Элла Чак
Последний кайдан

© Чак Э., 2024

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

Иллюстрация на обложке sutoujuku

Внутренние иллюстрации LAVI CRAZY

Иллюстрации в блоке текста Е. И. Лукомской

* * *

Посвящается моей семье, любимому мужу VV+E=WE и «Журавлиной стае»

百

Выжить и не умереть – не одно и то же

В священной роще «босоногих сакур» частенько происходит необъяснимое.

Деревья назвали так из-за того, что они никогда не цветут, никогда не покрываются листьями их ветви. Кто-то побаивается этого места, кто-то пытается его изучить. Только бесполезное это дело. Разве можно изучить мечту, любовь, чувство долга, преданность, дружбу и особенно судьбу? А если это судьба не живого человека, а призрака – духа, нечисти, монстра?

Я знаю о призраках всё.

Мои предки родом с этой земли, где когда-то началась история нескольких самураев, которые отважились вступить в игру с силами, не подвластными боевой катане и выпущенным стрелам лука-юми.

Сто свечей было зажжено самураями, и сто страшных кайданов[1] было прочитано ими ради развлечения и мурашек в ночной летний зной в дни поминовения мёртвых. Но сила, таившаяся в свитке с кайданами, и опасность свечей, горевших синим огнём, отказались подчиниться самураям. Навлекли они на свои земли страшную беду.

Разве духи поклоняются людям? А многим удалось сбежать от ёкаев[2] кама-итати – трёх ласк, отсекающих серпом ноги путникам? Или от слепого старика тэноме, чьи глаза расположены на ладонях? Пожирая людей, он съедает только скелет, оставляя кожу и жидкость. Этим лакомством непременно угостилась бы нурэ-онна, которая высасывает змеиным языком всю кровь, целуя мужчин, и не трогает кости.

Скинув обувь, я прикоснулась босыми ногами к прохладной земле.

Золотые побеги трав в серебре луны казались совершенно белыми. Седыми. Земля здесь напитана ужасом, горем и слезами. Погибали и школьницы с учителями, и невесты, не ставшие жёнами, мужчин раздирали волки, а цукумогами[3] здесь мог оказаться каждый камень, не упустивший возможность подставить подножку; каждый фонарь, рыскающий в поисках дома, который хочет поджечь.

Такая она, эта земля. Такой её сделали четыре самурая, для которых не существовало страха. Кодекс чести их не знал этого слова. Кайданы? Страшные истории? Игра в сто свечей? Любой воин рассмеялся бы в лицо (а то и голову снёс с плеч) решившему припугнуть его сказаниями и мифами. И самураи вступили в игру, не зная, какие призывают силы.

С тех пор прошло пятьсот лет, и посреди золотого поля выросло девяносто девять сакур. Деревья никогда не цветут. Их ветки не знают ни листа, ни соцветия. Тянутся ветвями к небу и ждут, когда наступит истинное Лето Красоты.

Учёные не понимают, почему деревья и не живы, и не мертвы. Старожилы убеждают, что не пришло ещё их время. Не наступило ещё Лето Красоты.

– Чего ждать?! – не понимают учёные, туристы и любопытные исследователи паранормального. – Баклажан на стебле дыни не цветёт! Не сакуры это, а сухостой! Спилить их пора да засеять поле!

На что местные отвечают:

– Если умело обращаться, то и дурак, и тупые ножницы пригодятся.

Случалось, что находился кто-то упёртый и доводил дело до вырубки. И бумаги нужные имелись, и лопаты, и трактора с ковшами. Начинали «сухостой» выкорчёвывать, и падали работники на землю в слезах и судорогах. Кто-то бредил, что видит женщин с вырезанными внутренностями. Другие рассказывали о мужчине, похоронить которого можно лишь в банке, ведь от него осталось мокрое место и ни одной косточки.

А как быть мёртвым без скелета? Ведь после кремации предстоит ритуал сбора костей. Их укладывают в строгом порядке от ступней вверх. Особенно важна подъязычная косточка.

Возле сухостоя сакур поставили врата тории[4] и объявили, что теперь здесь священная роща тиндзю-но мори[5]. Защитника земель никто ни разу не увидел, как и листья с цветами на ветвях деревьев.

Я прикоснулась к одному из стволов с ощущением лёгкой грусти.

– Один день, три осени.

Так у нас говорят, когда по кому-то скучают.

Сегодня деревьев больше не будет девяносто девять. Сегодня их станет ровно сто. Именно столько свечей горело здесь несколько ночей подряд, пока буси играли в игру.

Я расскажу вам, как всё было. И чтобы не потерять нить повествования, с собой у меня свиток. С последним произнесённым словом в священной роще «босоногих сакур» наступит истинное Лето Красоты.

1. Ода Нобутака

Убийства под чёрной тучкой

Ода Нобутака прибыл в подразделение на несколько часов раньше обычного. Он и так приезжал самым первым в департамент полиции, но, этой ночью промучившись без сна, был на рабочем месте в пять утра.

Ода перестал спать с тех пор, как его попытались ограбить. Именно попытались, потому что из квартиры ничего не пропало. Можно было и вовсе не заметить присутствие постороннего, если бы не один сдвинутый с места предмет. Предмет этот выглядел настолько жалко и никчёмно (для тех, кто не знает его истинную цену), что Ода не прилагал усилий для того, чтобы спрятать его – огарок синей свечи с четырьмя чёрными фитилями. Огарок всё время лежал на серебряном блюдечке напротив фотографии кузена. Кузена звали Кудо Огава, и умер он при невыясненных обстоятельствах десять лет назад.

Ода был на хорошем счету у начальства, раскрыл немалое количество преступлений. Но так и не нашёл убийцу двоюродного брата. И… даже способ убийства вызвал у него сомнения. Тело Кудо Огавы было найдено в ванне, полной воды.

Спустя несколько дней медкомиссия пришла к выводу, что Кудо Огава погиб от укуса ядовитой змеи – чёрной мамбы, способной достигать четырёх метров в длину. Яд её в определённых условиях растворяет внутренние органы. Ничего другого, что привело к такому состоянию тела, патологоанатомам в голову не приходило.

– Чёрные мамбы водятся в Южной и Центральной Африке, – не соглашался Ода. – Я обзвонил все террариумы. Нигде на три сотни ри[6] ни одной такой змеи.

– Возможно, тайфун принёс? Забыл, Ода-сан, как шторма приносят ливни из осьминогов, морских звёзд и рыбы?

– Но ведь не змей из Африки они приносят.

– Тогда мог прийти паром с контрабандистами со змеями… А что, если кто-то экспериментирует в Научно-исследовательском институте змей?

– Институт заброшен уже шестьдесят лет.

– Но колбы-то остались! Подхватил тайфун такую банку, а в ней не мёртвые змеи, а выжившие.

– Звучит как ужастик, – отозвался Ода, в сотый раз перечитывавший заключение о смерти Кудо Огавы, оказавшегося в роли жертвы.

– Понимаю, – смягчился в споре коллега, – член семьи – и это…

Он подбирал слова, говоря об организации церемонии прощания, проводить которую – и так головная боль семьи, а уж с таким-то состоянием тела – а точнее, с жидким состоянием! – и подавно.

Закончив фразу поклоном, а не словами, коллега удалился.

Огарок на серебряном блюдце Огава отдал Оде менее чем за сутки до своей смерти. Корявый, синий, старый. Когда-то, видимо, свеча имела форму и очертания фигуры, а теперь остался только остов.

Прежде Ода не задумывался, что смерть кузена и огарок как-то связаны, но после попытки ограбления он стал носить реликвию при себе. И ведь ещё усмехнулся, когда получил донос от Хидеро, что один из воров якудза нацелился на квартиру Оды! Грабить полицейского – это же какую наглость нужно иметь.

Наглость вора измерялась полным отсутствием улик. Замки не тронуты, окна не разбиты, задняя дверь не взломана, сёдзи[7] не раздвинуты. Ни отпечатка, ни следа. Не будь Ода полицейским, он всё равно не осмелился бы вызвать наряд. Не будь он полицейским, не заметил бы и прикосновения к огарку, сдвинутому на два бу[8].

Старая свеча оказалась единственным связующим звеном между вором и смертью Огавы.

Ода отправил стукачу Хидеро требование назвать имя якудзы, нацелившегося на его жильё, и сказать, что было приказано украсть. Хидеро прислал ответ: Сато Киро. Он ворует информацию и знания.

Не самый лучший из Нобутаки Оды знаток. Он не знал об огарке ровным счётом ничего. Кроме того, что кузен его был одержим этой вещицей.

Огава был убит – именно в это верил Ода, пусть и убили его ядом, – десять лет назад. Два года назад вор по имени Сато Киро предпринял попытку ограбить следователя, но брать парня было не за что.

Доказать Ода ничего не мог, выследить парня у него не получалось. А выследить хотелось, чтобы хоть пару вопросов задать и посмотреть на реакцию. Как порядочный и преданный стукач, Хидеро сливал локацию Сато Киро точнее, чем спутниковые GPS, но всякий раз Ода упускал объект.

Сам он воочию способностей Киро никогда не видел и не верил байкам Хидеро о гуттаперчевом воришке, пробирающемся в замочные скважины, советуя своему стукачу употреблять поменьше алкоголя. Но тот продолжал божиться, что колени у Киро выворачиваются к спине, что руки он может отстегнуть от плеч, как и каждый палец на руке и ноге, что даже череп его похож на игру «невозможный Рубик» – это кубик Рубика, который почти невозможно собрать. Так и Киро мог крутить двумя сотнями своих костей, меняя их местами и возвращая обратно, собираясь из месива обратно в человека.

Кузен Огава поверил бы каждому слову стукача, но не скептик Ода. Пусть он пока не знает, каким ядом и как удалось превратить его брата в пакет с жидким супом внутри кожи, Ода обязательно это выяснит. Найдёт ответ и рано или поздно проведёт допрос гуттаперчевого воришки. «Невозможный Рубик»! Это он ещё не встречал Оду Нобутаку, невозможно въедливого полицейского!

Этим утром от Хидеро снова поступила информация о Сато Киро, и тут уже было за что зацепиться. Речь шла не о воровстве, а о настоящем преступлении – убийстве. По сбивчивой речи в голосовом сообщении Ода пытался разобрать, кто кого убил. Пострадал Сато Киро – вор из клана якудза, или, что более правдоподобно, из-за него кто-то пострадал?

Это последнее, что я сообщу, господин следователь! Не ищите меня! Хватит! Мой долг возвращён вам сполна! Лучше и вы не верьте в мои слова, как своим глазам я не верю!

Короче, дело было так. Несколько дней назад Киро вернулся в бешенстве из зала боевых искусств. Он провёл там половину дня на занятиях у сенсея. Сенсей отказал многим якудза, но взял обучать безродного вора. Я бы ни за что не поверил, что сенсей станет его учить, потому что проверку устраивает, а из Киро не самый лучший боец. Он же уродец, хромой и убогий, чего с него взять. А сенсей вот взял и «взял» его в ученики! Киро с тех пор только и грезил залом и сенсеем. Мне-то что… мне-то ничего. Киро всё так же делился со мной наживой, и я получал свои дивиденды от Триады, а чего он там с сенсеем своими костылями творил – не моя забота!

Послышался хриплый кашель, звуки открывшегося крана с водой.

…А потом такое увидел! Бред! Химеру! Сам не понимаю, чего я увидел-то! Всё было как в бреду… в кошмарном дурмане, будто мозг мой отравился сто раз подряд!

Короче, так всё началось, господин следователь. Киро попросил раздобыть ему два нагана, велел принести их срочно. Я поднял связи и выдал ему заряженные наганы. Но боссы не поручают нам убийств! Киро пригрозил мне, что не поделится жирным кушем, если пушки не раздобуду, ну я и раздобыл! А сам, как вы велели мне, отправился следить за ним.

Я быстро узнал район и понял, что он идёт к сенсею Гэ Тоси. На центральной двери объявление повесили, что внутри морят клопов. Киро не подошёл к двери, он юркнул в подворотню и хорошо известным вам гуттаперчевым способом проник в крошечную сёдзи не более одного сяку[9] в ширину и высоту. Всё его уродство! Везунчик, несчастный!

Послышались звук отлетевшей с пивной бутылки пробки и звуки торопливых глотков.

Киро не задвинул сёдзи, и я подглядывал дальше! Света не было, но уличных фонарей хватало, чтобы понять, что зал разгромлен, татами[10] изорваны, кожаные мячи с опилками выпотрошены, боевые деревянные манекены изрублены. Киро не обращал внимания на беспорядок. Он вбежал по лестнице в офис сенсея. Перегородка сёдзи оказалась задвинута, я увидел только тени и кого-то в белой дублёнке или шубе. И это летом!

На записи раздались трели звонка.

Подождите, господин следователь!.. Это домофон, я приму доставку и снова выйду на связь!

Когда Ода впервые прослушал сообщение, он решил, что его доносчика сейчас убьют. Разве может детективу повезти настолько, что осведомитель успеет сказать имя убийцы и жертвы, описать орудие преступления и скинуть координаты захоронения трупа, тем более когда в самый эпичный момент повествования доносчик удаляется, чтобы открыть кому-то дверь.

Ода не ждал следующего сообщения, но сидеть на месте тоже не мог. Нужно отправиться к залу тренера Гэ Тоси и проверить лично, что там произошло. Опрокинув пригоршню пилюль, заменяющих «завтрак и нервы», Ода надел пиджак строгого костюма, заказанного в семейной лавке у потомственной швеи, и вышел из участка.

В этот момент телефон Оды подсветился входящим голосовым от «выжившего» после открытия двери информатора. Тот жевал, громко чавкал и продолжал говорить.

Снова на связи, господин следователь! От этих видений нервы ни к чёрту! Я должен поесть и выпить… Кто знает, оставит ли он меня в живых! Я прячусь… Вам хорошо, господин следователь! Получаете от меня готовую информацию, раскрываете кражи, сажаете кого нужно. А обо мне вы подумали?

Он рыгнул и, очевидно, залпом осушил полбутылки пива.

Обо мне никто не думает! Поэтому я больше ничего не скажу! Уйду в паломничество. Отрублю мизинец, выйду из Триады и стану монахом. Но… сделка есть сделка. Раз вы меня отмазали от заключения, слушайте дальше. Работу свою я выполню до конца.

Я прятался возле форточки и подглядывал за Киро. В офисе сенсея горел свет, и я видел тени, как в театре Кабуки. Один размахивал револьверами – это был Киро. Послышались два голоса, но слов было не разобрать. Знаю точно, что оба орали друг на друга. И… рычали даже, во как их разозлило что-то! Падали бумаги, папки, кажется, сломалось что-то деревянное. Щепками посекло бумагу раздвижных сёдзи, и я стал видеть больше. Но не всё. А потом… потом…

Снова звуки стекла задевающих друг о друга бутылок. Торопливые глотки, рыгание.

Потом… появился тот… в белой шубе… И это был… не человек! Дух! Злой дух, господин следователь, – вот кто убил сенсея или Киро! Может, обоих сразу! И меня он тоже убьёт! Он найдёт меня и свернёт мне шею за то, что я стал свидетелем и вашим информатором!

Не звоните мне, не пишите и не пытайтесь выследить. Иначе и ваше имя я шепну кому нужно! Потом ваше фото тоже по телевизору покажут в уголке, воздавая почести павшему «в бою» следователю!

Ода прикоснулся к огарку, подвешенному на цепочку. Он держал реликвию всегда при себе. Что, если кузена убили из-за этой свечки? Узнать бы, что она означает. Учёные, к которым обращался Ода, смогли сказать только, что состав воска указывает на возраст изделия в пять столетий, но почему фитилей четыре – ответа не было.

Японцы не любят цифру «четыре». На языке оно звучит омофоном[11] слову «смерть». В отелях, бизнес-центрах и больницах часто пропущены этажи и палаты под номером «четыре». Собственно, что и случилось с Огавой, хранителем огарка. Смерть настигла его.

Тем не менее Ода не боялся свечи. Когда к ней прикасался, он чувствовал светлую грусть, не понимая, о чём ему хочется грустить и почему вид огарка синего цвета так на него действует.

– Тупица! – отругал себя Ода и пересел несколько раз с поезда на автобус.

У него не будет возможности объяснить начальству, как именно и от кого он получил наводку на возможное убийство в зале тренера Гэ Тоси. Нельзя взять и приехать на место преступления самым первым в пять утра без всякого повода.

Ода обменял свой сшитый по индивидуальным меркам костюм на затасканные спортивные штаны, поношенные кроссовки, кепку и очки без стёкол. Разжился рюкзаком и бинтами, которые вполне могут сойти за обвязку фаланг ладоней любителей единоборств. В городском туалете Ода замазал ваксой седые волосы, потренировал голос, жестикуляцию и мимику. Перестав быть детективом к шести утра, Ода замер возле центрального входа в зал сразу под тремя видеокамерами на соседних постройках.

Он изображал бег на месте и делал вид, что читает объявление о закрытом зале по причине дезинсекции клопов. Попутно разрезал воздух ударами, отрабатывая технику. На самом деле глаза его рыскали в поисках улик. Кроме двери, он исследовал окна, прислоняясь к ним носом и заглядывая внутрь, но не прикасаясь к поверхностям кончиками пальцев.

После исследования окон пришло время сёдзи. Ода заметил её не сразу. Размером с ворота для животного, в которое может пролезть только кот или пёс не больше таксы. И вот через это отверстие в зал проник Киро? Увидеть бы его способности в реальной жизни.

Присев, чтобы завязать шнурок, Ода заметил клок и коричневый росчерк. Вероятно, клок – с белой дублёнки того, кто был вместе с Сато Киро в офисе Гэ Тоси, а коричневый росчерк – окислившаяся кровь. Ода поднялся с колена, проверяя тугость шнурка, пока взгляд его рассматривал клок и росчерк.

– Странное дело…

Информатор был уверен, что кто-то мёртв и что их убил злой дух. Никогда прежде Ода не ловил злых духов и в этот раз тоже не собирался.

Продолжая выполнять элементы зарядки, изображая спортсмена, Ода выискивал таксофон, чтобы вызвать полицию. Он мог оставить сообщение, что ему, мирному горожанину, бросилось в глаза пятно, похожее на кровь, и назвать адрес.

Вот и автомат на углу улицы. Ода приближался к нему всё той же спортивной рысью, когда телефон в кармане завибрировал. Может, новое сообщение от информатора?.. На экране высветился номер молодой напарницы Оды Нобутаки Мико Симадзу.

Ода давно перестал вздрагивать от входящих звонков. Ни жены, ни детей. Терять ему было некого. В последний раз он вздрогнул от сообщения о смерти двоюродного брата Кудо Осаги. И от вида останков его тела, ставших… жидкостью.

К счастью, у Оды осталась на этом свете родственная душа, и он будет пытаться сохранить ей жизнь. Никакие злые духи этому не помешают.

* * *

– Ну что, много встретил тэнгу[12], оками[13] и мононокэ[14]? – спрашивал у кузена Ода, когда они виделись в последний раз. – Хоть бы одного бакэнэко[15] мне показал, а! Братец!

– Насмехаешься? – без обиды ответил брат. – Ёкая нельзя увидеть, Ода, пока он сам тебя не выберет. Если бакэнэко решит показаться тебе, ты узнаешь его по раздвоенному хвосту. Духи леса подскажут дорогу. Птица тэнгу окружит тебя щитом из крыльев. Волк оками может снабдить живой водой с магического сталактита. Но… чаще всего ёкаи приходят к людям, чтобы убить их, а не помочь.

Огава отошёл в глубь кабинета и вернулся с блокнотом, исписанным от корки до корки.

– Интересно, что ты перечислил именно этих ёкаев, – произнёс Огава, не сводя взгляда с записей.

– Каких «этих»?

– Оками и тэнгу. И злого духа с человеческим телом мононокэ. Почему не ямаубу[16] или о́ни[17]?

Ода пожал плечами:

– Они просто первые пришли в голову, – отмахнулся следователь, несильно понимающий разницу между ёкаями и ками[18].

– Ну да, – пробубнил брат. – Пришли и остались в этом мире. Не относись к ним как к сказкам, братец. Не знаешь, когда придётся повстречать одного из них.

Ода помнил тот последний разговор очень хорошо. Брат оправдывался, что он не зациклился на ёкаях, что он уже нашёл то, что искал, нашёл священную рощу, только не может пройти сквозь храмовые врата тории, разделяющие мир живых и мир духов. Точнее, пройти он может, но как человек.

Ода подлил ему саке, надеясь объяснить слова брата действием вина.

– Но ты и есть человек, Огава…

– К сожалению, да, – ответил тот. – Лучше бы я им не был.

– Огава, что на тебя нашло?

Брат подошёл к окну, аккуратно выглянул на улицу.

– Я видел его, Ода, видел.

– Кого… «его»?

Огава выпил саке залпом.

– Точнее, её.

– Ты уж определись, «он» там был или «она»…

– Я видел его, Ода! Опасное, как цунами, но манящее своей красотой!

– Я рад, что ты различил сибуй[19] в том, что увидел.

Размышляющий о красоте Огава то улыбался, то дрожал. Никогда прежде Ода не видел брата таким, словно тот уставился на волну цунами высотой в сто этажей, что вот-вот поглотит его. Какой одновременно прекрасной и ужасной она была.

Ода подошёл к окну и тоже выглянул на улицу, отодвигая занавеску, как полицейский: одним пальцем и от угла. Никого. Только звёзды подмигивают из-за низкой тёмной аккуратной тучки, единственной на всём небосклоне.

– Что тебя тревожит, братец?

Огава ответил:

– Я пришлю тебе одно имя, сможешь проверить? Вернее, не имя… проверь весь род. Лучше весь, да. Кто предки, как давно они здесь живут, чем занимаются. Сможешь? Это важно, сам знаешь. Я никогда о подобном не просил, но как я сказал тебе… я увидел то, что так давно искал. Нашёл под самым своим носом.

Ода не мог оторвать взгляд от одинокой низкой тучки.

– Тебе кто-то угрожает? Кто, Огава? Скажи мне, кто?

– Никто, конечно, никто, – спешно ответил он, отмахиваясь и улыбаясь пошире. – Любопытство. Мне угрожает только моё любопытство!

Он поднял стеклянный колпак и прислонил ко лбу реликвию – синий огарок свечи с четырьмя фитилями.

– Лето Красоты, брат мой, – вот что я увидел за вратами тории. Я видел то, что не могу объяснить. Видел сады сакуры с голубыми цветами, сотканные из дыма, и молодую женщину. Она обернулась, увидела меня и тут же исчезла, а меня порывом ветра повалило на спину.

– Это миф? – спросил Ода.

– Нет, такого не существует. Я все их знаю. И…

Он с тревогой посмотрел на огарок.

– Пусть Лето Красоты существует только за вратами тории. Так всем нам будет спокойней.

– Лето Красоты? Что это такое? – Каждый раз, слыша сочетание – «лето красоты», – Ода чувствовал, как в груди начинает покалывать.

– Хотел бы я узнать… хотел бы разобраться, что это такое.

– Надеюсь, что-то очень хорошее, – пожал плечами Ода, снова растирая в районе сердца. – Разве лето может быть плохим? Лето – подарок года.

– Мне тоже кое-что подарили вчера, – улыбнулся Огава.

– Вот как? И что же это?

– Ты понимаешь… Девочка лет шести догнала меня, поклонилась и протянула вот это. Сказала, что это «купол жизни».

Ода рассматривал медальон с синим камнем в форме восьмёрки, протянутый братом.

– «Купол жизни»? Не похоже на детскую игрушку. Древняя вещица.

Огава поправил брата, почти его заклиная:

– Это не то изделие, которое могут выковать люди! Оно из иного мира, я уверен!

– Иного мира? – усмехнулся Ода, подливая саке. – Откуда у ребёнка игрушка из «иного мира»? Просто сувенир!

– Дай мне клятву, Ода! Поклянись в том, о чём я только тебе могу сказать! Не спрашивай условия, принеси клятву рода! Прямо сейчас! – требовал Огава, готовый сорваться в истерику, чего с ним никогда не случалось прежде.

И Ода дал ему клятву рода, выслушав, что именно просит кузен.

На следующий день Ода получил сообщение, что Огава найден мёртвым. И смерть его была страшной.

Огава не прислал письмо с именем, о котором просил. Ода так и не узнал имя рода, о котором кузен хотел разузнать побольше. Но Огава успел подготовить бумагу, чернильную ручку и вывести несколько иероглифов, адресованных Оде.

– Ода-сан, – поклонился ему один из экспертов, работавших в доме Кудо Огавы, – мы нашли предсмертную записку вашего кузена. Взгляните, вам о чём-нибудь говорят эти слова?

– Мне?

– Записка вам адресована. Специалист по лингвистике определил, что это манъёгана[20].

Ода прочитал послание, написанное на старой версии языка в пять-семь-пять-семь-семь слогов:

Лето Красоты,
Туча над моим окном.
Лето проходит,
Но оно вернётся, брат.
Только уже не за мной…

В кармане Ода сжимал огарок синей свечи, который вчера после ужина и разговора возле окна ему передал Огава. Ода не забыл, как страшно умер двоюродный брат.

И тучу, о которой Огава оставил стих, Ода не забыл.

И «Лето Красоты» не перестало напоминать о себе то ли диагнозом сердечной мышцы, то ли хандрой из-за того, что сердце для Оды – всего лишь мотор, а не сосуд для любви, которой для него не осталось.

Он сам видел в ясном небе тучу всего за десять часов до сообщения о смерти Огавы. И смерть была поистине… поэтичной и мифической. Такой, когда труп нет возможности даже вынести из дома.

Тело Огавы пришлось… «вычерпывать» половником из ванны, в которой обнаружили одну кожу, наполненную жидкими кишками, остатками жировой ткани, лимфы и крови без единой косточки.

* * *

Он набрал номер напарницы.

– Мико-сан, ты звонила? Шесть утра, – сверился Ода с часами. – Дай угадаю, та самая зацепка?

Мико подавила зевок.

– Погодные условия при совершении преступления – не зацепка, Ода-сан… Вы просили сообщать обо всех тучах, которые появятся в деле со слов очевидцев. И вот, есть такая туча.

– Кто умер?

– Накамура Тамоцу-сан.

– Его имя означает «хранитель», – ответил Ода. – Как он погиб?

– Удушение. Произошёл пожар… Ему было за восемьдесят лет. Не смог выбраться из полыхающего дома.

– Пожар? И всё? Человек задохнулся в дыму? А как же туча?

Ода был уверен, что, как его брат умер страшной смертью, точно такое же случится и с остальными, кто встретит кончину под чёрной тучкой над своим жилищем.

Мико молчала, и Ода знал, она его не понимает и понять не может.

– Мне жаль, что причина смерти расстроила вас, Ода-сан…

– Нет, Мико-сан, я не то имел в виду. В моей подборке смертей и туч… нет ничего простого в плане причины смерти. Всё какие-то… изуверства. Ты уверена, что причина смерти Накамура – удушение?

– Дождь точно там был, – добавила Мико. – Сильный ливень. Он потушил огонь, но дом полностью успел выгореть. А потом дома и улицы залило так, что еле откачали воду.

– Вот как? – засомневался Ода и в туче, и в своём рассудке.

Гоняться за каждой штормовой аномалией!

Он почти не слушал Мико, решая, сколько ему придётся ждать полицию по собственному анонимному вызову в зал боевых искусств Гэ Тоси.

А Мико продолжала докладывать:

– Может, это вам покажется важным. Свидетели говорят, что в разгар пожара в дом вбежала девушка. Старшеклассница, которая живёт по соседству. Она спасла внука Накамуры-сана, семнадцатилетнего ученика старшей школы Накамуру Хатиро. В последний раз его видели лежащим на земле возле собаки с огромной белой растрёпанной шерстью, которая истошно выла.

– Что? – переспросил Ода. – Что там про собаку и шерсть?

– Я зачитаю.

Зашелестели листы блокнота.

– Вот, я записала под диктовку патрульного: «Свидетели из числа соседей и прохожих сообщали, что до прибытия пожарной бригады видели выбегающего – по другим данным выползающего и даже с некоторых слов летящего – в дыму молодого человека, предположительно, Накамуру Хатиро. Девушка в это время всё ещё оставалась в доме, очевидно, пытаясь помочь пожилому Накамуре Тамоцу-сану. Накамура Хатиро был позже замечен возле огромного пса, по иным данным – волка». Тут идёт описание его шерсти и шкуры, что он был лохматый и белый, как снег, а ещё огромный, как медведь. Тут ещё сказано, что после проведения мер по ликвидации огня в доме Накамура был обнаружен подпол, а в нём – расплавленный воск. Тонны воска, которые там хранились.

– Воск? А цвет? Он был с-синий? – дрогнул его голос.

– Так точно. Воск. Но цвет не указан. По предварительным данным, воск мог остаться от свечей, которыми был забит подпол.

– Имя! – не спросил, а почти выкрикнул Ода.

– Патрульного? Момент!

– Девушки, Мико-сан! Девушки, которая вбежала в огонь! Как её зовут?

– Одноклассница и подруга Накамуры Хатиро по имени Ито Нацуми.

– Как?

– Ито Нацуми, шестнадцать лет. Учится в одном классе с Накамурой Хатиро. Соседи говорят, они с детства дружат. За два часа до пожара Хатиро вернулся домой с празднования Обона, куда они ходили вместе с Нацуми и запускали воздушные фонарики, чтобы помянуть мёртвых.

– Нацуми… – прошептал в трубку Ода.

«Не может быть!» – подумал он.

– Найди её адрес! Срочно!

– Может, лучше поговорить с выжившим Накамурой Хатиро? Он ведь жертва, а не девушка…

– Каждый парень – жертва какой-нибудь девушки.

Ода сбросил звонок, встревоженно пробубнив себе под нос:

– Тем более когда имя её означает «Лето Красоты».

* * *

Стукач Хидеро и думать не думал ни о каких тучах и пожарах. А вот от встречи с красоткой он бы не отказался. Ещё бы ему выкинуть из головы следователя Оду, но теперь долг Хидеро оплачен сполна.

Хидеро не мог в какой-то мере не уважать ум Оды, но что делать с существом в белой шубе, явившемся в зал Гэ Тоси?

– В шубе! Ха! В шубе в разгар лета! – убеждал он себя, что это был наёмник, а никакой не злой дух.

Хидеро захлопнул дверцу низенькой холодильной камеры. Пива не осталось, придётся снова делать заказ.

– Это я следаку про шубу наплёл, – вёл он беседу с диктором на экране телевизора, работающего в беззвучном режиме. – А что я должен был сказать, что?! Про волка, про оборотня? Ты уверен, парень?.. Что киваешь, уверен, да?

Хидеро погрозил пультом экрану телевизора. Он сам не был уверен, волк там был или всё-таки обычный головорез, которому заказали пришить Тоси, а Киро оказался не в то время не в том месте. Может, какую-нибудь зарядку оздоровительную Тоси смог преподавать Киро, пожалев его, но Хидеро сам видел увечья парня. Такой не стал бы воином, ни за что бы не стал, вот и помер, защищая своего сенсея.

Хидеро сплюнул прямо на пол, этим жестом демонстрируя всё своё отношение к миру нечисти и духов.

– Нет этой нечисти! Нет и быть не может! Мой друг и соратник Киро мёртв, главное, что я – жив! Без Киро мне будет лучше! И без следака! Сам справлюсь, я из якудза! – разбил он ударом ступни настольную лампу и тут же пожалел, что придётся платить штраф арендодателю.

– Иду, иду! – крикнул он, когда раздался звонок в дверь.

К счастью, пиво доставили через десять минут после сделанного заказа.

Хидеро вышел за дверь и осмотрелся. На полу пакета нет, доставщика тоже. Он выглянул через раздвижные сёдзи для проветривания – никого. Только чёрная тучка нависла над крышей его временного убежища.

– Эй! – крикнул он. – Что за шуточки?! У меня оружие! Пошли прочь!

В противоположном конце коридора показалась молодая девушка.

– Прошу прощения, у вас тоже отключили воду? – прозвучал её взволнованный голос.

Она была худой и изящной. Хидеро мог бы соединить пальцы своих рук вокруг её талии. С длинных чёрных волос женщины капала вода, напитывающая её тонкий халатик с бретельками и бантиками. Формы женщины облепила влажная ткань, и теперь её грудь красовалась перед лицом Хидеро.

Она невинно покраснела, пробуя чуть прикрыться.

– Я выскочила из душа как была – в пене и с шампунем на голове, – смущённо улыбнулась она. – Вы не знаете, в доме не стоит никаких ограничений? А то у меня не течёт… совсем не течёт…

Голос соседки звучал чуть хрипло, таинственно, маняще.

– Я сделаю всё, госпожа, чтобы у вас потекло! – с наглецой ответил Хидеро. – Вы можете пройти в мою ванную, пока я проверю стояк! Точнее, трубу. Конечно, мне нужно проверить трубу!

– Вы так любезны! Благодарю вас, господин, – поклонилась она, и Хидеро поклонился в ответ.

Она остановилась, с тела её капала вода. Ещё бы! Такие длинные и красивые волосы – сколько они способны напитать влаги!

Она подняла его лицо за подбородок и посмотрела ему в глаза.

– Какие у вас чувственные губы, господин…

Незнакомка облизала свои губы и потянулась к Хидеро, но он опередил её и впился в алый рот, испытывая жажду по женскому телу, тем более столь соблазнительно влажному, больше раздетому, чем одетому.

Неужели боги вознаградили его этой встречей за сотрудничество со следствием? Вот что значит карма! Вот что значит совершить доброе дело! Слил информацию о друге (бывшем) – и тут же соблазнил красотку! Да у неё в объятиях Хидеро сейчас потечёт так, что она будет умолять его остановиться со своим стояком!

Девушка оказалась пылкой и ненасытной. Её язык проник столь глубоко, что ноги Хидеро подкосились. Она совершала языком манёвры высшего пилотажа: восьмёрки, дуги, пике вниз по его зубам. Хидеро впал в подобие гипноза. Он был бы рад, если бы она своим волшебным инструментом перешла к ласкам других точек на его теле, но девушку привлекал только рот, и увлеклась она настолько, что уже касалась нёба, доставая до глотки Хидеро.

Он закашлялся, попробовал отстранить страстную соседку. Его руки схватились за шёлковый халатик. Ткань надорвалась и треснула. Лицо девушки перекрывало обзор, но Хидеро и так понимал, что его руки не могут схватить её ни за плечи, ни за руки. От девушки осталась одна только бесконечная талия, а точнее – змеиное тело с женской головой.

Тело змеи обвило Хидеро тремя кольцами, и больше он не мог двигаться. Сомкнуть зубы тоже не получалось. Ощущение внутри рта походило на заморозку в кабинете стоматолога, только сильнее раз в сто. Хидеро не чувствовал ни щёк, ни губ. Он чувствовал змеиный язык, рухнувший в его желудок, и в глазах его от боли лопнули капилляры, стекая кровавыми слезами.

Хидеро сглатывал, срыгивал, задыхался, но всё ещё мог дышать. Это длилось до тех пор, пока изнутри не пронзила режущая боль. По глотке поднималось что-то тёплое, почти горячее, густое и жидкое, с таким знакомым запахом ржавчины. Так пахли костяшки Хидеро в детстве после потасовок с парнями в соседних районах – кровью.

Кровь не пересекла границу губ Хидеро. Незнакомка высосала её всю, словно наслаждалась «Кровавой Мэри», а точнее – кровавым Хидеро. Испив, причмокивая, парня до дна, она лизнула его по губе, забрав последнюю каплю.

Её звали нурэ-онна[21], или «мокрая женщина». Она была ёкаем, вернувшим стукачу его карму.

* * *

Спустя сутки Ода Нобутака получит сообщение ещё об одной смерти. Его стукач Тамура Хидеро был мёртв. Медэксперт сделал вывод, что причиной смерти стало тотальное обескровливание тела. Инструмент, похожий на насос с тонкими множественными проколами, вероятно, ввели через рот, но что это за устройство, определить не удалось.

Со слов очевидцев, над домом, где это случилось, двадцать минут висело низкое чёрное облачко.

Ода отодвинул бумаги.

– Чертовщина! Нет у якудза такой казни – кровь выкачивать!

Ода не удивился, если бы Триада, вычислив стукача, ликвидировала его удушением шёлковым шнурком или китайской казнью «Линчи» – «смертью от тысячи порезов». Палач должен обладать особым мастерством, нанося порезы с бумажный лист. Жертва не должна умереть от болевого шока слишком быстро. Порезов наносилось заранее оговорённое количество: восемь, двадцать – самые гуманные. Или тридцать шесть, семьдесят два, сто двадцать. Ода читал и о трёх тысячах надрезов, пока жертва всё ещё продолжала дышать.

– Ода-сан, ну что? Будешь решать ребус? – отвлёк его коллега, повернувшись из-за соседнего стола. – Шутка это или нет?

– Какой ребус, Рико-сан?

Он как раз переписывал адрес семьи Ито Нацуми, который прислала Мико.

– Который утром пришёл по почте. Судя по камере, установленной на патрульной машине, ученица младшей школы оставила записку. Сунула и убежала. Лица не видно. Мелкая. Только руки на камеру попали. А что в записке, никто разобрать не может. Каракули какие-то.

Ода открыл письмо и чуть ли не носом уткнулся в текст.

– Текст писал не ребёнок. И не каракули это, а «дзиндай модзи» – «письменность эры богов».

– Такой древний вид письма?

– Кто-то ставит под сомнение его существование, но это точно он. Мой брат Огава использовал такой в некоторых своих исследованиях.

– Ваш брат? А что он изучал?

– Всё, что не измерить орудиями труда человека. Фольклор, мифологию «Кодзики»[22].

Рико-сан подошёл к столу старшего следователя.

– Как бы прочитать эту записку, а? Обратиться к филологам и лингвистам?

– Это послание, оно адресовано таким, как мой брат.

– Исследователям мифов?

– Тем, кто в эти мифы не разучился верить, – вздохнул Ода.

– А-а-а… Ну и что тут написано?

– Здесь есть цифры.

Ода начал переводить, и у него получился ряд: 3842151401350.

– Номер телефона? Не похоже…

– Тридцать восемь и сто сорок, видишь? Это координаты.

– Как ты это понял?

– Это диапазон широт Японии. От 20 до 45 с юга на север и от 122 на западе до 153 на востоке.

Ода покосился на коллегу.

– Да и вообще, что ещё можно написать в записке, если просишь о помощи?

Ода обвёл 38 и 140 в круг и расставил знаки.

– Адрес, координаты… Зачем так сложно?

– Пока не знаю, Рико-сан.

Версия у него, однако, была. Как у полицейского у него должны быть версии причин чего угодно, даже причины присутствия чёрной тучи над местом убийства.

– Рико-сан, запроси сводку метеоданных. Село Окура – на него указывают координаты. Вообще-то это небольшой город, но кто-то до сих пор его селом называет. Три тысячи жителей, пять отелей, музей, туризм, природа, мостики, горы, чайные. И поля.

Именно в точку посреди поля уткнулась геометка, словно остриём выпущенной стрелы.

– Погода в Окуре? А за какой период?

Ода сверился с датой, когда был сделан снимок записки.

– За последние два дня.

– Спрашивают, устроит, если они всю префектуру Ямагата пришлют? – уточнил Рико-сан у старшего по званию, набрав номер телефона.

– Ямагата? – рассеянно ответил Ода. – Да, пусть присылают всё, что есть. Особенно грозовой фронт – был он зафиксирован или нет?

Ода смотрел на адрес старшеклассницы Ито Нацуми и село Окура. Одна и та же префектура. Совпадение? Что ж, в криминалистике любое совпадение – улика. И что-то слишком часто стало совпадать имя Ито Нацуми с творящейся чертовщиной. Если бы Огава был жив, он бы дал подсказку Оде, с чего ему начать, куда пойти, кого допросить.

– Пять грозовых фронтов! – крикнул Рико-сан. – Сутки назад были зафиксированы пять отдельных гроз над Окурой, но все короткие. И пяти минут тучи не задержались. Дождей не было. Только тучи.

– Пять… – содрогнулся Ода, предчувствуя, что, как в случае с Тамурой Хидеро, ждать ему пять тел в тех местах, где геометками убийства стали тучи.

Раз нельзя допросить тучи, придётся начать с Ито Нацуми…

Лето Красоты,
Туча над моим окном.
Лето проходит,
Но оно вернётся, брат.
Только уже не за мной…

2. Киро

Поломойка для якудзы

Моё имя Киро означает «господин света». Но судите сами, что светлого было у меня к семнадцати годам? Уродство, боль… А кроме того, месяц назад я умер, став добровольной жертвой ёкая.

Родителей своих я не знаю. Мне сказали, они умерли. Здесь всем так говорят, особенно если ребёнка подкинули на ступеньки, как меня. Одна из сотрудниц проговорилась, что выглядел я так, будто роды случились менее суток назад.

И я должен поверить, что, родив меня, за двенадцать часов мать и отец успели оба умереть, а меня кто-то доставил в приют? Я не поверю в эту ложь! Никогда! Меня выкрали и потеряли – вот во что я верю! А если всё правда и отец с матерью умерли, я буду мстить за них тем, кто сотворил это! Вот о чём я мечтал все сознательные годы в приюте. Оставалось только выжить в этих стенах и выбраться из этих же стен как можно быстрее.

Но с выживанием у меня что-то не очень. Ёкая, который убьёт меня вскоре, опередили трое парней. Все – мои одногодки. Их звали Мори Баку, Абэ Ао и Икэда Саку. Считая себя частью одного целого, они выкрасили передние пряди волос в белый, почти седой цвет. Баку, Ао и Саку проказничали все вместе, а вину на себя брал тот, кого поймали. Они считали себя втрое сильнее меня и… были правы.

Седовласые издевались над каждым, кто выделялся. Не повезло одиннадцатилетнему Гэну, который заикался. Ещё больше доставалось его брату Рэну, который мочил по ночам простыни. В этом списке для издёвок значился и я.

Седовласые гнобили меня из-за того, что по ночам я разговаривал во сне. Я будил их. Они слушали, что я говорю. Иногда били сразу ночью, иногда уже утром, передразнивая, копируя реплики из моего сна, не понимая, что слова их обернутся пророчеством.

– Заика Гэн, мокрый Рэн, а тебя, Киро, надо было не «господином света» называть, а «Нэмурэру Мори но Бидзё»[23], господином ночи!

Ао стянул за угол покрывало, которое я только что аккуратно сложил и выровнял палкой.

– Как там было? – зазывал Ао своих приспешников присоединиться. – Чё он там мычал полночи, а?

Ответил Баку, самый высокий и физически сильный из их троицы:

– «Смерть и смерть – не одно и то же!» – коверкал он голос. – Кретин! Смерть и смерть – это одно и то же!

«Там было не так, – вспоминал я сон. – Выжить и не умереть – не одно и то же. Так сказала девочка, приснившаяся мне».

– Я так не говорил. Этот бред как раз для тебя, Баку, ведь твоё имя означает «дурак», если назвать тебя «Бака».

Расплатой за выходку стали пара новых синяков, одна затрещина и рассечённая губа. Убежав в раздевалку физкультурного зала, я сел в угол, не позволяя себе плакать. Я смотрел на орнамент синяков – фиолетовая окантовка с синим центром по форме, так похожей на цветы сакуры.

Стоило закрыть глаза, и я увидел девочку из сна. Вернее, их было две. Они стояли спинами друг к другу. У той, что слева, по голове и плечам бегали мыши, но она их совершенно не боялась, а у той, что справа, были волосы цвета моих синяков. Возле её ног лежали лук и колчан со стрелами.

– Киро, – прошептала девочка с луком и стрелами, – ты видишь меня?

– Да. Я вижу вас обеих. Кто вы? Где я? Это же… не сон?

– Не сон, – кивнула она. – Будь сильным, Киро. Завтра будь сильным…

– Завтра? А что будет завтра?

Я пытался подойти к ним, но синие всполохи огня не позволяли мне. Огонь не обжигал, не травмировал, но и пройти сквозь себя не давал.

– Всё, что случится, Киро, поможет тебе выжить и не умереть.

– А есть разница?

Обе девочки наконец-то повернули головы и посмотрели на меня. У той, что была с мышами, глаза горели оранжевым светом, а у той, что со стрелами, – синим.

– Кто вы? – закричал я. – Кто вы такие? Что это за место?

– Там, где ты, его не существует, – синхронно ответили они. – Как не существует тебя там, где мы… оками.

– Киро! – разносилось эхом по пустому залу.

Седовласые нашли меня, и что бы ни произошло… я буду сильным.

Не в первый раз я видел во сне тех девочек. Я взрослел, взрослели и они. Но в ту ночь они впервые со мной заговорили.

* * *

Во мне не было жалости.

Она осталась там, на стене спортзала, в каплях коричневой крови. А напротив неё сидит оками, белый волк, и вспоминает эту историю.

Неудивительно, что капли здесь до сих пор. Их не смогли отмыть. Ведь мои одногруппники не учились у Гэ Тоси.

Никому в детстве я не позволил отмыть эту стенку, в которую меня впечатали лицом, раздробив нос. Началась драка. Меня не просто поколотили – меня четвертовали. Баку держал меня за руки, Саку – за левую ногу, а Ао – за правую. Они тянули в противоположные стороны, а когда уставали, опускали меня на пол, и я касался спиной тёплой плитки. Тёплой она была от сочившейся из моего разбитого носа крови. Седовласые продолжали дёргать и рвать меня, пока не выбили суставы плеч, бёдер, колен и локтей. Нанося побои, они кричали:

– Киро! Господин света! Чей ты господин? Чей ты сын? Урод! Урод! Уродец!

Врачи сказали, что обычному человеку, а тем более подростку, не под силу выдернуть руки и ноги и что я наверняка чем-то болен. Именно поэтому сухожилия так легко разорвались. Именно поэтому суставные сумки так легко разрушились. У детского дома не было денег на исследование моей болезни. Диагноз так и не поставили, если он вообще имел место быть. Мне выдали костыли, на которые я не мог опереться из-за выбитых суставов плеч, выпадавших из своих гнёзд раз в неделю. Когда такое случалось, я прикасался к суставам, обтянутым кожей, – гладким, словно скорлупа птичьей кладки.

Я представлял себя птенцом, тоже выпавшим когда-то из семейного гнезда. Во мне теплилась надежда, что приют – досадная ошибка. Что меня потеряли или выкрали. Что, рискуя жизнью, мать заслонила меня от убийц.

У меня не было фотоснимка и никакой зацепки о моём прошлом, кроме одного предмета. Это был огарок синей свечи. Оплавленный, старый, покрытый въевшейся в застывшие бугры воска пылью. Единственное моё наследство – потухшая свеча, погасшая путеводная искра…

Но моей ненависти будет достаточно, чтобы искра воспылала с новой силой! Из моих синяков вспыхнет такое же синее пламя! Разгорится пожар! Я представлял его и видел восковые лица обидчиков из приюта.

Продолжая лежать под капельницами на татами, я начал тренировать те суставы, которые не были повреждены. Всего их в теле человека более двухсот. Я быстро понял, что точно так же, как и крупные суставы, ведут себя все остальные. Перестав звать няньку, я стал сам вправлять их обратно. Через полгода я с лёгкостью мог «отпустить» любой сустав и вернуть его обратно, что делало меня похожим на желе или мешок с костями. Самой большой частью тела оставался череп, даже когда я отпускал челюстные суставы и рот мой опрокидывался к груди. Пару раз я напугал таким лицом мальчишек, обозвавших меня калекой, и продолжил тренировать фиброзную ткань, растягивая её.

До двенадцати лет я ходил с костылями под мышками, учился писать заново, выполняя домашнее задание по ещё недавно любимому предмету – математике. Я так привык к костылям, что, когда они стали мне не нужны, не смог с ними расстаться. Они стали маскировкой, моей засадой и прикрытием.

Каждый день я приходил в спортзал и любовался карими крапинками окислившейся крови. Каждая из них – моя слабость. Каждая – моя боль. Унижение, слёзы, обида. Теперь их нет во мне. Не осталось ни единой слезинки. Все они там, засохли коричневыми пятнышками на стене спортзала, оставив во мне белоснежно-чистую жажду мести, такую же белую, как полы в боевом зале Гэ Тоси.

С того дня моя улыбка возле стены, где я стал калекой, шокировала нянек, учителей и тех парней, которые меня изуродовали. Они сочли меня дурачком, а не просто убогим, решили, что удар головой об стену повредил мой разум.

Одни меня жалели, другие обходили стороной. Друзей у меня не было. Я не был нужен людям, а они – мне. Разве не это идеальная схема коммуникации, когда ты уже… не совсем человек?

Но… кто же я?

* * *

За два года я с лёгкостью натренировался отпускать и возвращать суставы на место даже на бегу. Мои руки становились длиннее почти вдвое, как и ноги. При этом я не терял способность передвигаться и мог пробраться в любую щель. Иными словами, мой череп становился узким и пролезал в десятисантиметровые лазейки.

В пятнадцать лет я сбежал из приюта, не взяв с собой и рисового зёрнышка. Только две мои клюки, которые у меня частенько отбирали, я оставил себе.

Себе я оставил и имена тех, кто сделал меня таким: Мори Баку, Абэ Ао, Икэда Саку. Пятнадцатилетним мальчишкой я не знал, найду ли их снова. Убью или помилую, когда доберусь до них? И какой смертью все трое умрут?

Ответы на эти вопросы я получу спустя два с половиной года, когда сам уже буду… мёртв.

* * *

Куда податься человеку без образования, но с навыками, как у меня? Разве есть ещё в Токио домушник, способный войти в квартиру через створку для кошки? А просочиться через сливную решётку?.. Я решил, что мой талант будет полезен среди якудза.

Много лет назад словом «якудза» называли проигрышную комбинацию в карточной игре или бесполезного человека. Таким для нормального общества был я. Лишённый связей, семьи, здоровья и хоть каких-то покровителей, которых другие в жизненном стартапе называют матерью и отцом.

Без образования не будет работы, без работы не будет карьеры, без карьеры не будет уважения и денег. Образование в старшей школе платное, а чем мне за него платить? Украденной из кошельков добычей, цифры которой в виртуальном мире я обменяю на цифры оценок и рейтингов успеваемости? Не уверен, что должность менеджера, хирурга, официанта или продавца поможет мне найти ключи к моему прошлому. Что означает огарок свечи? Кто те девочки из сна? Что за синее пламя огибает их ноги, не причиняя вреда?

Я откусил кусочек тамагояки – омлета на палочке.

– Ноги… Её ноги… – думал я о девушке из сна, возле ног которой лежали лук и стрелы.

Как и все парни моего возраста, я щекотал воображение красотой дзэттай-рёики[24]. У девушки из моего сна на ногах были чулки, но не из ткани… Я уверен, что это родимые пятна. Их густота от щиколоток уменьшалась. Выше колен они становились прозрачнее и реже. В прорезях синих тканей, вздымающихся вместе с огнём, я видел босые ноги. Кожа ближе к щиколоткам казалась совсем коричневой. Она была в пятнах, но они жались друг к другу так близко, что сливались в одно.

Зарисовав по памяти расположение пятен на ногах девушки, я приложил листы к стене, возле которой меня четвертовали. Каждое пятно моей крови совпало с рисунком ног той, чьё имя я так и не выяснил. На её кожу летела бы моя кровь, если бы она стояла возле той стены, где меня покалечили. Но там никого не было. Не призрак же она, в конце концов!

Кем бы она ни была, её зрачки пылали синим огнём, и она смотрела на меня, как воин, готовая сражаться. Её одежды из лёгких тканей перетягивал тугой кожаный корсет с кучей ремешков на плечах и запястьях. Волосы были короткими, едва касались плеч, и пряди выкрашены в тот же цвет, что и синий огонь.

Вторая девушка отличалась зрачками с оранжевым пламенем. Взгляд её был намного мягче и заботливее. Каждый раз, когда она собиралась произнести что-то, глядя на меня, чувство скромности не давало ей сделать это. Тонкие губы подрагивали. Длинные ресницы опускались. Вместо неё на меня глазели мыши, облепившие её стан, и пронзало чувство, что они пронзают мою душу рентгеном.

Не знаю почему, но я чувствовал себя спокойнее, когда видел во сне этих девушек, взрослеющих вместе со мной. Когда-то им было шесть, а сейчас – шестнадцать. Девушка со стрелами предупредила меня о нападении седовласых, но… видимо, помочь мне она не могла. Да и… существует ли она на самом деле?

Действительно, меня слишком часто били по голове. Я видел сны и персонажей из каких-нибудь комиксов. Помешанный на ногах, чулках и юбках (мне вообще-то шестнадцать!), грезящий о подружке с пятнами на коже (такими же, как отпечаток моей крови) – незримой свидетельнице моих мучений, обернувшихся для меня даром, – я быстро завоевал репутацию лучшего вора в Токио и привлёк внимание нужных людей из якудза.

* * *

Сначала меня заметили мелкие сошки, работающие на боссов. Их легко опознать по татуировкам. Якудза не скрываются ни от властей, ни от общества. У них свои кланы, эмблемы, офисы. Меня быстро взяли в оборот и дали первую работу.

Костыли и побитый вид сделали из меня человека, которого не поднимется рука заподозрить в дурном. Калекой притворялся я ловко. Если случалась погоня, то моё тело превращалось в пластилин, скрываясь под сливными решётками. Старые травмы и новые способности превратились в силу. Тело становилось похожим на желе, и я просачивался даже сквозь тюремные прутья. Я мог протиснуться и через жалюзи, не издав ни шороха. В домах, обставленных на европейский манер, я прятался под кроватями с щёлкой до пола менее десяти сантиметров, пока моя вытянутая рука длиной в полтора метра обшаривала тумбочку.

Теперь я был высококлассным домушником. Мы не воровали деньги. Якудза не бедствуют. Меня отправляли красть знания, бумаги, файлы, цифровые носители и флешки. Люди, которых я обворовывал, имеют отношение к политике и госструктурам.

Пользуясь случаем, я выискивал информацию и о себе – о мальчике Сато Киро. Всё, что мне оставили люди, бросившие меня на ступеньках приюта, – огарок свечи. Но никакая близость к властным структурам не приблизила меня к ответу на вопрос, кто я и откуда. Или что это за старая синяя свеча.

В первый год побега я обворовал офис приюта, а потом один из старших якудза пришёл туда с официальным требованием отдать мой файл. В нём не нашлось ничего нового. Только метрика с именем «Сато Киро», начирканным углём по куску пергамента, проткнутого булавкой.

* * *

Девушки из иного мира не снились мне год, пока однажды я не пробудился от крика.

– Киро! – выкрикнула девушка с луком, и в этот раз её стрела была направлена в меня, а кончик её горел синим пламенем.

Отпустив натянутую тетиву, она разлетелась синими лепестками, а стрела ударила меня в грудь. Чувствуя, как кольнуло сердце, я распахнул глаза и тут же дёрнул руку к шее. Верёвки с завязанным узлом вокруг огарка на шее не оказалось.

Мой сосед по комнате, который когда-то привёл меня в клан, сидел и крутил на пальце верёвку с моим огарком.

– Не расстаёшься с этой штукой. Что это за вещица? Дорогая? Старая, и воняет от неё!..

Ногти впились в простыни. Я выдернул суставы из плеча, локтя, запястья и нескольких пальцев и вырвал верёвку у него из рук.

– Никогда не прикасайся к ней! Никогда не бери то, что принадлежит мне!

Раздосадованный, он рухнул на футон[25] и закинул руки за голову.

– Нет здесь ничего твоего, парень. Всё, что у тебя есть, ты имеешь благодаря клану. А значит, всё твоё тоже принадлежит им… Так что, ценная вещичка? С первого трупа, да? Сохранил себе на память? Как его звали? Или… её?

– Я не убиваю людей, ты знаешь. Я ворую информацию.

Он стал изображать деревянными палочками мою походку, когда я применяю «в профессии» костыли.

– Ловко ты, сенсей Гэ Тоси оценил бы такой трюк.

– Сенсей? Кто он?

– Учит наших парней всем стилям боя сразу. Будо[26] преподаёт. Из его учеников лучшие телохранители получаются. Такие должности потом получают, у-у-у!.. Нам с тобой никогда так высоко не подняться.

– Боевые искусства? Где он учит?

Сосед надменно взглянул на меня.

– Ты что, собрался к нему в ученики? Ты, конечно, мешок с костями, но ты не воин. Радуйся, что хоть воровство тебе хлеб приносит.

– Адрес скажи, где найти сенсея.

– Не возьмёт он тебя. Никого не берёт.

– Почему?

– Тест какой-то пройти никто не может. Задание. А не пройдёшь – и учиться у него не сможешь.

– Задание? По нашей части?

– Я к нему не наведывался. И тебе не советую. Прогонит и палкой огреет вдобавок.

– Скажи адрес, я сам решу, что делать.

– Любишь боль?

Жуя митараси данго[27], громко чавкая, он продолжил:

– Подкину адресок… Мне до твоих оплеух нет дела, но и ты подкинь сплетен: кого грабишь следующим?

Сделка была честной, и я ответил:

– Я, Хидеро, граблю следователя Оду Нобутаку.

* * *

В тот же день я отправился в боевой зал искать Гэ Тоси. Как только Хидеро произнёс имя Тоси, свеча в моей руке стала мягкой, а кончики всех её четырёх фитилей метнулись синей искрой.

Нет… показалось…

А если нет, то почему синей? И огнива при мне нет. Не от воздуха же она чуть не зажглась…

Я выпил бокал пива в баре со «счастливыми кошками». Мне нравилось это место, потому что все кошки там не золотые, белые или красные, а чёрные, с озлобленными мордами, как постояльцы бара из якудза.

Бармен не позволил мне включить новости по телевизору и не дал сдачу, оставив себе на чай, а ведь в Японии это стыдно. Но он точно не японец, просто подрабатывает здесь как студент. Ещё и отобрал из рук статуэтку «счастливого» чёрного кота с двумя хвостами. Я дёргал его за лапу, а он двигал красными глазами и скалился на меня хитрым прищуром.

– Это не игрушка! И не продаётся! – добавил бармен, вырвав статуэтку, и я ушёл, решив, что всегда могу просто украсть всё, что пожелаю.

В зал к Тоси костыли я не взял. Нельзя показывать свои сильные стороны сразу, а моя слабость была моей силой.

Тоси вёл занятия в историческом районе, где каждое ремесло и торговая лавка передаются по наследству. Я терпеть не мог всю эту семейственность, потому отоваривался в супермаркетах, а питался в сетевых ресторанах. Глаза б мои не видели уважительные и благодарные жесты дочерей, кузенов и отцов за совместным приготовлением и подачей удона!

В зале было несколько площадок. Никаких железных тренажёров, только палки, набитые опилками кривые кожаные мячи и цепи, сплетённые, опять же, из кожи. Мальчишки лет семи упражнялись на деревянном манекене, старик-приживалка мыл пол. На татами работала пара хорошо сложённых молодых мужчин. Рельефные мышцы груди и торса, волосы заплетены в тугую длинную косу. Их удары были чёткими, ровными, казалось, что даже косы взлетают над их головами по единой для всех параболе, – этому их тоже обучил сенсей?

«Ну и кто из них Тоси?.. – думал я, разглядывая присутствующих – четвёрку, отрабатывающую удары, и пару мужчин в белых кэйкоги[28]. – Наверняка сенсей – один из них, но кто?»

Мне ответил старик, занимающийся уборкой, отжав тряпку в грязное ведро.

– Нету Тоси-сана. Что передать, когда вернётся?

– Я думал, он там… Кто-то из двух в кэйкоги.

Старик вытер пот со лба и улыбнулся ртом с парой золотых коронок.

– Там, да. Там будущие воины Тоси-сана, да. Лучшие воины, какие есть во всём Киото, во всей Ямато, – назвал он Японию словом из первого тысячелетия.

Небось и сам такой же древний. Убирается, смывает коричневые разводы с пола и тут же сыплет на вымытое свой дряхлый песок. Вон и руки дрожат, и пальцы синие на ногах, зубы в щербинах, а на мизинце не хватает двух фаланг…

«Якудза! Из бывших! – понял я. – Две фаланги отрубил – значит, совершил два проступка перед боссами, вот и стал поломойкой. Кто якудзе переходит дорогу, тому жизни нет».

– Передай сенсею, что я завтра вернусь. Учиться у него хочу.

Старик подвинул ведро, окатывая мои белые брюки, и я еле сдержал себя, чтобы на правах вора якудза не всадить ему оплеуху.

– Нет, нет! Не берёт Тоси новых! Смотри! Смотри, бойцы какие! Они готовы, а ты – нет! Ты бледный и сутулый! Позвоночник, как бонсай, кривой и короткий! Убогий ты, убогий и есть!..

– Со словами полегче, старик. Я якудза.

– Да все мы якудза, – пожал он плечами.

– Ты – нет! Ты мизинцы дважды резал! Значит, предал своего босса и якудзу!

– Ай, предал, не предал… Много ты знаешь, щенок подворотный? Проваливай!

Старик замахнулся на меня тряпкой, подняв её над головой на длинной палке. На белоснежную (брендовую и украденную) футболку закапала грязь, оставляя веснушки – чёрные пятнышки, точь-в-точь как моя застывшая кровь на стене спортзала в приюте. Точь-в-точь как пятна на ногах девушки с пылающим синим взглядом из сна. Точь-в-точь как в моих снах пятна застили свет, и я обрушился на старика с ответным ударом, переломив его швабру надвое. Он успел только схватить кусок тряпки и прикрыться ею.

– Поднял руку в первый раз – поднимай и во второй, щенок из подворотни!.. Ну, чего застыл? – расхохотался старик.

Он лыбился зубами и походил на сумасшедшего. Решив проучить его парой добрых пинков, я схватил палку из короба со снарядами и нанёс удар ему по коленям. Он прыгнул и даже изобразил неумелый старческий кувырок, похожий на падение, задел маты и начал растирать полученные ушибы, вереща и кряхтя:

– Ай, больно! Больно!

– Это только начало, дед.

Бойцы с косами, которые занимались на ринге, прекратили тренировку, а детвора и вовсе разинула рты, когда мы со стариком принялись носиться по залу. Он пытался пнуть меня, а я его. При том, что старик был вооружён только половой тряпкой, а я двумя палками, мне никак не удавалось хорошенько лупануть ему, хотя сам я получил уже более двадцати шлепков грязной тряпкой. Подобного унижения я не мог ему простить. Да ещё на глазах у лучших бойцов якудза.

Когда старик рванул к скамьям, я отпустил суставы из суставных сумок и на шпагате, какой и не снился ни одной гимнастке, проехал под лавкой, разметав по плоскости и череп, и позвоночник. Когда танцор или спортсмен тянет ноги в шпагате, он чувствует натяжение и применяет силу, выдержку, упорство. А я был желе. Ноги отстёгивались и пристёгивались, будто на конструкторе из человеческих кусков. Детвора визжала, поддерживая меня, а старик визжал от ужаса.

Он не ожидал, что я выкачусь из-под лавок и огрею его палкой по спине. Но и он не отставал в ударах. Теперь он знал секрет моей силы, и тряпка его превращалась то в нунчаки, то в кагинаву, верёвку с крюком. Его хлёсткие удары исполосовали мою фирменную футболку до дыр. Я чувствовал солоноватый вкус крови из надорванной губы и не мог поверить, что получаю эти травмы от соприкосновения с тряпкой. Волосы повисли сосульками, на вечно сухих висках проступил пот, поддерживаемый кипящей во мне ненавистью.

В конце концов я и вовсе перестал попадать по старику, и до моего озверевшего ума стало доходить, что он не такой уж и обычный поломойка. Он притворяется. Как я. Всё это время он притворялся, гонял меня по залу, как щенка, за половой тряпкой. У меня была лидирующая позиция, но, скорее всего, старик поддался, чтобы я быстрее сообразил, что за игру он устроил. Всё это время он меня тестировал.

Я сложил руки вдоль торса.

– Вы! Тоси! Это вы!

– Ну а кто же ещё, щенок подворотный!

Он ударил меня по ладоням тряпкой.

– Перестань! Не на параде! Заставил старика побегать – ишь! Выкрутасы устроил!.. Заниматься! – рявкнул он, и недавние зрители тут же вернулись к тренировке с удвоенной силой.

Придурковатость старика исчезла. Он больше не выглядел полоумным и внушал некий ужас своей скоростью и умением атаковать подручным хламом. В глазах его я рассмотрел красные кровоподтёки, которые быстро исчезли, пока он тряс седыми прядями и бородой, дотягивающейся ему до пояса.

– Кто выдернул их тебе? – ткнул он поочерёдно на все мои суставы.

– Трое парней из детского дома.

– Имена их помнишь?

– Да.

– Убить их хочешь?

– Д-да…

– Врёшь?

– Нет. Я хочу убить тех, кто сделал это.

– Хочешь убить тех, кто сделал тебя сильнее, чем ты был? Зачем же?

Я замешкался, боясь провалить тест.

– Зачем тебе мои знания, щенок?

– Потому что… мне мало.

– Мало быть лучшим вором якудзы?

Он уже знал, кто я. Всегда знал, с первой минуты, как я появился в зале.

– Мало быть калекой, мало быть вором… Я должен выяснить правду о себе. Откуда я взялся.

– Здесь, – кивнул он на зал, – ты собираешься искать своё прошлое?.. Уходи, щенок!

– Нет, не уйду!

Я склонился в самом низком почтительном поклоне, за что снова получил тряпкой по макушке.

– Опять? Я старик и мою полы, а ты лучший вор якудза! Не должен ты склоняться передо мной!

– Не важно, кто я, а кто вы. Важно, что вы умеете. Я кланяюсь вашим знаниям.

– Раз не важно, чего ж ты к прошлому так липнешь?

В моих глазах кольнуло. Нет, только не слёзы! Их никогда не будет!

Я рухнул на колени.

– Потому что чувствую, что мне мало. Знаний мало. Способностей мало. Я должен найти… что-то. И я не уйду. Я знаю, что должен быть здесь. Знаю, что должен учиться…

– Говори! – велел он не останавливаться. – Всё говори! Обо всём, что на сердце и на душе!

– Я вижу странные сны. Вижу двух девушек.

– Лучше бы их было три… Красивые? Ты любишь одну из них или обеих сразу?

– Я… я никого не люблю! Девушки снятся мне. Их окружает синий огонь.

– Синий огонь…

От меня не скрылись его интерес и дрожь в голосе.

– И что огонь?

– Он не обжигает. Я смотрю на него и испытываю грусть.

– Этого мало, – отвернулся Тоси. – Мало, чтобы стать моим учеником. Огонь, девушки… Скажи всё без утайки или убирайся, щенок!

У меня остался последний козырь правды, о которой не знал никто, кроме меня. Я достал огарок синей свечи с четырьмя фитилями на верёвке.

– Вот. Это всё, что было при мне. Родившись, к закату я уже был подброшен в приют. Когда Хидеро произнёс ваше имя, на фитиле вспыхнули синие искры. Поэтому я здесь. Я слушаю подсказки свечи.

– А подсказки девушек? Их ты слушаешь?

– Они… редко говорят со мной.

– Так заговори с ними первый… Тебе придётся сделать выбор, щенок.

– Заговорить или нет?

– Выбор между одной и второй.

– Их не существует, они просто сон… И глаза их в огне.

– А мы разве явь?

Я замер в ожидании очередного шлепка, но в последний момент сенсей увёл удар в сторону.

– Чтобы видеть, научись смотреть. Иди, возьми себе в учителя одного из моих учеников. Лучшего ты не найдёшь.

Я мотал головой, прокручивая то, что только что случилось. Каким я видел сенсея, и чем он был занят, когда я пришёл.

– Они не смогут научить меня, сенсей.

– И что же есть такое, что им не под силу?

Я посмотрел в его глаза и произнёс:

– Они не научат отмывать с пола разводы… крови.

Старик потрепал рукой бороду, смерил меня взглядом, чуть ли не носом поводил и кивнул.

– Пройдёшь медкомиссию – потом возвращайся. Я научу тебя.

– Научите меня айкидо, дзюдо, дзю-дзюцу, кэндо и карате?

– Научу тебя полы мыть, тупица! Сам же попросил!.. И выжить научу. – Он постучал кулаком мне по макушке: – Когда придётся умереть.

3. Киро

Хрустальные саркофаги и туалетные тапочки

Прошло два года моего обучения у сенсея Тоси. Он мало говорил, и мне это нравилось. Вместо слов он использовал боевые стили. Ими он выражал эмоции, настроение, и однажды я понял, что сенсей рассказывает мне истории, а не просто учит «выживать», как он это называл.

Сенсей передавал мне знания будо, для которого состояние души не менее важно, чем состояние тела. Будо – это путь, жизнь, в которой не обойтись без эмоций, без прощения и вины, без долга и подчинения, без наказания за проступок и похвалы за подвиг. Я предпочитал учиться будзюцу, боевой технике и боевому искусству бугэй. А ведь в Японии насчитываются тысячи боевых стилей и школ.

Сенсей Тоси учил меня Тэнсин Сёдэн Катори Синто-рю – одному из старейших боевых искусств, зародившемуся в 1447 году и ставшему образцом будзюцу, – показывал элементы баттодзюцу. Левое колено его стояло на татами и было направлено в сторону. Правая нога вытянута вперёд. Возле колена рукой сенсей прикасался к татами, голова его была опущена, а левая рука держалась за ножны. Описав правой рукой круг, сенсей опускал ладонь на рукоять и разрубал катаной воздух, опустившись на левое колено. Встав на ноги, он делал движение, словно протыкал незримого врага катаной, после чего поднимал меч до уровня плеча и снова опускался на колени и мыски пальцев ног.

Скорость движений сенсея возрастала. Вот он предо мной – и вот уже слева. И тут же справа и спиной ко мне. Я видел сразу четырёх Тоси. Он перестал быть человеком. Да, я тоже мог выдёргивать суставы, удлинять руки и ноги и проникать в щели, но эти умения были вызваны травмой и долгими тренировками.

Я покосился на поднос с чаем, выпитым перед уроком. Что он туда добавил? Почему у меня в глазах… четверится?

Четыре Тоси обвели вокруг себя катанами, и татами обдало холодным синим огнём. Вместо снопов искр из пламени рвались синие лепестки сакуры. Они образовали круг, достаточно широкий, чтобы в него мог пройти человек. Чувствуя, что моё «мало» получит чуть «больше» в этом круге, я встал с татами и шагнул внутрь вихря синих цветов. Озираясь по сторонам, я пытался понять, где оказался. Это мир духов? Мир больничной комы? Как понять разницу?

– Гробы!

Я отшатнулся, когда в полумраке помещения руки нащупали холодный саркофаг из стекла. В груди стало жарко, и я поскорее вытащил огарок синей свечи на верёвке. Четыре её фитиля самопроизвольно воспламенились. Воск не капал, но разве мог я думать сейчас, почему свеча не тает? Я мог думать только о том, что озарило синее пламя.

В помещении без окон вокруг меня стояли на высоких тонких ножках десятки, а то и сотни стеклянных саркофагов. Внутри них покоились тела девушек. На каждой – сложная, богато украшенная причёска. Некоторые саркофаги были подвешены на тонких золотых цепях к потолку. Днища их были прозрачными, и сквозь некоторые щели пробивались длинные чёрные пряди волос тех девушек, у которых они остались распущены. Многослойные кимоно покрывала накидка утикакэ, обшитая по подолу алой тканью.

– Невесты! – сразу понял я по одежде, кто лежит в этих прозрачных гробах.

Единственное, что мне никак не удавалось рассмотреть, – это лица девушек. Казалось, все они покрыты масками, вышитыми из ткани… Точно. Маски повторяли румянец, брови, ресницы и алый цвет губ.

Что это за обряд? Почему их… «забальзамировали» всех вместе в этой комнате?

Один из саркофагов был огорожен золотыми лентами, закреплёнными крест-накрест, и стоял поодаль от остальных. Но выяснить, кто в нём и почему саркофаг задвинут в угол, я не успел.

По залу разлетелось эхо голоса:

– Прошу! Прошу! Все, проходим сюда! Вот так! Никто не забыл надеть тапочки? Если в группе есть иностранцы, прошу вас поднять руку в знак того, что вы сменили обувь и смогли прочитать без затруднений объявление о правилах посещения!

Иностранцы… тапочки…

Я вжался в отдалённую часть зала, туда, где была ширма. Свечу погасить не получалось. Казалось, она сама решала, когда гореть, а когда гаснуть.

Женщина продолжала голосить про тапочки:

– Туалетные тапочки находятся слева и справа от кассы, а тапочки для сувенирной лавки – возле главного входа!

«Сувенирной лавки? Я что, в музее? И что это за выставка? Куда меня занесло?» И самый главный вопрос: как объяснить, кто я, когда меня обнаружат? Притвориться иностранцем? Я-то как раз, в отличие от них, не был в сменных тапочках, за что тут же испытал угрызения совести. Воровство нисколько не трогало струны моего стыда, став ремеслом, но нарушать правила музея мне было неловко.

– Сора! Иди сюда! Посмотри… Жуть, правда?

Недалеко от меня две старшеклассницы уставились на подвешенный на золотых цепях саркофаг, из которого свисали чёрные пряди волос длиной в метр.

– Ужас, – согласилась та, которую звали Сора. – Спорим, не допрыгнешь? Кто первый коснётся, тот покупает другой футболку в сувенирном! Давай, Сумико! Допрыгни! Коснись её волос!

Девушки начали скакать, пробуя дотянуться руками до локонов. Мне здесь до чёртиков жутко, а эти две резвятся? Может, я попал в музей подделок? Куда-то вроде комнаты страха?

– Прекратите! – раздался третий голос. – Вы беспокоите их! Самим понравится, если вас за косы будут дёргать?

– У кого это голос прорезался? Смотри, Сумико, наша серая мышка, оказывается, умеет говорить!

Девушка, вступившаяся за саркофаги, стояла ко мне спиной. Я видел два пучка волос, школьную форму с серой юбкой плиссе и сжатые в кулаки ладони. «Чёрт… Только бы девчонки начали рвать лохмы друг другу, а не… ну не знаю… манекенам… чем бы они ни были».

Но Сумико и Сора сразу потеряли интерес к однокласснице, и со второй попытки руки Соры дотянулись до цели и выдрали клок чёрных волос. Цепи саркофага издали звук, похожий на человеческий женский стон.

– Ай! За кольцо эти лохмы кукольные зацепились! – начала озираться Сора, пытаясь понять, не заметила ли экскурсовод её шалость.

Сумико схватила половину пряди.

– Всё равно они неживые! Дай мне сувенирчик!

«Это радует, что неживые… Пора отсюда выбираться. Интересно, как открыть цветочную воронку обратно в зал Тоси?.. Боги, что я несу!»

Когда я шагнул от стены, девушка с пучками на макушке обернулась.

– Симатта[29]…

Эта была девушка из моего сна. Та, на плечах которой сидели мыши. Глаза её полыхнули оранжевым, губы сжались от удивления, что я здесь. Как и у меня от удивления, что она здесь.

Что-то коротко лязгнуло за спиной школьницы, подошла учительница, и наш с девушкой зрительный контакт прервался.

– Мэй-сан, не отставай от группы. Ты не видела Хигу-сан и Сасаки-сан?

– Нет, не видела. Здесь их нет, – ответила девушка, чьё имя я теперь знал.

Её звали Мэй, и она не сводила с меня взгляд, отвечая учительнице. Женщина посмотрела в ту же точку, что и ученица, но для неё я был прозрачным и невидимым.

– Идём, Мэй-сан, – позвала её учительница, поёжившись. – Интересно в Окуре, но жутко, разве нет?

Девушка пожала плечами.

– Мне всегда недостаточно знаний. Теперь моё «мало» получило чуть больше, – озвучила она мою мысль в тот момент, когда я шагнул в круг из синих лепестков.

Она моргнула, прошептав: «Помоги мне!» – и меня впечатало в стену, ставшую воском, а потом синим вихрем лепестков.

* * *

Открыв глаза, я понял, что лежу щекой на дощатом полу. Голова прижата к ведру, в руке я сжимаю влажную тряпку. Вокруг никого. Ни учеников, ни сенсея. Только отпечатки босых ступней коричневого цвета, зашлёпавших весь пол. Зная, что нельзя оставлять ни пятнышка, мучаясь головной болью, я приступил к уборке.

Закончил на рассвете, когда из офиса, расположенного над лестницей, вышел сенсей и протянул на подносе небольшую чашку чая.

– Я выпью, и вчерашнее повторится снова?

– Упадёшь ли ты в обморок на тренировке? – пожал он плечами. – Всё это твой дух болезненный, – ткнул он пальцем мне в грудь. – Потому что нормальные люди не вырывают себе руки и ноги, когда им захочется.

– Сенсей, вчера я… провалился куда-то. И узнал имя девушки из сна.

– Куда же ты провалился? В кроличью нору? В дыру? В круг?

– В круг?

– Всё во вселенной состоит из кругов судеб и предназначений. Иной раз круги наслаиваются, соприкасаются, путаются между собой. Некоторые замыкаются сами. Другим нужна помощь.

– Я был в круге из синих лепестков сакуры, а потом… в Окуре. Так учительница назвала деревню. И там висели саркофаги с девушками – не то мумиями, не то манекенами… Её зовут Мэй.

– Мумию или манекен?

– Девушку из сна. Не ту, которая с луком и стрелами, а вторую, с мышами на плече. Она видела меня. Глаза у неё были… как огонь.

– Встретишь ты её! Всё равно встретишь! – смеялся учитель.

– Как мне её найти?

– Как все ищут. Как все…

– В интернете?

Я приготовился получить классический шлепок тряпкой по макушке. Тоси посмотрел на меня как на хикикомори[30].

– Как все – такие, как ты!

– Больные?

В этот раз шлепок достиг своей цели.

– А ещё владеешь синей свечой с четырьмя фитилями… – покачал он головой. – Кто-то рождён, чтобы на метровый пьедестал подняться, а кому-то и вершины Фудзи недостаточно.

По своему обыкновению, Тоси ответил на мои вопросы набором боевых элементов, похожих на танец, полёт, скольжение и медитацию. Я повторял, запоминал движения с точностью до самого мелкого колыхания обрубленных мизинцев. Единственное – хоть я и был в пять раз моложе сенсея, уставал в пять раз быстрее, чем он.

Тоси не останавливался три часа, пока на последнем издыхании я наконец не рухнул на татами, задыхаясь и кашляя. В гло́тке стало тепло. На татами и мои руки брызнули веснушки алой крови.

Вместе со мной остановился и сенсей, и из его рта вырвался рык, похожий на гортанный вой:

– Пор-р-р-ра!

И тут вместо учителя на меня уставился белый волк с горящими алыми глазами. Может, мы каких-то микробов пятисотлетних надышались, когда зажглись четыре фитиля свечи, или нужно купить другое чистящее средство для полов?

Я отполз подальше от волка.

– Сенсей! Что происходит?!

– У тебя нет времени, Киро. Пора тебе узнать, кто я.

– У меня полно времени!

Я не верил, что веду беседу с оборотнем. Волк был в три раза крупнее обычного, с его морды свисал длинный мех, точь-в-точь такой, как борода сенсея. Пасть его горела алым, как и его глаза. Шерсть на загривке встала дыбом. Коричневая слюна закапала весь пол, который я оттирал до блеска после каждой тренировки.

– Завтра ты попросишь о смерти, Киро, и станешь оборотнем вместо меня.

– Нет! Я не собираюсь просить ничего такого, сенсей!

Волк огрызнулся и одним движением лапы повалил меня с ног, едва мне удалось подняться.

– У тебя нет выбора. Выжить и не умереть – не одно и то же.

– Бред!

Я схватился за голову. Тоси слишком часто лупил меня тряпкой по голове. Наверное, повредил какой-то нужный мозжечок…

– Или я тебя убью и ты выживешь, или ты просто умрёшь.

– Какая-то странная логика – жрать меня, чтобы спасти!

– Что мне жрать? Твои мослы и твой яд?

– Яд? Какой яд? В чае, да?

– В твоей крови, Киро. Я Оками, хранитель священной рощи и храма Ёцумо. Мне подчиняются нурарихёны, верховные демоны-ёкаи. С моей смертью ты получишь мою память и все знания, Киро. Только так ты найдёшь ответ на вопрос, кто ты и в чём твоё предназначение… Я ждал тебя, Киро, всю свою жизнь более пяти столетий.

– А просто так не можете сказать мне, сенсей? Если знаете, скажите, и убивать меня не придётся!

– Чтобы услышать, научись слушать.

– Но я не понимаю!..

– Вот мой последний урок, Киро. Ты попросишь, и я убью тебя. Ты станешь оборотнем, займёшь моё место и узнаешь правду о синей свече, о твоём огарке. Или я просто так расскажу тебе эту правду, и через сутки ты умрёшь зря.

– Смерть – расплата за знания?

– Смерть, Киро, – расплата за грехи твоих предков. То, что в детском доме тебе так легко выдернули суставы, означает болезнь. Ты не совсем человек, Киро, поэтому научился управлять собственными костями, стал вором. Но от этого жизнь твоя не стала длиннее. Забыл, как быстро ты устаёшь? А про медкомиссию два года назад тоже забыл?

Теперь я вспомнил, что результаты анализов и проверок сенсей мне так и не показал. Какие ещё нужны доказательства, помимо моего кровавого кашля, что со мной давно что-то не так?

– Если выживу я, то вы умрёте! Кто у меня останется? Кто?! У меня никого нет!

– Ты встретишь стаю, Киро. Ты объединишь их.

– Кого «их»?

– Наследников самураев. Ваш долг – исполнить волю духов и людей, завершить начатое праотцами. И ты, Киро, должен завершить обучение, получить мою силу и знания. Тогда ты сможешь…

– Выжить и не умереть?

– Попроси убить тебя, Киро. Я не могу сделать это сам.

– Не могу! Я не хочу, чтобы вы умерли!

Впервые за восемь лет слёзы хлынули из моих глаз.

– Тогда всё решит бой.

Я подобрал палку.

– Тоси-сенсей всему меня научил, оборотень.

– А кто, по-твоему, научил Тоси-сенсея?

Ёкаю хватило мгновения, чтобы перекусить палку, а потом и кожаный мяч щёлкнуть, как фисташку, и одним укусом напополам разгрызть лавку. Каждый удар его когтистой лапой разрывал на лоскуты татами.

– Прекрати уродовать зал! Здесь душа сенсея!

Я не мог удержаться от удовольствия пнуть его хоть чем-нибудь, но под рукой у меня осталась только свеча, которую я швырнул оборотню в лоб. Тот взвизгнул блохастым кутёнком и исчез, оставив клоки шерсти и лежащего лицом вниз Тоси.

– Сенсей!

Я перевернул его на спину и заметил нехилую шишку посреди лба. Впервые за все практики мне удалось нанести сенсею реальную травму, и сделал я это огарком свечи.

– Киро… оборотень…

– Как его убить? Скажите мне, как его убить?!

– Невозможно живому убить мёртвое, Киро.

Я держал его голову на коленях. Тоси тяжело дышал и еле смог открыть глаза.

– Сила ёкая питает меня пять столетий, Киро… Я был одним из них, Киро. Был одним из четырёх самураев, начавших «Хяку-моногатари». Ты слышал о ней?

– Эта старая игра, когда рассказчики зажигают сто свечей и по очереди рассказывают страшные истории о сверхъестественном. Рассказав одну историю, они задувают свечу. И когда погаснет сотая…

– …духи, о которых было поведано, окажутся среди живых. Злые духи, Киро. Те, которые убивают любовь.

Не могли эти духи убить не любовь, а что-то на самом деле ценное? А что? Что для меня было ценным? Кажется, из-за своего уродства я так и не научился никого любить и ценить. Банда седовласых Баки, Ао и Саку всё ещё была жива только потому, что их измывательства сделали меня лучшим вором якудза.

– Я никого не люблю, сенсей.

– Пока не любишь. Но ты встретишь их.

– Кого «их»?

– Друзей, воинов, особенную девушку, которая будет смотреть не на тебя, а в одну с тобой сторону… Твой огарок, Киро, – от свечи «Хяку-моногатари». Тогда мы, самураи, по очереди читали свиток с кайданами.

– Свиток?

– Мы читали его, передавая друг другу. Остановиться не было никаких сил. И вот был начат сотый кайдан… Сотый кайдан, Киро…

Тоси набрал побольше воздуха, чтобы хватило сил на объяснение.

– В «Хяку-моногатари» играют, когда лето становится невыносимо жарким. Когда ноздри слипаются от настолько раскалённого солнцем воздуха, что и ночью он не может остыть. Присутствующие слушают, а по коже у них бегут мурашки от страха, и тело охлаждается. В Обон мы подожгли сто свечей и принялись читать. Никто никогда не слышал жуткие истории, записанные в нём. Я помню, как дрожал в тридцатиградусный зной от ужаса и не мог поверить в ёкаев и в то, как они убивали… Я не мог поверить ещё очень долго, пока не нашёл способ передать своё знание о том, как стать ёкаем… и дожить до этого момента.

Он закашлялся.

– Тише, молчите! Я найду врача! У якудза лучшие клиники, те, кто должен нам, вылечат вас.

– Нет лекаря для ёкая, – улыбнулся он.

– А если это не я? Сенсей… что, если я просто подкидыш с неизлечимой болезнью?

– У тебя огарок, Киро. Твоё рождение помнят нурарихёны. К тебе приходят потомки.

– Кто?

– Девушки в твоих снах.

Тоси задыхался. Его кожа начала синеть возле губ, а под глазами проступили лабиринты путаных синих вен, каждая толщиной с карандаш.

– Сделай, что велел тебе Оками. Освободи меня и спаси себя. Плыви по воде, а не тони в ней. Стать Оками – твоя единственная лодка. И спасение.

– Я не позволю воде потопить мою лодку, сенсей. Я буду плыть, а не тонуть в том, что знаю теперь.

Тоси улыбнулся и прикоснулся к моей макушке. Без удара. Его касание было тёплым и ласковым.

– Ученик, ставший мудрее учителя, – это ли не исполненный долг сенсея.

* * *

Тоси велел мне закрыть всё изнутри, вылезти через окно и повесить объявление, что в помещении морят клопов. Я выполнил, что было велено, и на следующее утро вернулся в зал. Влез я, как и вчера, через окно. В этот раз при мне было оружие – две катаны и два револьвера. Я не знал, пригодятся ли они в борьбе с оборотнем, но не мог явиться к нему безоружным.

В зале стоял всё тот же бедлам, что и вчера. В небольшом кабинете в пристройке второго этажа горела настольная лампа. Я поднялся по ступенькам, крикнув:

– Сенсей! Вы здесь?

– Тоси больше нет, – ответил знакомый хриплый рык. – Есть только я.

Он опустил взгляд на моё оружие.

– Продырявишь шубу, а тебе ещё донашивать её за мной.

Я направил на него заряженный наган.

– Что будет, если я выстрелю в тебя?

– Скорее всего, я умру. Смотря куда ты попадёшь.

Он подвинул лапой ворох бумаг.

– Но тогда и у тебя не останется шанса выжить.

Я поднял бланк с красным крестом и быстро пробежался по тексту. Это были результаты медкомиссии, которую Тоси заставил меня пройти перед обучением. В заключении говорилось, что диагноз необратим, опухоль неоперабельна, прогноз продолжительности жизни – до двух лет. Дата говорила о том, что заключению этому как раз два года. Я выронил бланк.

– Он два года молчал об этом! Тоси-сенсей молчал!

– Теперь ты готов… Посмотри, как дрожат твои пальцы. Спустить курок тебе будет стоить тех же усилий, что поднять тридцать каммэ[31]. Но, – вздохнул он, – выбор за тобой. Если ты не попросишь, я не убью тебя. Только мои знания хранителя священной рощи подсказывают, что девчонки без тебя не выживут. Особенно несладко будет той, с красными пучками. Милая она, наивная. Мечтательница.

Я вспомнил, как она прошептала «помоги мне» в зале с подвешенными саркофагами.

Оборотень повернулся ко мне спиной, собираясь уйти.

– Постой! – крикнул я. – Я готов. Отпусти душу Тоси-сенсея и возьми мои душу и тело, ёкай. Убей меня. Сделай это. Я прошу тебя меня убить! Слышишь?

Он почесал задней лапой ухо и потряс мордой.

– Чего так орать… Я слышу, как дышит филин в десятке ри[32] отсюда, а ты разорался.

Морда его расплылась в улыбке, и на мгновение я увидел Тоси. Мой учитель улыбался, склонясь передо мной в медленном поклоне.

Я смотрел в его глаза, в два алых огонька, когда раздались два выстрела. Из того самого нагана, который я принёс. И теперь своими алыми глазами я смотрел на две дыры в простреленных глазницах Тоси. В своей руке я сжимал оружие, а хвост мой оставил за собой коричневые борозды и подтёки, которые никто и никогда не сможет отмыть.

* * *

Неделю или больше я скитался… не знаю где. Кажется, в лесу. Мне нужно было свыкнуться с тем, во что я превратился. Уместить поток знаний, обрушившихся на меня. То, чего я никогда не умел, удавалось с первой попытки. То, чего никогда не знал, разрывало мозг. Из носа шла кровь. Меня рвало от грибов и ягод, а потом я задушил пару скворцов и проглотил их целиком. Я слышал сердцебиение человека за двадцать ри[33]. Мог бегать вертикально по стволу дерева и стенам домов и даже небоскрёбов из стекла и бетона. В голове роились знания древних текстов: рецепты отваров, дарующих исцеление, заклинания духам-помощникам, имена ёкаев, живущих по ту сторону синего пламени и в священной роще храма Ёцумо.

– Синее пламя, – пробормотал я, – сотая свеча ёкая…

Одно из самых ценных знаний, что я получил в шкуре оборотня, – правда обо мне и других потомках, спрятанная в сотой свече.

В игре, начатой самураями пять столетий назад, осталась непотушенной последняя свеча. И она всё ещё горит. А значит, игра ещё не закончилась. Что ж, я продолжу её. Разыщу наследников остальных самураев. С ними я доберусь до истины, как завершить начатую предками игру так, чтобы никто не умер.

Достаточно Киро Сато.

Теперь я Оками-бакэмоно, волк-оборотень.

* * *

С лёгкостью заполучив деньги, воруя теперь как ёкай, я решил заняться собой в лучшем пентхаусе города. Заказал сырые стейки, ведро яиц и миску воды – точнее, тазик, – вызвал лучших парикмахеров, швей и стилистов, сменил имидж, привёл в порядок тело, волосы, кожу, ногти и гардероб. Внешность моя изменилась. Раньше я был ниже и шире. Волосы были чёрными. Теперь пряди обрели белый цвет в тон шкуры волка. Я стал выше и тоньше. Движения стали более плавными, словно я жил не в детском доме и на улице, а воспитывался как принц. Осознавая собственную силу и неразумную примитивность людей, я не скрывал своего высокомерия. Всё-таки я ёкай, а значит, не обязан быть добряком. Но люди не боялись меня. Они ко мне тянулись, повинуясь скрытым во мне магнетизму и обаянию, и усилий для этого я не прикладывал никаких.

Я выкупил старинные книги и свитки. Память позволяла мне запоминать тексты с первого прочтения. Теперь я владел информацией и выяснил имена тех самураев, которые начали опасную игру пять столетий назад. Но был момент, объяснить который я не мог.

Игра не была запрещённой. Она была популярной. Все играли в неё. Писали сборники кайданов, собирали страшные истории. Почему же в игре этих самураев что-то пошло не по плану? И при чём здесь я и их потомки? Про какой яд в моей крови говорил Тоси?

Думая о девушке, которая шёпотом молила меня о помощи в зале с саркофагами, я пересёкся взглядом с сотрудницей салона красоты, подпиливавшей мне твёрдые ногти.

– Пластина у вас, господин, сильная и ровная! Никогда таких ногтей не встречала!

Я дёрнул губой, отчего она покраснела и сразу же задела пилкой мою кожу вместо ногтя. Рухнув руками вперёд, она принялась извиняться, а я слизнул с пальца сладкую алую каплю.

Мой взгляд оказывал на людей эффект покровительства. Раньше такого не случалось. Девушки тряслись в моём присутствии, мужчины выпрямляли спины и кланялись с натянутыми, как струны, руками и шеями. Каждый, кто на меня смотрел, пытался понравиться мне, получить благосклонность, хоть улыбку или кивок.

Я не понимал, почему так происходит. Может, во всём виноваты деньги? Я купил самую дешёвую одежду, извалял её в грязи и прошёлся так по городу. Всё повторилось.

От меня не шарахались. Две светские дамы предложили составить им компанию на ужине с караоке, а бармен не взял денег за заказ, сказав, что по четвергам всё бесплатно. Ну конечно! Я был в этом баре «счастливых злых кошек» во все дни недели, и никто никогда не наливал бесплатно!

В отражении погашенного экрана телевизора я видел свои белые как снег волосы. Такого цвета шкура у волка. Определённо, мои повадки и движения тела изменились. Я перестал испытывать слабость, которую два последних года списывал на усталость и жизнь в обрывках сна и бодрствования.

Если бы не оборотень, меня не стало бы в ближайшие дни. Но теперь я мог осуществить всё, что задумал. Теперь я знал всё, что узнал Тоси за свою пятисотлетнюю жизнь.

И было в этих знаниях то, что пугало даже меня – зверя и якудза.

– Хотите посмотреть новости? – суетился бармен, заметив, что я уже десять минут молча пялюсь в чёрный экран и, видимо, из скромности не решаюсь попросить включить телевизор. – Вот! Включил! Прошу, господин!

Лучше бы он этого не делал.

На новостном канале показывали меня самого в квадратном уголке фотографии. Диктор вещал, что «Сато Киро, принадлежащий к якудза, застрелил тренера и владельца спортивной секции Гэ Тоси, прострелив ему обе глазницы. Мотив преступления выясняется. Орудие убийства и отпечатки пальцев на оставленном орудии убийства подтверждают причастность Сато Киро».

Бармен натирал бокал.

– А ведь он захаживал сюда!

– Что вы говорите?.. – съязвил я.

– Да! – гордо подтвердил тот. – Вот только бы мне его встретить!..

– И что тогда? – зыркнул я на бармена из-под светлой чёлки. – Убьёте его?

Бармен затрясся и налил мне ещё один бокал дармового пива, а перед уходом подарил статуэтку чёрного кота с машущей лапкой, которого в прошлый раз отобрал у меня. Оказалось, из лап Оками выбраться куда сложнее.

Точнее, невозможно.

* * *

Сенсея хоронили с почестями. Присутствовали все боссы якудза, чего я совершенно не ожидал. Были перекрыты три улицы для церемонии шествия, а за посмертное имя Тоси один из боссов заплатил двести тысяч долларов. По сути, это всего лишь дощечка с очень редким и коротким именем.

Я слился с толпой и задал вопрос одному из наших:

– Разве он был якудза?

Парень не узнал меня. Я был без костылей, ростом выше, с иным цветом волос. Даже от голоса прежнего ничего не осталось.

Тоси никогда не рассказывал, за что отрезал себе две фаланги мизинца. Но раз он рубил палец дважды, значит, провинился перед старшими тоже дважды.

– С чего ты взял? – дёрнул плечом мой собеседник, судя по его татуировкам, отвечающий за игровые дома.

– Палец, – ответил я. – Он рубил его дважды.

– А! Да! Рубил! – согласился парень и добавил: – В первый раз он рубанул, когда его не приняли в якудза. Прямо перед боссом. Не готовился и никого не просил, как другие. Отрезал и звука не проронил.

– Ну а во второй раз?

– Второй раз был, когда тот же босс, глядя сенсею в глаза, отказал ему снова, рассматривая обрубок. Гэ-сенсей взял и снова рубанул! И сказал, что будет кромсать себя, пока его не примут. Никто прежде и потом тоже не творил такого. Гэ-сенсея сделали тайным советником якудза, и он не подвёл свой клан. Ни разу. И выучил стольких воинов… А ты сам-то кто? А?

Парень обернулся, но меня давно не было рядом, хоть я и слышал каждое его слово. Толпа обтекала меня. Я стоял к людям лицом, но никто меня не видел.

Я же видел небо. Как учил меня сенсей, не нужно играть с жизнью в перетягивание каната. Для того чтобы жить, достаточно держаться на единственной нити.

Ниточка, которая держала меня между небом и землёй, – синяя свеча. К ней присоединились ещё две нити с тех пор, как я выяснил, кого должен найти. Одну из девушек я видел в объятиях огня, но не синего, а самого обычного. Второй тоже не повезло – из её разрезанных щёк текла кровь, а на глазах была повязана тряпка.

Всем этим событиям ещё только предстояло случиться, и я не был вправе мешать их ходу. Я мог только быть рядом. Но после того, как всё произойдёт.

* * *

– Бакэнэко, – произнёс я, ударив по чёрной лапке «счастливого угрюмого кота», – прекращай притворство и появись, какой ты есть!

Статуэтка из бара рухнула возле моих лап, и из чёрного дыма появился чёрный заспанный кот. Глаза его – два рубина с вкраплениями дыр (так похожих на пулевые отверстия) – уставились на меня, пока кот тянул задние лапы и разминал свой раздвоенный длинный хвост.

– Что за пеще-е-ера? – протянул он, оглядываясь. – Куда ты меня вызвал, Оками-сан?

– Обычная, – ответил я, – в священной роще храма Ёцумо.

Над моей головой пронеслась стайка летучих мышей, еле избежавшая встречи с когтистой лапой бакэнэко.

– Оками-сан, защитник леса и проводник заблудших пу-у-утников, благодарю за освобожде-е-ение! Лапа затекла-а-а…

Он размял левое плечо.

– Знал бы ты, по сколько раз в день её дё-ё-ёргали!.. Чем могу-мур-р-р быть полезен, Оками-сан?

– Твоё задание – найти девушку.

– Может, лучше я найду вам прелестную волчицу, а себе ко-о-ошечку? Зачем нам какие-то мур-р-р-ртные смер-р-р-ртные девушки?

– Ты не понял? Я не жрать их собрался.

– Но и я не про у-у-ужин, господин. Лето – время кошачьих сва-а-адеб! И волчьих.

– Найдёшь себе жену, когда приведёшь мне девушку. Не для свадьбы и не для ужина.

– А для чего ещё они приго-о-одны?

Кот зевнул, оскалив клыки.

– Какую уго-о-одно? Есть предпочтения? С бочка́ми или покостля-я-явее? Шерсти побольше или поме-е-еньше? Повыдержаннее годами или позеленее?

– Мне нужна не любая, а определённая. Её зовут Мэй. Сделаешь всё, чтобы попасть к ней в дом.

– Всё? Что, например-р-р?

– Ну, – пожал я плечами, – можешь броситься под машину. Из жалости она тебя приютит. У неё жалостливое сердце.

– Очень мур-дрый совет, господин! – иронично поклонился он. – Позволю себе им не воспо-о-ользоваться. В Японии больше восьмидесяти миллионов автомоби-и-илей и шестидесяти миллионов же-е-енщин – моих девяти жизней не хватит на поиск самочки для вас по кличке Мэй!

– Она не самочка. Она станет… моей ученицей.

– А сами отчего не жела-а-аете искать свой недоужин и недожену?

– Нужно время, чтобы вычислить вторую. С ней сложнее.

– Надеюсь, для её поисков под машину придётся броситься ва-а-ам.

– Хоть бы имя её узнать. В памяти Тоси столько всего…

Я почесал задней лапой ухо.

– Я никак не могу расслышать это самое имя. В городах шумно. Все о чём-то думают, дышат, жуют. Мне нужны тишина и время. Сквозь вопли человеческого мира я должен расслышать всего одно имя.

– Что ж, приятной вам медита-а-ации, Оками-сан!

Оскалив на него клыки, я получил в ответ удар огненным шаром. Свет его сбил с курса летучих мышей, и парочка дезориентированных рухнула нам с котом под лапы. Каким бы мудрым ёкаем я ни был, инстинкт убийцы во мне взял верх, и мы с котом принялись бороться за мясо.

Да, мне нужно время, чтобы научиться сдерживать инстинкты. Чтобы я как минимум не убил двух девиц, на которых открыл охоту. Уверенности в том, что я не убью их, было не так много. Я почти забыл, каково быть Сато Киро. Забыл про то, что родился человеком.

Вместо этого я вспомнил многое из того, что знал Тоси. И узнал я, что он убил человека. Это была женщина по имени Танака Тэкэра. Сколько ни рыскал дальше по воспоминаниям Тоси, я никак не мог выяснить, какое отношение эта женщина имела к игре с сотней свечей и древним самурайским кланам.

Оказалось, что никакого. Тогда зачем и за что он её убил? Потому что… захотелось?

Этот последний урок – как не раздирать в клочья каждого встречного человека – Тоси преподать мне не успел. Но зато он пророчил мне дружбу и любовь. Единственное, в чём я преуспел на данный момент, – ловля летучих мышей в глубокой пещере, на одной из стен которой кто-то задолго до моего появления нарисовал цветными мелками полыхающую синюю свечу.

Бакэнэко отправился на поиски Мэй, а я, наевшись, набегавшись и устав всматриваться в рисунок, закрыл глаза и провалился в сон, длившийся секунду. Стоило закрыть глаза, как я увидел девушку с синими волосами. Тетива её лука была натянута, а кончик стрелы горел синим пламенем. Она прокричала:

– Меня зовут Нацуми!

И отпустила стрелу. И она ударила мне между глаз.

4. Нацуми

Благословение мёртвой жены

Ничто не происходит просто так. Особенно в моём мире. Вы и понятия не имеете, как мы относимся к самым обычным вещам, как на них смотрим.

Например, водосток. Какой он в вашем доме? Наверняка это какая-то труба, эмалированная или пластиковая. В моём же доме водостоком служит длинная цепь. И обязательно в ней 83 звена или 57. Эти цифры считаются счастливыми. А вот четвёрки и девятки – нет. Четвёрка для нас ассоциируется со смертью, а девятка – со страданием из-за созвучности и написания.

Это важно запомнить сейчас, до того, как вы узнаете про игру, о которой и мне было неведомо, и о свече с четырьмя фитилями (уже ничего хорошего).

Из-за того, что в детстве со мной происходили странные вещи, всё, чего мне хотелось, – объяснить маме, что я нормальная. Увидеть в её глазах любовь, а не отстранённость и не тоску по умершему мужу, на которого я так похожа.

Дождевые потоки струятся по пятидесяти семи звеньям толстой цепи вниз к каменной бочке. На своём пути они создают особый звук, влажные витки, радостные всхлипы, звонкие подпрыгивания, мелодии, эхо и шёпот.

Они создают Красоту.

В период момидзигари[34] я могу описать лист клёна, используя названия двухсот пятидесяти оттенков цвета, и, если пропущу сквозь свою душу ощущение, что этот лист – часть меня, проживу более ста лет.

А взять мурашки. Как относятся к мурашкам люди? В моей стране даже они несут особый смысл.

Летом проходит праздник поминовения усопших – Обон, – и чтобы охладиться в изнуряющую летнюю жару, наши предки придумали игру. Называется она «Хяку-моногатари кайданкай», или «Сказание ста рассказчиков историй о сверхъестественном». Играя, участники непременно ощущают мурашки и испытывают приятное чувство прохлады.

Не проще ли включить кондиционер или вентилятор? Но пятьсот лет назад не было даже электричества. А с его приходом, спустя триста лет, традиция играть в «Хяку-моногатари» постепенно превратилась в пепел, как рассыпаются крылья ночного мотылька, слишком низко пролетевшего над пламенем ста горящих свечей.

* * *

Моё имя – Нацуми, что означает «Лето Красоты». Я родилась в знойный день, когда скрипы сверчков смешивались со стуком гэта[35], корябая сердце матери, проклятой духами, ведь в день моего рождения умер мой отец.

Он подавился едой, и вся его хаори пропиталась запахом мисо. Отец увлекался коллекционированием древних предметов, которым более пятисот лет. В день трагедии он вёл переговоры со своим старым поставщиком и обедал у него в деревне.

По словам хозяина дома, мой отец о чём-то эмоционально высказался и подавился супом мисо. Других объяснений и версий не было. Мать выписалась из роддома и вместе со мной поехала в Окуру, где это случилось. По её воспоминаниям, тело всё ещё лежало на татами.

К её груди была прижата я, застрявшая комком между двух тел – живым материнским и мёртвым отцовским. Запах супа, слёзы матери, слюна и рвотная масса мёртвого отца впитались в меня, и вот поэтому я не люблю мисо.

А мать не любила меня. Она винила меня, говорила, что, если бы я родилась днём раньше, отец не уехал бы на сделку и не умер.

В трудные времена мать продавала коллекцию отца. К счастью, несколько вещей мне сохранить удалось – гребень, похожий на хвост павлина, и колчан стрел с луком, обращаться с которым я научилась быстрее, чем ходить.

Мама не любила меня, наверное, потому, что её не любила её мама. Бабушка бросила трубку, как только узнала, что меня назвали Нацуми. Может, меня назвали так назло ей?

Бабушка не любила отца за то, что он взял фамилию жены. Как она считала, он решил примазаться к древнему роду Ито. Оказалось, ему нужны были только «побрякушки», которыми можно торговать в своей антикварной лавке. Прознав об этом, бабушка велела выкупить обратно всё, что он продал. Тогда отец отправился в Окуру, чтобы вернуть заколку, лук, колчан со стрелами и портрет неизвестной, на котором изображена молодая девушка с чёрной повязкой на глазах. Эти предметы забрала моя мать.

Я не понимала, чем заслужила безразличие матери и проклятия бабушки. Как будто мы не были прокляты и без её нареканий.

Мало того, что мать похоронила мужа и осталась с грудным ребёнком на руках, – из-за меня её уволили. Она работала в продуктовой лавке, опаздывала то на полчаса, то на сорок минут и задерживалась в перерыве, когда никак не могла укачать меня. Когда она принесла люльку и спрятала её под зонтиком на заднем дворе лавки, управляющий прознал об этом, оштрафовал маму, накричал на неё и велел убираться. Кричал он из-за того, что я разбила десяток куриных яиц. Я делала первые шаги и выбралась из люльки. Держась пальцами за сбитые деревяшки ящиков, я задела пару насестов (оказывается, мать спрятала меня в курятнике), и яйца рухнули мне под ноги. Владелец лавки так сильно кричал, что у него лопнул какой-то сосуд в голове.

Нам с мамой пришлось переехать в комнату попроще.

А в мои четыре года жизнь у нас сильно поменялась во второй раз. Я научилась разговаривать и начала говорить такие вещи, за которые получала деревянным прутом по спине.

Началось с того, что я рассказала Кико-сан о том, что деньги у неё не воры украли, а старший сын, и что он мечтает поскорее отправить свою старуху-мать на тот свет. Мама тоже не поверила мне и надавала по спине прутом.

Месяцем позже я наклонилась за гнилой вишней, упавшей с прилавка, и увидела, что из ног Сэцуко-сан торчат металлические штифты. В тот момент их не было, но я точно знала, что они появятся.

– Не сломайте ноги, Сэцуко-сан, – поклонилась я женщине, – берегите здоровье!

Но женщина ответила на моё предупреждение ором:

– Чего ты придумала, полоумная? Ты за своими ногами следи! Вон, больная вся! В пятнах вся выше колен! Ещё и вишню, вишню украла!

– Она гнилая, валялась на земле… – растерялась я, испугавшись, что меня снова ругают, когда я предупреждаю о беде, которую вижу.

– Вот как дам тебе!..

И она погналась за мной, размахивая шваброй.

Она не догнала меня и вернулась к своему ларьку, а спустя два дня, прогоняя какого-то мальчика, подобравшего червивый персик, споткнулась, упала и получила открытые переломы обеих ног.

– Зачем ты вишню украла? – допытывалась мама. – Из-за тебя у Сэцуко-сан сломаны обе ноги! Если бы ты не украла, она бы не побежала за тобой и не споткнулась!

Мать огрела меня по рукам прутом, и я взвизгнула.

– Она бежала не за мной, а за мальчиком!

– А она говорит, что за тобой!

– Я хотела помочь! Я предупреждала! Ей следовало быть аккуратной!

Снова удар.

– Матери перечишь?! И в кого такая ущербная уродилась? Из-за тебя я работу потеряла и теряю уважение соседей! Беда, а не дочь! Проклятие за мои грехи!

Я не понимала холодность матери. Может быть, она из воспитания не проявляла свои чувства на людях?

Она не брала меня за руку, когда мы переходили через дорогу, и до пяти лет я успела потеряться двадцать раз. Может, и больше, но я умела считать только до двадцати в то время. Больше всего на свете я боялась встретить Му-онну, которая могла сожрать меня целиком. Под ногами у меня мелькали бесконечные белые полосы пешеходного перехода, над головой высились силуэты незнакомцев. И любой из них мог сорвать с головы капюшон, накинуть его на меня и забрать в мир мёртвых.

Но умереть я не боялась. Я боялась расстроить своей смертью маму и принести в её жизнь очередные хлопоты. Может, она и не любила меня, но, скорее всего, не обрадовалась бы. И без того вдова, так ещё и бездетная старая женщина, чья дочь ушла к духам. Такого я допустить не могла и поэтому сопротивлялась пешеходам. Я кричала, звала свою мать и каждый раз её находила, надеясь, что в глубине души она рада, что я не сгинула в океане незнакомцев.

Пока я металась среди спешащих по своим делам горожан, я видела разное. Над некоторыми я видела застывшие чёрные тучки, предвестники ненастья – беды, горя или смерти. Каждый, над кем начинается буря, в скором времени должен умереть. Я всегда знала это.

И всегда находила мать. Рада она была или нет, но меня приводили к ней отпечатки коричневых босых ступней. Представляя, что следы коричневого мисо-супа оставляет мой погибший отец, я радостно по ним бежала и утыкалась матери в спину.

Каждый раз, когда видела чёрные тучки, я пыталась предупредить людей, чтобы они были осторожнее. Если не могла подойти лично, то просила маму предупредить соседа или вон того прохожего. Она смотрела на меня молча и ни разу никого не предупредила.

Она не верила мне, что чёрная тучка – большая опасность. Но её отказ верить мне не делал тучки добрее, и меньше их тоже не становилось.

В один из таких дней, когда я снова рассказала про тучку, направление ветра сменилось. Обычно моя длинная чёлка путалась между ресниц. Теперь же ветер начал бить в лицо, приятно охлаждая зуд на веках.

Но я терпела и не дёргалась – боялась потерять руку матери. Я старалась запомнить её тепло. Какой на ощупь этот палец? А мизинец? А средний какой? Большой был самым холодным. Его перетягивало серебряное колечко, которое никогда раньше я не видела так близко.

Мы с мамой были в центре города и свернули к одному из небоскрёбов.

– Танака-сенсей, – поздоровалась мама, когда мы вошли в высокое здание и я впервые проехалась на скоростном лифте. – Это моя дочь Нацуми. Вы назначили нам на завтра, но я решила привести её сейчас, потому что… то, что мы обсуждали, случилось снова.

Взрослые всё время что-то обсуждают, и у них постоянно что-то случается. Может, когда мне будет шестнадцать, мне наконец-то начнут верить? В то, что случается с теми, кто оказывается под тучками?

– Проходите, Ито-сан.

Мужчина явно сделал какой-то жест, но я его не увидела, так как пялилась в пол всё это время и молчала. Когда говорят старшие, перебивать нельзя – так учила меня мама.

– Хорошо, что у меня освободилось вечернее окно, – произнёс мужской голос.

А я задумалась. У него что, есть окно для утра и для вечера? В них что, что-то разное увидеть можно? Утром – рисовые поля, а вечером – дельфинов в океане?

Я всегда мечтала увидеть дельфинов и поболтать с ними. Уверена, они бы меня поняли. Их бы не удивили мёртвые тени и грозовые облака над макушками людей и домов.

Мать села на краешек кожаного кресла. Голос её звучал тихо, я заметила, как она пробует спрятать от собеседника свои поношенные старые туфли со сбитыми носами.

– Нацуми снова делает это, сенсей. И не слушает меня, сразу же забывает о запрете. Она больна, я знаю.

К спинке кресла мама не прислонялась, в руках держала белый носовой платок, ставший теперь чуточку влажным. Неужели она умеет лить слёзы? Но я всё ещё не решалась поднять глаза, чтобы увидеть чудо – будто радугу после дождя в январе. При мне она никогда не плакала.

– Нацуми, – услышала я голос мужчины где-то над своей головой, – ты можешь сесть вот сюда… Ну же, смелее.

Он повернул кресло, которое стояло у окна. Точно на такое же сел сам, закинул ногу на ногу и положил сверху чёрную папку. Мне стало интересно, что там за «свободное вечернее окно», и я подошла к креслу. Увидев, что оно устойчивое, встала на него обеими ступнями в белых носках, поднялась на цыпочки и выглянула в окно.

– Нацуми! Не позорь меня! – вскрикнула мама. – Вот видите, она асоциальна! Она не может жить среди нормальных людей!

– Она любопытна, Тиэко-сан… Как думаете, не будет ли лучше вам подождать в родительской комнате? Телевизор включён, вы будете видеть всё, что происходит в кабинете. Попросите моего секретаря настроить звук в наушниках.

– Считаете, так будет лучше?

– Так Нацуми не станет на вас отвлекаться.

– Но она и головы не повернула на меня!

– Вам так только кажется, Тиэко-сан. Кажется, что она не слышит.

Он поднялся, и матери ничего не осталось, кроме как повторить за ним и тоже встать с кресла.

– Сенсей, – дёрнула головой мама, чьё отражение я наблюдала в оконном стекле, – надеюсь, что мне кажется… И надеюсь…

Мы с ней пересеклись взглядами в отражении.

– Надеюсь, всё, что она видит, ей кажется тоже.

Когда за мамой закрылась дверь, человек в костюме и с папкой снова вернулся за стол.

– Меня зовут Танака Акира.

Теперь в отражении стекла он ловил моё отражение. Убедившись, что ничего особенного в его «свободном вечернем окне» нет, только неба чуть больше, ведь работает он на пятьдесят шестом этаже, я слезла с кресла и села на него как положено. Мужчина продолжил:

– Я психолог. Это такой врач, который беседует с пациентами. Но ты должна знать, что ты не болеешь. Просто у врачей нет других терминов. Можем считать, что ты у меня в гостях, как у друга.

– Ясность.

– Что? – не расслышал он мой тихий голос. – Тебе всё ясно? Я рад, что доходчиво объяснил…

– Ваше имя, Акира, означает «ясность».

Он кивнул и улыбнулся:

– Именно так. Теперь моя задача – сделать так, чтобы между мной и тобой тоже появилась ясность. Расскажи мне, Нацуми, что ты любишь?

– Я маму люблю. Люблю дружить с Хатиро и лепить из плавленого воска.

– Лепить из воска? Как интересно! А что именно ты лепишь?

Я пожала плечами, не зная, как ему объяснить. Если расскажу, мама опять начнёт ругаться, что я веду себя как-то неправильно. Врач с совершенно обычным вечерним окном подбодрил:

– Смелее, Нацуми, со мной ты можешь говорить обо всём.

– Могу?

– Конечно, – кивнул он и снова по-доброму улыбнулся. – Мне очень интересно узнать о тебе побольше. Что из воска ты слепила, ну, скажем, вчера?

– Вашу жену, – ответила я.

– Мою жену?

Нахмурившись, он поправил очки.

– Из воска я слепила вашу жену.

– Но… – осёкся он, и голос его дрогнул. – Ты слепила женщину, правильно? Девочку или девушку, да? Ты это имеешь в виду?

Я кивнула, и он расслабился, но всего на мгновение, потому что я, как полагается со старшими, сказала абсолютную правду:

– Это не девочка была. Она взрослая была, как моя мама. Но она была, а не есть.

– Не есть? – запутался он, как путались все остальные, кто слушал меня.

– Она умерла, поэтому «была, а не есть».

Я перевела взгляд на окно.

– А где она сейчас, я вам не скажу. Вас всё равно туда не пустят.

Он прочистил горло, откашлявшись. Люди частенько кашляли, когда я говорила им правду. Может, у некоторых людей на правду аллергия, поэтому у них начинается кашель?

– Нацуми, тебе про мою жену мама сказала? Тиэко-сан? На работе знают… может быть, кто-то из коллег…

– Мне сказала Тэкэра-сан.

Я сунула руку в карман, достала её слепленный из воска портрет и протянула его Акире-сану.

– Тэкэра-сан – так её зовут. То есть звали. Вашу жену.

Ручка покатилась с его наклонённой папки и упала ему под ноги, чиркнув по ступне. Он уставился на меня так же, как раньше смотрела мама, когда я говорила о мёртвых. Или о тех, кто скоро умрёт.

– Почему? – выдавил муж Тэкэры-сан. – Зачем ты слепила из воска её портрет?

Я заметила, что моя поделка ему понравилась. Пришлось постараться, чтобы добиться сходства, пока Тэкэра позировала и передавала сообщение своему мужу, которого я вскоре встречу.

– Твоя мама… Тиэко-сан говорит, что ты видишь… странное. Опиши, что ты видишь.

Я скосила глаза влево, потом вправо.

– Ну… я вижу комнату размером в десять цубо[36].

– Девять цубо, – педантично поправил он, не сводя глаз с вылитого из воска портрета своей жены у себя на ладони.

– Нет, десять. Вы убрали там перегородку. Она могла быть нишей для полок, но вы сказали, что… – я прикрыла глаза, – «в секторе юго-востока должно быть дерево».

Он смотрел то на воск, то на меня.

– Как ты… как ты узнала об этом? Я и сам не помнил, что действительно не дал Тэкэре повесить там полки, когда сделал расчёт.

Мужчина – не то мой врач, не то мой друг – наклонился за ручкой.

– Она с вами согласна, без полок лучше.

Письменная принадлежность, а теперь и блокнот снова выскочили у него из рук. Я вспомнила, что взрослым нужно помогать. Он не школьник и не студент, а значит, взрослый. Быстро подняв ручку с тетрадью, я повременила возвращать их. Кивок, и он позволил мне взять листок и ручку.

– Она просит передать вам вот это.

Пока моя рука металась по бумаге, мужчина мерил шагами кабинет. Руки его были сцеплены в замок за спиной. Он что-то бормотал, косился на меня и начинал вышагивать снова. Взрослые всегда вышагивают. Они не могут убежать от проблем, не могут скрыться от правды. Пробуют, но у них получается только шаг.

– Держите, – уважительно протянула я обеими руками листок с рисунком, сделанным гелевой ручкой.

– Что это?.. – задрожал его голос. – Что же это?..

Я пожала плечами.

– Он не понимает, – обернулась я за своё левое плечо и через минуту дала ответ, услышав его от мёртвой души Тэкэры: – Тэкэра-сан говорит, что Микки не виноват. Он пытался её спасти, чтобы сработала система тушения.

Я умолчала о том, что видела нечто другое возле дома Тэкэры. Взрослые верят в пожары, наводнения, маньяков, убийц и воров, но не верят в ёкаев, от которых я (пока не слишком успешно) пыталась спасать тех, кого могла.

– Микки?

– Тэкэра-сан говорит, что в домике Микки лежит то, что вы ищете.

Акира-сан поднял водянистые глаза и тихо ответил:

– Невероятно… Я бы никогда не поверил… Нацуми… это не поддаётся объяснению…

– Значит, я не заболела?

– Нет, Нацуми-сан, – обратился он ко мне с уважением. – Всё это время болен был я. Из-за утраты жены я превратил себя в затворника. А теперь ты выпустила меня на свободу.

Вдобавок он ещё и поклонился мне.

Когда я вышла к маме, в комнате для родителей её не оказалось. Помощник ответил своему шефу, что наушники госпожа не просила, решив, что ждать будет в кафетерии.

Не знаю, что уяснил для себя Акира на нашей встрече, но денег с мамы он не взял, проводил с поклоном и попросил позволить ему работать со мной два раза в неделю у нас дома, чтобы мы не ездили в такую даль. Мама дала согласие и как-то «по-взрослому» улыбнулась ему.

А я понадеялась, что работать с сенсеем мы будем не в саду. Корни яблонь переплелись туже колтунов в волосах моей куклы, чью шевелюру я использовала как кисточку для клея. Мне было четыре года, когда я решила украсить наш дом своими работами суйбокуга[37]. Маме творчество не понравилось. Я её понимаю. Оно серое, ведь тушь и вода – по сути, просто клякса между чёрным и белым.

Но никакие самые яркие краски не могут передать то, что я вижу.

Я всегда вижу мёртвых. Загробный мир и тех, кто туда ушёл, кто мучается или процветает. Кроме людей, ко мне приходят ёкаи – духи, демоны, оборотни и нечисть. Меня они не трогают, но зачем приходят, я тоже не знаю.

Чтобы уметь обороняться, если ёкаи решат убить меня (пока я не была для них опасна, я ведь никого не спасла от них), позже я научилась стрелять из отцовского лука. Древко было таким старым, что, засыпая, я слышала сказки, которые оно пело. В моей комнате лук и колчан висели на стене напротив окна. Лунный свет огибал их, отбрасывая тень, похожую на чёрный полумесяц. В комнате мало что помещалось, но главное – при мне было моё оружие.

* * *

Через полгода занятий со мной Акира-сан и мама поженились. Приезжая дважды в неделю, Акира-сан беседовал со мной, а потом занимался с мамой. Наверное, их занятия подразумевали спорт, потому что оба показывались на крыльце румяные и довольные. Хорошо, что мне пришло в голову ради маминого счастья рассказать психологу про его мёртвую жену.

Свадьба мамы и Акиры-сана избавила нас с ней от очередного переезда, о котором ещё полгода назад, до встречи с психологом, она повторяла чуть ли не ежедневно. Я была рада, что останусь жить здесь и не перестану дружить с Хатиро. Он был моим единственным другом, я встречала его всюду, куда бы ни пошла, и часто прибегала в гости к нему и его дедушке.

Женившись на маме, Акира-сан не перестал заниматься со мной психологическими практиками. Он говорил, что разница между даром и проклятием тоньше снежинки на сорвавшемся лепестке сакуры, угодившей в ледяной дождь. И моя задача – не упасть.

Первый год Акира-сан просто разговаривал со мной, но, став полноправным хозяином в доме, особенно после того, как спустя шесть лет брака мама наконец-то родила ему сына Анихико, которого я полюбила всем сердцем, Акира-сан стал со мной строже. Он запретил мне лепить из воска несколько лет назад, когда родился Анихико, а мне исполнилось двенадцать. Заставлял молчать о чёрных тучах – предзнаменовании беды, – уговаривал скрывать сведения о той или иной кончине. Сначала он просто кричал, но вскоре начал запирать меня в комнате, лишать ужина и денег на обед, не давал с собой в школу ничего съестного. Хатиро, как чувствовал, в такие дни, когда я «забывала обед», приносил в два раза больше.

Каждые полгода Акира-сан менял во всём доме проводку, переустанавливал систему сигнализации и дымовые датчики. Мама с расспросами не лезла, почему он так помешан на проводах, а я просто знала.

Тэкэра рассказала мне, как она умерла.

Первая жена Акиры попала в страшный пожар, который начался у них дома. Тэкэра получила сильные ожоги, особенно пострадали лёгкие, и она еле справлялась с такой простой для остальных задачей, как дыхание.

Дом, где жили Танака, воспламенялся на следующий год ещё несколько раз, но не так сильно. Каждый раз загорались разноцветные бумажные фонарики и светильники с бамбуковой бумагой.

Измученная и слабая Тэкэра отказывалась от переезда. У неё остался единственный друг – енот, которого она прикармливала и назвала Микки.

Тэкэре нравилась темнота, в которой муж не мог видеть её обгоревшее лицо. Акира отключил дом от электричества, еду готовил в сарае на плитке или ездил за готовой в лавку.

В последний месяц жизни Тэкэра работала над текстом, который завещала прочесть после её смерти. Акира много раз видел листы возле тумбочки, но слово своё сдержал и не прикоснулся к ним, шутя, что прочитает их в восемьдесят пять, если к тому времени будет что-то видеть.

Он пошутил про восемьдесят пять седьмого мая, а Тэкэры не стало восьмого. Как только тело её покинуло дом, каркас вспыхнул, и жилище сгорело до основания. Пожарные сказали, что на проводке обнаружены следы зубов животного, из-за чего и мог начаться пожар. Тем же вечером Акира отрубил лопатой Микки голову, обвинив его в пожарах и смерти жены.

Он не знал, что енот пытался спасти Тэкэру. Акира ведь сам отключил всё электричество в доме, и система пожаротушения не сработала.

Проводку, из-за которой начался пожар, перегрыз ёкай инугами.

– Он пришёл ко мне, – говорила Тэкэра, пока я лепила её портрет, будучи шестилетней девочкой. – Пришёл и сказал, что я не выживу. Не выживу от полученных прежде травм. Сказал, что я должна освободить Акиру сейчас.

Инугами позволил Тэкэре дописать послание мужу, после чего она сгорела в пожаре. Акира решил, что енот Микки перегрыз проводку, и убил его. Акира нашёл записку в домике Микки только по моей подсказке. В послании Тэкэра благословляла мужа на новый брак.

* * *

Мама была всем довольна и не обращала внимания на методы воспитания Акиры. К тому же лишнее наказание в мой адрес никогда не расстраивало её, а теперь меня наказывал кто-то другой.

– В оценках совсем скатилась! – ругал меня отчим. – Только стрельба из лука тебя волнует! А как же знания? Старшая школа – не бесплатная, и плачу за тебя я! Могла бы учиться лучше!

– Я занимаю третью строчку рейтинга, Акира-сан, – отвечала я, потупив взгляд.

– Ты должна быть первой! Самой первой, а не третьей! Меня вызывала на разговор Хага-сенсей. Она волнуется, что по итогам года ты получишь оценку С[38] и тогда будешь не третьей в рейтинге, а девяносто девятой.

– Лучше бы сотой, – пробубнила я, сама не знаю почему.

– Дерзить мне будешь?

Хватило моих трёх слов, чтобы Акира кричал на меня следующие три часа, итогом которых стала фраза:

– Или станешь первой в рейтинге, или отправлю тебя в спецшколу!

– Сестрёнка…

Ко мне прибежал Анихико, он уткнулся мне в коленки. В присутствии сына отчим перестал кричать.

– Идём, Хи-тян, – ласково позвал он его. – Пойдём поиграем.

– Нет! Я хочу играть с Ми-тян!

Только он ласкательно обращался ко мне домашним именем, больше никто.

– Нацуми наказана, Хи-тян. Она плохо учится в школе.

Но брат обнимал меня за коленки.

– Она лучше всех! Я люблю сестрёнку!

– И я люблю тебя, Хи-тян, – погладила я его по голове. – Мне нужно позаниматься. Беги поиграй с… папой.

Я почти не произносила это слово, поэтому не сразу вспомнила, как оно звучит.

К ночи, когда в доме все уснули, я выбралась через сад и встретилась с Хатиро.

– Что? Опять? – понял он по моему выражению лица, что дома я получила взбучку.

– Акира-сан грозится перевести меня в спецшколу, если оценки не улучшатся.

– Нет! Этого не будет! – воспротивился он. – Кто же подтянет меня по древнеяпонскому языку и географии?

– Наймёшь репетитора, как все остальные.

Мы свернули к небольшой заводи, на которой распустилась пара кувшинок. Подобрав юбку, я опустилась на корточки и положила голову на колени. Хатиро сел рядом.

– Нацуми, он же не серьёзно? Не хочу, чтобы ты меняла школу. Как же наш секрет? С кем я буду говорить о свече?

– С дедулей, – промямлила я.

– Ну да… тот ещё соратник. Он только с телевизором охотно разговаривает, со мной – нет.

Хатиро вскочил на ноги.

– Только не говори, что тебя и на экскурсию не пустили! Она же завтра!

– Наверное, они про неё забыли. Родителям не интересно, чем я занимаюсь и где бываю.

Хатиро потрепал меня по плечу, что было между нами нормой.

– Я не дам им перевести тебя в другую школу, Нацуми. Я поговорю с Хага-сенсей, и она подскажет, какие предметы подтянуть.

– Бесполезно это всё, Хатиро. Ты разве не видишь?

– Что?

– Учительница глаз положила на Акиру-сана, вот что. И что женщины в нём находят?..

– На то они и женщины, чтобы находить. А разве она не замужем?

– В разводе.

– Ну, твой-то женат. Не будет Акира-сан встречаться с Хага-сенсей.

– Я знаю, что не будет. И она знает, что не будет. И мы оба знаем, что экономику я никогда не сдам, потому что это её профильный предмет.

– Завалит? – ужаснулся Хатиро.

– Она сказала отчиму, что у меня может быть С по тесту. Я не то что первой не стану – могу выпасть из сотни с таким баллом.

– Ты сдашь экономику, Нацуми! Я сам буду с тобой заниматься! Спрошу, какие мне учебники почитать, какие порешать задачи.

– Тебе?

– Спрошу, как для себя, а потом мы с тобой их вызубрим, и ты всё сдашь. Ну? Ты мне веришь?

– Конечно, – улыбнулась я.

Но тут же погрустнела. Хатиро продолжал меня подбадривать, но грустно мне стало из-за чёрной тучки. И не одной, а пяти. Пяти предзнаменований скорой кончины.

– Пять… – сорвалось с моих губ. – Как это возможно?

Кого я должна успеть предупредить о скорой смерти?

* * *

Наш и несколько других классов поехали на экскурсию в музей кукол в поселении Окура. Только у них сохранился зал, в котором сшитые из ниток и связанные из пряжи куклы-невесты выполнены в полный рост, и они совершенно как живые. Кто, зачем и почему шил таких кукол, в музее не знали.

Экскурсовод показала на саркофаг, огороженный золотыми лентами.

– Это последний экспонат, который мы получили, но он с браком, поэтому огорожен.

– А кто его прислал? – спросила Ниси Сатоко, ученица с первой строчки рейтинга в моей школе.

– Да! Раз прислали, значит, можно выяснить, кто это и откуда, и допросить? – вторила ей подруга и конкурентка Ямада Киси.

Девушек прозвали Ниси-Киси, или Киси-Ниси, потому что они то и дело смещали друг друга с первой строчки рейтинга. Их баллы были настолько высокими, что, даже подтянув экономику до университетского уровня, мне всё равно не хватит, чтобы обогнать кого-то из них.

– Изделие было подброшено, – ответила экскурсовод, – как и все остальные. Их привозят по ночам и оставляют на ступеньках.

– Нужны камеры! – настаивала Ниси.

– И охрана! – выступила Киси.

Экскурсовод посмотрела на саркофаг за золотыми лентами.

– Последнее изделие было оставлено семнадцать лет назад. С тех пор больше ни одной куклы не подбросили. Камеры у нас появились, но кукол уже не приносят.

Пока Ниси и Киси продолжали задавать вопросы, я заметила двух девушек, скачущих в противоположном углу зала. Они прыгали вверх и пытались дотянуться до свисающих волос одной из невест, пока третья ученица, в такой же школьной форме, пыталась остановить их.

У девушки были красивые красные пучки на макушке. Она уже оборачивалась, и я хотела увидеть её лицо, но меня отвлекла рука Хатиро на плече.

– Нацуми, я всё узнал у Хаги-сенсей! Я куплю учебники, и мы приступим к занятиям завтра. Договорились?

– Спасибо, Хатиро. А где она? Я что-то её не вижу…

– На улице. Там красивые золотистые поля. Несколько девчонок испугались музея с куклами, и она с ними осталась.

– А тебе разве не страшно, Хатиро? Почему кто-то сшил этих невест и одел их, как людей?

– В них ещё и внутренние органы из ниток и шерсти! Там есть всё: кости, лимфа, мозги, вены и сухожилия!

Меня затошнило, и я побежала на улицу подышать, пока Хатиро кричал что-то вслед про вязаные органы.

– Ай!

– Ой! Вон ещё, вон!

Голоса раздавались с края поля. Я поспешила к девочкам из своего класса.

– Нацуми, смотри!

Одна из учениц сняла ботинок и бросила его в поле. Не прошло и минуты, как её обувь вернулась к ней. Серые мыши-полёвки притащили башмак и оставили возле босой ноги ученицы.

– Дрессированные, что ли?

– Вы не видели Хагу-сенсей?

– Вон там её башмаки, – показали одноклассницы. – Она кинула их, но мыши слишком поздно вернули. Сенсей побежала их сама искать и пока не вернулась.

Девочки убежали вверх по дороге, продолжая швырять в поле карандаши и тетрадки.

Я не двигалась с места. Обувь не была пустой. В ней были ноги Хаги, и вся она тоже. Только она… больше не была живой. На меня смотрел её дух с выцарапанными глазами. Она вытянула руку и показала туда, где лежало её тело.

– Сенсей… – промямлила я, и меня вырвало.

Ко мне подбежал Хатиро.

– Нацуми, ты чего? Ты вязаных органов испугалась? Ладно, прости. Не хочешь – не смотри на них.

Я не могла не смотреть «на них» – на мёртвых.

И они не могли перестать смотреть на меня.

5. Нацуми

Алые фонарики на небесной тропе

После экскурсии в Окуру я запуталась. Я видела пять туч, но погибла только Хага Рика, во что, конечно же, никто не поверил, и даже не пошли проверять поле в поисках учительницы. А я не могла поверить, что умерли ещё четверо.

Даже Хатиро сомневался.

– Я разговаривал с ней, Нацуми, за пять минут до того, как ты вышла из музея. Она кинула туфли, как другие девчонки, и стояла ждала, пока дрессированные мыши их вернут.

– Они не дрессированные.

– А какие?

– У них есть повелитель. Ты сам-то видел, как мыши вернули обувь Хаге-сенсей?

– Нет. Она сама пошла искать.

– Но там трава выше роста человека!

– Тела ведь нет, Нацуми, а значит, она жива. Просто она сбежала. Все так говорят. А все ошибаться не могут.

Ещё бы Хатиро думал как-то иначе, если у нас в школе делали изгоями тех, кто штриховал картинку в первом классе не синим, как было велено учительницей, а красным цветом. Выделяться из толпы, коллектива, общества – плохая и непопулярная идея в нашей стране.

Вот почему Акира «скрывал» меня – то есть мой дар – от всех. Он боялся, что я стану изгоем. Но я и так была изгоем: в мире людей – не совсем своей, в мире духов – не совсем чужой.

– Искать надо лучше! – сердито ответила я. – Её тело осталось в поле! И лицо… у неё не было глаз, только дыры и раны!

Хатиро захлопнул новенький учебник по экономике, который он купил.

– Нацуми, говорят, её видел собственными глазами водитель автобуса в Окуре. Он её по фото узнал.

– Жаль, что Хага-сенсей собственными глазами больше ничего не увидит. Потому что у неё их нет! Только месиво и багровые дыры! Выцарапанные кратеры – вот что осталось!

Губы Хатиро от моего красочного описания задрожали, но он держался.

– Ну и кто и как, по-твоему, убил её? Чем можно так… выкорчевать глаза?

– Знал бы ты, сколько методов убийств у… ёкаев.

– У кого?

Ну да. Я секрет Хатиро про свечу знала, а он мой про ёкаев – нет. Пока нет.

– У злых духов и сущностей, Хатиро. Экономику знаешь, а мифологию нет?

– Экономика поможет мне поступить в институт. А твои ёкаи?

– Знания о них помогут тебе не умереть.

Хатиро посмотрел на запястье, хотя на нём не было часов.

– Знаешь, время позднее. Мне пора спать, а тебе пора решать задачки. Вот пример. Две я сделал, а ты реши следующие сто десять по тому же принципу. Завтра покажешь.

Хатиро провожал меня со второго этажа, пока его дедушка дремал внизу под звук телевизора. Справа была ванная комната с раздвинутыми сёдзи.

– Задвинь сёдзи, – с тревогой кивнула я на них. – Вдруг дождь…

Я шла и запоминала каждый предмет вокруг себя, а когда пришла домой, впала в подобие транса и вылепила из воска дом Хатиро и его дедушки Накамуры-сана.

– Ты опять? – застал меня за лепкой Акира, чьё приближение я не услышала и не успела спрятать поделку. – Я запретил тебе делать это! Откуда воск? Откуда?! Кто его тебе даёт? Ты крадёшь? Приёмная дочь – воровка! Позор этой семье и твоему роду!

В комнату заглянула мама, но не вступилась за меня.

– Акира-сан, – обратилась к мужу мама, – сына разбудишь.

Она проигнорировала меня в эпицентре скандала. В эпицентре её спокойствия был только Анихико. Но я порадовалась, что Акира перестал кричать. Меньше всего я хотела потревожить сон братика.

Моя работа из синего воска была искусной и точной, но Акира не стал любоваться макетом дома семьи Накамура. Схватив изделие, он разжёг на улице огонь с помощью каминного розжига в бочке и швырнул воск в пламя. В небо повалил спиралью столп голубых искр.

«Вот бы шагнуть по этой лесенке… Вот бы убежать от всех в небо!»

* * *

После экскурсии в тот же день я попросила незнакомую мне девочку из начальной школы сунуть под дворник автомобиля патрульного записку. Я сказала ей, что написала имя хулигана, который дёргает девочек у меня в классе за волосы. Оценив длину моей косы до колен, девочка поклонилась и сунула записку, как я велела. Она, конечно, заглянула в текст, но ничего разобрать не смогла.

Прочесть послание с координатами нахождения тела учительницы Рики Хаги сможет тот, для кого такие, как я, – не асоциальные члены общества, одной ногой переступившие порог психиатрической клиники. Тело учительницы найдёт только тот, кто видит, как ему подмигивает камень-цукомогами[39].

* * *

Я смотрела, как горит макет дома Накамура, и шептала, не в силах отвести глаза и жалея, что не успела вылепить фигурки людей, которых застанет пожар:

– Это случится именно так… Огонь поглотит их…

И не только людей, но и секрет Хатиро – его свечу синего цвета с четырьмя фитилями.

Впервые я увидела сокровище семьи Накамура, когда помогала Хатиро с кокуго[40] во втором классе.

Родители Хатиро были в разводе, жил он с дедушкой. Мама и папа Хатиро перебрались в Токио и по очереди, соблюдая график, чтобы не пересекаться друг с другом, приезжали навестить сына, но не оставались, по словам Хатиро, даже на обед. Хатиро не говорил мне, но я точно знала (ведь мы с ним похожи), что он раздражает родителей одним фактом своего существования, а почему так происходит, дети понять не могут. Почему мать холодна и не ласкает? Почему отец стискивает зубы и уходит? Мама и папа Хатиро сбежали от него за сотни километров, и он, как все дети, винил в этом себя.

– Нацуми! Идём! – позвал меня Хатиро, выглядывая из-за отодвинутой створки сёдзи, и прямоугольные стёкла его очков отбросили на меня синий блик. – Дедуля уснул! Скорее, я тебе кое-что покажу! Идём! Только тихо!

Я с трудом оторвалась от проверки написания Хатиро сорока шести символов катаканы. Ему с трудом давались две азбуки, катакана и хирагана, а их нужно было выучить ещё до школы.

– Но… Хатиро… – посмотрела я на него, сморщив лоб, – тебе нужно учиться! Потом поиграешь. Мы уже не дети.

– Нам шесть лет, Нацуми. Не хочешь, как хочешь, – обидевшись, скрестил он руки. – Одзи-сан никогда не допустит тебя до синей свечи, а я…

– Что? – перебила я Хатиро, испортив предложение, в котором вместо «кирэй дэ су нэ» теперь красовалось «кирай дэ су нэ» и выходило, что Хатиро не считает что-то красивым, а ненавидит это. – Что ты сказал про свечу?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Notes

1

Кайданы – народные японские страшилки о встрече со сверхъестественным: привидениями, демонами, ведьмами…

Вернуться

2

Ёкаи – нечисть в японской мифологии.

Вернуться

3

Цукумогами – предмет, достигший возраста более 100 лет и получивший душу и способности.

Вернуться

4

То́рии – П-образные ворота без створок в синтоистском святилище.

Вернуться

5

Тиндзю-но мори – божества из святых рощ, которые охраняют местные земли.

Вернуться

6

1 ри – примерно 4 км, 300 ри – примерно 1200 км.

Вернуться

7

Скользящие двери-перегородки из рисовой бумаги.

Вернуться

8

1 бу – 3,03 мм.

Вернуться

9

1 сяку – 30,3 см.

Вернуться

10

Маты, которые кладут в традиционных японских домах в качестве напольного покрытия. В Японии размером татами измеряют площадь жилья. 1 татами – 1,62 кв. м.

Вернуться

11

Омофоны – слова, которые звучат одинаково, но пишутся по-разному и имеют разное значение.

Вернуться

12

Тэнгу – ёкай, представляемый в образе человекоподобного ворона.

Вернуться

13

Оками – ёкай, волк-оборотень.

Вернуться

14

Мононокэ – мстительный дух, который заставляет людей страдать, вызывает болезни и даже смерть.

Вернуться

15

Бакэнэко – ёкай, кошка-оборотень.

Вернуться

16

Ямауба – ёкай, представляемый в образе уродливой старухи и обитающий в горах.

Вернуться

17

О́ни – большие человекоподобные ёкаи с клыками и рогами, с красной, голубой или чёрной кожей, живущие в аду.

Вернуться

18

Ками – божества, духовные сущности.

Вернуться

19

Сибуй – красота естественности.

Вернуться

20

Манъёгана – древняя форма японской письменности, в которой слова записывались схожими по звучанию китайскими иероглифами. Из этой письменности возникли азбуки хирагана и катакана.

Вернуться

21

Нурэ-онна – ёкай с головой женщины и телом змеи, живёт в водоёмах, заманивает мужчин, чтобы напасть на них и съесть.

Вернуться

22

«Записи о деяниях древности», 712 год. Свод мифов, сказаний и песен о богах и сотворении мира.

Вернуться

23

Название сказки «Спящая красавица», японский язык.

Вернуться

24

Дзэттай-рёики – неприкрытая часть женского бедра, которая видна между верхним краем чулка и нижним краем юбки, платья или шорт.

Вернуться

25

Футон – традиционный японский матрас, который стелится на татами перед сном.

Вернуться

26

Будо – боевые искусства.

Вернуться

27

Митараси данго – пельмени из рисовой муки на шпажках, облитые глазурью из соевого соуса.

Вернуться

28

Кэйкоги – униформа для занятий боевыми искусствами.

Вернуться

29

Блин, чёрт, облом (яп.).

Вернуться

30

Хикикомори – человек, который добровольно отказался от живого общения. Он не покидает свою комнату и много сидит в интернете.

Вернуться

31

Около 100 кг.

Вернуться

32

Около 40 км.

Вернуться

33

Около 80 км.

Вернуться

34

Момидзигари – осеннее любование кленовыми листьями.

Вернуться

35

Гэта – японские деревянные сандалии.

Вернуться

36

1 цубо – 3,3 кв. м.

Вернуться

37

Рисунки тушью и водой.

Вернуться

38

Тройка, что означает провал тестирования.

Вернуться

39

Камень-цукомогами – ожившая вещь в японской мифологии, которой более сотни лет.

Вернуться

40

Кокуго – язык страны, государственный язык.

Вернуться