Анастасия Татур
И солнце светило

Утренняя Сиена

I. Пробуждение

Город, с его рыже-коричневыми черепичными крышами, узкими улицами и желтыми стенами, еще спал.

Он всегда просыпался раньше Сиены – до колоколов, до первых голосов на улицах, до того, как солнце, поднимаясь над Тосканскими холмами, касалось красных кирпичей Палаццо Пубблико и бледного травертина Дуомо. Он лежал с открытыми глазами в узкой кровати под грубым шерстяным одеялом, слушая, как где-то за стенами пансионе скрипит старый колодец во дворе. Вода там была всегда холодная, даже в августе, когда камни на улицах накалялись так, что обжигали босые ноги.

Поднялся, босиком ступил на пол – дубовый, потемневший от времени, с глубокими царапинами от ножек кроватей, которые таскали здесь веками. В этом доме когда-то останавливались паломники по дороге в Рим. Потом – торговцы шерстью. Потом – никто, пока старуха-хозяйка не стала сдавать комнаты чужакам за лиры, а потом за евро.

Окно было распахнуто – ночь выдалась душной,бессонной и тягучей, несмотря на близость Апеннин. Камилло облокотился о каменный подоконник, выщербленный временем. Внизу, в коротком переулке, большой и обычно шумной улицы ди Читта, еще не было ни души. Брусчатка, выложенная еще в XIII веке, лежала серая и безмолвная. Где-то вдалеке, со стороны Базилики Сан-Доменико, донесся скрип телеги – вероятно, ранний пекарь вез хлеб в свою лавку.

Он достал пачку “MS”, закурил. Дым струился в утреннем воздухе, медленно растворяясь. Отсюда, с третьего этажа, была видна часть города – черепичные крыши, башни, узкие улочки, сбегающие вниз, к долине. Сиена всегда была городом холмов и обрывов. Городом, который не сдавался.

В 1555 году, после пятнадцати месяцев осады, флорентийцы и испанцы все же взяли ее. Но Сиена не покорилась – она просто ушла в себя, как старый солдат, который больше не хочет воевать.

Камилло потушил горький окурок о камень, почувствовав под пальцами шероховатость средневековой кладки. В воздухе запахло жареным кофе – где-то внизу открылась пастиччерия. Скоро начнется день.

Он повернулся, налил воды из кувшина в жестяной таз, умылся. Вода была теплая, несмотря на ночь.

Лето.

В зеркале над комодом отразилось его лицо – жесткое, с резкими складками у рта, с сединой в щетине. Он разменял пятый десяток. В этом возрасте мужчины в его роду либо умирали, либо становились жестокими. Он пока не сделал ни того, ни другого.

Оделся просто – темные брюки, рубашка с растрепанными рукавами. Кожаные сандалии, стоптанные на этих самых камнях. В карман сунул записную книжку и карандаш. На лестнице пахло воском и старым деревом. Мужчина спускался медленно, касаясь рукой стены – штукатурка осыпалась под пальцами. Внизу, в крохотном холле, сидела кошка – рыжая, худая. Она посмотрела на него равнодушно, зрачки узкие от утреннего света.

Дверь на улицу скрипнула.

Воздух пахнул оливой, пылью и чем-то еще – может быть, дымом из далеких деревенских печей. Где-то за холмами, в Крете Сенези, уже пасли овец.

Камилло пошел по торговой улице ди Читта, ступая по камням, которые помнили шаги Святой Екатерины, помнили битву при Монтаперти, помнили его самого – двадцать лет назад, когда он впервые приехал сюда с рюкзаком и пустыми карманами.

Сиена просыпалась.

Где-то хлопнула ставня. Где-то зазвенели колокольчики на велосипеде. Где-то засмеялась женщина.

Мужчина шел, и город раскрывался перед ним, как старая книга, страницы которой пахнут временем, порохом и ладаном.

Знал – сегодня он снова будет писать о нем. О камнях. О людях, которые ушли. О себе. Но пока – только утро.

Только пробуждение.

II. Абрисы переулков

Камилло неспешно вышел на главную торговую улицу Сены, когда тени утра и всполохи рассвета уже отступали.

Но здесь, в узких проходах между домами, где стены сходились так близко, что можно было коснуться их обеими руками, прохлада держалась дольше. Эти переулки помнили другое время – когда здесь не было туристов с картами, когда по этим камням ступали не в кожаных сандалиях, а в грубых башмаках, подбитых гвоздями. Когда в темноте аллей скрывались не влюбленные пары, а заговорщики с кинжалами.

Он свернул в переулок Золотых дел мастеров. Когда-то здесь стучали молотки, плавилось серебро, звенели монеты. Теперь – тишина. Лишь где-то за закрытой дверью слышался смутный шепот, будто духи прошлого не хотели уходить.

Его собственная тень, длинная и худая, скользила по стенам, цепляясь за выступы, за решетки окон, за выцветшие фрески с едва различимыми ликами святых. Мужчина шел медленно, касаясь пальцами шершавой кладки. Камни здесь были другие – не те, что на главных улицах. Эти камни не полировались тысячами ног, не сверкали под солнцем. Они хранили память о другом.

Внезапно – запах.

Свежий хлеб. Теплый, с хрустящей корочкой.

Камилло остановился, закрыл глаза, вдохнул глубже.

Этот запах всегда возвращал его в тот день, двадцать лет назад, когда он впервые пришел сюда, голодный, без гроша, и старуха-булочница сунула ему в руки краюху, даже не спросив, сможет ли он заплатить: “Mangia, ragazzo”

Он открыл глаза. Лавка была там же – крохотная, с выцветшей вывеской “Forno Muzzi”. Та же деревянная дверь, почерневшая от времени. Та же железная решетка на окне. Но старухи, давшей когда-то ему милосердно кусок свежего теплого и ароматного хлеба, за прилавком уже давно не было. Вместо нее – молодая женщина, с темными волосами, собранными в небрежный пучок, с мукой на руках. Она что-то напевала, расставляя свежие панеттоне на витрине.

Мужчина стоял и смотрел, как солнечный луч, пробиваясь сквозь щели между крышами, падает на прилавок, на ее пальцы, на золотистую корочку хлеба.

– Buongiorno, – сказала она, заметив его.

Голос был низкий, спокойный. Не как у старухи. Та говорила резко, отрывисто, будто рубила слова топором.

– Un pezzo di quello, – он показал на хлеб в углу. Тот самый, с тмином. Как тогда.

Она завернула ломоть в бумагу, протянула. Их пальцы едва коснулись.

– Tre euro.—

Камилло кивнул, достал монеты.

– La signora Muzzi…, – начал он.

Женщина взглянула на него чуть внимательнее: “Mia nonna. È morta tre anni fa”.

Он снова молча кивнул, как будто уже знал. Как будто чувствовал это в воздухе, в тишине переулка, в том, как тень от колокольни дель-Манджа теперь ложилась немного иначе.

– Era una brava donna, – сказал он.

Женщина за прилавком улыбнулась, но в глазах что-то дрогнуло.

– Sì. Molto. —

Мужчина осторожно взял хлеб, бережно сунул его в сумку, и сдержанно кивнул на прощание.

Тень от колокольни становилась короче.

Он пошел дальше, оборачиваясь на перекрестках, будто ожидая увидеть в конце улицы сгорбленную фигуру в черном, машущую ему вслед костлявой рукой.

Но переулки были пусты.

Только где-то вдалеке, со стороны Пьяцца дель Кампо, донесся смех. Детский, звонкий, не знающий ни о каких тенях, ни о каких потерях.

Он отломил кусок хлеба, положил в рот.

Вкус был тот же. Только теперь – чуть больше горечи…

III. Площадь, где время остановилось

Солнце стояло в зените, когда Камилло вышел на площадь Пьяцца-дель-Кампо.

Площадь была выложена в форме ракушки из кирпича и травертина. Девять секторов. Девять правящих семей. Девять веков истории, втиснутых в это полукружие, где земля плавно спускалась к Палаццо Пубблико, будто принося себя в жертву власти. Мужчина остановился на краю, где абрис тени от Торре-дель-Манджа еще касалась камней. Здесь всегда можно было найти прохладу, даже в самый жаркий день.

Площадь была почти пуста. В августе Сиена вымирала – те, кто мог, уезжали к морю, оставляя город туристам и старикам. Несколько японцев с камерами щелкали затворами у фонтана Фонте Гайя. Пара немцев в шортах и с путеводителями пыталась разобраться в карте. В тени аркад дремал пес – рыжий, как черепица на крышах вокруг.

Камилло присел на теплый кирпич, достал завернутый в бумагу хлеб из “Forno Muzzi”. Корочка хрустела под пальцами, мякиш был еще теплым, с легким запахом дровяной печи.

– Era una brava donna”, – разжевал слова вместе с хлебом. Три года. Три года как старухи не было. А он и не знал.

Ветер донес запах кофе из бара Il Palio. Там, за столиками под зонтиками, сидели те, кто не боялся солнца – местные старики в потертых пиджаках, потрепанные гиды, пара художников с альбомами.

Один из них – высокий, седой, с кистью за ухом – писал акварелью. Быстрыми, нервными мазками он ловил очертания площади, где тени уже начинали удлиняться.

Он наблюдал, как кисть скользит по бумаге, оставляя размытые пятна – охру стен, ультрамарин неба, чернильную тень башни.

– Bella, vero? – художник заметил его взгляд и улыбнулся, показывая работу.

– Sì. Molto, – Камилло кивнул, хотя картинка казалась ему чужой. Не такой, какой он помнил площадь двадцать лет назад, когда впервые пришел сюда с рюкзаком за плечами и пустым желудком. Тогда Пьяцца- дель- Кампо была другой – меньше туристов, больше местных. Старики играли в карты прямо на камнях. Дети гоняли мяч. А по вечерам, когда жара спадала, влюбленные целовались в тени Капеллы-ди- Пьяцца.

Теперь все было чище, аккуратнее. Без трещин.

С горечью провел ладонью по кирпичу под собой. Швы между плитами были залиты свежим раствором. Раньше здесь росла трава – тонкие, упрямые стебельки, пробивающиеся между камнями. Теперь их выпалывали.

Где-то зазвонил колокол.

Один удар. Потом второй.

Кампаноне в Торре-дель-Манджа отсчитывал часы так же, как и шестьсот лет назад.

Мужчина закрыл глаза, давая солнцу прожигать веки. В ушах стоял звон – то ли от звона, то ли от жары. Когда он открыл их снова, площадь изменилась.

Туристы исчезли. Вместо них – толпа в средневековых одеждах. Шерсть, кожа, запах пота и специй. На помосте у Палаццо Пубблико герольд что-то кричит, размахивая свитком. Где-то бренчит оружие.

– Палио? – подумал Камилло, одурманенный тосканской духотой города.

Моргнул – и видение рассыпалось.Площадь снова была пустынна. Только ветер гнал по камням бумажный стаканчик из-под кофе.

Он потянулся к сумке, достал записную книжку – потрепанную, в кожаном переплете. Ту, которую купил в Картузии Понтеньяно в девяносто девятом.

На раскрытой странице уже были наброски – контуры площади, схематичные фигурки людей. Он провел пальцем по пожелтевшей бумаге, ощущая шероховатость акварели, которую когда-то нанес торопливо, боясь упустить момент.

Теперь можно было добавить детали.

Тень от башни, удлиняющаяся к вечеру. Японцев у фонтана и тощего южного рыжего пса, свернувшегося калачиком. И себя – сидящего на теплом кирпиче, с крошками хлеба на коленях.

Ручка скользила по бумаге, оставляя синие строчки.

Где-то за его спиной хлопнула дверь бара “Il Palio”. Послышался смех.

– Allora, ci vediamo domani! – голос был знакомым.

Писатель обернулся.

Девушка из булочной “Forno Muzzi”, с мукой на руках, выходила из кафе, разговаривая с барменом. На ней было простое синее платье, волосы распущены по плечам. Она смеялась, закинув голову назад, и солнце играло в ее волосах.

Наблюдатель замер, наблюдая, как она поворачивает в сторону улицы ди Читта, туда, где переплетались тени переулков.

Ручка в его пальцах дрогнула, и чернила испачкали и без того, замусоленную пальцами, бумагу.

Камилло хотел было встать, пойти за ней – но остановился.

Вместо этого дописал последнюю строчку: “Площадь помнит людей. Их смех и разговоры. Их жадность, страсть и наивность. Помнить даже тех, кто больше не придет и не вернется”.

Закрыл записную книгу и тяжело поднялся. Тень от башни Торре-дель-Манджа теперь тянулась через всю площадь, как стрелка гигантских часов.

Время, которое казалось остановившимся, снова пошло.

IV. Колокол

Он поднялся по ступеням башни Торре-дель-Манджа, медленно, считая шаги. Триста тридцать один камень под ногами – узкие, стертые веками, с выемками от миллионов ног. Триста тридцать два, Триста тридцать три…. Ступени вились вверх по спирали, как будто вели не на колокольню, а в самое небо. Воздух становился гуще с каждым шагом – пахло старым деревом, железом и чем-то еще, чем может пахнуть только время. На последнем пролете ступени закончились. Перед ним была дверь – дубовая, почерневшая, с коваными петлями, которые скрипели еще тогда, когда по этим ступеням поднимались солдаты Синьории, чтобы звонить в набат при приближении врага. Он толкнул ее плечом – тяжелая, как грех.

И вот Камилло стоял перед ним.

Кампаньоне – большой колокол. Он звонит над Сиеной с 1348 года.

Кампаньоне огромен – три метра в высоту, два в диаметре, весом почти четыре тонны. Отлитый из бронзы, потемневшей от времени, он висел на балках из векового дуба, вмурованных в каменные стены. Его поверхность была неровной – следы древней отливки, удары языка, царапины от штормовых ветров. На боку выгравирована латинская надпись: “In nomine Domini, ambulo per ignem et non comburor”.

Мужчина протянул руку, коснулся холодного металла. Бронза была прохладной, даже сейчас, в полуденный зной. Как кожа мертвеца.

Колокол отлили в год, когда Черная Смерть выкосила половину Европы. Сиена потеряла тогда две трети своих жителей. Улицы опустели. Дома стояли заколоченные. На Пьяцца дель Кампо горели костры из трупов.

И тогда городские власти заказали этот колокол – чтобы его голос отгонял смерть.

Он звонил во время чумы. Звонил, когда флорентийцы осаждали город. Звонил, когда Наполеон вошел в Тоскану. Звонил, когда фашисты маршировали по площади в тридцатых.

Теперь он звонил каждый день, ровно в полдень.

Мужчина обошел колокол кругом, ощущая под пальцами шероховатость металла. Где-то здесь должна быть трещина – та самая, что появилась в 1634 году, когда молния ударила в башню. Ее залатали, но металл так и не сросся до конца.

Тонкая, как волос, линия,шрамом тянущуюся от края до середины тела Кампаньоне.

Если приложить ухо к колоколу, говорят, можно услышать, как внутри гудит ветер.

Камилло приник и услышал. Не ветер – гул. Глухой, низкий, как будто сам колокол что-то помнил. Что-то, о чем не хотел говорить.

Язык колокола – массивный, железный, подвешенный на толстом ремне из воловьей кожи – висел неподвижно.

Мужчина ударил по нему ладонью. Глухой стук, без эха.

Чтобы колокол запел, нужен был размах, сила.

Как у того звонаря, которого он видел здесь двадцать лет назад – старого Альберто, последнего в роду Маттеуччи, которые звонили в Кампаньоне триста лет.

Тот приходил сюда каждый день ровно в одиннадцать пятьдесят. Надевал кожаные перчатки. Брался за веревку. И ровно в двенадцать размахивался, как заправский кузнец.

Первый удар всегда был самым сильным. Последний из рода Маттеуччи помнил, как звук растекался по городу, как стекла дрожали в окнах, как голуби взмывали вверх, как на площади люди задирали головы. Альберто умер в девяносто шестом. Теперь колоколом управлял механизм.

Камилло подошел к узкому окну, выглянул вниз. Отсюда Пьяцца-дель-Кампо казалась маленькой, как детская игрушка. Люди – почти муравьями.

Там, внизу, девушка из булочной пересекала площадь, неся в руках бумажный пакет.

Он наблюдал, как ее синее платье мелькает среди туристов, как она исчезает в тени переулка ди Сан-Паоло.

Часы на башне пробили одиннадцать пятьдесят пять.

Мужчина отошел от окна.

Через пять минут зазвонит колокол. Механизм уже готовился – шестеренки щелкали где-то в глубине башни, тросы натягивались.

Посмотрел на Кампаньоне в последний раз. Бронза молчала, но где-то внутри нее все еще жили те звуки. Крики чумных, звон мечей, шепот влюбленных.

И голос старухи-булочницы, которая когда-то сказала ему:“La campana suona per tutti. Anche per quelli che non vogliono sentirla”.

Камилло вышел на лестницу, когда первые удары механизма раздались за его спиной. Дверь захлопнулась. И тогда Кампаньоне запел.

Громко.

Горько.

Как будто звонил только для него одного.

V. Первый кофе

Колокол еще гудел в костях, когда он спустился с башни.

Звук висел в воздухе – тяжелый, как свинец, медленно оседающий на камни. Он прошел через Пьяцца-дель-Кампо, теперь уже заполненную людьми, но не слышал их голосов. Только этот гул, этот звон, этот голос Кампаньоне, который теперь жил у него в висках.

Ему нужен был кофе. Настоящий и горький. Такой, который пили здесь солдаты после битвы при Монтаперти, когда Сиена разгромила флорентийцев и напоила своих коней из фонтана на площади.

Камилло свернул на улицу ди Читта, прошел мимо закрытой еще булочной – “Forno Muzzi, которая открывалась только к полудню – и толкнул дверь заведения с историей – “Nannini”.

Запах ударил в лицо – свежемолотые зерна, горячее молоко, карамелизированный сахар. И что-то еще, что нельзя было уловить, но что делало этот запах именно местным, который обитает только здесь, в этом месте. Не как в римских или флорентийских кафе.

Только здесь, в Сиене, кофе пах так, будто его варили на углях старой ненависти и новой надежды.

Бармен с седыми висками и шрамом над бровью, работал здесь давно и уже сросся с этим кафе, кивнул ему, уже доставая маленькую чашку.

– Come sempre?—

–Si, certo.Come sempre.—

Эспрессо. Без сахара.

Посетитель сел за столик у окна, где солнце ложилось на дерево стола тонким золотым лезвием.

Бармен поставил перед ним чашку – белая фарфоровая, с трещинкой у ручки. Пар поднимался от черной поверхности, как дым от костра.

Камилло обхватил чашку ладонями, чувствуя, как жар проникает в кожу. Первый глоток всегда был самым важным.

Горький и горячий, как поцелуй женщины, которая уже разлюбила, но еще не ушла. Стареющий мужчина закрыл глаза.

Кофе здесь варили с 1933 года.

Точно так же, как тогда, когда фашисты маршировали по площади, а старый Джакомо Наннини стоял за этой же стойкой и наливал эспрессо в такие же чашки.

И рецепт утреннего кофе для посетителей никогда не менялся:

– турецкие зерна, обжаренные до черноты;

– вода, нагретая ровно до 92 градусов;

– давление в девять бар;

– двадцать пять секунд.

Ни секундой больше.

Одинокий посетитель сделал второй глоток. Теперь кофе говорил с ним. Сначала – горечь. Потом – кислинка. Потом – что-то глубокое, земляное, что оставалось на языке, как воспоминание. Как будто в каждой капле жила вся история этого места.

Войны, любовь, смерть.

Камилло открыл глаза.

Бармен смотрел на него, облокотившись на стойку.

– È buono? —

– Troppo.—

Бармен засмеялся – низко, хрипло, как всегда, – Allora, è perfetto —.

За окном мелькнуло синее пятно – девушка из булочной шла по улице, неся в руках бумажный пакет.

Она остановилась у витрины, посмотрела внутрь. Их глаза встретились на секунду.

Потом она улыбнулась – не ему, а кому-то за его спиной – и скрылась из виду. Он допил кофе до дна. На дне чашки осталась гуща – черная, плотная, как земля на свежей могиле.

Поставил чашку на блюдце, оставил на столе два евро.

Бармен что-то крикнул ему вслед, но он уже выходил на улицу, где солнце било в глаза, а звон Кампаньоне стих.

Камилло достал сигарету, прикурил.

Дым смешался с запахом кофе, который все еще жил у него во рту. Он знал – сегодня он снова вернется сюда. Завтра – тоже. Потому что в этом городе все шло по кругу.

Колокол звонил. Кофе заканчивался. Люди уходили.

Но что-то оставалось незименным и вечным.

Что-то, что нельзя было выпить до дна.

Пьяцца-дель-Кампо

I. Ракушка из кирпича

Камилло сидел на теплом кирпиче площади-раковины Пьяцца-дель-Кампо, чувствуя, как солнце прожигает кожу сквозь тонкую ткань белой льняной рубашки. Да…Эти серые, молчаливые камни под ним помнили больше, чем люди. Может быть они помнили даже больше, чем нужно и требовалось.

В 1169 году здесь было просто поле- Кампо. Кампо – перекресток торговых путей: на юг – в Рим, на запад – к морю, на север – во Флоренцию. И три холма – Кастелларе, Сан-Мартино, Камоллия – смотрели равнодушно и безоценночно сверху, как люди выравнивали землю, выкорчевывали кустарник, утрамбовывали глину. Тогда еще не было ни ракушки, ни девяти секторов, ни Палаццо Пубблико. Была только грязь под копытами вьючных измученных от жары под тяжестью грубых мешков мулов и крики торговцев шерстью.

Мужчина провел ладонью по кирпичу.

Гладкий, почти отполированный миллионами ног. В 1297 году городские власти издали указ: все здания на площади должны быть выстроены в едином стиле. Церковь Святого Петра и Павла снесли – она нарушала гармонию. Камни от ее фундамента пошли на мощение площади.

– La pietra non ha memoria, – говорил старик-гид, которого он когда-то слушал здесь.

Вранье! Кирпич под его пальцами помнил все.

Этот старый кирпич помнил 1348 год, когда чума выкосила половину Сиены. Трупы сжигали прямо на площади, и дым стоял неделями. Тогда же построили Капеллу ди Пьяцца в благодарность Деве Марии за спасение тех, кто выжил.

Согретый тосканским солнцем кирпич под пальцами пятидесятилетнего мужчины помнил 1555 год, когда флорентийцы вошли в город после осады. Испанские солдаты пировали у Фонте Гая, а местные в страхе и оцепенении прятались в подвалах.

Пьяцца-дель-Кампо помнила и 2 июля и 16 августа – дни Палио.

Камилло закрыл глаза. В ушах зазвенели книжные воспоминания об исторических событиях площади, возникающие из глубины сознания, словно сам колокол Торре-дель-Манджа.

В 1349 году площадь вымостили в последний раз. 333 метра простора в окружности. Девять секторов – девять правителей из Совета Девяти. Девять линий белого травертина, расходящихся веером от Палаццо Пубблико, как складки плаща Девы Марии – покровительницы города.

Он встал, прошелся по одной из них, белый камень был горячим.

Когда-то здесь стояли лавки хитрых и пронырливых менял. Сольдо, флорины, дукаты пересчитывали на деревянных столах. Потом пришли банкиры Монте-дей-Паски – старейшего банка Европы. Их конторы располагались в Палаццо Толомеи, а теперь там отель.

Тень от башни Торре-дель-Манджа (башня Обжоры) удлинялась. 102 метра. 400 ступеней. 6-тонный колокол Кампаноне, он же-Сунто который никогда не звонил чисто.

Башня строилась с 1325 по 1348 год. Говорят, в фундамент заложили монеты на удачу и камни с молитвами – чтобы молния не ударила. Не помогло. В 1634 году молния все же попала в нее, оставив трещину. Первый смотритель башни – Джованни ди Бальдуччо, прозванный “mangiaguadagni”, поедатель заработков, просто спускал все деньги в тавернах. Он любил повеселиться и получить от жизни все, не думая о том, каким будет его завтрашний день. Так и жил с мыслью о том, что завтра – будет завтра.

Камилло запрокинул голову, посмотрел на башню и усмехнувшись, подумал:“ Время идет. Все меняется. Люди – нет, не меняются, они живут одним днем”.

Фонте Гая – фонтан Радости, был построен в 1419 году. Люди рыли 30 чертовых километров подземных туннелей, чтобы вода дошла до центра города!

Он подошел, коснулся мраморного бассейна,—Увы, копия, – горечью отозвалось в сердце. Сам оригинал ювелирной работы Якопо делла Кверча хранится в помещении Санта-Мария-делла-Скала: на рельефах история сотворения Адама, ветхозаветное изгнание из Рая и и две обнаженные фигуры – Рея Сильвия и Акка Ларенция.

В XIX веке их сочли слишком языческими и убрали.

“Мы всегда стыдимся того, что делали наши предки” – подумал он.

Молчаливая площадь перетекая в полдень начинала заполняться туристами. Они фотографировали Палаццо Пубблико, тыкали пальцами в путеводители. Дети бегали по кирпичам, не зная, что под их легкими и жизнерадостными ногами: кости, пепел, золото, кровь.

Пьяцца-дель-Кампо как старый солдат: шрамы есть, мучает артрит и старые суставы скрипят, но стоит.

II. Торре-дель-Манджа

Неумолимое вечное жестокое Солнце стояло прямо над Торре-дель-Манджа, и тень от башни,не зная куда ей деться от вечного солнечного света сжималась в узкую черту у подножия Палаццо Пубблико. Тень башни – нож, разрезающий время на куски, словно оно – пирог..

На этих камнях, в апреле 1555 года сидели испанские солдаты. Они курили, плевали на мостовую и смотрели, как флорентийцы вешают знамена Медичи на ратушу. Сиенская республика была мертва. Пятнадцать месяцев осады. Голод. Измена.

Один из солдат, бородатый валенсиец, тыкнул сапогом в кирпич:

– Mira, otro pedazo de mierda sin dueño. Ahora es del emperador.—

– Callate, brutto. – сиенец в рваном плаще стоял у стены, сжимая кулаки. Его звали Бернардо. Он был одним из тех, кто еще помнил, как город праздновал *Палио* в 1549-м. До войны.

Испанец засмеялся, достал флягу:

– Bebe, vecchio. Tu Firenze ora.—

– Vaffanculo.—

Фляга разбилась о камень. Красное вино растеклось, как кровь после казни Пьеро Строцци – последнего защитника Сиены.

История, которую не любят писать в учебниках: в 1555 году Сиена пала не от меча, а от предательства.

Французские союзники, которые клялись в вечной дружбе – бросили город. Герцог де Гиз увел войска на юг, оставив Сиену один на один с армией Козимо I Медичи и испанских наемников .

17 апреля 1555 г. состоялся последний совет Девяти.

– Resistere? – спросил старый Антонио Галлуцци.

– Siamo morti. – ответил Франческо Висконти, бросая ключи от городских ворот на стол.

Испанцы вошли без боя.

На площади флорентийский герольд зачитал указ:

– Per ordine di Sua Maestà Filippo II, Siena è ora protettorato di Firenze!

Толпа молчала. Только где-то у Фонте Гая плакал ребенок.

Испанский капитан Диего де Альварадо подошел к герольду, шепнул: – Diles que si protestan, quemaremos una casa por cada lamento. —

Переводчик крикнул: – Silenzio! O bruceremo la città!—

Вечером того же дня в Палаццо Пубблико пировали победители.

– Brindemos por Siena… muerta. – Медичи поднял бокал.

Испанцы смеялись…

За окном Торре-дель-Манджа бросала последнюю тень – длинную, как дорога в изгнание.

Камилло, перебирая в воображении исторические события поднял голову, посмотрел на башню и подумал: “La torre è ancora nostra. L'ombra anche”.

III. Голоса площади

Солнце било в камни Пьяцца-дель-Кампо, раскаляя кирпичи до того состояния, когда босые ноги крестьянок XVI века оставляли на них влажные следы. Сейчас по этим камням ходили туристы в кроссовках, не чувствуя жара. В тени Лоджии делла Мерканция сидел музыкант. Старый. Очень старый. Лицо старика было в изломах морщин и напоминало кору многовекового дерева.

Его аккордеон был старше большинства людей на площади. Кожаные меха потрескались, клавиши стерлись до желтой кости. Но когда его пальцы касались кнопок баса, площадь затихала.

Музыкант играл “Canto della Verbena” – старую сиенскую песню о любви и смерти.

В 1944 году, когда американские бомбы падали на железнодорожную станцию, юный Антонио Бенчивенни нашел этот инструмент в развалинах дома на улице деи Писпини”.

– È un miracolo! – сказал ему старый учитель музыки, рассматривая находку.

– No, è destino.—

Музыкант научился играть по слуху. Сперва – фашистские марши для немецких офицеров. Потом – “Bella Ciao” для партизан. А после войны – только старые canzone popolare, те, что пели его дед в оливковых рощах Крете.

Напротив, у Фонте Гая, торговал panforte толстяк Чекко.

– Margherita! Cinque euro!– его голос перекрывал музыку.

Чекко был потомственным продавцом сладостей. Его прадед в 1880-х возил panpepato на ослике по деревням. Теперь же туристы снимали его на айфоны, не зная, что рецепт этой сладости придумали монахини монастыря Сант-Агата в XIII веке для подкрепления крестоносцев.

– È troppo dolce, – сказала ему как-то американка.

– Signora, la vita è amara. Il panforte no.—

В углу, у Капеллы ди Пьяцца, сидел старик Лучано. Ему было 92. В 1944 году он, 14-летний мальчишка, видел, как немцы расстреляли его отца у этой самой капеллы. За то, что тот спрятал двух еврейских детей в подвале своей бакалейной лавки.

– La piazza parla, – шептал он теперь, глядя на туристов,– Ma solo a chi ricorda… Ma solo a chi ricorda. —

IV. История одной чашки

Солнце, словно от голода, жадно вгрызлось лучами в витрину бара “Il Palio”, выцветшую за семьдесят лет службы. Сквозь потрескавшееся стекло было видно, как старый бармен Ренато вытирает блюдце – белое, с синей каймой и трещиной у края.

Эти чашки помнили вкус эспрессо 1938 года. Тогда за этим же столиком сидели чернорубашечники и обсуждали расстрел партизан в Абиссинии.

Теперь здесь разношерстная публика туристов.

Ренато поставил перед одним из них редкую сервизную чашку.

В 1936 году таких чашек заказали много для нового кафе, которое должно было стать “образцовым фашистским заведением”. Италия до сих пор сыплет пепел на головы своего народа в раскаянии содеянного. Этот проклятый фарфор держали в руках те, кто подписывал расстрельные списки.

Италия научилась жить с этим стыдом – не отрицать, не каяться, а просто нести его, как ноют старые раны при смене погоды.

– Serviranno il caffè della vittoria! – кричал местный секретарь партии, когда ящики распаковали.

"Кофе победы"– так называли эспрессо после захвата Эфиопии.

В 1944 году в эту же чашку плевал американский лейтенант, требуя граппу.Италия никогда не говорила об этом вслух – она просто мыла посуду, снова и снова, пока узоры не стирались, но пятно оставалось.

В 1968-м из это проклятой фарфоровой чашки с голубой окантовкой пил студент Марко, прежде чем выбежать на площадь бросать камни в карабинеров.

Теперь она стояла перед молодым архитектором, который приезжал в Сиену уже раза три и он ничего не знал о ней, пока Ренато не раскрыл ему тайны этого фарфора,пережившего многих людей.

Ренато достал фотографию из-под стойки и протянул ее архитектору: – Guardi.—, прошептал он.

На фото: 1968 год. Пьяцца-дель-Кампо. Дым. Камни. Молодой Ренато с перекошенным лицом тащит раненого товарища.

– Eravamo giovani. Stupidi. Coraggiosi, – с горечью и злостью сказал Ренато.

Он ткнул пальцем в лицо на фото: – Lui è direttore della Banca Monte dei Paschi ora!—

Архитектор смотрел на фото и думал о том, какая жизнь -странная штука. Ренато-бармен, а его раненый товарищ на фото – банкир.

7 марта 1968 года.

Студенты Università per Stranieri вышли на площадь с требованием бесплатного образования.

– Libri gratis! —

– Abbasso il governo! —

Карабинеры ответили дубинками.

Ренато, тогда двадцатилетний поварёнок из “Trattoria Papei”, принёс им бутылки с водой и остался. К утру было семнадцать арестованных. Двое в реанимации. Один мертвый – Алессандро Риччи, двадцатидвухлетний поэт из Сиракуз.

Его последние слова: – Non è una rivolta. È un inizio.—

Молодой архитектор,слушая историю Ренато, допил кофе.

Гуща на дне сложилась в странный узор – то ли дерево, то ли виселица.

– È cambiato qualcosa? – спросил архитектор.

Ренато фыркнул, вытирая стакан: – I banchieri hanno preso il posto dei fascisti. Il caffè costa il doppio. Il resto è uguale.—

За окном проехал открытый Феррари с римскими номерами.

– Vedi? – Ренато показал подбородком на машину. – Quello era con me nel '68. Adesso ha la villa a Forte dei Marmi.

Секреты Торре-дель-Манджа

I. Чума

Торре-дель-Манджа – величественная башня, гордая и молчаливая. Она пронзает небо подобно древнему копью, оставленному на поле битвы и забытому Богом. Кирпичи башни, выложенные, встроенные в крепкие стены в 1348 году руками осужденных, помнили крики и скорбь чумных лет.

Камилло коснулся основания – камень был теплым, как тело живого существа, хранящего многовековую лихорадку. Он словно пульсировал. И всякий прикоснувшийся к этому камню, понимал,что Торре-дель-Манджа – сердце Сиены.

В 1347 году генуэзские галеоны привезли в Тоскану больше, чем шелк и ароматные специи дальних стран. Первыми умирали крысы, они несли в себе смерть всему, что живо и дышало движением в Сиене. Доктор Риккардо из Санта-Мария-делла-Скала нашел у портового грузчика черные бубоны в паху. Черная смерть прокралась в веселый шумный город и хищной рукой, злорадно забирала судьбы, жизни, биение сердца матери и слабое дыхание ее младенца, все еще пытавшегося сосать мертвую материнскую грудь. Уже к празднику Рождества Христова трупы складывали штабелями у городских ворот. Сиена утонула в смраде и болезни.

"Padre, aiutami!"– кричала девушка у фонтана, срывая с себя рубаху, обнажая грудь, где черные пятна уже сливались в единую язву. Ей было шестнадцать. Еще совсем недавно она пела на свадьбе сестры и плясала без устали, хохоча. Тогда она было полна жизни. Теперь – Бог оставил и ее.

Совет Девяти приказал строить башню выше всех соборов Италии. "Dio ci punisce per i nostri peccati?"– спросил епископ у архитектора Липпо Мемми.

"No, eccellenza. Dio è morto l'anno scorso. Ora costruiamo noi il nostro purgatorio"– ответил Мемми.

Каменщики работали с тряпками на лицах. Их жены приносили уксус для омовения рук. Дети собирали травы у городских стен.И люди все равно умирали.

Пал юный подмастерье Джованни – упал с лесов, истекая кровью изо рта и носа, его тело сожгли на костре из можжевельника, считавшегося очищающим.

Но и в 1348 году башня росла, росла тогда, когда город брала чума. Красавица Беатриче, чьи волосы сравнивали с золотом флорентийских флоринов, умерла рожая. Ребенок вышел черным, как уголь. Ее муж, купец Альберто, от горя бросился с недостроенного третьего яруса башни вниз.

"La peste è nelle ossa", – шептали оставшиеся в живых.

К августу 1348 г. башня была закончена. Колокол отлили из церковной утвари – чаш, крестов, дарохранительниц. "Bronzo santo против morte nera", – сказал епископ, освящая его. Первый удар разнесся над пустыми улицами. В домах лежали трупы целыми семьями, на площадях собаки глодали кости, черные жирные крысы продолжали разносить чуму по окрестностям Сиены.

Камилло отдернул руку от камня. Солнце садилось. Башня башня бросала тень ровно на тот квартал, где в 1349 году сожгли последних чумных.

"È ancora qui", – прошептал он, чувствуя, как мурашки бегут по спине. Ветер донес запах корицы, кофе, жареного миндаля и арахиса с площади – жизнь продолжалась, а башня стояла, как надгробие над целой эпохой ввинчиваясь своей верхушкой в самое небо. 102 метра противоречивой истории итальянского народа.

II. Кровь на камнях

Лестница башни – проклятая лестница. Целых 400 ступеней. Слишком много. Подъем ней к колоколу, в самую в жару, выматывает всех.Там, внизу, никто не готов к такому.

Каждая – шириной с ладонь ребенка, каждая – стертая до вогнутости миллионами подошв разного фасона и времени обуви. Эти ступени помнили жестокость времени. Но разве современным туристам до исторической памяти?

1555 год. Испанский капитан Диего де Альварадо, его латы покрытые пылью дорог, стоял у подножия башни: – "¡Subidlos! – крикнул он. – ¡Que vean su ciudad por última vez!"

Сиенцев гнали вверх по лестнице связанными. Молодой Джованни, ученик пекаря, споткнулся на 112-й ступени. Испанец ударил его рукоятью меча по спине. "¡Más rápido, perros!"

На 187-й ступени женщина в разорванном платье, Лиза, вдруг засмеялась. "Guardate! – крикнула она, – La nostra ombra è più grande della vostra armata!"

Солдат толкнул ее в спину. Она упала, разбив колени о камень.

Площадка на высоте 50 метров. Ветер неистовал и рвал одежду. Испанцы ставили пленных на край. "Mi padre lavorò a questa torre – прошептал старик Марко, продолжил на испанском, – Su sangre está en estas piedras."

"¡Uno por uno!"– раздалась команда.

Вниз на камни полетел юноша, который пел в церковном хоре. Его крик оборвался быстро, приводя в ужас сиенцев под конвоем.

Потом – кузнеца, который пытался защитить свою худенькую, темноглазую жену. Потом вниз, с башни полетела жена кузнеца. Испанцы не щадили никого.

На 300-й ступени ребенок, может лет девяти, в ярости и своей хрупкой беззащитности, укусил испанца за руку. Тот в бешенстве заорал от боли и швырнул мальчика вниз с башни.

Теперь, спустя века, туристка из Германии остановилась на этом же повороте: "Mein Gott, das ist sehr anstrengend!"Ее муж фотографировал вид, не замечая, как его кроссовки в точности повторяют следы, оставленные окровавленными босыми ногами Джованни.

На 250-й ступени девушки азиатской внешности пили по очереди воду из пластиковой бутылки с кислотно-зеленой этикеткой. В их глазах читался восторг:"Вид с башни потрясающий!” Они не знают, что стоят на месте, где когда-то испанский солдат выбил зубы старику, который плевал ему в лицо.

Камилло прошел последние ступени. Его ладони скользили по стене – там, где когда-то оставались кровавые отпечатки. Наверху ветер выл так же, как в тот день, когда последнего сиенца – священника Пьетро, сбросили с криком: "¡Esto es por vuestra herejía!"

Теперь здесь находится смотровая площадка с перилами и табличкой "Осторожно: высоко". Итальянский подросток селфился на фоне заката, поставив ногу точно на место, где когда-то стоял капитан Альварадо, считавший падающих.

Камилло посмотрел вниз. Тени от башни широкими полосами растянулись по городу, как чернильное пятно. Где-то там, внизу, в кафе играла музыка. Кто-то смеялся. Кто-то целовался.

Лестница Торре-дель-Манджа помнила каждый крик. Каждую каплю крови. Каждый последний вздох.

Но люди предпочитали не знать. Они просто поднимались. Останавливались. Фотографировали. И спускались обратно.

III. Плач по еврейскому народу

Колокол Кампаньоне звонил по-разному.

В 1348 году – густым, тяжёлым гулом, созывающим на молитву против чумы, люди надеялись, что Бог их услышит и остановит эпидемию.

В 1555 году – тревожными ударами, когда испанцы вешали на башне флаг Габсбургов. Но в октябре 1943 года его звон стал другим. Металлическим. Бездушным. Таким, каким бывает звук опускаемого шлагбаума перед поездом, который уже никуда не повернёт. Адская машина фашизма давила людей своим весом, словно каток для укладки асфальта.

Сиена, 16 октября 1943 года. Немецкий комендант, оберштурмфюрер Эрих Мюллер получил приказ из Рима об эвакуации евреев. На самом деле это означало депортацию. В городе жило 127 евреев – врачи, торговцы, старики, дети. Многие их предки поселились здесь ещё в XIV веке, когда Сиенская республика давала убежище изгнанникам. Теперь нацисты – приспешники Дьявола, вытаскивали их за шивороты из домов на рассвете.

Кампаньоне звонил в 7:00 утра – обычный утренний звон. Но в тот день он совпал с стуком сапог по мостовой улицы деи Писпини.

Доктор Леви, который лечил половину города, стоял у окна в талите, когда в дверь вломились двое в черной форме:«Schnelle! Dokumente!» Его жена Роза успела сунуть дочери Мириам медальон с Давидовой звездой. Девочку спрятали в соседнем монастыре, и монахини потом рассказывали, что слышали, как колокол звонил особенно громко, когда грузовики уезжали к вокзалу.

На Пьяцца-дель-Кампо собрали всех. Старый раввин Аарон пытался протестовать на ломаном немецком: «Nein! Nein! Wir sind Italiener!»

Ему скрутили руки за спиной. Фашистский комиссар Федерико Риччи, который еще в 1938 году хвастался, как лично рвал книги еврейских авторов в городской библиотеке, теперь стоял по стойке «смирно» перед эсэсовцами. Он боялся поднять глаза на Торре-дель-Манджа – словно башня могла его осудить.

Поезд ждал на запасном пути. Вагоны для скота. Ни воды, ни окон. Кампаньоне звонил в полдень, когда состав тронулся. В Сиене осталось 11 евреев – тех, кого спрятали в подвалах Палаццо-Киджи-Сарачини или вывезли под сеном в деревни Крете. Остальные поехали на север. Через Флоренцию. Через Верону. Через Бреннер. Пять дней без еды. В Аушвице их встретили 26 октября. Доктора Леви отобрали для «медицинских экспериментов». Его жену – сразу в газовую камеру.

А в Сиене колокол звонил как ни в чём не бывало. 1 ноября – по Всех Святых. 25 декабря – к Рождеству. Город делал вид, что ничего не случилось. Только старый звонарь Антонио, который в 1945 году повесится на верёвке от колокола, говорил шепотом: «Ogni volta che suono, sento le loro voci».

В 1944 году партизаны взорвали железную дорогу у Ашано. В том самом месте, где состав замедлял ход. Говорят, земля там долго пахла пеплом.

А Кампаньоне молчал.

Он снова заговорил только в 1945-м, когда по площади шли американские танки. Тогда его звон был похож на рыдание.

И колокол плакал. Плакал навзрыд от бесчеловечности и жестокости людей.

IV. Карта казней и счастливые дни

На высоте 83 метров башни ветер раздражал, от него слезились глаза и некуда было спрятаться. Сиена с верхушки Торре-дель-Манджа – прекрасная, как фреска, и жестокая, как старинная карта казней.

Прямо под башней, на углу улицы ди Читта, в 1260 году повесили тридцать флорентийских пленных после битвы при Монтаперти. Их тела болтались и воняли две недели, пока монахини из Сан-Доменико не вымолили право похоронить. Теперь там стоял киоск с мороженым, и девочка в желтом платье облизывала рожок с фисташковым мороженым.

Левее, у Фонте Гая, в 1482 году сожгли ведьму. Ее звали Анджела, она была повитухой, разбиралась в травах и умела с помощью них унять боль. Пламя обжигало ее босые ноги, а толпа пела "Te Deum". Сейчас на этом месте целуется пара туристов, а гид рассказывал про "прекрасную средневековую архитектуру".

В 1799 году там, на балконе Палаццо Пубблико, республиканцы установили гильотину. Первой казнили графиню Альбани за то, что носила королевские лилии на корсаже. Ее последними словами были: "Вы режете ткань, но не историю". Теперь на балконе фотографируются французские студентки, а сувенирный магазин внизу продает открытки с этой самой гильотиной.

1944 год. Улица Рома. Партизаны из бригады "Гарибальди"вешали фашистского чиновника на фонарном столбе. Он плакал и звал маму. В двадцати метрах, в кафе "Nannini", немецкий офицер допивал свой кофе, не обращая внимания на крики. Сегодня в этом кафе подают тот же капучино, с той же пенкой, и официантка смеясь, роняет поднос.

Камилло закрыл глаза. Ветер принес ему детский смех и музыку.

Где-то внизу играла шарманка – эта мелодия, что звучала в день освобождения, когда американские танки давили брусчатку, а люди бросали фашистские знамена в костер.

Он открыл глаза. Дети пускали мыльные пузыри там, где когда-то стояла виселица. Пузыри лопались о камни, омытые дождями, отполированные временем.

Девочка в зеленом платье кружилась на солнце, подставляя лицо мыльным пузырям. Ее смех звенел, как колокольчик, разбиваясь о древние камни площади. "Ancora! Ancora!"– кричала она, хлопая в ладоши, когда старик-уличный торговец опускал проволочное кольцо в пластиковую бутылку с розовой жидкостью.

Темноволосый мальчик в шортах с рыбками прыгал, как молодой ягненок, пытаясь поймать самый большой пузырь. "Uno, due, tre, stella!"– выкрикивал он детскую считалочку, растопырив пальцы, когда прозрачный шар касался его ладоней и рассыпался на тысячи радужных капель.

Пузыри летели вверх, к башне, где когда-то вешали предателей. Один приземлился на камень с выщербленной надписью "1549"– там стоял эшафот. Другой опустился на место, где в 1944 году лежал труп фашистского офицера с петлей на шее.

"Guarda! Questo è il più grande!"– девочка подпрыгнула, пытаясь поймать огромный переливающийся шар. Ее зеленое платье развевалось от дыхания ветра, словно знамя забытой республики.

Мальчик споткнулся о камень, встал, отряхнул коленки и снова звонко, ритмично закричал:

"Ambarabà ciccì coccò,

tre civette sul comò,

che facevano l'amore

con la figlia del dottore…"

Смешная пошлая детская считалочка. Его голосок звенел в воздухе, смешиваясь с криками чаек и гулом мотороллеров.

Старый сиенец остановился, наблюдая за детьми. Его губы шевелились, повторяя считалку, которую пел и он сам восемьдесят лет назад. На том же месте. Под башней Торре-дель-Манджа.

Пузырь опустился прямо перед ним, на мгновение отразив в себе и башню, и детей, и весь город. Потом лопнул. Девочка засмеялась. Мальчик побежал за новым пузырем.

Жизнь имеет свою динамику и фактуру в зависимости от места, где она течет.

V. С небес на бренную землю

Ноги при спуске с башни Торре-дель-Манджа дрожали сильнее, чем при подъеме.

У выхода висела табличка: "Башня открыта до 19:00". Ни слова о том, что в 1349 году здесь дежурили дозоры с факелами, высматривая чумные повозки. Ни слова о пытках 1548 года, когда на третьем ярусе рвали ноздри фальшивомонетчикам. Ни слова о полуночных шагах, которые слышат сторожа – тяжелых, мерных, будто кто-то ведет подсчет казненных.

Камилло толкнул дверь. На площади перед кафе "Il Palio"тень башни точно указывала на столик у окна – там, где 17 апреля 1555 года сидел флорентийский капитан и пил вино, глядя, как сжигают городские архивы. Он посмотрел на стол, за ним немолодая пара делила тирамису и смеялась.

Мужчина прошел мимо фонтана, где в 1944 году партизаны мыли руки после казни фашистского комиссара. Вода лилась та же самая, по тем же свинцовым трубам, проложенным в XV веке.

Светловолосая русская девчонка лет 13-ти, что-то напевая себе под нос, незнакомую итальянскому уху мелодию, но в тоже время такую родную и близкую всем народам Земли, бросила в фонтан монетку – евро с изображением Данте. В 1302 году его изгнали из Флоренции, и он ночевал в двух шагах отсюда, в доме с гербом на фасаде, что теперь торговал сувенирами.

На углу улицы ди Читта, где когда-то стоял эшафот, уличный музыкант настраивал скрипку, туристы бросали ему мелочь в открытый футляр.

Камилло сел на скамью у Палаццо Пубблико. Под скамьей спал грязный бродячий пес, свернувшись клубком там, где когда-то лежали гильзы.

Мужчина достал телефон. Проверил время. 18:55.

Тень башни накрыла его, как одеяло.

В “Il Palio” официанты зажгли свет у барной стойки, прикрыли жалюзи на окнах.

Официант вынес табличку "Chiuso".

День иссяк.

И настал вечер.

19:30.

Сан-Джиминьяно

Билет на автобус, купленный в сиенской табаккерии,оказался последним. Обычно автобус от Сиены отправлялся каждые три часа, и последний шел в семь. Но сегодня он двигался лениво, медленно, выехав только в девятом часу. Лето. Большое количество туристов едет в направлении Сан-Джиминьяно.

Камилло сидел у окна. Не спал.

Водитель, полноватый тосканец с темными миндалевидными глазами, как у перекормленного вола, курил за рулем. Рубашка в клетку, грязные руки. Он затягивался каждые десять минут. Дым шёл в салон. От него болела голова.

Автобус медленно ехал и за окном тягучей карамелью тянулись холмы, виноградники, редкие кипарисы. Дорога петляла. Туристы дремали. В салоне было душно, несмотря на вечер и солнце, уже давно скрывшееся за горизонтом.

Камилло смотрел в окно. Он вглядывался в неотвратимо наступающие сумерки. Он не любил толпу. Не любил запах пота, дешёвого парфюма, дыма. Но поехал.

Билеты лучше брать заранее. В Сиене. Туда и обратно. Иначе можно не уехать.

Автобус качался на поворотах. Водитель закурил снова. Камилло закрыл глаза. Голова болела сильнее.

Он думал о Сан-Джиминьяно. О башнях и о вине, которое ждало его там грядущим днем. И еще он мечтал тишине, если она ещё осталась в этом мире.

Автобус ехал медленно.

Камилло просто ждал.

Сан-Джиминьяно стоял в 30 минутах езды в душном автобусе от Сиены, на холме. Здесь в средние века жили проститутки. Они смеялись в тени башен, расплескивали на камни площади кьянти, щелкали языками, пели вульгарные песни. Их имена забылись.

В современном городе население составляет около 7800 тысяч человек.

Раньше торговцы приходили с равнин. Везли вино, кожу, железо. Брали деньги и оставляли товар. Уезжали. Некоторые так и не возвращались. Разбойники на дорогах.

Поэты писали стихи. Потом рвали рукописи на площади, демонстративно сжигали свои рифмы. Нарочито говорили, что слова ничего не стоят. Камилло помнил одного – старик-оборванец с синим носом и грязными волосами все время сидел у колодца на Пьяцца-делла-Чистерна. Шептал какие-то рифмы, строчки в пустоту. Махал руками. Злился. Исчез навсегда. Его никто и не думал искать. Никому ненужный старик.

Убийцы города были тихими. Ходили по узким улицам, ножи под плащами. Иногда кто-то исчезал, как старик-оборванец с синим носом – неслышно. Разодранные тела, чьих лиц не узнать, настолько они были обезображены, находили в оврагах.

Приезжали знаменитости. Актёры, художники, писатели. Один, толстый американец, пил верначчу в баре у Торре-Гросса. Говорил громко. Смеялся. Потом уехал и написал книгу. Никто не помнил, какую.

Были и другие. Женщина в чёрном. Говорили, она пела в Милане. Теперь молчала. Часто сидела в тени окрест Торре-Гросса, курила. Ни с кем не говорила.

Автобус скрипнул и тяжело, грузно остановился. Водитель открыл дверь. Пассажиры уныло двинулись на выход.

Камилло стоял на пыльной дороге, ведущей в город. Перед ним, в сумерках на холме, вставал город башен. Башни выглядели одиночно и сиротливо. Когда-то их было много – семьдесят две. Знак силы, богатства, глупого соперничества. Каждая семья, каждый клан хотел свою башню выше. Выше соседа. Выше неба. Строили из серого камня. Тратили состояния. Зависть росла вместе с камнем.

Теперь осталось четырнадцать башен, они выглядят словно старые потресканные, пожелтевшие от сигарет зубы нищих стариков, обитающих в задворках города. Четырнадцать упрямых и злых свидетелей былой глупости человечества и былой славы. Без них город был бы просто еще одной грудой камней на холме. Как Монтериджони там, вдалеке: только руины и тишина.

Камилло вошел в город через старые ворота. Вечер густой, холодный после дорожного зноя. Улицы узкие и тесные.Камень под ногами замызган до лоска следами сапог, копыт, колес. И всегда над головой – эти башни. Они раздражали и давили на жителей города, были их обузой и проклятьем. Напоминали о себе постоянно и не давали забыть свою историю.

Башни-близнецы: Ардингелли и Сальвуччи, стоят друг напротив друга через улочку – два старых врага, застывших в вечном поединке. Грубые, неотесанные, шершавые башни, чей камень где-то осыпался, где-то черный от времени и дыма очагов, давно погасших. В щелях между камнями башен росла настырная жесткая трава. Выживала как могла.

Торре-Гросса возвышалась над площадью. Самая высокая, чванливая и злая старуха. Пятьдесят четыре метра каменной вертикали, башня выглядела исполином. Словно столб, на котором держится небо над городом и все время кажется, что оно вот-вот рухнет на город и раздавит его в вечерней мгле своей синей стальной тяжестью. Тяжелое тосканское небо. Камилло запрокинул голову. Голова закружилась. Редкие птицы в сумерках кружили у вершины. Черные точки на темно-синем. Птицы готовились ко сну. И если бы башня могла дышать, она бы дышала так, словно у нее подагра и ишемия. С тяжестью и хрипом – старуха, доживающая свой долгий век.

Сан-Джиминьяно зачал Торре-Гросса на Пьяцца-дель-Дуомо в 1300 году. Строительство башни, словно тяжелая беременность, длилось долгих 11 лет, и завершилось в 1311 году.

Мужчина подошел близко к башне, увидел следы ремонта. Грубые заплаты из нового камня, свежий раствор белел на сером фоне древности. Это был результат “заботы” местных жителей, в следствие закона XVII века.

Когда город умирал от чумы, войны и нищеты, люди покидали Сан-Джиминьяно. или умирали вместе с городом. Башни ветшали и кренились. Камни падали на мостовые. Город должен был исчезнуть и он под естественным течением времени превращался постепенно в призрак. Пылил и брюзжал, как старик, недовольный состоянием своего здоровья.

Тогда пришли власти: Великий Герцог и его чиновники. Окинув взглядом башни, уродливые, серые, словно каменные ребра, торчащие из умирающего тела города. власти понимали, что эти башни – единственное, что тут осталось. Единственное, что отличает Сан-Джиминьяно от любой другой деревни. Память и возможность сохранить город. Они издали указ: каждый владелец и каждая семья, в чьем роду была башня обязаны содержать ее, ремонтировать, укреплять и не дать упасть. За свой счет, неважно, богаты они или нищи. Неважно, нужна ли им эта башня сейчас, это был долг. Долг перед прошлым, навязанный местным жителям против их воли.

Камилло представил это. XVII век: разорение и страх и этот неуместный в то время, никчемный, ужасный приказ – тратить последние деньги на камень и известь для башни, которая не дает хлеба, не греет зимой. Какая злость должна была кипеть в сердцах людей! Какое отчаяние, безысходность и ненависть! Башни-близнецы Сальвуччи и Ардингелли, символы вражды, вдруг стали общей обузой. Торре-Гросса – эмблема чужой былой власти, которую надо было поддерживать. Проклятие, превращенное в обязанность.

Но жители города подчинились. Из страха перед штрафами или перед тюрьмой? Следы той вынужденной заботы повсюду. На Торре-Гросса, н башнях-близнецах. На других. Грубые контрфорсы, подпирающие основания, замененные камни в стенах, новые перекрытия внутри, где дерево сгнило. Это была не любовь, это была необходимость. Жестокая, как сама жизнь в те времена. Камень требовал жертв. И жертвы приносились кровью, потом, последними сольдо.

Камилло прислонился спиной к прохладному камню Торре – Гросса. Чувствовал его твердость. Упрямый кусок скалы, поднятый руками людей, которые давно стали прахом. Их амбиции, их гордость, страх – все это растворилось, остался только этот злой камень.

Башни спасли город от забвения. Это не было героическим спасением, это постыдное, некрасивое обязательство – принуждение. Тяжелый, неблагодарный труд поколений. Камилло смотрел на башни-близнецы, которых объединяло бремя сохранения, наложенное извне. Все были заложниками в этом городе, каждый житель.

Он пошел прочь в сторону Пьяцца-делла-Чистерна и ненавистные башни – символ человеческого тщеславия и честолюбия, преследовали его, как молчаливые стражи. Их сохранность была куплена дорогой ценой.

Ночь опустилась на Сан-Джиминьяно. Тяжелая, густая, как старая шерсть. Камилло вышел на Пьяцца-делла-Чистерна. Втянул ноздрями прохладный воздух, вскинул голову. Да. Над головой – черное небо, утыканное холодными иглами звезд. Площадь лежала перед ним, как капкан, как треугольная ловушка из камня и теней.

Она была совершенно пуста, воздуха было много и Камилло вдыхал его полной грудью, чувствуя свободу и простор. Не то что днем. Площадь говорила с ним, она шептала, рассказывала истории и легенды, свои ночные сказки, говорила шепотом столетий. В центре – колодец XIII века. Камень его кромки гладкий и холодный, с щербинками от бесчисленными ведер, рук, веревок. Даже сейчас, в летнюю ночь, от него веяло сыростью и подземным холодом земли. Железное кольцо для цепи тускло блестело в слабом свете фонаря у дальнего дворца. Камилло подошел к колодцу, положил ладонь на камень в ноздри вонзился запах старой воды, мха, железа. Запах времени, застоявшегося в каменной чаше.

Он поднял глаза. Площадь душили эти чертовы башни. Они задавали границы. Днем они были серыми, пыльными. Сейчас – черными. Как вырезанные из ночи глыбы. Они вздымались вверх, теряя четкость очертаний где-то в темноте. Их бойницы – узкие щели, смотрели на Камилло слепыми бельмами старых глаз. Дворцы по периметру спали. Окна – темные провалы, ставни закрыты. Только кое-где слабый желтый свет щерился сквозь щели. Жизнь чахла, пряталась в ночи.

Сальвуччи и Ардингелли, теперь казались союзниками против ночи.

Где-то в глубине переулка скрипнула дверь. Пропел сверчок,упал камешек с карниза. Звук был громким, как выстрел и эхо шлепнулось о стены дворцов, поползло вверх по башням и затихло. Камилло чувствовал спиной холод камня колодца и ежился от тяжести взгляда башен. Они видели его. Маленького, слабого. Временного. он станет прахом, его сожрут черви и на могиле вырастет сливовое дерево, а башни будут продолжать стоять, как вечные торговцы, кричащие днем на площади, как проститутк, что искали клиентов у этих стен. Как убийцы, точившие свои ножи в тени этих дворцов. Все уйдет, канет в Лету, сменятся кофейни, пристрастия людей, власть, будет новая мода. Останется камень башен, площадь и колодец. И звезды над головой.

Камилло направился к собору Колледжата ди Санта-Мария-Ассунта, шаркая гулко ботинками в темноте по камням.

Ни черта не видно. Южная тосканская ночь.

В темноте перед Камилло вырос абрис Колледжата ди Санта-Мария-Ассунта, люди зовут этот собор просто – Дуомо. Строительство первого здания церкви началось в X веке. Только камень, старый и тяжелый. Днем фасад собора прост и скромен: две двери и отсутствие какого-либо центрального центрального портала. Высоко над дверями – слепые арки из темного камня габбро, выше – окно-роза, как каменный цветок, который не цветет, а только лишь каменеет веками. Лестница ко входу широкая, построенная в 1263 году.

Собор – огромный и угловатый, словно амбар. Сейчас, в ночи, он был еще проще. Совсем плоский и темный. Лишь смутно угадывалась форма розы над дверью. Слепое окно, двери массивные, дубовые, покрыты множеством слоев темной олифы. Пахло деревом, воском, пылью. Камилло толкнул тяжелое полотно, скрип железных петель разорвал тишину площади, как ткань. Дверь закрыта.

В детстве Камилло посещал этот собор вместе с матерью. Он помнил как впервые шагнул внутрь. Контраст был физическим. Ударом! Снаружи – простота и тишина камня. Внутри же собор раскрывался светом, цветами и плотностью бытия. Воздух висел тяжелый, насыщенный запахом воска, ладана, старого дерева, краски и влажной штукатурки. Это воздух веков, запертых в каменном чреве собора.

Маленький семилетний Камилло даже сначала ослеп. Свет свечей. Десятки. Сотни. В высоких подсвечниках. В лампадах перед алтарями. Они мерцали. Бросали трепетные блики на золото, на киноварь, на синь. Золото было везде. На рамах фресок, на узорах сводов, на окладах. Оно жило в свете свечей, пульсировало, лилось и согревало души людей.

Он помнит, как поднял от восторга голову. И забыл дышать. Стены. Все стены! От пола до самых сводов покрыты фресками,сплошь, словно ковром. Истории из плоти, крови, веры и страха. Это были не картинки. Это был целый мир. Мир, в котором доселе Камилло никогда не был.

Слева на стенах – Ветхий Завет, жестокий и яркий. Сказочный, рождающийся из под кисти талантиливого художника. Его сотворение мира, хаос, глубокая синь, золотые звезды! Все жило и дышало. Потом – сюжет потопа: серо-зеленые волны, тяжелые, как ртуть, поглощали кричащие фигурки людей. Их лица искажены ужасом. Рты – черные дыры отчаяния. Вот – Ноев ковчег: корявая деревянная махина на гребне волны. Капли воды, написанные так, что хотелось стряхнуть их с плаща.

Далее – жертвоприношение Авраама. Ужасный нож в дрожащей руке. Глаза юного Исаака – огромные, полные непонимания и доверия. Рука ангела, хватающая запястье отца. Мускулы напряжены, сухожилия выпирают. Камилло смотрел на стены и чувствовал холод лезвия на собственной шее. Чувствовал запах страха Исаака – кислый, как пот. Настолько честно были изображены сюжеты ветхозаветных времен.

Справа – Новый Завет. Более легкий? О, нет, трагичный печальный. Рождество. Ночь. Вот она, та же синь, что и у Таддео, но уже теплее и чувственней, словно подсвечена изнутри. Звезда Вифлеема – золотая дыра в ткани неба. Лица пастухов – грубые, морщинистые, с красными носами от холода. Глаза широкие и испуганные чудом. Иосиф на фреске выглядит старым, усталым, он сидит в тени. Грудь Марии, ее белый платок и Младенец – крошечный кусочек плоти. Реализм. Не слащавый, совершенно земной и плотский. А дальше – Печаль во всей ее красоте и трагизм сюжета Новозаветной эпохи. Распятие Иисуса. Голгофа. Тело Христа, белое, измученное, синеватое от смерти и каждая рана – темно-красная воронка. А гвозди – огромные и толстые, железные.

Камилло помнит, как сжалось от боли и тоски его детское сердце, но он не мог оторвать взгляд от фрески. Вот видна деформация плоти под шляпками гвоздей, кровь. Темная и липкая, струится по дереву креста. По ногам. Мария Магдалина у подножия. Ее волосы – рыжий вихрь горя. Рот кричит беззвучно. Мускулы шеи напряжены до предела. Солдаты в латах. Металл написан так, что слышен лязг. Лица тупые и сытые. Один тычет копьем в ребра. Мышцы руки напряжены. Виден вес копья. Видно, как острие входит в уже мертвую плоть. Маленький Камилло тогда почувствовал тошноту. и сладость ладана смешалась со вкусом крови во рту. Он в отчаянии и горе трогал стену рядом и думал, – “Господи мой, Господи. Сколько боли, сколько злости в людях. Больно Тебе было, Господи мой?”.

И тогда, он в ослеплении и горе пошел вдоль стены, трогая руками стены собора. Маленький Камилло чувствовал на себе взгляды апостолов, пророков, мучеников. Их глаза с фресок следили за ним. Он все никак не мог понять, что было в этих взглядах: осуждение или безразличие? А может быть это была жалость?

Потом он увидел их. В тени, у самой стены, возле бокового алтаря. Деревянные скульптуры Якопо делла Кверча. Они стояли, как живые,великолепные статуи из дерева: Мадонна с Младенцем.

Дерево темное, полированное временем и прикосновениями не было гладким, на нем видны следы резца. Грубые и мощные отметины. Сама Мария, не дева, а женщина. Женщина сильная, с широкими бедрами и тяжелой грудью под складками плаща. Лицо ее усталое, грустное, знающее жизнь. Она не смотрела на ребенка, она смотрела вперед. Ребенок на ее руке. Не кукла вовсе, а настоящий плотный младенец. Тяжелый, он извивается, тянется ручкой. Его плоть, вырезанная из дерева, казалось, дышала под тонкой одеждой.

Воспоминания Камилло пахли старым деревом, воском и пылью. Запах был сладковато-горький. Он помнил трещины тонкие, как морщины,на щеке Марии и на ручке Младенца. Дерево дышало и жило своей жизнью. Сжималось, расширялось, оно старело, словно человек.

Воспоминания вытащили из глубины сознания память о еще одной фигуре изх дерева. Рядом – святой. Иоанн? Лицо аскета, впалые щеки, огромные глаза, глубоко посаженные.Они смотрели в вечность. Губы Иоанна тонкие, сжаты, а руки костлявые. И длинные пальцы сжимали книгу, кости пальцев выпирали под тонкой кожей, вырезанной из дерева. Ряса крупными складками, казалось, слышен шелест грубой ткани. И мальчик протянул руку, но не прикоснулся. Он побоялся, что статуя оживет, что святой повернет голову. Эти скульптуры не улыбались и не утешали, они свидетельствовали о тяжести веры и боли, о плоти, преображенной в дух силой резца скульптора.

Мальчик стоял внутри собора маленький и растерянный. Затерянный в этом каменном ящике, расписанном кошмарами и надеждами, пропитанном запахами жизни и смерти. Люди Средневековья не прятали свою веру, они выворачивали ее наружу, кишками, кровью, золотом и грязью. Они лепили свой страх перед адом и надежду на рай прямо на стенах. В ярких красках, в грубом дереве. Они не боялись реальности и вонзали ее себе в глаза.

Пятидесятилетний Камилло, оставил свои детские воспоминания, еще раз толкнул дубовую дверь, убедился, что она уже заперта на ночь и внутрь ему не попасть.

Шершавость двери вернула его в ночь, в реальность плит, теней и молчания башен, он пошел прочь. На ночлег мужчина остановился в захудалом отеле, где за стеной в соседнем номере смеялась и стонала женщина.

Голова его коснулась свежей кипельно-белой ткани подушки и он моментально заснул.

Флорентийские абрисы

Автобус тронулся утром с места,скрипя вс

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.