оставаться в своем стабильном состоянии.

Он гулял по улицам, изучая серые и мрачный хрущевки, которые соседствовали с типовыми новостройками микрорайонов, ломающих любую транспортную инфраструктуру. Кирпичные «сталинки» бок о бок стояли с носителями охранных табличек – дореволюционными памятниками деревянного зодчества с резными ставнями и наличниками на окнах. Они были как разные поколения одной семьи, уже не способные понять друг друга, но все еще вынужденные существовать на одной жилплощади.

Только одинокие вкрапления поистине красивых современных зданий, как драгоценные камни блистали в лучах солнца. Вся их сущность гордо бросала вызов пыльной серости растрескавшегося асфальта, выбоинам на дорогах и провалам тротуарной плитки. Он всегда чувствовал особую энергетику современных зданий. В их стеклянных гранях отражалось небо, создавая иллюзию бесконечности, будто само пространство расширялось, как Вселенная после Большого взрыва. Старые дома казались ему остывшими звездами. Они все еще хранили истории прошлого, но уже потеряли свой внутренний свет.

В своем движении по городу он был похож на луч лазерного сканера, который методично скользит по стеклам и фасадам, не задерживаясь нигде надолго. Чужие жизни, как отражения в этих окнах, проносились мимо, не оставляя следа в его собственной траектории.

Архитектура была для Кирилла чем-то вроде тайного увлечения. Она его вдохновляла. Он не разбирался в тонкостях проектирования или строительных нормативах – его интересовала чистая эстетика линий, игра света на стеклянных гранях, визуальная легкость бетонных конструкций. В своих поездках он часто останавливался посреди улицы, чтобы сделать фото особенно интересного фасада или необычного архитектурного решения. Эти снимки никогда не появлялись в его соцсетях. Они жили в отдельной папке телефона и потом плавно перекочевывали на компьютер, как коллекция личных впечатлений, дневник эстетических переживаний.

Современные здания притягивали его взгляд какой-то особой гармонией. В них он видел отражение собственного представления о красоте – чистой, функциональной, без избыточных деталей. Как любитель, не обремененный профессиональными знаниями, он мог позволить себе роскошь чисто эмоционального восприятия архитектуры, не задумываясь о несущих конструкциях или инженерных системах.

Он не любил бывать в районах типовой застройки. Эти одинаковые дома напоминали ему однообразные частицы, хаотично сталкивающиеся друг с другом. В них не было той легкости и свободы, которую он находил в современной архитектуре, где свет и пространство двигались по четким траекториям, подчиняясь законам какой-то высшей гармонии.

Его собственная жизнь была похожа на эти новые здания – такая же прозрачная и упорядоченная, без лишних деталей и случайностей. Он знал, что многие считают такой подход к жизни холодным, но для него в этой простоте была особая красота, как в безупречной геометрии кристалла.

Глядя на город, Кир невольно думал о том, сколько историй, надежд и мечтаний перемешалось в этом плавильном котле человеческих судеб. Сколько людей мечтали, но так и не достигла этого города и сколько с радостью покинули его серые и мрачные стены, где старые фонари были свидетелями первых поцелуев, а лобби современных гостиниц хранили горечь расставаний.

Из раздумий его вырвал телефонный звонок:

– Ты в курсе, что поезд через полчаса? Ты вообще ехать планируешь или ты здесь жить решил остаться? – голос Бориса звучал взволнованно.

Кир вздрогнул и посмотрел на экран телефона. Он не обратил внимание на то, как старательно обходя праздничный балаган он незаметно ушел дальше, чем планировал.

– Если опоздаю, срывай стоп-кран! Но думаю, что успею.

– Какой стоп-кран? Меня же потом оштрафуют!

– Боря, я пошутил. Уже бегу. Встретимся на перроне.

Постоянно поглядывая на часы, он влетел в здание вокзала почти бегом, привычно проскользнул через досмотр на входе, выхватил чемодан из камеры хранения и направился к пригородному вокзалу, размышляя о том, что российская транспортная система явно создавалась людьми с развитым чувством юмора.

Очередь на досмотр при входе в здание двигалась со скоростью ледника. Рамка с интроскопом одна, а вереди человек пятнадцать.

– Мужчина, пропустите, у меня ребенок маленький, – женщина с коляской ткнула Кира в спину.

Кир обернулся. «Маленький» ребенок лет семи деловито поедал чипсы и с интересом изучал происходящее.

– Очередь общая, – спокойно ответил Кир.

– Да что вы! У меня ребенок! – возмутилась женщина.

– Вижу. Школьного возраста. Или у вас «хэштег яжмать?»

– Да пошел ты! – выпалила женщина. Ребенок поднял голову от пакета чипсов и с недоумением посмотрел на мать.

– Мам, а ты мне не разрешаешь так говорить… а сама! – Женщина покраснела. Очередь замерла.

– Пацан, проходи за мной, – сказал Кир негромко и сочувственно посмотрев на женщину добавил, – устами младенца…

Женщина отвела глаза. Очередь неодобрительно загудела.

Пройдя рамку Кир буквально выскочил на заполненный до отказа перрон.

– Ты где ходишь? Мы уже опаздываем! – буркнул Боря, явно недовольный тем, что ему пришлось нервничать за коллегу вместо спокойного ожидания поезда.

Боря стоял посредине очереди к лестнице, ведущей на перрон. Посадку еще не объявили, но открытая всем ветрам площадка за зданием вокзала быстро наполнялась людьми, превращая ожидание в стихийный групповой тренинг по развитию терпения.

– Я бы сказал, спасибо что подождали, но эту аффирмацию застолбил за собой твой начальник, – усмехнулся Кир, окидывая взглядом толпу, – поэтому спасибо, что занял место в этом увлекательном конкурсе под названием «успей занять сидячее место». А вся эта публика тоже с нами развлекается?

– Похоже на то… – задумчиво произнес Борис и спросил с нарастающим беспокойством, – У нас же места не прописаны в билете?

– К сожалению, нет. У нас система «кто первый сел, того и тапки», – ответил Кир, наслаждаясь выражением лица коллеги. – Так что нам предстоит активно двигаться, чтобы успеть занять места, а потом еще более активно двигаться, чтобы снова их занять при пересадке. Своеобразная разновидность фитнеса.

– Это как вообще? – непонимающе спросил Борис, явно не разделяя энтузиазма по поводу спортивных упражнений в общественном транспорте.

– Очень просто. Здесь у них удивительная логистическая концепция. Посреди пути нас попросят выйти и перебраться в другой поезд. У нас на руках два билета – один для первой части приключения, второй для продолжения банкета, – объяснил Кир с интонацией гида, рассказывающего туристам о местных достопримечательностях.

– Бред какой-то, – пробурчал Борис недовольным тоном. – Что, нельзя было сразу все по-человечески организовать? В чем фишка?

– Никто не знает, но пути РЖД неисповедимы, как и душа русского человека, – философски заметил Кир. – Возможно, это часть нашего культурного кода – делать простые вещи максимально сложными способами.

Объявили посадку. Колоритная женщина в железнодорожной форме с решительностью ледокола прорубала путь к лестнице, ведущей на перрон. Открыв турникет, она жестом пригласила пассажиров пройти, словно приглашая на премьеру спектакля под названием «Битва за место у окна».

Толпа, похожая на бурный горный поток, хлынула вниз по лестнице, неся чемоданы, сумки, пакеты. Кирилл и Борис, захваченные этим течением, оказались в середине людского потока. На платформе пассажиры разлились ручейками, направляясь к вагонам.

Смотря в заляпанное окно электрички Кир наблюдал, как люди продолжали бежать по серому асфальту платформы и с трудом затаскивали свои чемоданы. Пригородный вокзал не отличался особым комфортом. Впрочем, как и его большой брат, с которым они делили один перрон на двоих.

Пассажиры протискивались по узкому проходу, рассовывая багаж по полкам и пихали чемоданы под сиденья. На обивке коричневого дерматина, в пятнах и трещинах, уже лежали сумки. Воздух в вагоне становился все более душным.

Наконец двери зарылись, поезд качнулся и медленно поплыл мимо серых зданий, пыльных деревьев, верениц столбов.

Поезд набрал скорость и выехал за пределы города. Пейзаж за окном сменили покосившиеся домики пригородных деревень.

Духота усиливалась.

Через несколько рядов, ближе к тамбуру, ехала группа веселой молодежи. Беззаботная смесь гормонов и желания заявить о своем существовании этому миру. Пусть хотя бы громким поведением и протестом против норм и правил. Кто-то, не выдержав открыл окно и в вагон влетел свежий воздух. Из-за конструкции окна ветер на них не попадал, но начинало сквозить и сильно дуть по ушам. Пассажиры смотрели на них, молчали и кутались в теплую одежду.

Кир с иронией и усталостью наблюдал за группой подростков. Они громко переговаривались, жестикулировали, как будто пытались доказать свое превосходство друг перед другом. Их манеры напоминали ритуальные танцы обезьян – грубые, шумные, почти демонстративные, каждый из них пытался крикнуть этому миру: «Я здесь! Я важен!», но проблема в том, что ты на самом деле совсем не важен. Ты лишь часть огромного плана, деталь в механизме, винтик в чужой игре. Ты важен только тогда, когда ты можешь что-то дать этому миру. Во всех остальных случая – ты просто бестолковый генератор шума с раздутым чувством собственной важности.

Он вспомнил свои 20 лет. Тогда казалось, что мир принадлежит тебе. Но сейчас эти ритуальные крики подростков, этот порыв бросить вызов всему и вся – всё это выглядело бессмысленным и пустым. Что они хотят доказать? И кому?

Кир отвел взгляд, стараясь не вмешиваться. Но поток воздуха от открытого окна усиливался, обдавая холодом. Он понимал: скоро кто-нибудь из пассажиров начнет возмущаться.

«Что за фигня», – думал он, – «Хоть бы раз добраться до места без приключений. То трясешься по асфальту и пинаешь Ваську, который развалился на пол сиденья и спит, то пытаешься спасти шею, чтобы не продуло!».

Он встал, и глядя на стаю «бабуинов» громко сказал:

– Молодые люди, закройте окно.

Его голос разорвал пространство вагона, как стальная арматура разбивает стекло. Молодёжь замерла, удивлённо посмотрев на него. Этот мужчина, в своём спокойствии и сдержанности, выглядел как-то странно. В его словах не звучала просьба.

Их реакция была почти мгновенной. Кто-то буркнул что-то неслышное, ещё один оглянулся, будто ища подтверждения у своих. Но затем, словно по команде, они угомонились. Их громкие голоса стихли, движение замедлилось. Кир уловил, как один из парней с некоторым вызовом взглянул на него, но быстро отвёл глаза.

Он не угрожал, не спорил, не пытался кого-то убедить. Его присутствие и уверенность сделали всё за него.

– Закрой, а то дядю продует, – буркнул предводитель стаи, кивая на товарища.

Тот нехотя поднялся и сдвинул стекло. Сквозняк не исчез полностью, но в вагоне стало легче.

По вагону снова распространились привычные звуки: стук колёс, шуршание одежды, шелест оберток от шоколадных батончиков, негромкие разговоры.

Кир сидел и изучал пассажиров.

Женщина напротив. Она держала на коленях огромную сетку с продуктами и смотрела в телефон. Другая женщина наставляла свою маленькую дочку и просила не капризничать. Боря тоже сидел в телефоне и писал сообщения жене.

Все это сопровождалось покачиванием и характерным редким стуком колес по бесшовным рельсам.

Девушка на соседнем ряду привлекла его внимание. Её тёмные волосы, собранные в строгий хвост, создавали впечатление уравновешенности, но мимолётные жесты – лёгкое подрагивание пальцев, медленное перекладывание блокнота – выдавали внутреннее напряжение. В руках она держала книгу, обложка которой казалась знакомой. «Управление подсознанием». Кир узнал название сразу. Он читал эту книгу несколько лет назад, пытаясь разобраться в собственных мыслях и страхах.

Она листала страницы неторопливо, иногда делая заметки в блокноте. «Интересно, что привело ее к этой книге? – думал Кир, – Было ли это последствием каких-то личных потрясений? Или она, как и он когда-то, искала ответы на вопросы, которые сложно сформулировать? Подсознание – странная вещь. Как часто мы вообще задумываемся о том, что управляет нашими действиями?».

Эта девушка, сидящая среди хаоса пригородной электрички, казалась ему чужеродной, словно она случайно оказалась не в том месте. Она читала книгу, пока вокруг стоял шум и стук колес. Ее сосредоточенность была почти заразительной.

Он наблюдал за тем, как она подчеркивает что-то на полях, слегка прикусывая губу и уже собрался заговорить, но что-то его остановило. Девушка выглядела совсем молодой – возможно, лет двадцати.

Девушка с книгой подняла глаза и посмотрела прямо на него. Как будто ждала этого момента.

Он смущенно улыбнулся, отвернулся и снова уставился в окно. Желание заговорить исчезло так же внезапно, как и появилось. Может быть, это был не тот момент. Или он просто не хотел быть неправильно понятым.

90 километров в час – столько показывало красное светодиодное табло над тамбуром.

Кир почувствовал, как поезд начинает замедляться. Он посмотрел на часы. 18.43. Через 7 минут поезд прибывал на станцию. На пересадку было около 10 минут.

«Странно все это, – думал он, – если есть пересадка, значит кому-то это нужно».

Местные привыкли к тому, что поезд не шел напрямую до точки назначения. Для них это было нормой. Люди ездили этим маршрутом раз или два в месяц, а то и чаще. Сумки, дети, спешка. В этом было что-то, что никак не поддавалось логике. Как будто этот аттракцион с пересадкой специально был придуман руководством железной дороги, чтобы люди не скучали.

Кир машинально проверил карманы. Все не месте. Все замки застегнуты.

Люди вокруг начали собираться и вагон наполнился новыми звуками. Кто-то заранее начал двигаться к выходу. Сергеев тоже поддался общему настроению. Он было засобирался, но посмотрев на Кирилла – успокоился и перестал суетиться.

Поезд остановился. Лавина пассажиров двинула к выходу. Кто-то на пересадку, а для кого-то это была конечная точка. Небольшой город на границе двух регионов где-то в Сибири.

Заняв место в новом поезде, Кир достал телефон. Еще два часа пути. Два часа спокойствия и размышлений. Он проверил сообщения. Входящих не было. Это было хорошим знаком, но неизвестно, как долго это будет продолжаться. Сергеев сидел рядом, одев наушники и закрыв глаза.

Этот вагон был значительно новее. Серые кресла с высокими синими спинками, мягкие, но по-прежнему не удобные для дальних путешествий. Приходилось постоянно держать спину прямо, что очень утомляло. Сильно затекала шея. Кондиционированный воздух дул ровными струями сверху.

Кир смотрел в окно. За окном мелькали знакомые пейзажи. Березы тянули свои ветки вниз, на фоне сплошных желтых полей, сменяющихся колосьями то ли ржи, то ли пшеницы, и стоящих вдоль путей деревень, с домами связанными словно арматурой желтыми трубами газификации проекта распределения национального достояния. Лучи огненного солнца ловили вагон и отбрасывали сине-черную тень на десятки метров.

Спина начала ныть. Ноги затекли. Желудок предательски урчал. Он знал, что ужин скорее всего не состоится, потому что поезд прибудет в 21 час, пока они доберутся до гостиницы, пока заселятся, будет на раньше 22 и все магазины закроются.

«Куда я бегу? – снова пронеслось в голове, – и зачем?».Он провёл ладонью по лицу, словно пытаясь стереть напряжение. Этот путь был не первым и не последним – он чувствовал себя уставшим, хотя сам беготня по пересадкам была ему знакомой. Вся эта рутина: шум, толпы людей, пересадки и очереди напоминала ему о каком-то внутреннем лабиринте. Каждое его решение, каждое движение вперед словно сталкивало его с чем-то новым, но выводило ли это из бесконечной гонки?

Каждый день напоминал бесконечный тоннель, где время оставляло только пыль между пальцами. Он двигался. Всегда двигался, но впереди ничего не было. Одни и те же равнодушные лица и звуки шагов, гулко отскакивающий от стен. Менялись только декорации. Время не шло – оно истекало. Словно в бездну. Каждая командировка – это наркотик. Иллюзия движения вперед, когда ты просто бежишь по кругу.

Солнце утонуло за горизонтом, оставляя полосы багряного заката на низких облаках. Кирилл смотрел, как за стеклом бескрайние поля начали сменяться силуэтами домов.

Его взгляд был рассеянным.

Руки автоматически поправляли замок чемодана, хотя он уже несколько раз проверял, что все закрыто. Ноги ныли, но он продолжал сидеть неподвижно, будто боясь, что любое движение нарушит равновесие, которое он едва удерживал.

Вагон слегка трясло. Внутри слышались тихие голоса, шорох пакетов, иногда скрип кресел. Где-то впереди хрипло чихнул ребенок.

Кир отвел взгляд от окна, посмотрел на свои руки, сцепленные перед собой. Усталость давила на плечи. Рядом Боря тихо сопел, уронив голову на спинку кресла.

Он не знал, сколько еще таких поездок предстоит – и даже зачем они нужны.

Мысли начали путаться. Откуда-то в глубине вынырнула фраза, услышанная когда-то: «Каждый бежит, чтобы не упасть».

За окном вагона мелькали фонарные столбы и гирлянды проводов. Поезд прибывал на конечную станцию.

#6

Кир вспомнил как оказался в этом городе первый раз. Тогда они приехали на машине. Первое, что он увидел, проезжая по мосту при въезде в город – гигантские белоснежные буквы.

Сейчас он снова оказался здесь и на душе стало тяжело от нахлынувших воспоминаний. Меньше недели на все, сегодня – можно сказать уже не считается. Завтра должен приехать директор и Аль-Малик. Завтра нужно было проконтролировать монтаж, проверить коммуникации. Он был уверен, без сюрпризов не обойдется. Послезавтра – отполировать и доделать все, что будет не готово завтра. Дальше за дело должны были браться программисты с их системами.

Он огляделся по сторонам. В воздухе витала прохладная свежесть тихого сибирского летнего вечера. Ни мушек, ни комаров, словно воздух был настолько стерильно чистым, что насекомые просто не могли выжить в такой среде.

Лучи заходящего солнца отражались в боковых окнах гостиницы, которую было видно с площади железнодорожного вокзала. Это была самая высокая гостиница в городе. Фасад знания носил следы типичного наследия советской модернистской архитектуры начала 80-х годов прошлого века, но с современными материалами отделки после недавней реновации.

Он провел несколько долгих часов в дороге. Очень хотелось есть. Пересекая трамвайные пути, громыхая колесиками чемодана по брусчатке Кир вспоминал, где здесь поблизости видел продуктовые магазины.

Поднявшись по ступенькам и миновав двери, Кирилл и Борис оказались в лобби, прямо под огромной люстрой, свисавшей с застекленного купола, которая отражалась в плитке «под мрамор» с лаконичными золотистыми вставками. По краям купола – стилизованная панорамная фотографии близлежащего перекрестка с памятниками, и историческими заданиями.

Яркие бордовые кресла с высокими спинками, обитые бархатом, стояли небольшими группами, создавая уютные островки для разговоров. На одном из них – потёртость на подлокотнике, такая, какая бывает от обручального кольца, если долго держать руку на одном месте. Рядом – изящный столик на витых ножках, покрытых тонким слоем позолоты, местами потускневшей. Интересно, сколько историй они уже выслушали?

Тяжёлые портьеры спадали безупречными складками, контрастируя с белизной французских гардин, пропуская ровно столько света, сколько нужно, чтобы не нарушить интимность пространства.

В обрамленных лепниной зеркалах, разделённых на секции тонкими планками, отражался весь холл, умножая пространство и превращая его в лабиринт света, тепла и уюта. Рядом с ними – пейзажи в тяжёлых рамах: море, горы, старые улочки.

Девушка за стойкой регистрации была как инородный объект в этом безжизненном царстве золота и мрамора. Он заметил, как она машинально поправляет бейджик – «Анна», такое простое имя для такой милой девушки с волосом цвета сентябрьской пшеницы и огромными грустными глазами.

В её движениях была какая-то природная грация, которую безуспешно пыталась скрыть строгая форменная одежда. «И снова Анна…», – подумал он.

– Здравствуйте, вы бронировали? – спросила она и улыбнулась застенчивой улыбкой.

В ее внешности не было ничего не обычного. Средний рост. Светлые волосы, минимум косметики. Одежда по дресс-коду гостиницы. Хрупкая фигура. Тонкие пальцы. Она была не сколько красивой, сколько просто симпатичной, с тонкими чертами на миловидном, почти детском личике.

– Да, – ответил Кир подавая свой паспорт. – У нас две брони не сегодня и несколько броней на завтра и послезавтра. Большой гастрольный тур, а мы как скауты на разогреве.

– Хорошо, а то у нас тут высокий сезон и гостиница полностью забита, – сказала девушка, делая копию паспорта.

– Это гости вас так утомили, – попытался пошутить Боря, вклиниваясь в разговор.

– Нет, почти все будут заселяться только завтра. Пока гостиница свободна, но на завтра бронь полная. Вам очень повезло. Сейчас в городе такое творится! Мест нет нигде! – ее голос переливался и как будто обволакивал.

– Вы только заступили на смену? – спросил Кир с легкими нотками флирта и улыбнулся широкой открытой улыбкой.

– Нет, – ответила девушка. – Мы меняемся утром, а что?

– Да так, ничего, просто поинтересовался… Просто… Вы восхитительно выглядите…

Девушка за стойкой ресепшена покраснела и опустила глаза, а Кир на мгновенье ощутил щемящее чувство, как будто заглянул в прошлое, где он еще умел быть открытым, искренним и легким. Теперь такие моменты казались ему такими же редкими, как кометы на небе.

– Где у вас тут поблизости есть продуктовые магазины? – добавил он после небольшой паузы.

– Здесь, прямо за углом, но… кажется он через 5 минут закроется, – сказала девушка, хлопая ресницами. – Есть еще один рядом, буквально через дорогу. Вы как выйдите из гостиницы, перейдете через перекресток, потом будет кинотеатр, мимо него проходите и будет еще один перекресток, после него направо и там увидите. Он яркий такой, точно не пропустите. Там на вывеске солнышко.

– Подробный маршрут, спасибо, – сказал Кир мягким низким голосом.

– Пожалуйста. Вот ваши ключи, – ответила девушка скороговоркой. – Номера на 12 этаже. Лифты распложены сразу налево, – показала она рукой. – Завтрак… с 7 до 11 в ресторане, который расположен холле, возле выхода из гостиницы, – указала она рукой еще раз, но уже в другую сторону.

Произнося свою заученную скороговорку, она пыталась сохранять профессиональный тон, но голос предательски дрогнул на слове «завтрак», выдавая волнение, которое не могла скрыть никакая корпоративная подготовка.

Кир взял ключ, еще раз улыбнулся и направился к лифту.

– Это что сейчас было, – спросил его Боря, заходя в лифт.

– Ты про что?

– Ну ты типа с ней заигрывал что ли?

– Боря, это называется светский флирт. Легкий, ни к чему не обязывающий, и ни на что не намекающий. Так люди иногда показывают друг другу свое расположение.

Легкость флирта давалась ему как привычная маска. Никаких ожиданий, никаких далеко идущих планов. Он просто любил эти мимолетные искры человеческого тепла в бесконечной череде терминалов, отелей, торговых центров, кафе и баров. Это был его способ показать, что человек ему важен, что это не просто штатная единица, делающая свою работу, а прежде всего живой человек. Но каждый раз, вызывая румянец на щеках очередной собеседницы, он чувствовал укол вины. Словно обещал то, чего никогда не смог бы дать.

– Да уж, расположение… – пробормотал Борис, опуская глаза. – А, по-моему, ты ее просто клеил! Я бы так не смог.

Кирилл удивленно повернулся к нему:

– Почему?

– Просто… не мой это стиль. И вообще… Она кольцо носит, – Борис уткнул глаза в пол.

– Боря, ей кольцо не мешает улыбаться. Это просто комплимент.

Борис ничего не ответил, но Кирилл почувствовал, что его слова оставили горький осадок.

Пройдя по красной дорожке, похожей на ту, которую расстилали на торжественных линейках, когда принимали в пионеры, Кир остановился у деревянных дверей своего номера.

– Ты это, в магазин пойдешь? – услышал он голос Бориса, проходящего мимо него за спиной.

– Конечно пойду. Я весь день голодный. Давай, бросаем вещи и погнали. Встречаемся возле лифта через пять минут.

«Да… похоже на этом этаже время остановилось», – подумал он, переводя взгляд с филенчатой двери из массива сосны, покрытой лаком янтарного оттенка на дверной замок, рядом с простой белой ручкой.

Замок представлял собой небольшую круглую металлическую врезку в дверь, посреди которой виднелось маленькое полукруглое отверстие. Голая механика, без каких-либо намеков на электронику. Про карточки и удаленный контроль доступа в помещение здесь, наверное, не слышали… Кир повернул ключ в замочной скважине и легко толкнул дверь вперед. Из номера пахнуло свежестью.

«Свежо, но не прохладно», – отметил он про себя, оставил вещи у входа и вышел в коридор.

Закрывающаяся дверь проводила его знакомым щелчком накладного замка, которые когда-то стояли почти во всех квартирах и защищали своих хозяев не сколько от нежелательного проникновения в жилище, сколько от случайного отрывания дверей при сильном сквозняке.

Стоя у дверей лифта, Кирилл с интересом изучал холл самого верхнего этажа, который составлял яркий контраст по сравнению с лобби. Советский паркет, на котором как на годовых кольцах были видны слои лака и количество пережитых ремонтов. При каждом движении он издавал громкий скрип, похожий на стон. Белый тюль на массивных металлических гардинах закрывал окна серой вуалью. О том, что он не провалился через дыру во времени напоминал лишь стоящий у стены кулер с водой и современные контроллеры задымления на потолке, которые методично мерцали через равные промежутки времени огоньками красных глаз.

В лифте ехали молча. Усталость от долгого нахождения в пути давала о себе знать.

Проходя мимо ресепшена, Кирилл еще раз взглянул на девушку за стойкой и улыбнулся. Их глаза снова на секунду соприкоснулись, и он заметил, как на ее щеках ярким всполохом зажегся румянец.

Её пальцы непроизвольно коснулись воротничка формы, будто пытаясь спрятать предательский румянец, спускающийся по шее. Взгляд на долю секунды задержался на его улыбке, прежде чем скользнуть к компьютеру – такой привычной и безопасной зоне комфорта.

Глядя на её румянец, Кир подумал о том, как сильно деловой мир нуждается в таких пусть малых и редких, но необходимых моментах искренности. В мире, где все решают цифры и контракты, именно эти короткие вспышки человеческого тепла напоминают нам, что любой бизнес – это прежде всего люди.

«Интересно, – подумал Кирилл, – понимает ли она, что её искренность и теплота – такой же важный актив этой гостиницы, как и все её звёзды и регалии?»

Борис заметил эту мимолетную дуэль и посмотрел на него не то с завистью, не то со злобой.

«Плевать! – подумал Кир, – меня не должно волновать то, что обо мне думают другие, даже если эти другие сейчас со мной в одной лодке».

Анна поправила белоснежный воротничок блузки, который неприятно давил на шею. Она ненавидела эту удавку, но дресс-код есть дресс-код. Очередная ночная смена в отеле начиналась как обычно: с молчаливого кивка охраннику и тихого шелеста кондиционера над стойкой регистрации.

Телефон завибрировал. Сообщение от Андрея: «Сегодня не приду. Встреча с клиентами затянется».

Анна горько усмехнулась. Год назад такое сообщение заставило бы её сердце сжаться от тревоги. Сейчас она чувствовала только усталость. Усталость и глухое раздражение от собственной наивности.

В память всплыла картина их первой встречи. Весна, прошлый год. Он зашёл в холл отеля, весь такой подтянутый, в дорогом костюме. Она помнила, как замерло сердце от его улыбки. Как он попросил ручку – точно так же, как десятки других постояльцев до него. Но в тот раз всё было иначе.

«Знаете, – сказал он тогда, – у меня есть билеты в театр на сегодня. Моя спутница в последний момент отменила планы. Не хотите составить компанию?»

Неожиданно для себя она согласилась. Боже, как она согласилась! С какой готовностью, с каким трепетом! Андрей казался сказочным принцем – галантный, внимательный, щедрый. Водил её в рестораны, дарил цветы, говорил комплименты. Она таяла от его прикосновений, от его взглядов, от его слов.

А потом всё начало меняться. Сначала незаметно – отменённые свидания, внезапные командировки, странные звонки среди ночи. Потом появилась критика: «Милая, ты бы следила за собой получше. С такой фигурой нельзя носить такие платья». Затем контроль: «Я просто беспокоюсь о тебе, детка. Мало ли кто может тебе написать».

Мать, конечно, была в восторге от него. Ещё бы – успешный бизнесмен, машина, квартира в центре. «Смотри не упусти его, – говорила она. – Кому ты ещё такая нужна будешь?»

Такая. Это слово преследовало её всю жизнь. «Такая неуклюжая», «такая бестолковая», «такая невзрачная». Мать словно коллекционировала её недостатки, реальные и мнимые, чтобы при каждом удобном случае напомнить о них.

Анна машинально поправила волосы, собранные в тугой хвост. Ни одной выбившейся пряди – именно так, как любит мать. «Только попробуй распустить волосы на работе – позоришь меня перед людьми!» Как будто материнская репутация каким-то образом зависела от причёски администратора отеля.

Телефон снова завибрировал. На этот раз от матери: «Я видела Андрея сегодня в городе. С какой-то блондинкой. Надеюсь, ты не довела его до того, что он ищет утешения на стороне?»

Анна почувствовала, как к горлу подступает тошнота. Конечно, мать встала на его сторону. Как всегда. Даже когда он впервые поднял на неё руку – «Ну сама виновата, довела мужика своей ревностью».

Она перевела взгляд на лифты.

Постоялец с двенадцатого этажа прошёл мимо стойки. Улыбнулся ей. Теплая улыбка и всё то же уважение во взгляде. Он смотрел на нее так, словно видел в ней не просто обслугу, а человека. От этого простого жеста внутри что-то дрогнуло, словно струна, натянутая до предела.

Она улыбнулась в ответ.

«Прекрати, – одёрнула она себя. – Прекрати фантазировать».

Но разве можно остановить мечты? Особенно когда реальность так безнадёжна? Вот он улыбается этой своей мягкой улыбкой. Может быть, подойдет? Заведет разговор о погоде или о городе. А может быть…

Телефон в третий раз за вечер напомнил о себе. Андрей: «Детка, извини за сегодня. Завтра всё компенсирую ;)»

Анна вздрогнула, возвращаясь в реальность. «Компенсирует». Как обычно – дорогим подарком и пустыми обещаниями, за которыми последует очередная вспышка ревности или обвинений.

А ведь когда-то эти подарки казались ей проявлением любви. Теперь она понимала – это была просто плата за молчание. За то, чтобы она не задавала вопросов. Не требовала объяснений. Не пыталась вырваться из этого замкнутого круга лжи и манипуляций.

Она достала телефон и открыла сообщение от Андрея. Пальцы дрожали, но не от страха. От решимости.

«Нам нужно поговорить. Завтра. Лично».

Палец завис над кнопкой «Отправить». Один клик. Одно маленькое движение, которое может изменить всё.

Или ничего.

Но разве не в этом суть? В попытке? В риске?

Она нажала кнопку и выключила телефон, не дожидаясь ответа. Впереди была ещё длинная ночь. Длинная ночь, наполненная размышлениями и, возможно, решениями.

Вечерние покупатели делились на две чётких категории: те, кто спешил после работы домой к семье, и ночные искатели, которые слишком поздно спохватились купить что-нибудь к позднему ужину или для утоления внезапного приступа голода. Они медленно кружили между полками, разглядывая сладости и снеки, словно пытаясь найти достойную замену своим неосуществимым после десяти вечера желаниям. Некоторые из них подходили к закрытой стеклянной витрине с алкоголем, бросали взгляд на часы и, вздохнув, уходили к стеллажам с газировкой и энергетиками. Ближе к кассе, эти два мира, две философии жизни, случайно пересекались у холодильного ларя с мороженым.

В воздухе витал сложный коктейль запахов: чуть сладковатый аромат остатков утренней выпечки, резкий запах моющих средств, который доносился от уборщицы с тележкой, и едва уловимые ноты кофе из автомата у входа. Звуки тоже создавали уникальный ритм: тихое «пик-пик» сканеров на кассах перемежалось с мягким шуршанием пакетов и приглушёнными голосами покупателей.

Где-то недалеко раздался гулкий стук тележки, врезавшейся в полку. Мужчина извиняющимся тоном объяснялся с женщиной, которая смотрела на него с плохо скрываемым раздражением.

Держа в руках зеленую пластиковую корзину, Кирилл задержался у витрины с фруктами. Апельсины лежали ярким пятном среди общей палитры, как напоминание о детстве. Он взял один в руки, почувствовал под пальцами его шершавую поверхность. Почему-то из всех фруктов он больше всего любил именно апельсины. Вдалеке, у полки со сладостями, послышался детский смех – искренний, громкий, почти инородный для вечернего супермаркета.

Над кассой висело большое зеркало для наблюдения за залом. В его мутноватой поверхности отражались люди, продукты и лампы дневного света, создавая причудливый коллаж из чужих жизней. Кирилл поймал свое отражение и на секунду почувствовал себя персонажем картины Хоппера – одиноким наблюдателем в искусственно освещенном пространстве ночного города.

Он невольно задумался о тех тысячах людей, которые проходили здесь до него – каждый со своей историей, своими страхами и надеждами. Возможно, кто-то из них тоже был случайным гостем этого города, а кто-то приходил сюда каждый день последние двадцать лет, превратив этот ритуал в неотъемлемую часть своей жизни.

Прогулка была похожа на квест. Разглядывая незнакомые местные бренды, Кирилл чувствовал себя исследователем на новой территории. Каждый регион, как и каждый человек, хранил свою уникальность, несмотря на все попытки глобальной стандартизации. На полках не было ни одного знакомого бренда кроме общеизвестных федеральных.

В этом была какая-то особенная прелесть – разглядывать чужие привычки через призму местных продуктов. Словно читаешь личный дневник целого города, где каждая упаковка – признание в любви к определенному вкусу, текстуре, воспоминанию.

Наблюдая за тем, как Борис бросает в корзину очередную упаковку чипсов, Кир размышлял о том, что у человека всегда есть выбор. Одни живут сиюминутными желаниями, другие планируют на перспективу. И кто из них счастливее?

Выбирая продукты, Борис брал все то, что запрещала есть жена дома. Эта командировка стала его молчаливым протестом семейной диете и контролю. Здесь, вдали от дома, он мог себе позволить быть собой – без вечного стремления соответствовать чьим-то ожиданиям.

Интересно, думал Кирилл, сколько таких маленьких восстаний против привычного порядка вещей происходит каждый вечер в супермаркетах? Сколько людей прячут за повседневными покупками свои тайные желания, мечты и страхи? Возможно, именно поэтому в магазинах после заката всегда чувствуется какое-то особенное напряжение – электричество отложенных жизней.

Вечерняя смена кассира. Женщина средних лет с усталыми глазами. Она методично пробивала товары, словно отсчитывая секунды до окончания рабочего дня. Кирилл подумал о том, сколько чужих историй проходит через её руки каждый день: чьи-то праздники, чьи-то разочарования, чьи-то попытки заесть одиночество. Все они оставляют след в памяти, как штрих-коды на сканере – фантомные отпечатки чужих жизней.

На кассе перед ним молодая девушка расплачивалась за две упаковки готового супа и кошачий корм. В её движениях читалась странная смесь обреченности и надежды – так бывает, когда человек точно знает, что завтра будет таким же, как вчера, но все еще ждет, что однажды что-то изменится. Возможно, этот кот – единственное существо, которое ждет её возвращения домой.

«Ладно, о вкусах не спорят» – думал Кирилл, внимательно изучая продуктовую корзину Бориса и вспоминая рекомендации своего врача-диетолога. От выпечки и колбасы он сразу решил отказаться. Жирное, да еще и сделанное на транс-жирах и пальмовом масле – лучший способ подружиться с изжогой на всю ночь. В итоге в его корзине оказалось несколько апельсинов, груша, какие-то хлебцы без глютена, бутылка минералки без газа и пачка «Доширака» – меньшее из зол, которое можно было выбрать в это время суток.

«Каждый приём пищи – это инвестиция в ваше будущее», – вспомнил Кирилл слова своего диетолога. Как странно, что те же принципы работают везде: в питании, в бизнесе, в отношениях. Дисциплина и продуманные решения разума против импульсивных желаний под действием сиюминутного порыва.

Ночные супермаркеты – как машина времени, думал Кирилл. Здесь можно встретить своё прошлое в лице студента, судорожно считающего мелочь на пачку лапши, или своё будущее – в образе пожилой пары, которая вместе выбирает фрукты, словно исполняя давно отрепетированный танец. Если повезет…

В углу магазина старик в потертой куртке придирчиво выбирал самое свежее молоко, поднося каждый пакет к свету витрины. Кирилл невольно задумался – может быть, дома его ждет больная жена, для которой эта бутылка молока важнее всех сокровищ мира? Или он просто одинокий перфекционист, превративший вечерний поход в магазин в единственный ритуал, который еще поддается контролю?

Между стеллажами бродила уже не молодая пара. Она держала в руках список покупок, он – корзину. Они спорили о выборе макарон, и в их голосах Кирилл узнал интонации всех семейных пар мира, когда-либо споривших в супермаркетах. Женщина настаивала на цельнозерновых, мужчина тянулся к обычным. В этом простом жесте читалась вся история их отношений – её забота о его здоровье и его тихое сопротивление переменам.

У полки с чаем девушка в наушниках долго выбирала между черным и зеленым, словно решала не только вопрос вечернего напитка, но и что-то гораздо более важное в своей жизни. Она почему-то посмотрела на него. Ее нерешительность показалась ему знакомой. Как часто самые простые выборы становятся отражением глубинных сомнений и страхов?

Он задумался: возможно, вся наша жизнь – это череда коротких встреч с людьми, чьи имена мы так и не узнаем. И всё же они оставляют свой след. Как женщина у кассы с её супами и кормом для кота. Как старик с молоком. Они не знают о его существовании, а он – о их жизнях. Но в эту секунду они разделяют одно пространство, одни и те же звуки и запахи. И этого почему-то казалось достаточно.

Выходя из магазина, он заметил на парковке одинокую машину. Свет фонаря над лобовым стеклом обрисовывал контур женского лица, как в театре теней. Светлые мелированые волосы, собранные в хвост, большие глаза, миниатюрный носик. Она сидела, склонившись над пакетом с продуктами, и изредка вытирала слёзы. Кирилл замедлил шаг, глядя на неё. Возможно, это был просто тяжелый день, а может быть – очередная глава в бесконечной книге человеческих драм, которые разыгрываются каждый вечер в тысячах таких же супермаркетов. Он подумал о том, что каждый из нас – всего лишь случайный статист в чьей-то истории, но одновременно – главный герой в своей собственной.

Вернувшись в гостиницу, Кир заварил «дошик» кипятком из кулера и пока нес горячую чашку случайно обжег палец. Ожог был не сильным, но неприятным. «Надеюсь к утру все пройдет» – подумал он.

Стянув с себя влажную от дневного напряжения футболку, он окинул номер взглядом исследователя. Каждая деталь казалась фрагментом культурного слоя – следы разных вмененных эпох и человеческих судеб.

Филенчатая дверь с узорчатыми стёклами вела из тесного коридора в небольшую комнату.

Узкая кровать у стены. Над ней – круглый матовым плафон ночника. Возле кровати – небольшая светлая тумба с телефоном. Рядом приткнулся журнальный столик, а за ним – массивное светло-зеленое кресло на хромированных ножках. Реликт поздних девяностых, застывший свидетель десятков человеческих историй. Каждая потёртость на обивке, каждый выцветший участок ткани, каждое пятно – молчаливый хранитель памяти о транзитных судьбах, что однажды оставили в этом номере частичку себя.

С другой стороны комнаты, напротив кресла, стоял стол с зеркалом. Под болтающейся на одной петле дверцей – небольшой холодильник. Завершала композицию мебельной аскетики пузатая громада старого телевизора, покоящаяся на тумбе чуть ниже стола.

«Если я сейчас не окажусь под душем» – я буквально рассыплюсь на части от грязи, думал он, стягивая с себя джинсы бросая их на спинку стула и двигаясь в сторону душа.

Горячая вода скользила по его телу, унося усталость длинного дня в слив. Кир закрыл глаза. Мысли растворились, оставив только ощущение тяжести в спине и ноющую боль в пальцах. Под струями воды он замер, будто тело пыталось найти хоть что-то, способное подарить облегчение.

Но облегчение так и не пришло. Усталость не отпускала, а в голове всё ещё крутились мысли о дне, который был таким же, как и десятки до него. Живот напомнил о себе урчанием, вырвав Кирилла из оцепенения. Кир выскочил из душа, обмотался полотенцем и, оставляя следы мокрых ног на полосатом ковре, подошёл к столу, где оставил завариваться лапшу. Подняв крышку, он обнаружил, что лапша, кажется, или идеально приготовилась, или превратилась в кашу.

«Как это я про тебя забыл?» – пробормотал он, наматывая непривычно толстые нити на пластиковую вилку. Вкус неожиданно оказался приятным. «Раньше мне не хватало терпения довести её до такого состояния», – отметил он, прожёвывая очередную порцию.

С чашкой в руках Кир подошёл к окну и распахнул его. Комнату заполнили ароматы свежей зелени и вечернего воздуха, перемешанные с шумом города. Он вдохнул глубже, поставил чашку на подоконник и всмотрелся в ночную панораму.

Тысячи освещённых окон растянулись перед ним, будто невидимая карта судеб. «Вот в том углу, за жёлтым светом – наверняка кто-то, как и я, сидит с едой у окна, думает о своём. А вон там, за розоватым свечением, наверное, пара спорит, кто уберёт посуду после ужина…»

Кир усмехнулся и задумался. Каждый свет – чья-то жизнь. Кто-то только что вернулся с работы, кто-то успокаивает плачущего ребёнка, а кто-то снова сидит в одиночестве, пытаясь забыться в работе или в бокале с вином.

Он вспомнил, как несколько лет назад ночевал в похожем номере. Тогда ему казалось, что впереди что-то есть – что работа, дороги, новые города имеют смысл. Но теперь… Всё стало одинаковым. Гостиницы, встречи, лица. Теперь работа не увлекала, а лишь наполняла дни рутиной.

Зачем он летит решать вопросы, которые можно обсудить по видеосвязи? Зачем тащиться за тысячи километров, чтобы посмотреть на мониторы и серверы, которые выглядят одинаково в любой точке мира?

Пандемия доказала: большинство встреч можно провести онлайн. Большинство решений можно принять дистанционно. Большинство командировок – атавизм, привычка, ритуал.

Но тогда зачем он здесь?

Может быть, дело не в работе, а в бегстве? Командировки – социально одобряемый способ сбежать от рутины, от обязательств, от необходимости смотреть в глаза собственной жизни. Можно сказать: «Я работаю», и никто не спросит: «А ты счастлив?»

Самолеты, поезда, гостиницы – это движение без развития. Иллюзия перемен, когда меняется только пейзаж за окном. Сам ты остаешься тем же самым, только устаешь больше.

Удаленная работа честнее. Она заставляет признать: если ты несчастлив дома, то несчастлив везде. Если работа не приносит удовлетворения в привычной обстановке, то не принесет и в командировочном номере. Проблемы не в географии – они в тебе.

«Странно, – думал Кир, – мы изобрели технологии, чтобы работать откуда угодно, но продолжаем летать на встречи, как наши деды ездили на лошадях. Может быть, потому что признать ненужность этих поездок – значит признать ненужность половины нашей суеты?»

Паника накатила внезапно. Сердце сжалось, в ушах зашумело. Кир резко отступил назад. «А что будет через десять лет?» – стучало в голове. Когда останутся только вот такие гостиничные номера, редкие улыбки незнакомок и запах выцветших кресел?»

Он опустился на кровать, допил остатки лапши и, погасив свет, закрыл глаза. Лежа в темноте, Кир впервые за годы честно ответил себе на вопрос: «Чего я хочу?» И ответ его испугал. Он хотел остановиться. Здесь. Сейчас. Больше не возвращаться в ту жизнь. Но это значило… Нет… Пока он не готов к таким последствиям.

#7

Утро понедельника началось очень рано. Он проснулся за два часа до сигнала будильника. Циркадные ритмы работали лучше, чем любые часы. Им не важно, который час и в каком ты поясе. За окном было еще темно, только легкие отблески рассвета начали расчерчивать своими розовыми нитями ночное небо. Кир глянул на часы, натянул на голову тонкое одеяло и попытался еще раз уснуть. Сон не шел. Все тело ныло. Нестерпимо болела спина и плечи. Поворочавшись в боку на бок в какой-то полудреме, он все же встал. За окном уже светило яркое солнце и тепло летнего утро изо всех сил пыталось пробиться сквозь броню светлых штор.

Он открыл окно. В номер пахнула волна свежего и уже горячего воздуха. В утреннем свете город казался особенно чистым и свежим. Безоблачное июньское небо, такое же высокое и пронзительно синее как дома, накрывало город своим бескрайним куполом. «Сегодня мне этот город нравится больше» – подумал Кир.

С высоты открывался потрясающий вид на одну из главных артерий города, которая как мост во времени соединяла разные районы города.

Широкий проспект утопающий в зелени постепенно заполнялся машинами. Справа и слева, как молчаливые стражи времени, выстроились кирпичные пятиэтажки с плоскими крышами и полосатые панельки – эти серые исполины с ровными рядами типовых квадратных окон.

За окном разрезая воздух острыми крыльями то и дело мелькали стрижи. Вдалеке за зубцами домов и крыш терялся, сливаясь с горизонтом и просыпался город с его редкими высотками и многоэтажками.

Внизу, почти прямо под своими окнами он увидел шпиль купола гостиничного лобби с той самой люстрой.

Чуть дальше, за хозяйственными постройками виднелся стадион с резиновыми беговыми дорожками и немного вытертым искусственным газоном футбольного поля. Несмотря на ранее утро стадион был заполнен людьми.

Кир посмотрел на них с завистью. Когда-то он и сам занимался спортом. Был не против компании освежающего воздуха на пробежке ранним летним утром, но сейчас график работы и общая атмосфера в компании забирали все время и силы. Он знал, что это звучит как отговорка. На самом деле, при сильном желании время можно было найти всегда. Ну или почти всегда. Но не было желания, и это была та правда, которую он так тщательно скрывал сам от себя и в которой боялся себе признаться, как боялся признаться в том, что стало настоящей причиной исчезновения спорта из его жизни.

Мысли прервал гудок автомобиля с проспекта. Кир машинально перевел взгляд вниз, где пробуждающийся город уже входил в свой обычный утренний ритм. «Доброе утро, страна, – подумал он с легкой иронией, – А вот и знакомые пробки! Ничего не меняется в этом городе, буквально ничего», – улыбнулся он.

Его утро было привычно однообразным. Умывание, гидрогель, солнцезащитный крем. Витамины. Несколько минут тишины, чтобы собраться с мыслями. Медитация, если удавалось. Эта последовательность действий давно стала ритуалом – не столько необходимостью, сколько способом настроить себя на новый день.

Будильник залился мелодичной трелью. Не дав завершить медитацию. Кир нажал на экран, смахнул звук, и потянулся. Написал Борису, что пора завтракать, и нырнул в душ. Выскочив из ванной, он снова взял телефон и набрал номер.

– Сергеев, мне жаль прерывать твой аристократической сон, но тебя ждут великие дела. Ты же в курсе, что в твоем часовом поясе уже опоздал на работу? – спросил он, дождавшись ответа.

– А? Что? Сколько время? – пробормотал спросонья тот.

– Семь утра. У тебя пять минут на сборы.

– Да подожди ты, – пробормотал Борис, зевая, – Чего ты так рано активничать начал?

– Я – завтракать, ты – как хочешь. В восемь въезжаем на объект, – ответил Кир, оделся и вышел из номера, и добавил, – поторопись, без тебя все вкусное съедят.

По пути в ресторан Кир снова встретился взглядом со вчерашней девушкой с ресепшена. «Анна», – он вспомнил её имя с бейджа. Она заметила его улыбку, задержала взгляд, но тут же опустила глаза. Что-то в этом движении было почти театральным – как будто она заранее знала, что он посмотрит на неё.

«Анна, Анна…» – мелькнуло у него в голове, но он не стал развивать мысль. «Хотел бы я с тобой поболтать о поэзии или кино… Но… Не сегодня. Завтра? Если будет возможность…»

Зал ресторана был погружен в приятный полумрак. Легкий джаз, который доносился из динамиков на потолке еще больше создавал атмосферу казино или игорного дома. Зеркала на стенах отражали огромные черные кожаные диваны и мягкие стулья с бордовой обивкой в цвет тяжелых штор, и столики, покрытые кремовыми скатертями и белоснежными салфетками.

Завтраки в гостиницах для него всегда были особым ритуалом. Он приходил к самому открытию, чтобы не стать свидетелем излишней суеты и шума.

«Брокколи, куриный бульон, глазунья, бекон… Полезно, полезно, полезно, вкусно, но не полезно, но если очень хочется, то можно» – вел он внутренний диалог. «Огурцы, зелень, помидоры, сыр, ветчина» – продолжал он, относя очередную тарелку за столик. «Кофе! Умираю без кофе», – думал он, подходя к кофе-машине и нажимая кнопку с надписью «американо».

Кирилл заканчивал завтрак, когда перед его столом появился Боря с тарелкой жареной курицы, тушеной капусты и картошки-фри.

Он небрежно поставил свои блюда на стол, капнув немного соуса на скатерть. Хмыкнул, вытер пятно салфеткой и тут же, не моргнув глазом, откусил кусок курицы и спросил:

– Ты уже закончил?

– Нет. Обычное в моем завтраке присутствуют две чашки кофе, – ответил Кир направляясь к кофе-машине.

Зал ресторана уже начал заполняться проснувшимися постояльцами и ему пришлось отстоять небольшую очередь, прежде чем он смог вернуться за столик и насладиться второй чашкой.

– Ну что, готов? – он сделал небольшой глоток листая ленту своих соцсетей.

– Почти. Сок допью и едем.

– Не торопись, пусть весь мир подождет, – сказал Кир, беря телефон со стола, – я пока переоденусь.

– Ты что, не в этом поедешь? – Борис сделал удивленные глаза.

– Я же сегодня в роли инженера. Не хочу чистую одежду запачкать. У меня вечером свидание, – сказал Кирилл, пытаясь скрыть смех в голосе.

– С девочкой с ресепшена? Ты серьезно?

– Шучу. Вечером будет точно не до свиданий, поверь мне, – ответил Кир выходя из-за стола и добавил, – Хотя… Судя по всему у нас сегодня свидание с Аль-Маликом и директором. Вот это прям сто процентов.

Борис вышел из гостиницы, закурил и посмотрел на Кирилла. Тот стоял на парковке и с кем-то напряженно разговаривал по телефону. Второй телефон нервно вертел в руке. По мрачному выражению лица Боря понимал, что что-то случилось.

– Первый форс-мажор, – объявил Кир, закончив говорить.

Борис посмотрел на него удивленно.

– Пока не ясно, но есть миллионы шансов, что мы не запустимся. Ни сегодня. Ни через неделю.

– Это как? – доставая вторую сигарету спросил Борис, – а что директор скажет, когда узнает?

Кир не отвечал и что-то искал в телефоне. Через минуту он сделал еще один звонок. Борис слышал только обрывки фраз, но по тону разговора понял, что инженеры на объекте обнаружили проблему только сейчас, когда начали финальную настройку. Из-за проблем с железом федералы не дадут зеленый свет на работу. Объект не пройдет технический контроль.

– Директор и Аль-Малик будут здесь в районе 16 часов, – сухо сказал Кир. – Нам надо по максимуму все разрулить или хотя бы понять масштаб проблемы.

– Это тебе директор сказал?

– Боря, я не топ блогер, а директор не личный видеограф. Он сейчас в самолёте и это не «Эмирейтс». Он вообще не в курсе что тут у нас творится.

– А почему в 16 часов? Мы же позже приехали, – продолжал тупить Борис.

– Боря, у тебя потрясающая логика! Ты представляешь арабского шейха, который с чемоданами прыгает из поезда в поезд посреди пути? У них трансфер прямой. Такси бизнес-класса.

По кивку головы можно было понять, что до Бориса наконец то дошло.

– Поехали за машиной, – все так же сухо сказал Кир вызывая такси.

– О! Ты машину арендовал?

– Нет. Светлов одолжил.

– А че за машина?

– Слушай, Боря, какая разница? Внедорожник какой-то.

– Да ладно! – Борис буквально засиял от радости.

– Боря, это не гелик, – саркастично заметил Кир.

– Эх! Я бы на гелике погонял, – в голосе Бориса звучала какая-то напускная бравада. Он мечтательно посмотрел куда-то вдаль и пустил струю дыма в небо.

– Тебя Константинов укусил что ли? – Слова прозвучали как-то устало, тихо, а в голосе слышались нотки то ли сарказма, то ли сожаления. – карета подана, едем.

«Не забудьте пристегнуться, даже на заднем сиденье» – услужливо напомнил голос из смартфона, прилепленного к лобовому стеклу со стороны водителя. «Поездка по картам займет 23 минуты».

Сидя в такси, Кир смотрел на город через приоткрытое стекло. Прохладный ветер слегка обдувал лицо. 23 минуты – сказал навигатор. По сути, это были 23 минуты спокойствия до начала нового рабочего дня, события которого уже начали выходить из-под контроля.

Кир набрал номер Светлова: «Илья, привет! Ну мы уже едем… Как не приедешь…? А кто? Понятно… Скинь его номер… Ладно, наберу как что-то будет ясно».

– Кир, у тебя соцсети грузятся? У меня походу опять VPN слетел, – пожаловался Борис.

– Борь, мне пока не до соцсетей, я пытаюсь сосредоточиться. Но если твой вопрос про бесплатный VPN, то нет, не работает. Я их даже не ставлю уже.

– А как ты на запрещенные ресурсы заходишь?

– А никак. Импортозамещаюсь. Занимаюсь внутренним туризмом.

Борис снова уткнулся в телефон в поисках очередного обходного пути. Привычка поколения, которое умело находить решение в любой ситуации. Сначала блокировали сайты, потом мессенджеры, теперь блокируют целые страны, причем симметрично.

Кир подумал о том, что их поколение научилось жить в мире, где половина интернета недоступна напрямую. Как будто строишь дом, а половину инструментов можно использовать только через соседей. «Цифровая изоляция» – размышлял он. – «Мир отгораживается от нас. Мы – отгораживаемся от мира, а потом удивляемся, почему наши проекты даже на курсовик не тянут».

Он задумчиво посмотрел в окно. Мимо плыли улицы, улочки, дома частного сектора сменяли свечки отдельно стоящих высоток и длинные линии жилищных комплексов, растянувшихся на половину квартала.

Новостройки выглядели очень свежими. Логотипы строительных компаний гордо сияли на фасадах. Новая штукатурка, пластик на окнах, алюминий на балконах. Все в едином стиле, как будто дома не строили, а просто клонировали с помощью процедурных алгоритмов. Но это создавало ощущение гармонии и порядка. Между многоэтажек – магазины. Во дворах – школа, детский сад, поликлиника. Для любителей спорта – бассейн, каток, стадион. Все это – в шаговой доступности. Среда максимально удобная для жизни. Минимум логистики, максимум экономии времени. Кир подумал о том, что корпоративная жизнь работает по тому же принципу. Все сотрудники в едином стиле – костюмы, машины, даже мысли становятся похожими. Удобно, эффективно. Но где в этой системе место для индивидуальности?

По тротуарам прогуливались молодые мамы с колясками, как счастливые заложницы этого упорядоченного мира.

Город выглядел слишком тихим. Слишком спокойным. Как человек, который научился не высовываться. Жить по правилам, не задавать лишних вопросов, не привлекать внимания. «Город – интроверт», – подумал Кир. И понял, что тоже стал интровертом. Когда это произошло? Дома он был другим. Здесь же хотелось раствориться в этом спокойствии. Может, дело не в географии. Может, дело в том, что он просто устал быть экстравертом профессионально.

«Вы почти приехали. Поездка будет оплачена картой» – раздался голос навигатора. Машина скользнула в поворот, выехала на дублер и остановилась на забитой машинами парковке возле какого-то пункта выдачи заказов, находившегося на первом этаже длинного многоэтажного дома, занимавшего почти весь квартал.

«И где этот Лёва?» – подумал Кир, оказавшись на улице. Озираясь по сторонам, он набрал номер.

«Лёва, привет! Ты где? Где…? Куда смотреть…? Направо…? Машешь мне?» – Кир крутил головой пытаясь разглядеть среди машин, вывесок и суетящихся вокруг людей поднятую руку.

Лева стоял рядом с машиной, улыбался и махал рукой так, как будто подавал сигналы бедствия проплывавшему мимо кораблю.

Его сложно было заметить. Небольшого роста, щуплый, с короткой стрижкой, он был похож на героя финальной сцены фильма «Берегись автомобиля».

– Ну привет! – Кир подошел и протянул руку.

– Привет, привет! Снова рад видеть на нашей земле, – ответил Лёва, протягивая руку Киру и Борису. – Ну что, садимся и поехали за машиной. Илья не смог приехать.

– В курсе, – сказал Кир закрывая дверку.

– Парни, кто за рулем будет? – поинтересовался Лёва, выезжая на дорогу.

– Я буду, а что такое? – спросил Борис.

– Да там сцепление ведет, и передача западает, надо приноровиться, – объяснил Лёва.

– Разберусь, – сказал Боря со знанием дела. Он сказал это так, как будто не один раз сталкивался с такой проблемой и действительно знал, как нужно водить машину с такими особенностями.

Многоэтажки кончились. На светофоре Лёва повернул направо и все трое продолжили путь по узкой асфальтированной дороге между одно и двухэтажными домами и коттеджами пригородного села, которое уже почти слилось с городом.

Лёва оказался интересным рассказчиком. Пока ехали он то и дело показывал на дома и рассказывал веселые истории об их владельцах. В основном истории касались середины девяностых – начала двухтысячных. Кто и как начинал строить, кто кого кинул, кто сел, а кто легализовался. В общем, дома были с историей. Двухэтажные, с башнями, каменными заборами, похожие на замки, в швейцарском стиле и с элементами восточно-цыганского декора. Некоторые выглядели добротно и стильно. Некоторые – несуразно. Где-то стояли недостроенные коттеджи, как памятник слишком амбициозным целям.

Машина остановилась перед небольшим одноэтажным домом. Загремела цепь. Из-за забора вышла огромная собака, скалясь на гостей. Хозяин прикрикнул на собаку и проводил гостей в гараж.

– Есть какие-то еще особенности? – спросил Боря, поморщившись садясь за руль бортового УАЗика и поворачивая ключ зажигания?

– Не, больше без сюрпризов, – Лёва широко улыбнулся.

– Лёва, спасибо за авто, выручил, – сказал Кир и пожал ему руку, – я тебя наберу, как закончим.

– Там полный бак, – сказал Лёва, обращаясь к Борису, – давайте, пацаны, успехов вам.

Боря выжал сцепление, включил передачу. Машина дёрнулась, фыркнула и заглохла.

– Ну что за дела! – начал было Боря, но увидел улыбающееся лицо Лёвы.

– Она характерная, я предупреждал. Пробуй еще раз!

Хрюкнув шестернями коробки, машина рывками выползла из гаража.

– Кир, поправь зеркало пожалуйста.

Кирилл покрутил ручку открывания стекла и сдвинул зеркало.

– Норм?

– Не, дай чуть левее… Во, вот так. Куда едем? – спросил Борис, закуривая сигарету.

– Боря, давай ты в машине курить не будешь?

– А что такое? – Боря удивленно вскинул брови.

– Мне не нравится, да и машина чужая, – Кир закрыл окно.

– Ладно, – с неохотой согласился Боря и выкинул сигарету, – так куда едем?

– Ну ты даешь! Хоть бы затушил, – Кир злобно посмотрел на него и добавил, – Время сейчас 10.30. На объект.

Боря забил координаты в приложение и знакомый женский голос повел их по дороге предупреждая о поворотах и знаках ограничения скорости. Они ехали по той же дороге. Кир смотрел по сторонам удивляясь контрастам. Рядом с роскошными коттеджами стояли обычные одноэтажные домики, с покосившимися заборами, такие же как у Лёвы.

– Так что там с железом? – спросил Борис, привычными движениями орудуя педалями и переключая передачи.

– На месте узнаем. Есть подозрение, что твой начальник накосячил. Весь кластер не запускается штатно.

– И что теперь?

– Вариантов не много. Искать выход из этой аномалии. Ну или решать, как запустить.

Кир достал телефон и стал изучать техническую документацию, которую прислали с объекта.

По дороге до ЦОДа ехали в основном молча. Навигатор вывел Бориса на четырехполосную дорогу. Кир смотрел по сторонам и прокручивал возможные варианты развития событий: «Директор будет здесь около 16 часов, на объект он точно поедет, это плюс. Нужно найти способ решить проблему или хотя бы понять, сколько времени на это потребуется. Было бы хорошо понимать в чем причина? Странно, зачем назначать приемку и запуск так впритык, не оставляя времени на форс-мажор? Но это скорее риторический вопрос».

Борис вел машину то вальяжно, то сосредоточенно и был погружен в собственные мысли. Он резко тормозил, резко ускорялся, машина кряхтела и издавала странные звуки, иногда пытаясь заглохнуть на перекрестках.

«Через тридцать метров поверните направо» – сказал услужливый голос навигатора. Боря взял смартфон и приблизил карту.

– Могла бы и раньше сказать! Толку от тебя! – выругался он, понимая, что пропустил нужный поворот.

– Маршрут перестроен, – так же услужливо продолжал навигатор, – через 500 метров поверните направо.

– Кир, скажи как поворот увидишь, ладно?

– Ладно, – Кирилл отвлекся от документации и начал смотреть на дорогу.

«Все-таки это очень уютный город» – отметил про себя Кир глядя в окно, стараясь отвлечься от мрачных мыслей.

Город действительно был интересный. Широкие улицы, дороги дублеры, просторные парковки и огромные торговые центры. А еще город удивлял своей зеленью. Он действительно был очень зеленым. И чистым. Даже на окраинах. В новых микрорайонах не было частной застройки. По обе стороны дороги стояли новенькие жилые комплексы. Город рос и менялся буквально на глазах. «За последний год он сильно вырос» – отметил про себя Кирилл.

– Боря, перестраивайся, поворот.

– Через тридцать метров поверните направо, – подтвердил голос навигатора.

Борис повернул направо.

Дорога повела их мимо какого-то торгового центра.

Движение стало менее интенсивным. Справа, за деревьями, виднелись несколько многоэтажек какой-то странной формы. Кир повернул голову чтобы лучше их разглядеть. Судя по форме стен и стыкам плоскостей, они были похожи на знак «плюс». «Не город, а сплошные «плюсы» вдоль дороги» – Кир улыбнулся.

Боря напряженно смотрел на дорогу.

«На следующем светофоре поверните направо» – предупредил навигатор. Кир посмотрел на дорогу. Прямо перед перекрестком, из-за здания выглядывал нос истребителя.

Это был памятник учебному самолету, который нашел свой вечный покой на земле. Чехословацкий Л-29. Зеленая громада с серыми крыльями. Сквозь обветренный пыльный фонарь кабины просматривался силуэт кресла пилота. Нос задран, шасси не убраны, закрылки максимально выдвинуты, как будто самолет выполнял взлет с укороченной полосы.

– О! Самолет… – Заметил Кир.

Он сказал это спокойно, без удивления, как будто увидеть истребитель посреди города было обычным делом.

– Где? – Боря начал крутить головой по сторонам пересекая перекресток и прибавляя газу.

– Поворот не пропусти, – сказал Кир и снова уставился в телефон. Он смотрел на экран, но в его глазах еще стоял образ этого самолета.

Истребитель застыл в вечном взлете, словно пытаясь вырваться из земного плена. Весь его вид говорил об этом. Крылья в полной готовности, как руки пловца перед решающим броском. Лишь пустое кресло пилота – немой свидетель того, что этот борт больше никогда не почувствует радость полета. В пустой кабине играли солнечные блики, и Киру на мгновение показалось, что он видит отражение собственной ситуации – все системы готовы, но взлететь невозможно.

Может быть, проблема в том, что он сам покинул кабину пилота? Превратился в пассажира собственной жизни? Сидит в бизнес-классе и делает вид, что управляет полетом, хотя маршрут давно проложен кем-то другим.

В пустой кабине играли солнечные блики, и Киру показалось, что он видит отражение собственного будущего – техника безупречна, но летать некому.

Через десять минут машина повернула к промзоне и остановилась перед КПП.

– Добрый день, – охранник выглянул из будки, – к кому едете?

– В ЦОД, – ответил Кир, протягивая паспорт.

– А, серверная, – кивнул охранник, сверяя документы. – Проезжайте, третье здание справа.

Он поднял шлагбаум. Боря медленно повел машину по территории. Промзона выглядела добротно – новые складские помещения, аккуратные дорожки, указатели. Третье здание оказалось современным двухэтажным корпусом с затемненными стеклами и табличкой «Дата-центр».

У входа их уже ждал Илья Петрович – главный инженер проекта. Невысокий, коренастый мужчина лет пятидесяти, с усталым лицом и седой бородой. Он нервно курил, постоянно поглядывая на часы.

– Кирилл, ну наконец-то! – Илья Петрович бросил окурок и подошел к машине. – У нас тут полный «ребут».

– Приветствую, Илья Петрович. «Нет-варь» дрожащая, а средство коммуникации характер показывает?

– Да если бы – Илья Петрович провел рукой по лицу. – Вчера начали финальную настройку.

– И…? – обеспокенно протянул Кир.

– Каждый проект начинается с мечты о совершенстве, а заканчивается поиском виноватых, – отстраненно произнес главный инженер.

Он сделал паузу, как будто пытаясь подобрать наиболее удачные слова.

– Короче, мы вчера сделали тестовый запуск и выяснили, что сеть стучит, – Кир и Борис удивленно смотрели на него. – На коммутаторе зафиксированы исходящие коннекты на один и тот же адрес.

– И что там?

– Судя по пакетам – обычный апдейт. Пытается стучать в облако в Эмиратах. Блокировка не помогает. Вся сеть по цепочке уходит в циклический ребут.

Он быстро пролистал документацию на экране и усмехнулся. – Отлично. Мы приехали делать «цифровой суверенитет», а тут железо пишет домой арабам как скучает. Прекрасно. Вот теперь к нам точно придёт ФСБ с цветами, конфетами и прочими атрибутами бизнес девелопмент сейлз энд менеджмент. Если федералы узнают, что железо стучит наружу – этот проект можно хоронить. Вместе со всей компанией. Получится отличная братская могила. Есть идеи почему?– Стучит в Эмираты? – Кир усмехнулся. – Ну хоть не в Лэнгли. Хотя, какая уже разница. Для федералов это всё один фиг «иностранное вмешательство».

– А какие тут могут быть идеи? – воскликнул главный инженер как в молитве вкинув вверх руки. – Вариантов не много. Это или баг, или диверсия или… Времена сейчас не простые. Каждый выживает как может…

– Это вы сейчас про что? – Кир нахмурился.

– Это пока мысли в слух, – Илья Петрович разгладил бороду, – есть догадки, но я бы предпочел их пока не озвучивать…

Кир мысленно прокручивал масштаб проблемы. Две тысячи квадратных метров с железом, которое нужно было привести в чувство. Все это должно пройти сертификацию до приезда комиссии от заказчика. Если проект провалится, компания потеряет госконтракт. А найти нового заказчика, который может столько платить в рублях… Эпоха, когда можно было работать с кем угодно и получать деньги как удобно, закончилась.

Теперь каждый проект – это не только техническая задача, но и финансовая акробатика. Как получить деньги, как их конвертировать и перевести, как объяснить налоговой, что это оплата по контракту, а не схематоз.

«Раньше мы решали технические проблемы» – подумал Кир. – «Теперь мы решаем геополитические задачи с плавающим курсом и запятой».

– Константинов в курсе? – спросил Кир.

– Еще как в курсе! – Илья Петрович нервно засмеялся. – Я ему еще утром звонил. Он сказал, что это не его зона ответственности. Мол, оборудование поставлено в соответствии со спецификацией, монтаж выполнен, дальше не его проблема.

– Пойдемте, прогуляемся, – сказал Кир.

Илья Петрович провел их через систему шлюзов и контроля доступа в сердце дата-центра. Серверная была впечатляющей – ряды черных стоек до потолка, мигающие индикаторы, ровное гудение систем охлаждения. Здесь даже пахло по-особенному. Кир помнил этот запах. Запах фирменного американского железа. Не какой-то непонятный дешёвый «no-name», а тот самый брендовый пластик, которым пахли машины, на которых он когда-то только начинал работать. Этот запах невозможно было ни с чем спутать. Так пахли деньги, мечты и большие возможности.

Теперь этот запах говорил о том, что все их цифровые мечты зависят от людей, которые считают их врагами. Но продолжают продавать железо. Через посредников, конечно. Бабло побеждает всё.

«Враги, которые готовы поставлять нам оружие против себя. Не могут поступиться своими принципами…» – подумал Кир. – «Было бы смешно, если бы не было так грустно».

– Вот наша проблема, – главный инженер указал на ровные ряды стоек с серверами. – все с заводскими прошивками.

Кир подошел к одной из стоек и посмотрел на мониторы диагностики. Система работала идеально – все индикаторы зеленые, температура в норме, нет ошибок. Но это не имело значения, если оборудование пыталось достучаться туда, куда не следовало.

Он молча обошел серверную, мысленно прикидывая имеющиеся ресурсы. В голове он уже строил варианты решения проблемы. Можно было попытаться договориться с контролерами об отсрочке сертификации. Можно было найти способ быстро получить российские прошивки. Можно было свалить всю вину на Виктора Константинова и выиграть время.

– Илья Петрович, покажите документацию на оборудование. Все, что есть.

– Вот, – Илья протянул папку с документами. – Спецификации, накладные, гарантийные талоны. Виктор все оформил по минимуму. Сэкономил на сертифицированных версиях.

Кир пролистал документы. Действительно, везде стояли стандартные международные версии прошивок. Никто не позаботился о соответствии российским требованиям для проекта такого уровня. «Пресловутое импортозамещение…» – подумал он. – «Заменили зарубежные поставки на зарубежные поставки через третьи страны. Дороже, дольше, но зато с правильными наклейками».

– Железо стучит… Идет в ребут… – бормотал он чуть слышно, второй раз перебирая документы, проходя мимо рядов со гудящими стойками. – Кто эти двое? – Кир скользнул взглядом к темноволосым мужчинам в фирменных рубашках с логотипом поставщика.

Двое мужчин стояли чуть в стороне, переговаривались между собой на арабском. Один всё время что-то фотографировал на телефон. Кир краем глаза следил за ними.

– Инженеры вендора. Проверяют соответствие спецификации.

Арабы тщательно проверяли серийники на серверах, сверяясь со своими реестрами. Они искали подтверждение, что все компоненты именно их поставки. Кир знал о такой дотошности: если хоть одна цифра не совпадала, это грозило им проблемами с налогами в Эмиратах, но все-таки хотел исключить все возможные проблемы.

– Проверяют? Или… – голос Кирилла прозвучал чуть холоднее. – Я, конечно, не параноик… Но вы проверили зал на предмет установки стороннего оборудования? В IT самое страшное не баги, а люди, которые их создают намеренно.

– Имеете ввиду аппаратную закладку? – главный инженер недоверчиво посмотрел на Кирилла. – А смысл?

– В точку! – воскликнул Кир, – вы же сами сказали, что каждый выживает как может…

– Не, невозможно, – Илья Петрович нахмурился, – не может простая железка вешать всю сеть, хотя…

– Я не думаю, что тут все так серьезно, – сказал Кир внимательно наблюдая за арабами, – но проверить все критичные сегменты не повредит.

– Может быть все-таки проблема в прошивке? – Боря впервые за все время вмешался в разговор.

– Не исключено, – сказал Кир, доставая телефон и набирая номер Константинова.

– Виктор, привет. Это Кир. Мы тут на объекте…

– Здарова! – голос Виктора звучал нарочито бодро. – Как дела? Все в порядке?

– Не все, Виктор. У нас проблема с серверами. Но ты, наверное, с самого начала был в курсе… С текущими параметрами железа мы не пройдем сертификацию.

– А, это… – в голосе Виктора появились нотки напряжения. – Слушай, я же говорил, что за сертификацию отвечает другой отдел. Я только оборудование поставил и монтаж организовал.

– Виктор, ты понимаешь, что завтра приедет директор с поставщиком? И что без сертификата мы объект не сдадим?

– Конечно понимаю. И что с того?

– А то, что когда они увидят, что серверы стучат в Эмираты, у них возникнут очень неудобные вопросы. Например, кто из нас работает на две стороны одновременно?

В трубке повисла тишина.

– Кирилл, ты что намекаешь?

– Я ничего не намекаю, Виктор. Я просто размышляю вслух о том, как обстоятельства могут быть интерпретированы заинтересованными лицами.

– Ну… это не моя зона ответственности. Техническое задание выполнено, оборудование поставлено в срок, смонтировано качественно. Что касается сертификации – это уже вопросы к другим службам.

Кир почувствовал, как внутри поднимается волна раздражения. Виктор явно пытался уйти от ответственности, хотя именно он должен был предусмотреть все нюансы поставки.

– Виктор, ты когда заказывал оборудование, уточнял требования по прошивкам?

– Конечно уточнял! Заказал то, что было в техническом задании. Серверы с заявленными характеристиками. Все соответствует.

– А про технический контроль ты думал?

– Кирилл, ну давай честно – я свою часть закрыл. Остальное пусть решают те, у кого в должностной инструкции «сертификация» прописана.

– Хорошо, Виктор. Понял твою позицию.

Кир отключился. Стало ясно, что на Константинова рассчитывать не стоит. Техническая проблема решается кодом. Человеческая – только другим человеком.

– Ну что, коллеги, какие мысли?

– Как вариант, перепрошить все, – ответил Борис с энтузиазмом в голосе.

– Боря, ты в своем уме? – воскликнул Илья Петрович в недоумении.

– А что не так? – Борис удивленно посмотрел на него, – План то рабочий!

– План рабочий, – вмешался Кир, – но вот скажи, у тебя случаем не завалялось ли подходящей прошивки на ноуте? Или может спросим у наших арабских друзей?

– Это пол беды, – главный инженер закатил глаза, глядя на обоих, – на перепрошивку надо две недели. А у нас запуск через четыре дня!

– Коллеги, нас ждет по истине командная работа! Все как мечтал наш дорогой директор.

Борис и главный инженер недоуменно смотрели на Кира, не разделяя его оптимизма.

Кир продолжал:

– Будем делать музей мадам Тюссо, только без статуи Фреди Меркури.

– В смысле? – закашлялся Боря.

– Разделяемся. Илья Петрович с рабочими решает вопрос с закладкой. Нужно устранить этот фактор полностью. Боря, ты ищешь прошивку. Как найдешь – отправь ее ребятам на второй ЦОД. Думаю, у них там та же история. Здесь все прошить в любом случае не успеем, поэтому отключаем внешку и запускаем эмуляцию. Все увидят рабочую картинку. Директор успокоится. Мы выиграем всем время.

– Звучит логично, – сказал Боря, нервно крутя в руках зажигалку, – кстати, как вариант, можно глянуть текущую версию и посмотреть, что там вообще происходит. Проблему не устранит, но и не повредит.

– Ребята, вы в своем уме? Мы же в любом случае не пройдем технический контроль, – в голосе главного инженера послышались стальные нотки.

– А мы и не планируем, – весело ответил Борис, – заодно сможем протестировать все возможные и невозможные ситуации в закрытом контуре. Предусмотреть все сюрпризы. Правда Кир?

Кир не отвечал и отстранено смотрел в телефон.

В командировках, как в браке: все проблемы вылезают только когда уже поздно убегать. Время шло. Директор с поставщиком приближались. Проблема с сертификацией висела как дамоклов меч над всем проектом. Но Кир не собирался сдаваться. Он знал, что выход есть всегда – нужно только его найти.

– Кир? – позвал его Борис.

Кир обернулся и посмотрел на него:

– Да, да. Нужно время… Илья Петрович, что думаете?

– Думаю, что вы оба спятили, но выбора нет, – ответил главный инженер, двигаясь к выходу.

– Кто-то ещё знает? – острожное спросил Борис.

– Только мы. Пока…

– Хорошо. Делаем вид, что всё под контролем.

Достав рабочий телефон, Кир проверил сообщения. В мессенджере его ждали три сообщения от Ирины из агентства:

«Кирилл, добрый день! Оплату от вас получили, благодарим».

«Вот номер переводчицы. Если нужно будет какие-то детали, свяжитесь с ней, она будет ждать вашего звонка».

Третьим сообщением Ирина прислала карточку контакта.

Кир внес контакт в записную книжку и набрал номер. Ответа не было. «Чуть позже еще раз наберу» – подумал он и продолжил размышлять о способах решения проблемы с сертификацией.

Он смотрел на зелёные огоньки стоек. «Красный цвет – это паника. Зелёный – иллюзия контроля. А сейчас у нас ни контроля, ни иллюзий».

Полуденное солнце едва перевалило за зенит и как будто нехотя покатилось дальше. Его лучи почти отвесно падали на землю лишь слегка поникая сквозь стекла, превращая плывущие пылинки в искрящуюся взвесь. Свежий ветерок едва шевелил жалюзи. Казалось, что город как будто застыл в ожидании настоящего лета.

Границы между спальней и лоджией не было. Они так решили с мужем еще на стадии ремонта, выиграв дополнительные квадратные метры и сделав спальню еще уютней. Теперь это пространство принадлежало только ей. Там, где должна была быть лоджия, она обустроила свое рабочее место. Небольшой стол между окном и стеной, моноблок, несколько полочек с книгами по искусству и кресло с невысокой спинкой – островок, где она могла просто быть.

Она вернулась к компьютеру держа в руках большую кружку чая и включила моноблок. Она любила сидеть на кресле с ногами, поджав одну ногу и поставив вторую на сиденье, согнув колено. Ей так было удобнее. А еще она любила держать кружку двумя руками и лишь изредка касаться мыши. Ее длинны волосы были убраны в небрежный узел на голове, заколотый карандашом. Старая футболка с широким воротом из которого выглядывало плечо дарила ощущение какого-то домашнего уюта. Во всей ее позе было что-то теплое. В том, как она сидела, кусала губу и напряженно хмурила лоб.

Запустив браузер, она открыла почту. Два письма от дизайнера из типографии. Она ждала их еще позавчера. До открытия оставалось меньше недели, нужно было посмотреть и утвердить макеты пригласительных флайеров и баннер на входе в галерею.

Макеты пригласительных распахнулись на экране. Шрифт правильный, цвета точные, размеры выверенные. Технически все было безупречно. И абсолютно пусто. Словно кто-то взял идеальную формулу и забыл добавить душу. Она прикусила губу. Что-то ускользало, рассыпалось между пикселями. Работы Николь заслуживали большего.

Она взяла в руки телефон. Один пропущенные звонок. Альбина. Она нажала кнопку вызова.

– Ты сможешь завтра встретиться с Николь, – начала та без приветствия.

Это не был вопрос. Фраза больше походила на утверждение. В голосе Альбины звучала какая-то отчаянная решимость.

– Да, надеюсь, что да, – Она сама услышала неуверенность в своем голосе. Пальцы непроизвольно сжали кружку.

– Фотосессию устроим завтра, как мы договаривались. Ты же помнишь?

Она зажмурилась, откинула голову на спинку кресла. Договаривались? Скорее, Альбина предлагала, а она уклонялась.

– Подожди. Мы же так ничего и не решили. Я говорила, что нельзя так резко менять структуру экспозиции. Это разрушит весь замысел, – она нахмурила брови. Свободная рука потерла лоб.

– Послушай, – голос Альбины дрогнул, позволь Николь сделать несколько снимков. Если тебе не понравится, оставишь все как есть. Но позволь ей сделать эти кадры. Прошу тебя!

В этом «прошу» было отчаяние. Альбина всегда просила деликатно, но сейчас в ее голосе звучало нечто большее. Она не просила. Она умоляла.

– Аля, я ничего не обещаю. Мне нужно решить с детьми. Если получится – напишу. – Она встала с кресла, прошлась к окну, глядя сквозь жалюзи.

– Обожаю тебя! – радость в голосе Альбины была такой искренней, что стало еще тяжелее.

Трубка замолчала. Она посмотрела на погасший экран и вернулась в кресло, плотнее закуталась в футболку. Нужно было освободить завтрашний день и вечер.

Она откинулась в кресле и посмотрела на макеты. Проблема была не в них. Проблема была в том, что она прекрасно знала: если она окажется перед камерой, то получатся снимки, от которых нельзя будет отвертеться. Такие, что зритель сначала остановится перед ними, потом забудет про все остальное. А в зале уже каждый сантиметр расписан, каждая работа на своем месте. Месяц лихорадочного планирования, и теперь…

В голове крутились мысли о логистике подвесных систем, о том, как подсветка в галерее «съедает» оттенки фотографий. И о том, хватит ли бюджета на аренду проекторов для интерактивной части экспозиции.

Еще вчера она надеялась, что идея с фотосессией забудется сама собой. Но теперь события принимали другой оборот. Надо было что-то срочно придумать с детьми. Она снова взяла телефон и набрала номер подруги.

– Привет! – Катя подняла трубку сразу. – У тебя что-то случилось? Голос взволнованный.

– Нет, все в порядке. У меня тут форс-мажор небольшой образовался, ищу куда детей на завтра можно пристроить. Поможешь?

На том конце повисла короткая пауза. Слишком долгая. Она почувствовала, как напряглись плечи.

– Хм… – Катя протянула слово, словно жевала его. – Мы завтра на дачу едем.

– На дачу? Среди недели? – Голос прозвучал выше, чем хотелось.

– А что тут странного? – в голосе появилась легкая раздраженность. – А муж твой что?

Вопрос повис в воздухе. К горлу подступил знакомый комок, пальцы сжались в кулак.

– Ты же знаешь… – голос перешел на шепот.

– Ах да… – Катя усмехнулась, и в этом звуке было что-то неприятное. – А отец?

– Сейчас попробую ему позвонить. Я и так его почти на всю следующую неделю внуками нагрузила. Сейчас нужно еще на завтра…, – она замолчала, потирая виски и чувствуя, как к голове подкрадывается привычная тяжесть, предшествовавшая адской боли.

– Слушай, подруга, ты же знаешь, я бы с радостью.

– Да, я знаю. Ты же моя самая близкая подруга. Ладно, отлично отдохнуть на даче.

– Пока, обнимаю тебя, – сказала Катя и нажала отбой.

Экран погас. Она взяла кружку и сделав глоток мечтательно посмотрела сквозь жалюзи на окнах куда-то вдаль, машинально накручивая прядь волос на палец и вспоминая сегодняшнее утро. Утром все казалось простым и ясным.

Сегодня она чувствовала себя иначе. Впервые за долгое время она с радостью отвела дочку в сад, а сына – в пришкольный лагерь. По дороге домой она смотрела на небо, наслаждалась летней прохладой и шелестом листвы деревьев, растущих вдоль дороги. Хотя это было не по пути она зашла кофейню, заказала свой любимый латте, а потом неспеша шла домой, улыбаясь и вглядываясь в лица прохожих. Впервые за долгое время ей было легко и спокойно. Будто что-то внутри сдвинулось с мертвой точки, и мир снова стал цветным. А теперь этот день рассыпался, как этот плохо собранный макет на экране моноблока.

Она задержала взгляд на экране телефона, потом набрала номер отца.

– Пап, привет. Ты сможешь завтра помочь с детьми? – Она устроилась поудобнее в кресле.

– Завтра? – В его голосе не было удивления, только усталость. – Что случилось?

– У меня форс-мажор по проекту. Мне завтра нужно очень плотно поработать.

– Я не знаю, вообще-то у меня свои дела… Тем более, я их и так забираю на несколько дней.

– Пап, ну пожалуйста… Только на один день…– Она улыбнулась, хотя он не мог этого видеть.

Она слышала, как он дышит в трубку. Тяжело, медленно. Представила его лицо – уставшее, но добрее.

– Послушай, доча, ты же знаешь, я со смены поздно возвращаюсь.

– А ты можешь забрать их у соседей вечером, если я к тому времени не освобожусь?

– У соседей?

– Ну да, помнишь, ты их уже забирал. Я попрошу, чтобы они у них побыли, а ты вечером их к себе заберешь. Все вещи приготовлю.

Он помолчал, а потом тяжело вздохнул.

– Хорошо, доча.

Два слова, а в них столько – и согласие, и понимание, и тихая печаль.

– Спасибо, пап.

– Постой… – его голос стал мягче. – У тебя все хорошо? Как встречи с психологом?

– Да, папа, все прекрасно. Кажется я готова вернуться к нормальной жизни после всего что …, – Слова оборвались сами собой. Она сглотнула, сжала пальцы в кулак.

– Рад за тебя. Люблю тебя, – сказал он после короткой паузы, как будто пытался вложить в эту фразу все свое отцовское тепло.

– Я тоже.

Она положила трубку и улыбнулась, расправив плечи. Внутренний голос, который еще утром робко шептавший о переменах, – сейчас уверенно говорил: «Ты справишься». Она сделала еще глоток остывшего чая и снова посмотрела на макеты. Возможно, завтра все изменится. Возможно, это и к лучшему.

Выходя из серверной, Кир уже мысленно составлял список дел на остаток дня. Технические проблемы не решались сами собой, а директор, как обычно, предпочитал не вникать в детали. Телефон завибрировал в кармане. Кир остановился в коридоре и принял вызов.

– Слушаю вас, – голос прозвучал суше, чем хотелось.

– Добрый день, вы мне звонили, я – переводчик из агентства. Меня зовут Ангелина.

Кир прислонился к стене. Где-то внизу монотонно гудели промышленные вентиляторы – июньская прохлада обманчива, серверы все равно требовали охлаждения.

Голос не совпадал с тем, что он себе представлял. Агентство обычно присылало либо молодых студенток, либо строгих дам за пятьдесят. А этот голос… У него была какая-то особенная интонация. Не наигранная вежливость, а естественная мягкость.

– Да, – сказал он, – меня зовут Кирилл. Я хотел уточнить, все ли в силе? Может у вас есть какие-то вопросы?

– Все в силе. Послезавтра приступаю к работе в вами.

«Работе с вами», – отметил он про себя. Не просто «к работе». Удивительно, как два маленьких слова могут изменить смысл.

Будто работа была не переводом слов, а чем-то более личным. Сотрудничеством двух сознаний.

– У вас красивый голос, – сказал он неожиданно для самого себя.

– Спасибо. У вас тоже. Устали?

– Заметно?

– По интонации. Вы говорите так, как будто каждое слово стоит усилий.

«Странно. Обычно люди спрашивали «как дела?» или «что нового?». Никто не спрашивал, устал ли он. Будто она слышала не только слова, но и то, что между ними» – подумал Кир и машинально потер переносицу.

Послезавтра… Аль-Малик и директор скорее всего уже в городе, директор, как обычно, самоустранится от решения реальных проблем и будет демонстрировать яркость и длину своих орлиных перьев только при наличии публики. Техническая часть проекта трещит по швам. И завтра этот цирк предстоит разруливать именно ему.

– Здорово! Но у нас есть кое-какие изменения. Вы будете нужны нам уже завтра, то есть на день раньше, чем мы договаривались. Разумеется, этот день будет оплачен.

– Так… – она помолчала, и Кир услышал в этой паузе что-то знакомое. Не панику, не раздражение. Просто человек, который привык быстро перестраиваться. – Думаю, я смогу. Только…

«Наконец-то кто-то, кто не устраивает истерик из-за изменения планов», – подумал Кир. После постоянных стычек с персоналом компании это было как глоток свежего воздуха.

– Отлично! – перебил он, сам не понимая, откуда взялась эта нотка облегчения. – Извините, вы сказали «только…»

– Да, вы за мной заедете или мне нужно будет добираться самостоятельно?

Кир моргнул. Только и всего? Не «а сколько это будет стоить» или «а почему вы об этом раньше не подумал»?

– Смотрите, – начал объяснять Кир, представляя завтрашний цирк, – я скину вам номер нашего директора. Он человек своеобразный, но у него есть машина и GPS, так что доедете. Есть важный момент по одежде, но думаю вы и сами в курсе ближневосточного дресс-кода.

– Да, конечно, это не первая работы с арабами, – сказала она, – буду ждать звонка от вашего директора.

– Договорились, – сказал он и, помедлив секунду, нажал отбой.

Что-то в ее голосе напомнило ему о том времени, когда он сам верил, что работа может приносить радость, а не только деньги и статус.

Кир открыл мессенджер и отправил директору контакт переводчицы с короткой пометкой и пошел к выходу. Список технических проблем ждать не будет, а директор, как обычно, найдет способ остаться в стороне. Но голос переводчицы почему-то все еще звучал в голове. Спокойный, без лишней суеты. Завтра будет интересно посмотреть, как она справится с директорскими замашками и арабской дотошностью одновременно.

Может, это даже пойдет на пользу. Пусть начальник хоть перед кем-то постарается выглядеть компетентным.

– Ближневосточной дресс-код? – Борис, улыбаясь посмотрел на него.

– А? – Кир вздрогнул, как будто его вырвали из глубокого сна и теперь не мог понять, что происходит.

– Ну форма одежды. Ты сказал, ближневосточный дресс-код.

– А! Ну да, – пробормотал Кир, продолжавший витать в своих мыслях.

– У нас будет переводчик в хиджабе? – попытался пошутить Боря.

– Угу, – Кир взглянул на него, но тут же снова углубился в свои мысли.

Ему было не до смеха. Что-то глубоко внутри не давало покоя. Какое-то смутное предчувствие. Он попробовал провести диагностику своих мыслей, но они роились как атомы в момент зарождения вселенной. Запуск в закрытом контуре, тесты. В принципе, все было решаемо, но какая-то назойливая мысль ловко ускользала от его внимания и действовала на нервы, провоцируя выбросы в кровь кортизола. Кирилл никак не мог понять с чем она была связана.

– Поехали в гостиницу, – сказал Кир выходя на улицу. – Завтра тяжелый день.

Выйдя на площадку перед дата центром Кир вдохнул прохладный вечерний воздух и удивился. Он замер, внимательно посмотрел по сторонам, на небо и не заметил ни комаров, ни мошек.

Телефон заиграл «Имперский марш». «А вот и император… не хватает только короны», – отметил про себя Кир и нажал кнопку ответа с энтузиазмом человека, ожидающего назойливый звонок из банка.

– Кирилл Александрович, чем обрадуете? – голос директора звучал подозрительно бодро для человека, который весь день провел в дороге.

– Благодаря ежедневным молитвам наших дорогих коллег все как нельзя лучше, оборудование смонтировано, завтра начинаем, – доложил Кир устало.

– Молодцы! Все в норме?

– На сколько это может быть в норме, – Кир сделал паузу и перевел разговор, решив проверить уровень подготовки начальства, – вы с переводчиком связались?

– Да, все схвачено. Она завтра подойдет к гостинице, а там решим куда сначала двинем. Мы же в одной гостинице живем?

– В одной, – от усталости Кир говорил так, словно каждое слово стоило ему физических усилий.

– Так, парни, даю вам час чтобы добраться до гостиницы и привести себя в порядок. В семь вечера идем ужинать. Илья нам столик заказал в каком-то пафосном местном баре. Сейчас адрес скину.

– Уже выдвигаемся, – ответил Кир и отключил вызов, мысленно благодаря технологии за возможность прекратить этот разговор одним нажатием кнопки.

– Что говорит наш неутомимый руководитель? – спросил Борис.

– Говорит, чтобы мы немедленно телепортировались в какой-то местный бар. Они там всей командой ждут нас на ужин, чтобы мы могли разделить радость от проделанной всеми нами работы.

– Какой нафиг ужин, я на ногах еле стою, – Боря качнулся из стороны в сторону, – мне бы сейчас в душ и в кровать на сутки.

– Тоже самое, и сразу повторить, – Кир накинул куртку и направился к машине, размышляя о том, что корпоративная культура – это искусство превращать простые человеческие потребности в сложные социальные обязательства.

Назад ехали молча. За окном мчащего по дороге уазика мелькали плакучие березы. Двигатель гудел так, что казалось машина достигла скорости отрыва. Нужно буквально немного потянуть руль на себя, чтобы оторваться от земли и взмыть в небо. Стрелка спидометра зависла на отметке 60 километров в час.

Боря был настолько уставший, что даже не стал делать попыток закурить в машине. Кир всю дорогу дремал, периодически просыпался сверялся с окружающим пейзажем и снова проваливался в поверхностный сон.

Проезжая по проспекту, который раздваивался и обнимал торговый центр, занимавший целый квартал машину здорово тряхнуло на трамвайных путях. Кир вздрогнул и проснулся.

– О! Почти приехали?

– Судя по навигатору – да, – ответил Боря с трудом поворачивая руль.

Через пятьсот метров машина повернула направо и въехала на заполненную парковку перед гостиницей.

– Кир, скажи честно, так всегда? – спросил его Боря, выходя из машины.

– Что всегда?

– Ну командировки. Так всегда проходят?

– Разумеется. Нестыковки, форс-мажоры, нервотрепка – классический джентльменский набор, – ответил Кир с интонацией гида, рассказывающего о достопримечательностях ада. – Полный фарш под соусом из адреналина.

– Понятно…, – угрюмо протянул Борис.

– А ты чего-то другого ожидал? – голос Кира буквально искрился иронией. – Думал, нас встретят с цветами и отвезут в местный публичный дом улучшать демографию?

– Да ничего я не ожидал! – обиженно сказал Борис. – Просто я не думал, что все так…

Кир понимающе посмотрел на него. Боря действительно не знал, что стоит за всеми этими поездками с разрезанием красных лент под прицелами видеокамер и вечерними фотографиями с довольными клиентами из баров. Никто не знал. Обычно показывают результат, а не процесс его получения.

Кир достал телефон и набрал номер Лёвы:

– Звоню, как и обещал. – Спасибо за машину. Выручил… Почти штатно… Нет, есть проблемы… Завтра тяжелый день… Лёва, времени будет в обрез. Нужно еще пару толковых ребят… А лучше всех, кого найдешь… Взламывать Пентагон будем… У Бори ноут с собой. Шлейфы тоже, но не все… Все, до завтра.

Кир и Борис зашли в холл гостиницы.

Поднявшись в номер, Кир позвонил Светлову и рассказал про ситуацию в дата центре. Помолчав минуту, тот сказал: «Кир, все будет нормально. Все вопросы решаемы. Игоря в это лучше не посвящать пока. Разберемся».

Принимая душ, Кир вспомнил тот истребитель. Пилот покинул машину, но она все еще готова к полету. А что происходит с людьми, которые покидают сами себя. И в чем разница между самолетом без пилота и пилотом без самолета?

Он давно не чувствовал, что действительно управляет своей жизнью. Все решения принимались в рамках корпоративной логики, все цели были заданы извне. Когда он перестал быть пилотом и стал просто качественным автопилотом? «Завтра меня ждет новое знакомство… с переводчицей» – подумал он. – «Интересно, а она летает или тоже только имитирует полет?»

#8

#8

Девять утра застало Кирилла в серверной среди рядов молчаливо гудящих металлических монолитов. Он презрительно поморщился, вспоминая вчерашний ужин и попытки директора взять штурмом сначала местный стриптиз-бар неподалеку, а потом гонки на такси в поисках ночного клуба. Голова немного гудела.

Стерильный холод кондиционеров пропитывал воздух уже почти родным духом новых корпусов и металлической горечью озона. Запахом цифрового рабства, упакованного в элегантные стойки, витал в воздухе. Он медленно обходил ряды, словно полководец, оценивающий поле будущей битвы, зная, что противник уже занял все ключевые позиции.

Каждый сервер таил в себе цифрового Иуду – безмолвного, терпеливого и методичного, который каждые пятнадцать минут отправлял тридцать сребреников в виде пакетов данных своим заокеанским хозяевам. Кирилл провел ладонью по холодной поверхности одного из корпусов и усмехнулся: «В мире, где данные дороже нефти, мы продаем свои секреты по цене кваса… Забавно наблюдать, как технологии, призванные защищать наши секреты, сами становятся самыми болтливыми сплетницами в квартале».

– Красота какая, – пробормотал он, разглядывая аккуратные ряды мигающих индикаторов. – Так и хочется спросить: «Ну что, детки, расскажете папочке, кому сегодня сдавали государственные тайны?»

Зеленые огоньки подмигивали ему с наивной готовностью, не подозревая о том хаосе, который творился в их электронных мозгах. Каждый импульс света – словно морзянка предателя, отстукивающего: «Все нормально, хозяин, данные переданы, можете спать спокойно».

Мысли застывали, как парафин на морозе. Вчерашняя идея с эмуляцией казалась сейчас детской затеей – попыткой обмануть систему, которая уже обманула их всех. Без детального понимания того, что происходит в этих железных мозгах, вся затея могла рухнуть громче, чем пирамида Берни Мэдоффа.

Кирилл достал телефон, посмотрел на экран и убрал обратно. Директор наверняка уже проснулся и строил очередные наполеоновские планы, рассказывая арабские сказки за завтраком Аль-Малику. Бизнес – это спортзал для лицемерия. Чем дольше тренируешься, тем лучше форма. Интересно, подозревает ли он, что его фирма висит на волоске, или искренне верит в собственные байки о «лучших специалистах и блестящих перспективах»?

Он представил себе, как будет выглядеть провал. Директор изобразит удивление с актерским мастерством, достойным «Оскара», Аль-Малик – вежливое разочарование человека, который привык к тому, что русские всегда что-то не додумывают, а он сам… он будет тем, кто не справился. Козлом отпущения в этой корпоративной мистерии, где главная интрига – кто кого быстрее подставит.

Но что-то внутри него противилось этому сценарию. Возможно, профессиональная гордость, а может – банальное нежелание дать директору еще один повод для торжества. В корпоративном мире есть золотое правило – не быть первым в списке виноватых.

Дверь серверной распахнулась с характерным шипением воздушного шлюза. Борис вошел с таким видом, словно его вызвали на исполнение смертного приговора. Его обычно красноватое лицо приобрело серовато-багровый оттенок, как у человека, который половину вечера пил, думая, что это последние бокалы в его жизни, а остаток ночи сигарета за сигаретой объяснял техподдержке, что такое «критическая уязвимость». В руках он сжимал планшет так крепко, словно тот был спасательным кругом на тонущем корабле.

– Кир, я связался с технической поддержкой производителя, – голос у него дрожал, как у хориста, взявшего неестественно высокую ноту. – Они говорят, что нормальную прошивку смогут предоставить только через две недели. А эта… эта была установлена по ошибке на заводе.

Кирилл медленно повернулся к нему. В этот момент ему захотелось рассмеяться – горько и долго. По ошибке на заводе. Словно кто-то случайно перепутал коробки с конфетами и шпионским программным обеспечением, которое не просто установили на сервер, но и вшили его в железо на физическом уровне.

– Позволь угадать, – сказал он, не скрывая усмешки. – Они также предложили подождать, пообещали связаться с нами позже и заверили, что делают все возможное? Я прав?

Борис сглотнул и отвел взгляд в сторону.

– Ну… почти так. Они попросили проявить терпение и сказали, что обратятся к нам, когда будет готова чистая прошивка.

– О, как мило! – Кирилл провел рукой по лицу. – Мне казалось, что я сказал то же самое… Хотя… Я восхищен этими тонкими нюансами в формулировках. «Проявить терпение» звучит так… духовно. А за то, что наши серверы каждые пятнадцать минут отправляют в Дубай электронные валентинки с надписью «Скучаем по песочку», они хотя бы извинились?

– Если честно, то нет, – сказал Борис абсолютно серьезным тоном, – сказали, что это технические данные для оптимизации работы оборудования.

– Естественно! – Кир подошел к одному из серверов и положил руку на его корпус. – Оптимизация работы оборудования. Новая форма международного сотрудничества – мы делимся данными, они делятся опытом их использования. Еще один изящный способ сказать: «Мы следим за вами, но это исключительно из любви к искусству шпионажа».

Металл был теплым от работы процессоров внутри. Где-то в этих кремниевых лабиринтах жили алгоритмы, которые с немецкой пунктуальностью собирали каждый байт информации, каждый запрос, каждый цифровой вздох системы. А потом, словно электронные голуби, отправляли эти данные через океаны и континенты в серверные фермы Дубая.

Он представил себе, как эти данные попадают на экраны аналитиков в стеклянных башнях, словно современных пирамидах цифрового века. Как они строят графики и диаграммы, изучая цифровую анатомию российского государственного учреждения с тщательностью патологоанатома. Информация о том, когда система наиболее загружена, какие процессы выполняются чаще всего, где находятся самые тонкие места в броне государственной безопасности.

Это было похоже на медленное, методичное препарирование живого организма. Каждые пятнадцать минут – новый надрез скальпелем, новая порция данных для анализа. И самое гениальное заключалось в том, что пациент чувствовал себя прекрасно и находился в трезвом уме и здравой памяти. Пользователи получали быстрые ответы, администраторы наблюдали стабильную работу, а где-то в песках создавался точный слепок российской цифровой души.

В этот момент в серверную заглянул Лева. Его вчерашний бойкий вид сменился на озабоченный – лицо человека, который всю ночь объяснял фрилансерам, что такое «патриотический долг» и почему им стоит рискнуть свободой ради корпоративных интересов.

– Кир, у меня новости, – он вошел, осторожно прикрыв за собой дверь. – Я всю ночь обзванивал знакомых, кто хотя бы теоретически может справиться с нашей задачей. Никто не берется. Как только слышат про госконтракт, сразу испаряются быстрее, чем здравый смысл на совещании у директора.

– Мудрые люди, – пробормотал Кирилл. – Инстинкт самосохранения у них работает лучше, чем наша система безопасности. Безопаснее играть в русскую рулетку с автоматом Калашникова, чем связываться с федеральными проектами.

Лева поморщился и потер затылок.

– Илья Петрович весь день на телефоне с Москвой. Пытается дозвониться до кого-то из Минцифры, но там его вежливо держат на удержании не дальше секретарши. Все делают вид, что не понимают масштаба катастрофы.

– Конечно, – Кирилл кивнул с пониманием. – Никто не хочет прикасаться к радиоактивной проблеме. Гораздо удобнее потом заявить: «А мы предупреждали». Классическая стратегия выживания в номенклатурных джунглях.

– Слушайте, – он обратился к обоим, – давайте соберем всю команду. Светлов, Илья Петрович, мы. Нужно четко понимать, что у нас есть и чего нет. Возможно, мы упускаем что-то важное. Или, что более вероятно, нам нужно принять, что мы находимся в той восхитительной точке, где некомпетентность встречается с амбициями.

Борис нервно закивал, а Лева уже доставал телефон. Кирилл остался один среди серверов, которые продолжали мигать своими лживыми огоньками.

Время – единственный ресурс, который нельзя ни купить, ни украсть, но который можно великолепно потратить впустую. И именно это они делали с завидной регулярностью, словно участвовали в олимпиаде по профессиональному прокрастинированию.

Через полчаса в серверной собралась вся команда. Илья Петрович выглядел так, словно провел ночь в камерах испанской инквизиции, где его пытали партийным уставом. Глаза покраснели от недосыпа и отчаяния, лицо напоминало помятый костюм, а седые волосы торчали в разные стороны, как у сумасшедшего профессора, который хватался за голову слишком много раз за последние сутки.

Светлов был мрачен, но собран – как опытный сапер, который знает, что бомба взорвется, но все равно пытается найти нужный проводок. Лева крутил в руках сетевой кабель, словно четки, и не мог найти себе места – энергия била из него ключом, но не находила точки приложения и сбоила, как операция с плавающей запятой.

– Итак, господа, – начал Кирилл, оглядывая свою команду цифровых пиратов корпоративного океана, – давайте честно оценим наше положение. У нас есть серверы, которые исправно работают, но при этом настойчиво докладывают о своих успехах арабским коллегам. Проблема висит над нами дамокловым мечом уже вторые сутки. У нас есть заказчик, который хочет получить сертификат безопасности в идеальном мире – через неделю, в реальном – вчера. И у нас есть директор, который пообещал Аль-Малику чуда не меньше, чем превращение воды в вино.

– А еще у нас есть время «до послеобеденного визита», – добавил Светлов с сарказмом. – Что в переводе на человеческий язык означает «до того момента, когда я внезапно «на третий день вернусь с востока, даже если меня не ждете» и застукаю вас за чем-то очень неожиданным».

– Если быть математически точным, – Лева посмотрел на часы, – у нас есть три часа и двадцать минут чистого времени. Остальное – пространство неопределенности, где правят законы корпоративного хаоса.

Кирилл усмехнулся с горечью.

– Именно! В отличие от нашего дорогого директора, который может купить себе дополнительное время красивыми обещаниями, для нас время – это единственная валюта, которую нельзя ни подделать, ни занять в долг. И этой валюты у нас катастрофически мало.

Илья Петрович поднял усталые глаза со взглядом человека, который видел слишком много корпоративных катастроф.

– В Москве мне прямо сказали: без сертификата контракт будет расторгнут. Со всеми вытекающими последствиями. А это значит…

– Что наш дорогой директор устроит традиционную охоту на ведьм, – закончил за него Кирилл. – И, подозреваю, он уже составил список подозреваемых. Причем наши имена там явно не в качестве свидетелей защиты. И, выражаясь языком технической поддержки нашего нового поставщика, нас не уволят, а интегрируют в рынок труда.

В серверной повисла тишина, нарушаемая только мерным гудением машин, похожим на похоронный марш их карьер. Каждый понимал, что они балансируют на краю пропасти, но произносить это вслух было все равно что материализовать проклятие.

Светлов первым нарушил гробовое молчание.

– Стоп, – сказал он медленно, и в его голосе появились нотки профессионального азарта. – Мы действуем как слепые котята. Нам нужно сначала точно понять, что именно происходит.

Все повернулись к нему. В его глазах загорелся огонек, который появляется у охотника, когда он находит след зверя.

– Давайте поднимем детальный анализ трафика. Нужно перехватить и препарировать каждый байт, который утекает к арабским серверам. Как в старые добрые времена – когда хотели понять врага, подслушивали его разговоры.

Лева нахмурился.

– Мы же знаем, что данные уходят каждые пятнадцать минут.

– Знаем, что уходят, – Светлов подошел к стеклянной перегородке и взял маркер, – но понятия не имеем, что конкретно. Какой объем? В каком формате? Есть ли шифрование? Какие заголовки? Проводится ли аутентификация? А главное – что именно собирается: безобидные показатели температуры процессора или детальные логи всех наших грязных тайн?

Кирилл медленно кивнул. Логика была железной.

– Возможно, наши железные питомцы передают только данные о том, что им жарко и они хотят домой. А может быть, они сливают полную картину наших цифровых внутренностей. Без анализа мы просто гадаем на кофейной гуще.

– Вот именно! – Светлов оживился, почувствовав вкус охоты. – Плюс нужно проверить, нет ли других каналов утечки. Может быть, эти пятнадцать минут – только надводная часть айсберга. Возможно, существуют и другие способы передачи данных, которые мы просто не заметили.

Илья Петрович с надеждой посмотрел на энтузиастов.

– Сколько времени займет такой анализ?

– Если сфокусироваться только на исходящем трафике к известным адресам – максимум два часа, – Светлов уже мысленно составлял план атаки. – Плюс час на расшифровку содержимого. Зато мы будем точно знать, с каким именно драконом сражаемся, и сможем выбрать правильное оружие.

Кирилл посмотрел на часы. Стрелки неумолимо приближались к судному часу.

– Знаете, что, – сказал он с усмешкой обреченного игрока, – у нас все равно нет других вариантов. Можем либо умереть в неведении, либо умереть, зная правду. Лично я предпочитаю второй вариант – он звучит более героически.

В серверной снова закипела работа. Каждый понимал, что следующие три часа определят их судьбу. Время превратилось в физически ощутимую силу, которая давила на плечи и заставляла сердце биться чаще.

***

Она стояла у дальней стены, прижав ладонь ко рту, чтобы не расплакаться и не закричать. Все эти стены, холсты, рабочие с их обыденными разговорами вдруг показалось ей невыносимо важным и невыносимо хрупким одновременно. Как будто весь мир сжался до размеров этой галереи, и от того, что произойдет здесь, зависит все.

Рабочие подносили очередной холст – портрет девушки с короткими волосами, которая смотрела прямо в объектив с выражением счастья, которое невозможно подделать. Искренность. Николь всегда умела её находить, выманивать из самых потаенных уголков человеческой души, как археолог извлекает артефакты из земли. Но теперь она понимала: искренность – это не то, что можно найти. Это то, что можно только подарить.

Воздух в галерее был густым от запаха свежей краски и клея, от пыли, поднимающейся с каждым шагом рабочих по плитке. Она вдыхала этот коктейль ароматов и чувствовала, как он оседает в легких, становится частью ее тела. Все в этом пространстве становилось частью ее – и высокие бетонные потолки, и гулкий стук покрытия под ногами, и даже приглушенные голоса монтажников, обсуждающих, под каким углом повесить следующую работу.

Сто с лишним работ. Она искренне хотела больше, но сейчас, оглядывая помещение, снова убеждалась в своей правоте. Пространство не безгранично – как и время, как и жизнь, как и все, что действительно важно. Результат месяца подготовки и целой жизни одного единственного человека обретал зримые очертания, в которых каждый холст говорил: женщины умеют быть разными. Не только красивыми или некрасивыми, молодыми или старыми – живыми. Настоящими. Такими, какими их никто не видел, пока не появилась Николь с ее камерой, которая умела подсвечивать души.

Монтажники работали медленно, аккуратно выравнивая рамы лазерными уровнями. Металлические инструменты позвякивали, отбрасывая блики от галогенных ламп. Она следила за каждым движением, но мысли её были где-то ещё. Вечером приедет Альбина – с этой своей особой осторожностью, с которой она теперь относилась к каждому слову, к каждому жесту. Отвезёт ее в студию. Там будет камера, свет, и эта последняя съёмка, от которой она уклонялась, пока было возможно. Она помнила про ней каждый день, как про зудящую рану, которую нельзя трогать, но невозможно забыть. Каждый раз, когда мысль подкрадывалась, она отгоняла её, как назойливую муху.

Теперь отогнать не получалось. Мысль засела в голове, как заноза под ногтем, и пульсировала в такт сердцебиению.

Она смотрела на портрет беременной женщины, который рабочий осторожно поднимал к стене. Живот округлый, кожа натянута до блеска, руки сложены на нём защитно и нежно одновременно. Николь снимала её в больнице, между процедурами химиотерапии. Коридоры пахли дезинфекцией и страхом, который въедается в стены и остается там навсегда. Женщина вынашивала ребёнка и одновременно боролась с раком. Альбина рассказывала, что это было три года назад и это казалось историей о силе.

«Сколько в жизни вещей мы носим в себе и боимся показать. Я тоже. Я так боюсь показать себя» – думала она, проходя мимо работ. Ее собственное отражение мелькнуло в стекле двери. Она вздрогнула и отвернулась, но отражение осталось в памяти, как кадр, который нельзя удалить.

Месяц назад она думала об этой выставке как о возможности. Альбина позвала ее в то время, когда мир казался серым и плоским, когда она не могла заставить себя встать с постели по утрам, когда каждый день требовал усилий, о которых раньше даже не подозревала. Николь стала спасением – не только как художник, но и как человек, который умел показать, что значит быть живым до конца. А потом она поняла – это будет что-то совершенно другое. И вот сегодня эта фотосессия. Скорее всего после вечерней съёмки добавится ещё несколько работ. Последних… И тогда вся экспозиция изменится, станет не галереей чужих лиц, а физическим слепком жизни автора.

Пол под ногами был холодным, холод проникал сквозь подошвы, поднимался по ногам и оседал где-то в районе солнечного сплетения. Она поежилась, хотя в галерее было тепло.

Звук дрели резанул по ушам, заставил вздрогнуть. Рабочий извинился, но она покачала головой – не в этом дело. Дело в том, что сегодня все кажется слишком важным, слишком хрупким, слишком готовым разрушиться от одного неосторожного движения.

– Остановитесь, – сказала она, обращаясь к рабочим. В горле першило от эмоций, которые она пыталась сдержать. – Пока не вешайте ничего на стену рядом со входом.

Руководитель группы обернулся с недоумением. Пот блестел на его лбу, рукава засучены, на футболке пятна от краски. Обычный мужчина, который зарабатывает на жизнь тем, что создает пространство для чужого искусства. Она вдруг почувствовала к нему острую благодарность – за эти мозолистые руки, за внимание к деталям, за то, что он делает всю эту выставку возможной.

– Всё остальное монтируем по плану, – продолжила она. – Кроме первых четырёх работ.

– А что с ними?

Она не ответила. В горле стоял ком. Подошла к администратору галереи, который записывал каждое слово, каждое изменение плана.

– Мне нужны ещё мобильные стенды.

– Сколько работ вы планируете добавить?

– Пока не знаю, но я хочу подстраховаться. Мне нужно быть уверенной, что я смогу разместить хотя бы еще два-три… максимум четыре холста… Если их успеют изготовить до послезавтра…

Мужчина достал телефон, кивнул и начал звонить. Его голос смешался с общим гулом галереи – стуком молотков, шарканьем ног, приглушенными разговорами. Симфония созидания, которая звучала в каждом выставочном зале мира. Для нее эта симфония звучала не в первый, а теперь и не в последний раз. В этот она была уверена.

Она вернулась к рабочим, которые переглядывались с выражением усталого недоумения. Переделки в последний момент их не радовали, но и спорить они не стали. Профессионалы. Они видели всякое – художников, которые меняли концепцию в последний момент, кураторов, которые требовали повесить все заново, коллекционеров, которые до последней минуты не могли решить, что важнее – композиция или освещение.

Она снова посмотрела на входную стену. Пустую. Ждущую. Белую, как чистый лист, как неэкспонированная пленка. Через несколько часов она поймёт, что именно должно там висеть. Четыре больших холста, которые задают тон всей выставке. Но какой тон? Радостный? Трагический? Философский? Она больше не знала. Раньше она всегда знала – интуитивно, внутренним зрением, которое никогда не подводило. Теперь это зрение замутилось, как будто на него легла пелена. Оставалось только ждать и готовиться к тому, что весь смысл выставки изменится после нескольких щелчков затвора.

Свет в галерее был искусственным, но она представляла, как будут выглядеть эти стены через три дня, когда сюда придут люди. Как будут падать тени от рам, какие у зрителей будут лица, как будут звучать их голоса – приглушенно, с интонацией, которая появляется в музеях и галереях.

Рабочие продолжали развешивать холсты. Она стояла и смотрела, как её тщательно выстроенная концепция рассыпается и складывается заново. Но по-другому было нельзя. Ника заслуживала того, чтобы её последняя работа стала первой. Чтобы посетители входили в зал и сразу понимали – здесь не просто фотовыставка. Здесь жизнь. Настоящая, неприкрашенная, такая, какой она бывает только в самые важные моменты, когда нет времени притворяться.

Она приложила руку к стене и почувствовала прохладную и шершавую фактуру краски. Стена, которая видела сотни выставок, тысячи посетителей, бесчисленные истории. Теперь и ее история станет частью этих стен, впитается в них, как дым в одежду. И даже когда выставка закончится, когда холсты снимут и увезут, что-то останется. Невидимый отпечаток, память о том, что здесь была женщина, которая умела видеть других такими, какими они были на самом деле.

Она закрыла глаза и на секунду позволила себе представить вечер открытия. Люди с бокалами вина, тихие разговоры, взгляды, скользящие от одной работы к другой. И Николь среди них – автор, творец, та, кто подарил миру эти лица, эти истории, эти моменты пойманной искренности. Для нее это будет одна из многих выставок в жизни. Для Николь – последняя.

Только теперь она знала, что это будет не просто выставка работ талантливого фотографа. Это будет прощание.

***

Анализ данных подходил к концу, когда телефон Кирилла завибрировал. Сообщение от директора светилось на экране, как угроза: «Как дела? Приедем через час. Надеюсь, все готово?».

Кирилл показал сообщение команде. Лева скривился, будто проглотил что-то кислое, и снова уткнулся в экран. Светлов тяжело вздохнул, закатил глаза к потолку и продолжил изучать логи. Илья Петрович даже не отвлекся от своего телефонного разговора, который он вел на повышенных тонах, словно пытался докричаться до Москвы через плохую связь.

– Кир, – сказал Борис, не отрываясь от ноутбука, – я закончил с кодом. Можем попробовать запустить обходной маневр. Правда, данные придется добавлять на лету.

– Боря, добавляй сразу адреса, коды ответов и… – Светлов отложил ноутбук и осторожно добавил, – а давайте все-таки протестируем только на одном блоке? Для начала. Просто на всякий случай.

– Наша подписка на осторожность истекла еще вчера, – Кир оперся на стойку. – Сейчас мы работаем в режиме «импровизируй или умри». Но Илья прав – нет смысла топить весь корабль, если можно ограничиться одной шлюпкой.

– Кого будем топить? – с нездоровым интересом спросил Лева потирая руки.

– Вот этого страдальца, – Кир похлопал по стойке. – Боря, заряжай!

Все замерли в ожидании. Борис внимательно посмотрел на Кирилла, словно спрашивая разрешения на последний раз, ввел адрес сервера с указанной стойке и нажал Enter.

В следующую секунду ничего не произошло. Абсолютно ничего. Если не считать того, что Илья Петрович внезапно громко выругался и повернулся к команде с выражением полного изумления на лице.

– Простите, я что-то пропустил? – спросил он, оглядывая всех.

Команда удивленно уставилась на него.

– Мы только что отключили один блок от внешней сети, – осторожно начал Борис. – Теперь он изолирован…

– Вот и я им то же самое объясняю! – Илья Петрович потряс телефоном в воздухе. – А они мне твердят про регламенты и процедуры! Бумажка о безопасности важнее самой безопасности – принцип современной бюрократии!

– Илья Петрович, – Светлов дружески положил руку на плечо главного инженера, – Борис имеет в виду, что мы отсекли только один сервер. Наш дата-центр все еще представляет угрозу госбезопасности. Мы просто взяли под контроль одно устройство из сотни.

– Как это? – спросил тот, заикаясь от неожиданности. – А где я был? Почему мне никто не сказал?

– Собственно, говорим прямо сейчас, – Лева сидел на полу, вытянув ноги, спиной прислонившись к стойке. На лице у него играла улыбка человека, который только что понял, что казнь отменяется. – Все, финита ля комедия! Теперь у нас есть время, чтобы все протестировать и накатить чистые прошивки. О происходящем знают только те, кто находится в этой комнате, а в комнате только те, кто знает. Простите за каламбур – кажется, я слегка перегрелся от стресса.

– А что с демонстрацией? – Илья Петрович вопросительно посмотрел на Кирилла.

– А не будет никакой демонстрации, – Кир хлопнул в ладоши с театральным жестом. – Мы выиграли время! Заметьте, коллеги – не украли, не выпросили, не купили за взятки, а именно выиграли честной игрой разума против глупости. Мы диагностировали проблему и нашли элегантное решение. У нас есть две недели на полное устранение. А с федеральными инспекторами пусть директор разбирается сам – это его цирк, пусть сам и танцует. В конце концов, ему же нужна история о новой победе для выступления на планерках! А то старые уже давно прокисли и покрылись плесенью. Может, на этот раз даже получит правительственную награду. Или хотя бы грамоту за активное участие в укреплении российско-арабских отношений. В корпоративном мире побеждает не лучший, а тот, кто дольше всех может притворяться лучшим.

– Ладно, коллеги, – сказал Светлов, снова погружаясь в ноутбук, – шутки шутками, но тесты никто не отменял. Раньше тесты – раньше тосты!

В четверть пятого в коридоре послышались голоса, а в отражениях стеклянных перегородок показалась группа людей. Кирилл поправил рубашку и вооружившись смартфоном вышел навстречу словно гладиатор на арену Колизея.

Директор буквально семенил впереди, размахивая руками и что-то очень живо и эмоционально объясняя. Аль-Малик слушал с вежливым вниманием, время от времени кивая, как будто не хотел перебивать и наблюдал в какие неведомые дали заведут директора его язык и экспрессия.

Рядом с ними шла невысокая девушка, слегка наклонив голову к арабу и что-то негромко комментируя. Она оказалась именно такой, как Кирилл представлял по голосу – сдержанной, профессиональной, с выразительными цепкими глазами за тонкими очками. Строгий деловой костюм, светлые, почти пепельно-белые волосы с легким теплым оттенком аккуратно собраны в тугую косу. Весь ее вид говорил о том, что она видела слишком много корпоративных спектаклей, чтобы удивляться чему-либо. Переводчик – профессия для тех, кто умеет быть невидимым, оставаясь незаменимым.

Когда их взгляды встретились, она едва заметно кивнула, как будто обменялась с ним сигналами транспондера, обозначив позиции «свой-чужой».

Аль-Малик протянул руку. Его рукопожатие было крепким, взгляд – внимательным, как у человека, который постоянно привык оценивать людей.

– Приятно снова встретиться, – сказал он на безупречном английском. – Я слышал, что у вас возникали некоторые технические сложности.

Кирилл почувствовал, как внутри все сжалось. Аль-Малик говорил слишком уверенно для директора по развитию. Ему на секунду показалось, что араб явно понимал в технике больше, чем хотел показать.

– Знаете, – ответил Кирилл с легкой улыбкой, – в нашем деле сложности – это как дождь в Питере. Обязательная часть пейзажа. Но мы научились носить зонтики.

– Мудрая философия, – Аль-Малик улыбнулся в ответ. – Но теперь дождь закончился?

– Пока только моросит. Но прогноз обещает ясную погоду.

Девушка переводила плавно и точно, но время от времени ее взгляд останавливался на Кирилле. Он чувствовал, что она анализирует не только слова, но и подтекст, как настоящий профессионал, который каждый день работает с информацией.

Зайдя в серверную, директор объявил с театральным жестом:

– Коллеги, знакомьтесь – наша переводчица Ангелина. Прошу любить, жаловать и относиться с должным уважением!

– Приятно познакомиться лично. – Кирилл протянул ей руку, слегка наклонив голову. – Теперь у вашего голоса есть лицо.

– Взаимно, – ответила Ангелина, подавая руку. – Интересно было наблюдать за вашей работой со стороны. Смотрю вы и без меня отлично справляетесь.

– С вами нам будет спокойнее, – Кир слегка усмехнулся.

Когда Ангелина пожала ему руку, Кир почувствовал что-то, чего не испытывал уже очень давно – простое человеческое тепло. Не расчетливую дружелюбность коллег, не профессиональную вежливость партнеров.

Ее рукопожатие было крепким, без игры в хрупкость. В плечах что-то расслабилось.

Улыбка была без подтекста. Без скрытых целей. Без попытки произвести впечатление или получить выгоду. Кир моргнул, растерявшись на секунду. Когда он стал относиться к искренности как к чему-то подозрительному?

– Ну что, парни, – громко спросил директор, окидывая взглядом серверную, – чем порадуете? Надеюсь, вы здесь не скучали, пока я развлекал нашего дорогого гостя рассказами о светлом будущем российских технологий?

– Скучать? – Борис начал было отвечать, но осекся, поймав предупреждающий взгляд Светлова.

– Веселились в меру сил и возможностей, – дипломатично ответил Илья Петрович.

– У меня вообще аллергия на скуку, – сказал Кирилл, наблюдая за реакцией Ангелины. – Она вызывает у меня приступы неконтролируемой искренности. А это, как известно, может быть смертельно опасно в корпоративной среде.

– Я смотрю, вы все шутки шутите, Кирилл Александрович, может уже честно скажете, без этих ваших…? – директор произнес это с нажимом, и в голосе послышались стальные нотки.

– Игорь Викторович, – Кирилл улыбнулся и слегка прищурился, – В корпоративном мире честность – как раритетный виски: все о ней говорят, мало кто может себе позволить. Вы действительно к этому готовы?

Аль-Малик стоял между гудящими стойками и наблюдал за этим словесным поединком с нескрываемым интересом.

– Хватит философствовать! – директор махнул рукой. – Господин Аль-Малик, пойдемте, я покажу вам особенности нашего проекта.

– Эх, – сказал Кирилл едва слышно, – а я еще даже не разогрелся…

Ангелина слегка улыбнулась, услышав его реплику.

Процессия плавно кружила между рядами серверов, чьи светодиоды мигали как нескончаемые светлячки в полумраке коридоров серверной. Кир внимательно наблюдал за ними, пытаясь понять, что знает Аль-Малик и до чего он может только догадываться. Директор проводил экскурсию в свойственной только ему манере – с размахом провинциального театра и пафосом заезжего лектора.

Сквозь монотонный гул вентиляторов до Кира долетели обрывки фраз о безграничных возможностях, которые открываются перед двумя компаниями, о новых контрактах, которые в скором времени обязательно будут получены, и о золотых реках, которые вскоре затопят их скромные берега.

Он стоял среди гудящих серверов и вдруг понял: он больше не может радоваться даже маленьким победам. В груди что-то болезненно сжалось. Раньше такое решение вызвало бы азарт, профессиональную гордость. Теперь – только усталое облегчение. Словно он не решил техническую задачу, а просто отсрочил очередное поражение.

Он провел ладонью по лицу, ощущая шершавость щетины. «Когда я успел стать человеком, который от всего ждет подвоха?» – подумал он, глядя на мигающие индикаторы. Даже собственные мысли звучали как заготовленные фразы из корпоративных презентаций. Кир сжал челюсти. Он говорил сарказмами так долго, что забыл, как выражать то, что действительно чувствует.

Борис и Лева запускали тесты на изолированной от внешнего мира машине, пытаясь понять, стоит ли подключать остальное оборудование.

«Браво, Игорь Викторович! Ваше ораторское искусство покорило аудиторию ровно на… дайте посчитать… семь минут? Впечатляющий рекорд!» – мысленно прокомментировал Кир, наблюдая, как экскурсия во главе с директором минуя ряды со стойким приближалась к выходу.

– Так, парни, сколько еще вам тут надо времени? – поинтересовался Игорь Викторович.

– Думаю еще час или полтора, – быстро ответил Светлов, перебивая Бориса.

– Отлично! Тогда встречаемся в районе семи вечера в баре. Кирилл Александрович, адрес сейчас вам скину, – сказал директор и как-то особенно дружелюбно улыбнулся. – Илья, поехали с нами, думаю парни здесь без тебя справятся. Если что, завтра продолжишь.

Дверь серверной закрылась с тем же характерным шипением. Опершись на стойку, Кир размышлял о возможных причинах странной смены настроения у директора. Игорь Викторович вел себя как-то подозрительно не обычно, даже как-то странно. Такое с ним было редко.

«Наш бессменный капитан корабля «Титаник» снова в деле», – подумал Кир, пытаясь понять мотивы директора.

– Предлагаю на сегодня закончить, – сказал Борис, закрывая крышку ноутбука. – Никогда не заканчивай то, что можно закончить завтра.

– Поддерживаю, – отозвался Лева с другого конца серверной.

– Коллеги, вы с нами? – спросил Кир, когда все собрались перед выходом.

– Я домой, – сказал Лева. – Мне эти посиделки ни к чему.

– А я спать, – прошептал Илья Петрович, потирая усталые глаза. – Передумал насчет директора.

– Боря, а у нас, как у верноподданных просто нет выбора, так что поехали, – сказал Кир открывая дверь.

Он шагнул в коридор, и его тут же ослепил яркий свет. Казалось, что после часов, проведённых в полумраке серверной, мир стал на тон светлее, чем должен быть. Он резко зажмурил глаза. Они мгновенно начали слезиться. Кирилл медленно моргнул, привыкая, и только теперь почувствовал, насколько ноют плечи от постоянного напряжения.

Он вышел на улицу, и прохладный вечерний воздух коснулся разгорячённого лица. Летний ветерок нёс с собой запахи прогретого асфальта, зеленой листвы и вечерней свежести – полную противоположность колючему воздуху новой серверной с его привкусом свежей краски и только что распакованного оборудования. Кирилл глубоко вдохнул, наполняя лёгкие воздухом, и только сейчас осознал, насколько тяжёлым был этот день.

Солнце начинало клониться к горизонту, заливая парковку перед серверной тёплым оранжевым светом. Тени вытянулись, делая здание выше, людей медленнее. Все здесь выглядело свежим, нетронутым – как декорации к спектаклю, который только готовился к премьере. На скамейке возле КПП сидел охранник в безукоризненно новой форме ЧОПа, лениво листая телефон. Воробьи копошились в пыли, выбивая последние крошки из еще блестящей мусорной урны.

На мгновение Кирилл просто встал, позволив себе ничего не делать. Ощущать. Дышать. Ветерок коснулся шеи, заставляя невольно закрыть глаза. В голове всё ещё звучали отголоски рабочего дня – команды, цифры, монотонный гул кондиционеров, жужжание вентиляторов как фоновая мелодия современного ада. Он провёл рукой по лицу, словно стирая с себя этот день.

Завтра всё повторится. Будет новый день. Но сейчас – сейчас было лето. Был ветер. Был воздух, который не пах ни пластиком корпусов, ни резиной проводов. И это казалось достаточным.

В гостиницу они возвращались на том же видавшем виды «уазике». Вечерело. Пробки рассосались, и дорога была относительно свободной.

Влетев на парковку перед гостиницей, Борис припарковал машину, кое-как поправил тент в кузове и потом еще минут десять возился с замком, пытаясь закрыть водительскую дверь. В итоге махнул рукой на эту затею.

– Ну и как мы завтра поедем? – Кирилл нахмурился.

– Не знаю. Но надеюсь, что не на этой развалюхе.

Пробежав почти бегом через лобби гостиницы, Кирилл нажал кнопку лифта. До встречи оставалось около получаса, а нужно было еще привести себя в порядок. День в зале с работающим оборудованием не прошел бесследно. Одежда пропахла потом и техническими испарениями, вещи были грязные.

Он забежал в номер, быстро разделся и направился в душ. Теплые струи стекали по его телу, но не могли добраться до глубин души. Для этого нужна была другая химическая формула. Он во что бы то ни стало хотел смыть с себя весь этот день. В голове крутились строки стихотворения, которое точно отражало его состояние.

Из лирического настроения его вырвал телефонный звонок.

– А! Чтоб тебя! Кого там еще несет? – крикнул он, выпрыгивая из душа и оставляя мокрые следы по всему номеру.

На том конце провода был Игорь Викторович.

– Кирилл, позвоните пожалуйста нашей прекрасной Ангелине, и сообщите, что мы ждем ее в баре. Адрес я скинул. Мы уже выдвигаемся, подтягивайтесь как будете готовы. Стол заказан на мое имя.

– Разумеется! Уверен, ей будет приятно пообщаться с командой за пределами серверной, – Кирилл нажал отбой и подумал: «Если бы существовали короны для самовлюбленности, вы бы, вероятно, заказали себе целый комплект. По одной на каждый день недели».

Он бросил телефон на стол, где тот лежал на зарядке, и побежал смывать остатки шампуня.

Выскочив из душа, он набрал ее номер.

– Привет! Игорь Викторович заказал столик для всех нас. Бар… Или ресторан… В общем, адрес сейчас перешлю… Подойдете? … Ну и отлично… Задержитесь? Приходите как сможете. Будем ждать.

«Что может быть лучше обсуждения рабочих вопросов под звуки музыки и запах алкоголя, особенно когда один из гостей приехал из Эмиратов? Прямо квинтэссенция профессионализма», – мысленно добавил он, заканчивая разговор.

#9

#9

Альбина остановилась возле торгового центра и выключила двигатель. Тишина обрушилась на нее, словно тяжёлое одеяло. Руки всё ещё сжимали руль. За эти месяцы она научилась ждать. Ждать в больничных коридорах, пропитанных запахом хлорки и страха. Ждать результатов, которых боялась услышать. Ждать звонка врача, когда телефон становится тяжелее гири. Ждать момента, когда её подруга наконец поверит, что жизнь продолжается, даже когда кажется, что она заканчивается.

Торговый центр гудел вечерней жизнью. Неоновые витрины отражались в лобовом стекле, превращая реальность в калейдоскоп цветных пятен. Альбина смотрела перед собой, и ветер играл её волосами, откидывая светлые пряди на лицо, застывшее в безмолвном ожидании. В эти моменты она походила на античную статую – прекрасную и недоступную, словно высеченную из мрамора самой болью.

***

Она спустилась по лестнице и нажала кнопку лифта. Несмотря на вечер, в торговом центре было многолюдно. На парковке она увидела знакомую машину. Альбина сидела, положив руки на руль. Ее огромные глаза, слишком большие для ее личика с маленьким носиком были широко отрыты и не моргая смотрели перед собой. Если бы не тепло заходящего солнца, можно было подумать, что в машине сидит манекен.

– Ты точно уверена, что стоит ехать? – спросила она, плавно опускаясь на пассажирское сиденье.

Кожа сидений была прохладной, почти холодной. Альбина повернула ключ зажигания, и двигатель откликнулся тихим урчанием.

– Да, – её голос звучал хрипло, но решительно. – У нас не так много времени. Золотой час очень короткий. Ника хочет поснимать на улице.

Золотой час. Как иронично, подумала она. Для кого-то это магическое время суток, когда свет становится мягким и всепрощающим. Для Альбины – просто ещё один отсчёт в обратном календаре.

Они ехали в тяжёлом молчании, наполненном невысказанными словами. Альбина думала о парадоксе их поездки: она везёт куратора знакомиться с женщиной, которая умирает, чтобы та могла рассказать о ней другим людям. Рассказать через выставку, через снимки, через то мистическое пространство, которое рождается между фотографией и зрителем. Смерть как повод для искусства – или искусство как последний способ победить смерть?

Колёса шуршали по асфальту, и этот звук смешивался с биением её сердца. Каждый удар пульса был как тиканье часов, отсчитывающих оставшееся время.

– Как монтаж? – спросила Альбина, поворачивая руль и пересекая трамвайные пути. Металл зазвенел под колёсами резким, почти болезненным звуком.

– Почти закончили. Остались только те работы, которых ещё нет.

– Ты про те, что мы едем снимать?

– Да… Я понимаю, что это важно, и надеюсь, что, мы успеем.

Успеем. Альбина кивнула, хотя в глубине души понимала: время – это единственная роскошь, которую нельзя купить.

Подъехав к студии, Аля набрала номер. Она подождала несколько гудков, прежде чем услышала знакомый голос.

– Николь попросила подождать, – сказала она, откладывая трубку.

Они сидели в машине, и тишина обволакивала их, словно кокон. Альбина спросила, как бы она хотела, чтобы Николь сняла её.

– Так же, как и других. Настоящей.

Настоящей. А какая она настоящая? Женщина, которая всю жизнь прячется за чужими голосами? Мать, которая боится не успеть дать детям всё самое важное? Или просто человек, который наконец готов посмотреть на себя честно?

Дверь студии открылась, и из неё вышла девушка. Она была невысокой, почти хрупкой, в чёрных джинсах, которые из-за болезненной худобы казались ей велики. Поверх тонкого топа накинута короткая джинсовая куртка – словно броня против холода, который теперь всегда с ней. Волосы спрятаны под тёмную бандану, а прямоугольные очки в чёрной оправе делали её похожей на подростка. Подростка со слишком взрослыми глазами, в которых читается усталость и странная, почти мистическая решимость.

В её движениях сочетались изнеможение и сила воли, как у альпиниста, который поднимается на вершину, зная, что обратного пути может не быть, но не делать этого просто не может.

– Привет, девчонки! Наконец-то мы собрались все вместе! – голос Николь звучал удивительно живо, почти радостно.

Она села на заднее сиденье, и салон наполнился её энергией – странной, пульсирующей, как слабый, но упорный свет свечи на ветру.

– Привет, дорогая, – Альбина протянула руку и осторожно сжала её пальцы. Они были холодными, хрупкими и почти прозрачными, словно могли рассыпаться от неосторожного прикосновения.

Глядя на своих спутниц, она поняла: они были удивительно похожи. Не внешне – внутренне. Их связывала не только многолетняя дружба, но нечто более глубокое, то, что возникает между людьми, когда все маски сброшены и тайн больше не остаётся. Когда они знают друг друга так хорошо, что понимают без слов.

– Может, мне… – начала она, поворачиваясь к Альбине.

– Нет, не стоит, мне здесь удобнее, – улыбнулась Николь, словно прочитав её мысли и удобнее устроилась на заднем сиденье.

Как она это делает? – подумала она. Как умудряется видеть людей насквозь?

Машина плавно тронулась, и город за окнами начал меняться, словно декорации в театре.

– А ты такая, как я себе и представляла, – сказала Николь, чуть подавшись вперед и легко касаясь её плеча. – Спасибо, что согласилась. Мне правда важно, чтобы ты стала частью выставки, не только как организатор. Мне будет приятно работать с тобой. Я уже вижу те кадры, которые хочется получить. Альбина, останови, пожалуйста, давайте начнём отсюда.

Они вышли из машины, и вечерний воздух окутал их прохладой. Пахло летом, еще свежей листвой и чем-то неуловимо горьким, как будто ускользающим временем.

Николь достала камеру, и в этот момент что-то изменилось в её лице. Она стала другой – собранной, сосредоточенной, словно хищник перед прыжком. Её глаза за объективом светились особым светом.

– Просто будь собой, – прошептала она.

Но кто она такая? Неожиданно этот вопрос стал казаться пугающим. Всю жизнь она знала, кто она: дочь, мать, жена, куратор. А теперь, стоя перед этим бездонным глазом объектива, она вдруг поняла, что вообще не знает себя.

Она смутилась и улыбнулась, прикрыв глаза. Лёгкий ветерок подхватил прядь волос и бросил на лицо. Щёлкнул затвор – резко, словно удар сердца.

Николь посмотрела на экран камеры и улыбнулась. Потом снова подняла глаза, и их взгляды встретились через объектив. Ещё один щелчок.

– Расскажи, что для тебя важно, – спросила Ника, не отрывая глаз от видоискателя.

Улыбка исчезла. Взгляд стал серьёзным, а по лицу пробежала тень – словно облако закрыло солнце. Она задумалась, и в груди что-то сжалось, больно и горько. Тут же последовали щелки затвора.

– Я скучаю по времени, когда была счастлива, – сказала она, глядя куда-то в даль. – Когда всё было проще, понятнее, когда…

Голос сорвался. Она всхлипнула, и на глазах выступили слёзы. Они были горячими, солёными, и она чувствовала их вкус на губах. Несколько прохожих обернулись на девушку, которая плачет перед объективом, но их взгляды казались далёкими, нереальными.

Николь подошла и обняла её. Джинсовая куртка пахла стиральным порошком и чем-то неуловимо теплым. Пальцы вцепились в ткань, словно в спасательный круг. Уткнувшись в плечо, она продолжала всхлипывать и смотреть как слезы исчезают, падая на куртку.

– Иногда мне кажется, я не опоздала быть счастливой – я просто ни разу не была, – прошептала она сквозь слёзы. – Кроме отца и детей, у меня теперь никого нет.

Она вытерла глаза и попыталась улыбнуться, смущаясь тому, что рассказывает о своих проблемах человеку, которому осталось жить… Сколько? Дни? Недели? Месяцы? Этот вопрос жёг, как раскаленный метал.

– Извини, – прошептала она. – Не стоило мне…

– Всё в порядке, – голос Николь был мягким, но твёрдым. – Ты не должна извиняться за то, какая ты есть. Продолжим?

Она снова подняла камеру. В том, как она это делала была какая-то торжественность и обыденность одновременно.

– У меня есть дети, – сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Сейчас я делаю твою выставку. Раньше читала лекции о том, как нужно смотреть на искусство. Иногда мне кажется, что я живу в пространстве между художником и зрителем, и это хорошее место для жизни.

– А иногда?

– А иногда кажется, что я трачу жизнь на то, чтобы объяснять чужие голоса, вместо того чтобы найти свой собственный.

Они перешли на другую сторону проспекта. Бетонное здание нависало над ними, серое и безликое. Она встала к стене, чувствуя её прохладу спиной.

– Поверни голову немного влево. Да, вот так. А что значит – найти свой голос?

– Перестать извиняться за то, что ты женщина в мире искусства. Перестать доказывать, что ты достаточно умна, чтобы понимать мужчин-художников. Перестать быть благодарной за то, что тебе позволили сидеть за одним столом.

Щёлкнул затвор. Ещё раз. Звук стал почти гипнотическим, как метроном, отсчитывающий ритм её жизни. Каждый новый щелчок говорил только одно: она теперь существует!

– Откинь волосы назад. Хорошо. А каково это – быть женщиной вообще?

Она задумалась. Шум проезжающих машин, сигналы трамваев, голоса людей – всё это сливалось в симфонию вечернего города. Но в её голове была тишина, звенящая и пустая.

– Это значит нести ответственность за всех, кто тебе дорог, и при этом постоянно чувствовать, что ты делаешь что-то неправильно. Это значит быть сильной, но не слишком сильной. Умной, но не настолько, чтобы пугать. Успешной, но не настолько, чтобы забыть о том, что ты прежде всего мать, дочь, жена.

– А теперь серьёзно. Подумай о чём-то, что тебя по-настоящему волнует.

В этот момент звуки стихли, словно кто-то выключил звук у телевизора. Наступила секундная тишина, и в ней она услышала биение собственного сердца.

Она закрыла глаза.

– Я думаю о том, что всю жизнь нахожусь в тени. Делаю выставки, пишу каталоги, организую встречи. Помогаю людям увидеть искусство. Я создаю пространство и каждый раз думаю: а есть ли там место для меня?

– Есть, – сказала Николь тихо, не переставая снимать. – Там, где ты видишь чужое искусство. Как ты его представляешь миру. Как ты создаёшь связь между художником и зрителем. Это тоже творчество.

– Но это не моё творчество.

– А ты думаешь, зрители видят только художника, и никогда не видят тебя?

– Я – не часть искусства. Я его обслуживаю.

– Проблема в том, что без тебя всё это – просто картинки на стенах.

Она открыла глаза и посмотрела на Николь.

– А теперь улыбнись. Не для камеры – для себя.

Что-то произошло. Она улыбнулась, и снова заплакала – тихо, почти беззвучно. Слёзы были тёплыми, но не горькими. Они были от облегчения, словно она наконец услышала разрешение быть собой.

Николь продолжала снимать, и в эти моменты рождались кадры, которые говорили больше любых слов. Женщина, которая всю жизнь смотрела на искусство других, наконец позволила увидеть себя.

– Знаешь, – сказала она, вытирая слёзы, – я думала, что приехала сюда, чтобы узнать тебя лучше. Для выставки. Но, кажется, я узнала что-то о себе.

– А что?

– Что я тоже художник. Просто мой материал – это не холст и не фотобумага. Мой материал – это пространство, время и люди, которые приходят. И если они хоть на секунду увидели в себе что-то новое – значит, я всё делала не зря.

Николь опустила камеру, и в её глазах блеснули слёзы.

– Теперь понимаешь, почему я так настаивала на этой съемке?

Она подошла и пролистала несколько кадров на экране. Раньше она всегда знала, что будет: приподнятая бровь, лёгкий поворот подбородка, рука у лица – те самые позы, что делали её предсказуемой, милой, «удобной». Фильтры приглушали тени, сглаживали черты, прятали усталость. Там она была правильной. Здесь – настоящей. Здесь не было глянца. Были – тонкие морщинки, родинка, чуть уставший взгляд. И странное: она не могла оторваться от себя. Словно впервые увидела женщину, которую до этого только изображала. Это пугало.

На этих кадрах была не просто женщина – на них была история. История о том, как найти себя в пространстве между искусством и жизнью.

Она смотрела на экран, и в груди медленно расползалось незнакомое ощущение – будто кто-то снял с неё давно приклеенную маску.

Последний луч солнца нырнул за горизонт, очерченный строгим силуэтом бетонных коробок. Проспект начал погружаться в сумерки, и уличные фонари зажглись один за другим, как звёзды на тёмном небе.

Они ехали в студию, и болтали, и смеялись. Николь рассказывала свои истории – лёгкие, смешные, полные жизни. Альбина вела машину, иногда поглядывая в зеркало заднего вида. Она слушала, затаив дыхание. В Николь было столько энергии, столько жажды жизни, что казалось невероятным – этот человек умирает.

Почему? – думала она. Почему она отказалась от лечения?

Но спросить не решалась. Некоторые вопросы остаются слишком личными, чтобы их можно было произнести в слух.

Пройдя по знакомому коридору, они оказались в студии. Все те же стены с сотнями фотографий – женские лица, глаза, улыбки, слёзы. Целая галерея человеческих судеб, застывших в мгновении.

Устроившись за компьютером, они начали разглядывать результаты съёмки. Экран светился в полумраке, и лица на фотографиях казались живыми.

– Экспозицию придётся менять, – сказала она, рассматривая снимки. – Не потому, что на них я. А потому, что они лучше всего рассказывают о том, кто ты как фотограф. О том, как ты видишь людей. Как помогаешь им увидеть себя.

Николь улыбалась, словно заранее знала, что результат будет именно таким. В её улыбке был спокойный триумф автора, который заранее знает, что увидит зритель после щелчка затвора.

– Страшно? – спросила Николь, не отрывая взгляда от монитора.

Она молчала. Страшно – не то слово. Снимки были слишком близко. Слишком точно. Не было привычной защиты – позы, фильтра, улыбки. Было ощущение, будто её поймали на мысли, которую она сама ещё не успела осознать.

– Что ты там увидела?

Она провела пальцем по экрану. На одном из снимков волосы падали на глаза, словно она ещё прячется. На другом – откинуты назад, и взгляд прямой. Она смотрела в объектив, как человек, который, наконец, не боится быть увиденным.

– Не знаю. Наверное… себя.

– И?

– Я себе не очень понравилась.

Николь чуть улыбнулась.

– Значит, всё правильно снято.

Из нескольких десятков снимков они выбрали всего четыре. Альбина сразу же перекинула исходники в облако.

Она выбрала один снимок для постера – тот, где волос небрежно спадал на очень печальные и сосредоточенные глаза, закрывая половину лица. Отправила макет в типографию с пометкой: «На флаер ставим это фото. Тираж нужен завтра».

– А теперь мне нужно ехать в рекламное агентство, – сказала она, прощаясь. – Завтра-послезавтра развезу флаеры по городу. Потом сразу на финальный монтаж.

Она остановилась у двери и обернулась.

– Спасибо, – сказала она, и в этом слове было больше, чем просто благодарность.

Николь улыбалась. Ее улыбка молчаливо говорила: «Я знала, что так и будет». Они обнялись.

Выйдя с Альбиной к машине, она чувствовала себя странно – словно впервые вышла из кадра, где её никогда не было видно полностью. Воздух казался чище, звуки – ярче, а собственное отражение в боковом стекле – незнакомым и интересным.

Отдав файлы в агентство и договорившись о печати, она поехала домой. По дороге думала о том, что то, что она готовила как обычную выставку, превратилось в нечто большее – в проект, который даст людям возможность переосмыслить себя и взглянуть на мир другими глазами.

Она радовалась тому, что всё сложилось именно так. Что пришлось менять концепцию. Что Николь настояла на фотосессии. Что её фото будет на афише.

Не потому, что это была она. А потому, что эти фотографии говорили громче слов.

***

Без пятнадцати восемь такси остановилось перед зданием, которое словно сошло с картинки викторианской эпохи. Два этажа красного кирпича хранил историю десятилетий, а медные часы с римскими цифрами на светлом циферблате медленно отчитывали время, напоминая о его быстротечности. До блеска полированная медь водосточных труб и навеса над крыльцом горела ярче закатного солнца, отбрасывая золотые блики на брусчатку и бронзовую статую перед зданием.

Кир вышел из машины и на секунду замер, всматриваясь в узкие окна-бойницы, выходившие на дорогу. Здание постройки начала прошлого века источало особую атмосферу, которую не купишь за деньги, но при должном старании можно продать за очень большие деньги. Камни помнили абсолютно все, что здесь было. Кир чувствовал это кожей.

– Атмосферно, – пробормотал он, следуя за Борисом к стеклянным дверям в глубине двора. Его голос растворился в душном вечернем воздухе.

Внутри время свернуло в эпоху паровых котлов и механических грез. Высокие потолки терялись в деревянных сводах, опиравшихся на кирпичные колонны, закованные в декоративные стальные кольца. Медные трубы аккуратно ползли под потолком, опутывая пространство. Они напоминали щупальца гигантского механического спрута, навсегда застывшего в ожидании новых эмоций и историй.

Стена из бесчисленных часов нависала над входом. Кто-то коллекционировал мгновенья и развешивал их как механические трофеи. Каждый циферблат рассказывал свою историю, каждая стрелка замерла в своем последнем движении.

Светильники на цепях слегка покачивались от легкого сквозняка, отбрасывая теплый янтарный свет на стены. Механические рыбы с шестерёнками и маятниками висели на лампах, навсегда застывшие в своем металлическом полете. Их чешуя и скелеты из стали и полированной меди переливалась в колеблющемся свете.

Стимпанк во всей своей фантастической романтике. Интерьер напоминал декорацию к фильму о будущем, каким его видели в позапрошлом веке. Красиво, эффектно, но местами слишком наиграно, как и многое в этом мире.

Открытая зона барбекю в главном зале источала аромат, от которого слюна наполняла рот помимо воли. Мясо, дым, специи. Запахи, перед которыми капитулируют даже самые стойкие вегетарианцы. Кир почувствовал, как желудок сжался от голода.

Он окинул взглядом зал. Вдалеке за длинным столиком с массивной деревянной столешницей на стальных ножках он разглядел знакомые силуэты. Директор уже был в том блаженном состоянии, когда руки начинают жить собственной жизнью. И в этой жизни амплитуда была тем показателем, который невозможно было ни контролировать, ни прогнозировать. Он размахивал и жестикулировал ими так, словно представлял себя дирижёром оркестра Венской филармонии, исполняющей марш Радецкого. Аль-Малик сидел рядом и напоминал инопланетянина на первом контакте с земной цивилизацией, мастерски уворачиваясь от директорских пассов. Его глаза наблюдали, анализировали, запоминали. Светлов и Ангелина довершали картину деловой встречи, которая пока еще плавно перетекали из деловой в неформальную, но еще не успевшую перейти в фазу разговоров об уважении.

На столе выстроились початые бокалы пива. Красноречивые свидетели того, что вечер только начинался, а здравый смысл уже спешно покидал поле боя.

– Кирилл Александрович, где вас носит? – Директор обернулся с улыбкой человека, который уже успел забыть о своих финансовых тревогах. – Мы уже начали без вас.

Кир опустился на стул рядом с Ангелиной, ощущая легкий аромат ее духов. Что-то легкое, почти неуловимое и не навязчивое. Он оценил профессиональный выбор женщины, которая привыкла работать с мужчинами, но очень ценит дистанцию.

– Отлично, – Кир улыбнулся краешком рта. – Всегда приятно знать, что мои коллеги приступили к трапезе и все еще находятся в добром здравии.

Светлов сделал глоток и поперхнулся. Пиво брызнуло на салфетку.

– Кир, ну ты блин даешь! Прям под руку!

– Илья, ничего личного. Могу похлопать. Ты случайно оказался на линии огня, – Кир широко улыбнулся.

Борис плюхнулся рядом с директором, оглядывая стол и с энтузиазмом потирая руки. Его глаза жадно выискивали меню, словно боясь, что блюда могут исчезнут и он снова останется голодным.

– Борис, давай заказывай что-нибудь! – Директор махнул рукой официанту. – Что пить будете?

– Мне пива! – Боря схватил меню, впервые за день вспомнив, что только завтракал. Желудок предательски урчал.

Кир неторопливо изучал карту блюд, краем глаза наблюдая за директором и арабом. Они беседовали с той нарочитой оживленностью, которая появляется, когда на сцену выходят не только деловые интересы. Ангелина переводила, пытаясь одновременно участвовать в разговоре и не остаться голодной. Кир заметил, как ловко она успевает манипулировать ножом и вилкой между фразами.

– Доступно все меню или есть исключения? – поинтересовался Кир, внимательно наблюдая, как с лица директора медленно сползает улыбка.

– Думаю, сегодня мы можем себе позволить не смотреть на ценники! – провозгласил директор с широтой души, которая расцветает после четвертого или пятого бокала. В его голосе звучали фальшивые ноты щедрости.

Подошел официант, склонился над блокнотом с подчеркнутой почтительностью, присущей всем официантам в дорогих заведениях. В его движениях читалось предвкушение.

– Мне салат из осьминога с бататом, – Кир внимательно посмотрел на директора, который краем уха ловил каждое слово заказа, – и стейк рибай прожарки медиум рейр.

Кир видел, как директор сглотнул. Лицо дрогнуло, словно он проглотил что-то слишком большое. Но профессиональная приклеенная улыбка осталась на месте.

– К салату, пожалуйста… – Кир выдержал театральную паузу, наблюдая, как напрягся Игорь Викторович. Воздух за столом сгустился. – А впрочем, принесите пива.

Директор выдохнул с облегчением, словно его пощадили в последний момент. Борис заказал бургер с реберным мясом. Кир мысленно представил, как Борис дома будет рассказывать жене о деловом ужине с арабским партнером в формате воскресного фаст-фуда.

Аль-Малик взял стакан и сделал небольшой глоток воды. Кир понимал правила игры. Арабы не святые, и Аль-Малик наверняка не совершал намаз пять раз в день, хотя на переговорах все же предпочитал запивать еду чем-то безопасным. Сегодня не тот день и не та компания, чтобы проверять глубину директорского кошелька односолодовым виски двойной выдержки с обязательным артиклем «The» в названии, учитывая тот факт, что сейчас деньги в кошелек директора поступали фактически из его фирмы.

Поднимая бокал, директор очередной раз галантно поинтересовался, не хочет ли гость присоединиться к выпивающим, но араб снова вежливо отказался с улыбкой дипломата, которая всегда выглядит широко, но никогда не касается глаз.

Принесли закуски. Их аромат заполнил воздух, смешиваясь с запахом пива и дыма от гриля.

– Кирилл Александрович, – директор поправил галстук и пригладил волосы, – поухаживайте пожалуйста за нашей дорогой гостьей, будьте так любезны. Она у нас сегодня единственная дама.

Он сказал это с таким видом, будто выдавал инструкцию по технике безопасности.

– Всенепременно! Вы позволите? – Кир взял тарелку и положил несколько кусочков с закусками. Его пальцы на мгновение коснулись ее руки. – Надеюсь, вам не приходится голодать на всех таких встречах.

– Профессиональный риск, – ответила она с едва заметной улыбкой. – Обычно на таких встречах приходится довольствоваться кофе.

Когда он переложил ей еду на тарелку, она просто сказала «спасибо» и улыбнулась. Но в ее глазах мелькнуло что-то. Понимание или любопытство? Он не был уверен, что хочет это выяснять.

Кир понял, что забыл, как это – делать что-то для женщины просто так. Без анализа ее реакции. В груди что-то потеплело – непривычно и болезненно.

В мире, где все постоянно что-то изображают, она была просто собой. Это действовало как холодная вода на лицо.

Он поймал себя на том, что внимательно смотрит на нее, пытаясь найти признаки маски. Пульс участился. Но маски не было.

– А вы всегда такой… заботливый? – в ее голосе промелькнула игривость, которую она тут же попыталась спрятать за профессиональной улыбкой.

Кир выдержал паузу и внимательно посмотрел на нее, слегка наклонив голову. Только сейчас он обратил внимание на ее голос. Ровный, с почти незаметной хрипотцой, такой голос бывает у людей, которые много говорят. Он как нельзя лучше подходил к ее чертам лица. Четкие скулы, тонко очерченная линия носа и контур губ, внимательные слегка задумчивые глаза.

– Только когда встречаю людей, которые умеют ценить заботу, – Кир смотрел на нее чуть дольше, чем требовала вежливость. – Остальным я выдаю стандартный протокол общения. Чтобы экономить нервы. В наше время нервы расходуется быстрее, чем бюджет компании.

Разговор тек неспешно и позитивно, как хорошее вино. Игорь Викторович говорил со всеми, но слушал только Ангелину. Когда она переводила, он кивал чуть медленнее, чем требовал смысл фразы.

– Ангелина, позвольте, – он слегка улыбнулся, быстро отводя взгляд, будто смутился собственной внимательности. – А вы, Кирилл, как думаете, успеем завершить проект в срок?

«Как школьник», – подумал Кир, наблюдая эту сцену.

– Поживем увидим, – отозвался Кир, отрезая кусок стейка, – время в IT измеряется не часами, а степенью паники заказчика.

Директор поперхнулся и посмотрел на араба. Тот, как ни в чем ни бывало неторопливо потягивал воду.

Кир поднес вилку ко рту. Первый кусок растворился во рту, отдавая всю глубину вкуса. Мясо было идеально прожарено – розовое внутри, с хрустящей корочкой снаружи. Кир почувствовал, как сок заполняет рот, оставляя долгое послевкусие. «К такому мясу гораздо лучше сухое аргентинское… его терпкость подчеркнула бы каждую ноту» – подумал Кир, запивая стейк пивом и ловя себя на мысли, что пиво размывало вкус, делая его плоским, но публично травмировать директора было бы неразумно. Пусть считает, что делает одолжение.

Директор размахивал руками, объясняя что-то Аль-Малику, и желудок Кира скрутился от отвращения. Не к директору – к самому себе. К тому, что он уже наполовину такой же.

Кир сжал кулаки под столом. Научился говорить правильные слова, не думая о их смысле. Может часами играть роль профессионала, забыв, кто он на самом деле.

В горле пересохло. Он превращается в то, над чем сам смеется.

Директор переложил Ангелине несколько креветок с общего блюда, дожидаясь, пока она поднимет глаза.

– Не стесняйтесь, Геля, у нас тут все свои. – Он произнес ее имя чуть мягче, чем обычно. – Правда, Кирилл у нас скромничает. Всегда такой… осторожный в оценках.

Кир жевал и думал о том, как же наскучил ему весь этот фарс. Наблюдая за директором, Кир в который раз подумал: «А что, если я стану таким же»? Он бросил взгляд на Ангелину. В ее взгляде мелькнуло что-то похожее на скуку. Как будто она тоже устала притворяться.

Он поймал себя на том, что мысленно вычеркивает людей за столом. Директора с его приклеенной щедростью, Бориса с его чавкающим ртом. Оставались только трое, с которыми можно говорить о вещах, действительно стоящих слов.

Ангелина переводила, наблюдая за столом. Единственные адекватные люди здесь – Кир и Аль-Малик. Словно они специально собрались, чтобы оттенять остальных. Директор снова наклонился к ней, его внимание становилось слишком приторным, слишком явным. Навязчивым. Она чувствовала себя экспонатом в музее, который рассматривают слишком пристально. Директор снова потянулся к кувшину.

– Игорь, а вы всегда такой галантный?

– Да ну… – смутился тот. – Просто хочу, чтобы всё было на уровне.

– Уровень вы уже подняли. Осталось не уронить. – заметил Кир, откинувшись на спинку стула.

– Кирилл Александрович, а вы всегда так… оптимистично смотрите на вещи? – спросил директор, в его голосе слышалось раздражение, которое он пытался скрыть за показной беспечностью.

– Игорь Викторович, – Кир улыбнулся с невинностью змеи, – оптимизм – это когда знаешь, что все будет хорошо. А я просто знаю, что все будет именно так, как должно быть.

Она улыбнулась, и Кир уловил в этой улыбке что-то личное.

– Надеюсь, у вас на завтра в расписании нет пункта «сожалеть о сегодняшнем ужине»? – Кир театрально нахмурил брови.

– Пока нет, – ответила она.

– Отлично. Потому что сожаления – слишком дорогостоящая роскошь. И скучное занятие.

Официанты порхали между столиками, меняя пиво и принося новые закуски. Их движения были отточены, как у артистов балета. Директор произносил тосты с пафосом политика на предвыборном митинге. Кир слушал его так же, как слушают прогноз погоды: со слабой надеждой на хорошее, но без особых иллюзий.

Светлов и Борис переговаривались на технические темы. Единственный островок реальности в этом море дипломатии и полуправды.

– Кирилл Александрович, – директор вдруг прервал свой монолог о перспективах сотрудничества, – а вы что молчите? Или слова экономите для особого случая?

Кир почувствовал, как все взгляды сфокусировались на нем. Воздух наэлектризовался ожиданием. Ангелина приготовилась переводить, в ее позе читалось профессиональное напряжение. Даже Борис оторвался от своего бургера.

Кир встал неспеша отложил столовые приборы, вытер руки салфеткой и поднялся из-за стола. Адреналин тонкой струйкой вливался в кровь. Он медленно поднял бокал, словно взвешивая. Пауза растянулась и вот-вот была готова сорваться в выстрел.

Кир наблюдал за этой игрой и понимал: директор играет в казино, где ставка – его репутация, а банкир – женщина, которая видит все карты. Опасная игра для человека, который никогда не умел проигрывать красиво.

– В мире, где так много призрачных идеалов, я бы хотел поднять тост за тех, кто владеет тонким искусством различать, – сказал он, глядя сначала на директора, потом на Аль-Малика, его голос звучал как-то особенно мягко и глубоко, – мраморную говядину от обычной. За тех, кто умеет распознать качество… – он замолчал, наблюдая как директор внимательно смотрит и кивает головой, – и за тех, кто готов за него платить. А главное – за доверие. Доверие в IT – как пароль: чем сложнее, тем надежнее, но использовать можно только один раз.

Ангелина переводила, и Кир слышал, как она слегка меняет интонацию, смягчая острые углы его слов. Профессионал своего дела. Ее голос был спокойным, но руки слегка дрожали.

Аль-Малик посмотрел на Кира долгим взглядом и медленно кивнул. В этом кивке было больше понимания, чем во всех директорских речах. Он прекрасно расслышал музыку под словами. Весь этот спектакль всего лишь красивая обертка для не очень многогранного содержимого.

Произнося тост, Кир слушал собственный голос как чужой. Красивые слова, точные интонации, рассчитанные паузы. Идеальная имитация человека, который знает, что говорит.

А внутри – пустота. Холодная, звенящая пустота. Он играл роль умного, ироничного, контролирующего ситуацию мужчины так долго, что забыл, каково это – просто быть собой.

Ангелина смотрела на него, и в ее взгляде он увидел искренний интерес. Не к его профессионализму, не к его остроумию. К нему. В груди резко сжалось.

Вечер растягивался, как последний кадр перед титрами, когда зрители уже зашуршали пальто, но экран всё ещё держал их в темноте. Разговоры становились все более размытыми и бессмысленными, директор все чаще поправлял галстук ловя взгляд Ангелины, а Аль-Малик молчал, наблюдая за происходящим с невозмутимостью судьи. Борис уже перестал следить за тем, что говорит, а Светлов откровенно скучал.

Ближе к полуночи директор поднял бокал с торжественностью человека, объявляющего о конце эпохи.

– Что ж, господа, предлагаю выпить на посошок!

Все встали. Кир чувствовал, как в воздухе повисло что-то недосказанное. Аль-Малик смотрел на него долгим взглядом, в котором читалось понимание. Они оба знали, что происходило за этим столом. Но знание и действие – разные вещи.

Когда принесли счет, Кир увидел, как директор на секунду скривился, просматривая цифры. Быстро, почти незаметно. А потом снова натянул маску щедрого хозяина.

Желудок сжался. Через пять лет это будет он. Будет тратить деньги, которых нет, на людей, которые ему безразличны, ради проектов, в которые не верит. И тоже будет считать это успехом.

Кир разжал кулаки, которые сжал неосознанно. Будет общаться с женщинами не потому, что они ему нравятся, а потому, что так положено. Будет произносить тосты о сотрудничестве с людьми, которых готов подставить при первой возможности.

Директор пожимал руку Аль-Малику с таким видом, словно благодарил лучшего друга. В его рукопожатии было столько фальшивой теплоты, что стало физически неприятно.

Кир почувствовал, как холодеет кожа на спине. Директор не притворяется. Он действительно так чувствует. Его эмоции настоящие – просто они родились не от человеческих отношений, а от корпоративной выгоды.

Научился любить людей ровно настолько, насколько они ему полезны. И считает это нормальным.

Дыхание стало поверхностным. Вот оно – его будущее. Стать человеком, который искренне радуется встрече с нужными людьми и так же искренне забывает их, когда они перестают быть нужными.

Который никогда не врет, потому что забыл, что такое правда.

Он вышел на улицу.

Дневная духота спала. Воздух на улице стал острым, ночным. Город дышал по-другому – размеренно, устало. Директор, Аль-Малик и Светлов скрылись в одном такси, как актеры, покидающие сцену после спектакля. Кир смотрел им вслед, думая о том, что некоторые встречи заканчиваются еще до того, как начинаются. Но платить за них приходится потом…

– Поехали, – сказал он Борису и Ангелине.

В машине царила тишина, как после важного разговора, когда все слова уже сказаны, но смысл только начинает проявляться. Борис сидел впереди, уставший и довольный, как ребенок после долгого дня. Ангелина устроилась сзади, рядом с Киром.

Огни города проплывали за окном, превращаясь в длинные полосы света. Кир ощущал запах кожаных сидений, смешанный с ароматом ночного воздуха. В этом букете было что-то законченное. Он чувствовал как она сидела – не касаясь его, но и не отодвигаясь. Между ними было именно то расстояние, которое позволяет чувствовать присутствие другого человека кожей. Когда такси резко затормозило, ее плечо на секунду коснулось его руки. Она смутившись извинилась, но не сразу.

– Как думаете, что из этого выйдет? – спросила она тихо, так, чтобы не разбудить задремавшего Бориса.

Внутри что-то болезненно сжалось.

Кир повернулся к ней. В полумраке машины ее лицо казалось более открытым. Рядом сидела женщина, которая умела быть настоящей. Просто говорить то, что думает. Исчезла профессиональная маска переводчицы, осталась просто женщина, которая хочет понимать мир вокруг себя. А он разучился. Каждое слово проходило через фильтры.

Что-то важное внутри него действительно медленно умирало. Способность удивляться. Способность доверять. Способность чувствать что-то, кроме профессиональной гордости и усталости.

– Все зависит от того, насколько хорошо Аль-Малик умеет читать между строк, – ответил он и вдруг понял: он сказал правду.

Кир сцепил пальцы, чувствуя, как напряглись мышцы предплечий. Он стал автоматом по производству правильных реакций. Горло пересохло. Он нарушил какое-то важное правило.

– А он умеет? – она повернулась к нему, и в ее взгляде было простое любопытство.

– Очень хорошо умеет, – Кир смотрел на огни за окном и чувствовал себя странно обнаженным. Мышцы шеи напряглись. Словно впервые за годы говорил без брони из сарказма.

Кир закрыл глаза. Когда он в последний раз говорил с женщиной просто потому, что ему было интересно? Ответа не было.

Она кивнула, но в ее движении была какая-то незавершенность, как будто она хотела сказать что-то еще. Кир ждал, не торопя.

– Знаете, – наконец произнесла она, – я думала сегодня о том, как странно складываются обстоятельства. Люди встречаются, говорят одно, думают другое, а происходит третье.

– И что происходит, по-вашему?

– Не знаю пока. Но чувствую, что это только начало.

Такси остановилось у ее дома – типовая кирпичная высотка с гирляндой подъездных окон, которых светились холодным белым светом. Кир вышел, чтобы проводить ее до подъезда. Это было не обязательно, но казалось правильным.

– Спасибо за вечер, – сказала она, останавливаясь у двери. И в этих словах не было ни вежливой формальности, ни намека на продолжение.

Кир стоял рядом с ней и не знал, что сказать. Все заготовленные фразы, весь арсенал галантности казались неуместными. Дыхание стало неровным. Он почувствовал, что что-то изменилось.

– И вам спасибо, – ответил он и удивился собственному голосу. Он звучал живо. Как будто в нем проснулось что-то, что он считал давно умершим… – Мне был приятно разделить его с вами.

Она улыбнулась и Киру показалось, что это первая искренняя улыбка за весь вечер.

– Увидимся.

Кир проводил ее взглядом сжимая и разжимая кулаки, пока она не скрылась за дверью. Потом вернулся в машину, где Борис уже совсем заснул, прислонившись к окну.

Ангелина сказала «увидимся», но Кир понимал: увидятся завтра совсем другие люди. Те, кто снова наденут рабочие маски. А эти – настоящие – останутся только в памяти одного вечера."

В начале первого Кир наконец оказался в своем номере. Тишина обрушилась на него волной – не пустая тишина, а наполненная смыслом. Он снял пиджак, ослабил галстук, встал рядом с окном.

В полумраке номера Кир смотрел на свое отражение в окне и не узнавал себя. Когда он успел стать человеком, который может часами притворяться? И главное – кем? Хуже всего было понимать, что твоя главная роль – ты сам. А играешь ты ее отвратительно…

За стеклом простирался ночной город – мерцающий, живой, полный историй, которые никто никогда не расскажет. Кир думал о том, что каждый вечер что-то меняет. Даже если изменения не видны сразу, они происходят. Как трещины в стекле – сначала незаметные, а потом вдруг все разлетается вдребезги.

Сегодняшний вечер был именно таким – внешне все прошло гладко, но что-то надломилось. Или, наоборот, что-то началось. Кир не был уверен, что хуже.

Он добрался до кровати. Лежа в постели, Кир думал о том, как она смеялась в машине. Естественно, без расчета на эффект. Как задавала вопросы, действительно интересуясь ответами.

Сердце учащенно билось. Он забыл, что такое – говорить с женщиной без напряжения, без постоянного анализа каждого слова Это было одновременно прекрасно и ужасно. Потому что он больше не помнил, кто он есть на самом деле. Кир сжал простыню в кулаке. Слишком долго играл роли.

Ангелина за один вечер показала ему, что он потерял. И теперь не знал, хватит ли сил это найти.

Некоторые встречи меняют тебя быстрее, чем годы терапии. И гораздо болезненнее…

Засыпая, Кир думал о том, что сегодня он впервые за долгое время почувствовал себя живым. И это пугало больше, чем любые корпоративные игры. Потому что мертвым было безопаснее. Но пути назад уже не было.

Что-то внутри окончательно сломалось.

#10

Кир встретил директора и Аль-Малика на завтраке. Они сидели за столом, уставленным тарелками и что-то обсуждали. Он решил, что будет лучше пропустить такую приятную компанию и кивнув коллегам, сел за столик в другом конце зала.

После трапезы он переоделся и спустился вниз, чувствуя внутри привычное напряжение. Оно было с ним всегда. Как взведенная до предела пружина. Скрытое, замаски

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.