Ким Иын
Тайная академия слуг

Copyright © 2023 김이은 (Kim Yi-eun)

© Лукьянова Е., перевод на русский язык, 2025

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

* * *

Часть I

Глава 1
Академия

Никто не знал, что скрывается за этой дверью. Вплоть до того момента, когда эта дверь приоткрылась и позволила заглянуть внутрь.

* * *

Несмотря на начало весны, после захода солнца и с наступлением темноты на улице было довольно прохладно. Хан Соджон сошла с поезда на станции Ёнмун и встала ждать автобус. Жестяная табличка с проржавевшими краями, перенаправляющая пассажиров на старый автовокзал, поскрипывала на ветру.

Под вечер в автобусе сидели лишь Хан Соджон да заснувшая пожилая пара. На дороге к туристическому комплексу не было фонарей, и казалось, что весь мир поглотила тьма, кромешность которой нарушал лишь свет от фар автобуса. За окнами медленно проплывали пейзажи; когда автобус приближался к домам или придорожному кафе, тьма отступала, но лишь затем, чтобы в следующий момент снова поглотить все пространство.

Хан Соджон сошла на остановке у въезда на курорт. На абсолютно пустой парковке стоял информационный киоск с темными окнами; вдаль уходила дорога – по ней Хан Соджон и нужно было идти. По пути встречались кафе; по всей видимости, они рано закрывались – нигде не горел свет. На небе не было видно ни одной звезды, а в горном воздухе ощущалась сырость. Смутное чувство тревоги сдавливало грудь.

Курорт располагался на гребне горы Ёнмун, окруженный склонами. Конечно, мало кто добирался до него пешком; это было типичное место, куда люди ездили семьями или парами, чтобы приобрести счастливые воспоминания, – обычно для этого они могли воспользоваться шаттлом или приехать на машине. Место, чтобы показать всем, что ты чего-то стоишь, выкладывая в социальные сети фотографии на фоне отеля и в качестве признания получая сотни, даже тысячи лайков. Место, куда едут с легкой душой под звук двигателя, вдыхая аромат машинного масла и кедров, что, словно швейцары, выстроились с обеих сторон дороги, на которой нет следов ног, потому что никто не ходит по ней пешком…

Соджон же шла. Она подумывала о том, чтобы взять такси от станции, но решила не привлекать лишнего внимания.

«Солаз резорт энд гольф». Название курорта было выгравировано золотом на большой белой прямоугольной вывеске. Рядом примостилось изящное боярышниковое деревце. Боярышник только начинал распускаться. Когда весна вступит в свои права, его цветы окончательно распустятся под солнцем, и он словно станет белым пушистым облаком. Майские цветы. Кажется, в Европе каждый год 1 мая цветами боярышника украшают дома… Говорят, это символизирует счастье.

Хан Соджон подошла к отелю. Швейцар отворил ей тяжелую стеклянную дверь. Да, тот самый вроде как «шестизвездочный» отель… Просторное лобби было полностью отделано мрамором; величественные колонны, словно сделанные по образцам из древнегреческих храмов, провожали в зону отдыха. Винтовая лестница уходила на второй этаж, откуда открывался вид на лобби.

Потолок казался недосягаемо высок даже со второго этажа. Прямые лучи подсветки уходили ввысь, будто лучи естественного света, заполняя потолок и освещая пространство. Они тянулись сквозь окно, прерываясь у черной гладкой поверхности пруда, вырытого, вероятно, еще при закладывании отеля.

Смеющиеся люди, наслаждающиеся праздником жизни, сновали по территории курорта. Выражений их лиц нельзя было повторить, а на этот праздник жизни – попасть; для Соджон все это было лишь доказательством ее собственной плачевной ситуации.

Она немного побродила вокруг, а затем направилась к стойке регистрации.

– Я к Ким Гихону.

Мужчина с телефонной трубкой в руке на другом конце лобби обернулся к Соджон и, положив трубку, подошел к ней.

– Хан Соджон? – К жилетке мужчины был приколот бейджик с именем – Ким Гихон. – Пожалуйста, следуйте за мной.

Ким Гихон быстро прошел по длинному, богато украшенному коридору и вышел прямо в сад. Хан Соджон, следуя за ним, в какой-то момент обнаружила, что прогулочная аллея в саду ведет к полю для гольфа. Мужчина молча направился к неосвещенному полю, и Хан Соджон ничего не оставалось, кроме как следовать за ним без лишних вопросов.

«И куда мы идем? Куда ни взглянешь, лишь темное поле, а вокруг – ни души…»

Хан Соджон обескураженно окинула взглядом поле: обширное и приведенное в идеальный порядок, но все равно отдающее какой-то неясной тревожностью… Она вздохнула, и белый пар, вырвавшийся изо рта, тут же растворился в темноте.

Когда они достигли конца поля, перед ними оказался плотный ряд кипарисов. Ким Гихон пролез между деревьев, словно пройдя сквозь стену.

– Мы пришли.

Хан Соджон последовала за ним, согнувшись, чтобы пролезть между переплетенными ветками деревьев; за ними она с удивлением обнаружила небольшой коридор, широкий ровно настолько, чтобы по нему мог пройти один-единственный человек, – туда они и проследовали.

Наконец шедший впереди Ким Гихон остановился; фонарик на его мобильном телефоне осветил железную дверь. Кто бы мог подумать, что в таком месте спрятан вход? Хан Соджон отчего-то стало не по себе…

Не раздумывая, Ким Гихон приложил большой палец к считывателю отпечатков на двери; дверь тут же отворилась с громким скрежетом. Он отпрянул назад, словно боялся, что его затянет внутрь. И этим как будто давал понять, что дверь эта открылась для Хан Соджон и лишь ей одной предстоит пройти сквозь нее. Интуиция подсказывала девушке, что лучше ей повернуть назад – но разве у нее был выбор? И она зашла внутрь. Дверь тут же захлопнулась за ней.

Длинный темный коридор со слабым освещением – вот и все, что она увидела. Как ни трясла и ни тянула ручку, все было без толку – дверь оставалась неприступна. Вероятно, открыть ее снова можно было только при помощи пин-кода, отпечатка пальца или чего-то в этом роде.

Что ж, если повернуть назад нельзя, то ничего не остается, кроме как идти вперед…

Она пошла по коридору заплетающимися ногами. Звук собственных шагов, гулко отдающихся эхом, пугал ее, чувство тревоги пронзало все ее существо. От холода стен становилось труднее дышать. Дыхание участилось. Все ее существо будто сжалось в одну крохотную точку, толкаемую неконтролируемой силой.

В конце коридора ждал лифт. На нем виднелась лишь кнопка «вниз».

Лифт, как ни странно, опускался бесшумно. Он остановился, когда, как ей показалось, снизился примерно на три этажа. Двери открылись. За ними оказалось еще одно помещение, и на этот раз оно выглядело как полноценная комната.

Первое, что увидела перед собой Хан Соджон, – над роскошной дверью висела табличка с надписью «Академия слуг», выполненной шрифтом в старинном стиле. Над ней виднелась черепица. Табличка явно была довольно выцветшей и много повидавшей на своем веку.

Стены и пол были покрыты хорошим дорогим деревом, но там и тут на покрытии виднелись вмятины и потертости, словно на полу в коридоре старой школы. Пол издал поскрипывающий звук, стоило Хан Соджон ступить на него. Такой звук мог издавать только пол в старых, даже древних домах – как будто Соджон ступила в место, переместившееся на сто лет назад.

Очередная дверь. Хан Соджон открыла ее и прошла внутрь.

И снова двери вокруг. На одной из них, слева, висела табличка «Охрана», справа – «Врачебный кабинет», а впереди виднелась деревянная двустворчатая дверь – она была закрыта.

– Хан Соджон? – раздался голос из комнаты охраны.

Приглядевшись, она поняла, что эта комната была похожа на любой пост охраны на первых этажах бизнес-центров и жилых комплексов. Двое мужчин неотрывно смотрели на заполнившие всю стену бесчисленные экраны, передающие видео с камер наблюдения.

Она лишь кивнула, и тогда мужчина осмотрел ее личные вещи. Вещей-то, собственно, почти и не было: в небольшом рюкзаке уместились несколько сменных пар нижнего белья, зубная щетка с пастой да пара книжек. Девушка не знала, что брать с собой, и положила в рюкзак то, что пришло ей на память.

– Мобильный телефон будет храниться у нас. Мы вернем его при выпуске.

Прежде чем Хан Соджон успела на это что-то ответить, мужчина вернул ей рюкзак и вызвал кого-то, нажав на кнопку на двери.

– Проходите сюда.

Из врачебного кабинета вышла женщина средних лет в медицинском халате и поприветствовала девушку. На ее груди виднелся бейджик с надписью «Врач Ли Чжонсим».

Внутри кабинета оказались – в который раз – новые отдельные комнаты: для консультаций, смотровая и операционная. Волосы вставали дыбом от одной лишь мысли о том, что здесь, в подземелье, о существовании которого мало кому, скорее всего, известно, имеется и операционная…

– По образованию я гинеколог, но могу делать любые операции. Если во время учебы что случится, нелегко будет добраться до больницы во внешнем мире, так что ничего не поделаешь.

Ли Чжонсим проследила за взглядом Хан Соджон, прикованным к двери операционной, и улыбнулась.

– Ну что, приступим? Мне нужно убедиться, нет ли веских оснований для отмены зачисления в Академию. Снимайте одежду, – сказала она, проведя Соджон в комнату для консультаций.

Девушка замешкалась.

– Снять… всю одежду?

Ли Чжонсим лишь кивнула, беззвучно подгоняя Соджон. «Зачем мне раздеваться догола?» Догадываясь, что такие вопросы здесь не задают, она сняла с себя всю одежду. Девушку сковало от одного осознания того, что ее обнаженное тело кто-то пристально разглядывает.

– Что ж, никаких следов самоповреждения… Видите ли, иногда бывают следы попыток самоубийства – порезы на запястьях или от веревки на шее. Тогда, понятно, никакой речи о зачислении в нашу Академию уже не идет.

Ли Чжонсим измерила тело Хан Соджон, записав результаты в тетрадь учета.

– Так, узкая талия, средний бюст… Бедра немного недоразвиты… Вес примерно соответствует норме, но будет лучше, если вы немного похудеете. – Она положила тетрадь на стол и протянула Соджон хлопковый халат. – У вас особенно красивые ключицы и линия плеч. Имейте это в виду.

Почему это нужно иметь в виду, она не объяснила.

Далее последовал комплексный осмотр, включавший в себя рентген, анализ крови и многие другие процедуры, обычно включенные в стандартную диспансеризацию.

– Зачем все эти анализы? – спросила Хан Соджон, выходя из смотровой.

– Чтобы сразу отсеять тех, у кого есть какие-то проблемы со здоровьем. Академии невыгодно, если во время учебы или после выпуска кто-нибудь заболеет и умрет. – И Ли Чжонсим рассмеялась.

Вот оно что – сразу проверяют, ценный ли продукт, без дефектов ли…

– Результаты тестов придут только через день, а без них в Академию вас не примут, так что сегодня переночуете здесь.

Комната, куда Ли Чжонсим проводила Соджон, напоминала одновременно и больничную палату, и камеру одиночного заключения: узкая металлическая кровать, какие раньше использовали в больницах, тумбочка с кувшином воды и стаканом, отдельный узкий туалет. Дверь, ведущую в комнату, можно было легко открыть изнутри, да и снаружи она не запиралась на замок, но что-то подсказывало, что лучше не выходить из этой комнаты без разрешения. Стоило только зайти в это мрачное помещение, Соджон охватило непонятное чувство страха. Не попала ли она в странную религиозную секту, а то и, того хуже, в преступную организацию, тайно расположившуюся в подземелье?

Хан Соджон выключила свет, чтобы попытаться заснуть и отогнать тревожные мысли. Комнату поглотила кромешная тьма – и вместе с ней, словно бесконечно разрастающийся живой организм, пространство заполнили страх и тревожность. Казалось, что-то пошло не так, где-то она оступилась, свернула не туда. Если здесь, в подземелье, с ней что-то случится, об этом не узнает ни одна живая душа, как будто ее и вовсе никогда не существовало. От этой мысли дыхание участилось, защемило в груди.

Соджон свернулась калачиком, накрывшись с головой одеялом, стараясь дышать как можно тише. Вскоре она забылась беспокойным сном, но даже в нем ей не давали покоя сцены из ее прошлого.

Простирающийся вдаль морской берег. Голубое и чистое небо в цвет морю. Плеск волн, разбивающихся о вздымающиеся скалы. Прекрасный пейзаж – на эту волшебную голубизну можно было смотреть вечно, она словно окрашивала все мысли и воспоминания в голубой. И – дрожащая от страха Хан Соджон посреди этого пейзажа.

Это все из-за Ким Хёнсу, владельца фирмы, где она работала. В тот день они вместе приехали в командировку на побережье острова Коджедо. Она посмотрела на Ким Хёнсу. Тот лежал неподвижно, а из его головы шла кровь, растекаясь под плечами по дну корабля. Из его горла вырывались сдавленные кашляющие звуки. Как же все так могло обернуться!..

Рядом с дрожащей Соджон стоял Ли Джинук. Ее приятель со школьных времен, он примчался к ней, как только услышал, что произошло.

– Посмотри на меня, Хан Соджон. Посмотри на меня, говорю! – Ли Джинук тряс ее, схватив за плечи. – Слушай меня внимательно…

Она посмотрела на него затуманенным взглядом. Девушка до сих пор оставалась в сознании только благодаря инстинкту самосохранения, который призывал ее бежать оттуда. Ли Джинук понял это по ее взгляду. Он протянул ей визитную карточку со словами: «Тут я со всем разберусь. А ты возьми эту визитку и спрячься в месте, указанном на ней. Я приду за тобой».

Надпись на карточке гласила «Солаз резорт энд гольф», а под ней стояло то самое имя – Ким Гихон.

Во сне Хан Соджон крепко сжала в руке белый маленький клочок бумаги, словно он был ее единственной надеждой на спасение, спасительной ниточкой. «Солаз». В переводе с испанского означает «утешение». Утешение… Хан Соджон, будто желая распробовать звуки этого слова, повторила его с таким отчаянием, словно читала молитву. Господи, спаси и сохрани… Хан Соджон не верила в Бога. И не могла отчетливо расслышать собственные слова во сне.

* * *

Трудно было угадать, который час. Окон в комнате не было – сплошная темнота, куда ни глянь. Хан Соджон включила свет и посмотрела на часы – было позднее утро.

Усталость распространялась как яд и отдавалась пульсациями по всему телу. Девушка будто все еще окончательно не проснулась. Она с недоумением оглядела комнату – и только тогда вспомнила, что находится в палате лазарета Академии слуг.

Не успела она прийти в себя, как услышала стук в дверь. Дверь тут же открыли, не дожидаясь приглашения войти. Это была Ли Чжонсим.

– Видать, хорошо спала! Обычно все, кто проводит ночь в этой комнате, страдают бессонницей… Ну что ж, теперь можно приступить к процедуре зачисления.

Похоже, осмотр не выявил никаких серьезных проблем. Одно препятствие преодолено. Хан Соджон встала и на скорую руку собрала волосы в хвост. Глубоко вздохнув, выпрямила спину, словно желая прогнать остатки сна.

– Иди в преподавательскую, найди надзирательницу.

– Надзирательницу?

– Ну да. Заместителя ректора. – Ли Чжонсим мягко улыбнулась и вышла из комнаты.

Хан Соджон вышла из лазарета и снова оказалась перед вчерашней дверью. Ее можно было открыть, одновременно схватившись за ручки створок двумя руками. Хан Соджон постоянно оказывалась перед разными дверьми. И все они казались ей труднопреодолимыми стенами – может, из-за ситуации, в которой она оказалась… Входя в очередную дверь, девушка думала, что избегает очередной западни. А может, наоборот, она все глубже и глубже увязает? За каждой дверью ее взору открывались невиданные прежде вещи. Хан Соджон взялась за ручки двери и почувствовала, что ее руки дрожат.

Помедлив немного, она отворила дверь.

От неожиданности у нее открылся рот. Ее взору предстал ошеломительный вид. Кто бы мог подумать, что где-то под землей может существовать такое место! Тут, должно быть, живут миллиардеры…

Открывшийся ее взору зал был просторным и напоминал гостиную открытой планировки в пентхаусе. Вдоль стен были установлены диваны с журнальными столиками. С первого взгляда было понятно, что это элитная мебель. Мягкие удобные диваны с обивкой из высококачественной кожи выглядели словно работа успешного начинающего дизайнера. Интерьер в целом напоминал о только что открывшемся шикарном отеле. Она никогда не бывала в таком, но атмосфера в этом месте говорила сама за себя.

– Ах!..

В этот раз у нее непроизвольно вырвался возглас восхищения. Потолок зала уходил на многие метры ввысь – как раз на высоту, с которой она спустилась на лифте. Здесь все было еще более роскошно, чем во вчерашнем лобби. Из прекрасных стеклянных люстр изливался мягкий свет, освещая все пространство. Это помещение нельзя было охватить взором за один раз – нет, оно само охватывало и засасывало в себя.

Помещение было круглым; в центре располагалось что-то вроде гостиной внутри гостиной. Первой бросалась в глаза мраморная барная стойка. Винный шкаф был заполнен элитными винами, а в стеклянном шкафу за стойкой словно опытной рукой эксперта были расставлены в ряд бутылки виски. В держателе над баром поблескивали винные бокалы и бокалы для коктейлей. Такое место отлично подошло бы для вечеринки людей из высших слоев общества. Барные стулья фиолетового цвета, расставленные перед стойкой, тоже выглядели утонченно, под стать общей атмосфере.

У бара стоял величественный рояль и размещалось несколько кофемашин, как в настоящей кофейне; Хан Соджон даже как будто могла почувствовать пряный аромат кофе. Чуть поодаль стоял высокий и широкий книжный шкаф. Хан Соджон окинула его взглядом и заметила, что все книги вроде как про секреты успеха богатых людей; впрочем, изредка можно было увидеть и классические произведения мировой литературы. У полок стоял небольшой стол с табличкой «Книга месяца». Книгой этого месяца был «Государь» Макиавелли.

На другом конце зала был установлен грандиозный скульптурный фонтан. Две руки с раскрытыми ладонями, сходившиеся у запястий и будто что-то поддерживающие на манер атлантов; этим чем-то оказался распустившийся цветок – из его центра мощно била струя воды. Композицию завершали грандиозные колонны. Это было зрелище, с которым не мог сравниться даже «шестизвездочный» курорт «Солаз».

И тут ее взгляд упал на это.

Фасад над дверью был увенчан гербом, напоминавшим скульптурную композицию фонтана. В овальной рамке – те же две руки, сходящиеся у запястий и держащие цветок на широко раскрытых ладонях. Цветок с пятью лепестками выглядел знакомым, словно девушка где-то уже его видела. Под гербом красовался девиз Академии:

Войдя слугой, стань хозяином

Останется только один

Буквы девиза, как и герб, значительно подстерлись, не пощаженные временем. Эта обветшалая надпись совершенно не вписывалась в обстановку, где все было абсолютно новым и высшего класса. И, может, из-за этого несоответствия надпись и притягивала взгляд.

Хан Соджон еще раз прочитала про себя девиз. Только один сможет выдержать все испытания и попасть в семью из высшего общества, а потом и вовсе стать там хозяином? Это они имеют в виду? По спине пробежал холодок. Хан Соджон побледнела и замерла на несколько мгновений. И тут вспомнила: точно, преподавательская. Надзирательница!

Она еще раз оглянулась вокруг и поняла, что вокруг нет ни души: пораженная величием зала, Соджон даже сначала не обратила на это внимание. И правда, вокруг царила тишина; слышался лишь плеск воды, бившей из фонтана. В таком месте – и никого… Это же Академия, где же ученики?

Кому угодно стало бы не по себе, очутись он один в таком огромном незнакомом месте в почти сплошной тишине, и Соджон не стала исключением. Что же делать? Пройти дальше? Она силой воли подавила желание повернуть назад, закрыв за собой дверь, – и направилась внутрь зала.

Дин-дон.

Девушка услышала звон. Не звонок, а звон, словно кто-то тянул чугунный язык, и тот гулко ударялся о стенки колокола. Звуки доносились из динамиков со всех сторон. И тут же зал заполнили ученики, волной выплеснувшись из коридоров, ведущих из зала во внутренние помещения.

Ученики? Да, при взгляде на них можно было точно сказать – эти люди были учениками, хотя бы потому, что носили форму Академии. Черные жакеты и черные юбки с белой окантовкой. Среди учеников были и парни – в черных брюках и черных пиджаках, застегнутых до самого горла. Одежда была похожа на школьную форму давних времен.

Ученики расселись на диванах; они выглядели расслабленно и непринужденно, будто находились в гостиной собственного дома. Хан Соджон наблюдала за ними, затаив дыхание. «Раз меня зачислили, я тоже скоро смогу надеть эту форму и сидеть там вместе с ними?..» Все это время ее не отпускало какое-то непонятное чувство тревоги, но увидев этих учеников, она немного расслабилась. Может, не так уж тут и плохо?

– Простите, где здесь преподавательская? – спросила Хан Соджон, остановив одну девушку.

– О, ты из дополнительного набора, верно? – спросила та вместо ответа. На груди девушки был прикреплен бейджик – «Кан Юджин». – Судя по всему, я тебя старше, поэтому сразу перейду на «ты». – Голос Кан Юджин был громким и звучным. – Преподавательская вон там.

Кан Юджин повела ее через зал по направлению к коридору, который, в свою очередь, уходил в две стороны; Кан Юджин двинулась направо. Дойдя до двери с табличкой «Преподавательская», она развернулась, помахала рукой – «До встречи!» – и быстро зашагала обратно.

И снова Соджон стояла перед дверью. Внезапно ей пришла в голову мысль, что вся жизнь – это бесконечный выбор перед разными дверями: открыть эту дверь или нет – и судьба может поменяться в зависимости от того, какой выбор ты в итоге сделаешь… Раздвижная дверь отодвинулась в сторону с негромким скрежетом.

Девушка ожидала увидеть преподавательскую, какие сохранились в старых школах: столы, выстроенные по периметру железные шкафчики, ученик, склонивший голову перед отчитывающим его преподавателем… Но это место было совсем не таким, как она себе представляла. Преподавательская больше напоминала современный офис компаний вроде «Гугл» или «Эппл», где поощряется креативность и независимое мышление сотрудников. Там и тут были расставлены диваны в светлых тонах. Атмосфера больше напоминала кафе, в том числе и благодаря фоновой музыке – последнему поп-хиту. Да, точно, словно современный офис международной компании…

Хан Соджон подошла к женщине, которая стояла к ней спиной и что-то увлеченно записывала, слегка покачиваясь в такт музыке.

– Извините, где я могу найти надзирательницу?

Женщина обернулась: она была одета в традиционную корейскую одежду – белую кофту и черную юбку, словно национальная героиня Ю Гвансун[1] на общеизвестной фотографии. Судя по всему, это была преподавательница: теперь-то Хан Соджон могла догадаться, кто есть кто в этой Академии.

– Тебе туда, – преподавательница кивком указала вглубь комнаты, куда Хан Соджон нерешительно направилась.

– Хан Соджон? – Ее встретила женщина, на груди которой красовался бейджик «Надзирательница Сон Гёнхи». На вид ей было около пятидесяти; она выглядела так, словно была исполнительным директором крупной фирмы, улыбаясь легко и непринужденно. – Пожалуйста, садитесь сюда. – Указала на один из бархатных диванов насыщенного синего цвета. – Поздравляю с поступлением.

Положив на стол несколько документов, надзирательница села напротив. Хан Соджон застенчиво кивнула в ответ: она пока не была уверена, стоит ли поздравлений ее приход сюда.

– Цель основания Академии, ценности и система управления… Хм… Думаю, все это можно пропустить. Ваш путь сюда был нелегок, верно? Это у всех так. Обычно люди приходят к нам в тот момент, когда думают, что их жизнь окончена. Почему? Все просто: все хотят избавиться от безнадежного прошлого и начать новую жизнь. И приходят сюда за надеждой на новую, лучшую жизнь…

Все эти ученики со счастливыми лицами, которых она видела в зале, – это у них-то все нелегко?

– Видели наш девиз? «Войдя слугой, стань хозяином». Это единственная цель здесь.

– Но как слуга может стать хозяином? – Вопрос вырвался непроизвольно.

– Если будете задавать правильные вопросы, то, считайте, половина проблемы уже решена.

Сон Гёнхи пристально посмотрела на Соджон. Она поняла, что та заинтересовалась Академией.

– Здесь вы получите первоклассное образование; после выпуска сможете войти в семью владельца одной из крупных корпораций, выйти за него замуж – так и станете хозяйкой. Я не говорю о тех, кто родился с серебряной ложкой во рту, но для наших учеников это единственный способ поменять свою жизнь. Сейчас у нас пять целей и, соответственно, пять классов – в каждом по десять учеников. А выпуститься в каждом классе сможет только один.

В голове у Соджон роилось слишком много вопросов, поэтому она слушала молча. «А если я этого не хочу? Войти в семью главы корпорации, соблазнить его и выйти за него замуж? А если “цель” меня не захочет? И если выпуститься может только один, что будет с остальными девятью?»

– У вас, наверное, много вопросов? – спросила Сон Гёнхи.

– Да.

– Вы всё узнаете со временем. Но если не согласиться с нашим девизом, поступление невозможно. – Сон Гёнхи выжидательно посмотрела на Соджон: решай, мол, свою судьбу прямо сейчас. Принять девиз Академии и поступить или отказаться и не стать ученицей здесь.

Девушка подумала о том, что будет, если она откажется. Ей придется покинуть это место. Но куда же ей тогда идти? Вернуться в съемную квартиру? Ни за что, там ее уже точно поджидает полиция. А что стало с Ким Хёнсу? В любом случае, куда бы она ни пошла, ей придется вечно скрываться и быть в бегах. Нет, ей нигде не скрыться – ее обязательно поймают. Соджон отчетливо представила, как будет развиваться ситуация, покинь она это место.

А здесь она будет в безопасности – по крайней мере, в этом ее заверил Ли Джинук. Девушка снова вспомнила прекрасный зал и счастливые лица учеников. Само существование этой Академии – секрет, так что никто из внешнего мира не должен о ней знать. Это место вне законов внешнего мира.

Наконец она решилась.

– Я согласна.

– Прекрасно. Тогда желаю успешной учебы и скорейшего выпуска. – Сон Гёнхи протянула ей документ. – Это правила нашей Академии.

Правила гласили:

1. Соблюдать указания ректора и преподавателей.

2. Запрещается поведение, угрожающее безопасности Академии.

3. Никаких беспорядков в Академии.

4. Ни при каких обстоятельствах не оставлять никаких следов на лице.

5. Любой, кто покинет территорию Академии без разрешения, будет наказан; вид наказания определяется Академией.

– Если вы нарушите правила, то получите штрафные баллы; большое количество баллов препятствует выпуску, так что будьте осторожны. Вот, подпишите клятву.

Сон Гёнхи протянула еще один документ.

1. Я ни при каких обстоятельствах не стану упоминать о существовании Академии и буду держать в тайне все, что происходит в ее стенах.

2. Я приму любое наказание, если по моей вине произойдет несчастный случай или будет поставлено под угрозу существование Академии.

3. Я не буду высказывать никаких возражений по поводу содержания образовательной программы и системы управления Академией.

4. Я согласна на немедленное исключение из Академии при нарушении любого из пунктов данной клятвы и готова принять любое наказание, вплоть до смертельного.

Подписать эту клятву было все равно что подписать отказ от телесной неприкосновенности. Хан Соджон засомневалась. Сон Гёнхи заметила ее колебания и напомнила, что та все еще может отказаться. На ее лице едва заметно проявилась ухмылка, словно она насмехалась над Соджон: чего колебаться, как будто у тебя есть выбор…

Соджон поняла, что Академии все о ней известно. Не только ее судьба, но и судьба всех учеников в руках Академии. И даже после выпуска, вероятно, придется жить всю жизнь по ее указке. Вероятно, и финансирование осуществляется за счет выпускников, удачно вошедших в богатые семьи… Что ж, ясно. И такое отношение надзирательницы было вполне объяснимо – у Хан Соджон действительно не было выбора; в конце концов она подписала клятву.

– Прекрасно. Теперь, когда ты официально зачислена в ряды наших учеников, мы будем и относиться к тебе соответственно. – И действительно, тон надзирательницы резко изменился, стоило Соджон подписать клятву.

Она встала, и Хан Соджон последовала за ней. Надзирательница сказала, что проводит ее до общежития: на этот раз там, где коридор расходился в две стороны, они свернули налево.

– Справа – преподавательский корпус, слева – общежитие.

Мимо прошла группа учеников; при виде надзирательницы они склонили головы в знак приветствия.

– Мы принимаем и учеников мужского пола – идем в ногу со временем. В последнее время ведь много корпораций, во главе которых стоят женщины. Те, что раньше были хранительницами домашнего очага, сейчас управляют бизнесом – такое нынче время.

– Неужели брак – это единственный способ превратиться из слуги в хозяина? Нет ли какого другого способа? – Мысль о том, чтобы получать специальное образование только чтобы выйти замуж за какого-то абстрактного владельца корпорации, была нелепой. Целыми днями практиковаться в соблазнении мужчин, а может, и того хуже – учиться фехтованию – или что-то в этом роде…

– Можно подумать, что нынешние владельцы корпораций прогрессивны, но это не так – они довольно старомодны и консервативны. Они могут открыться только членам собственной семьи, все остальные для них – враги и чужаки. Поэтому хозяином чужаку не стать; единственный путь – войти в семью.

Крыло общежития представляло собой двухэтажное здание. Двери располагались близко друг к другу, из-за чего оно походило больше на жилье для бедных студентов.

– Раньше наши «цели» – вторые поколения владельцев корпораций – были менее проницательны, их было легко завлечь и соблазнить. Но в то же время, если кто-то в семье узнавал об этой схеме, чужаков обычно выгоняли, оставляя их практически без гроша. Если они успевали родить ребенка, то и ребенка отбирали. Такие случаи были далеко не редкостью. Вот почему появилась необходимость в нашей Академии. Здесь мы помогаем развить навыки, которые могут пригодиться в этом деле и станут вашей силой. Сейчас появляется все больше новых многообещающих корпораций, и теперь наши «цели» – зачастую не второе поколение, а непосредственно основатели этих новых корпораций.

Сон Гёнхи остановилась перед дверью с номером 3.

– Это твоя комната. Сегодня занятия уже закончились – по субботам они проводятся только в первой половине дня, – так что ты будешь посещать занятия начиная с понедельника; всю остальную информацию касательно местного распорядка сможешь увидеть в комнате. И удачи!

На этом Сон Гёнхи оставила Соджон и направилась обратно, а девушка зашла в комнату. На стене она снова увидела знакомый девиз.

Войдя слугой, стань хозяином

Останется только один

Под ним висела мотивационная надпись:

Мир строится не гигантами-Голиафами, а подобными Давиду.

Гений может прийти к успеху, вложив в самосовершенствование десять тысяч часов.

Но ты не гений – и, зная это, ты смеешь думать о сне?

И правда, похоже на жилье, где студенты обычно сосредотачиваются на учебе и только учебе – такой посыл исходил от этой надписи. Да и из мебели была лишь односпальная кровать, стол в углу да узехонький шкаф. Туалет, судя по всему, был общим.

Такая обстановка резко контрастировала со всем увиденным в этой Академии – прекрасным роскошным залом и светлой просторной преподавательской, как будто они символизировали два полюса – серую реальность и идеальный мир.

В шкафу висела форма, лежали несколько комплектов повседневной одежды, нижнего белья и две пары носков. На столе находились, судя по всему, учебники, различные канцелярские принадлежности и расписание. Английский, история, физкультура, танцы, музыка, уроки красоты, второй иностранный язык, домашнее хозяйство, практика, дебаты, симуляции, бизнес-психология… Сколько уж лет прошло, как она закончила школу, – и вот опять перед ней как будто знакомое школьное расписание!

– Неплохой набор, а? – спросил кто-то, открыв дверь в комнату. Это была Кан Юджин. – Тут комнаты не запираются на замок. Мало ли что может случиться… – Она улыбнулась и постучала в дверь. – Можно войти? – И тут же вошла, не дождавшись ответа, присев на край кровати – больше было и некуда. – Я Кан Юджин. Мне двадцать шесть. А тебе?

– Хан Соджон. Двадцать четыре.

– Ну-ка, посмотрим-ка на тебя… – Кан Юджин встала и осмотрела Хан Соджон со всех сторон. – М-да, подходишь по всем условиям, – заключила она и рассмеялась. Что такое могло вызвать ее смех?

– Видишь ли, при поступлении кандидаты проходят отбор…

Хан Соджон слышала об этом впервые. По словам Кан Юджин, Академия слуг придерживалась принципов чистоты крови. Потому что их придерживались главы корпораций. Оба родителя должны были быть чистокровными корейцами. Гомосексуальная ориентация также была поводом для отказа в зачислении. И то, что она уже слышала от Ли Чжонсим, – никаких повреждений на запястьях или шее, следов попыток свести счеты с жизнью. Конечно, еще одно условие – интеллект. Все ученики Академии в свое время были отличниками и первыми по оценкам чуть ли не на всю страну.

– Последнее – и, наверное, самое важное: сюда не берут чересчур красивых. Такие не станут хозяевами – скорее красивыми куклами, трофеями. – При этих словах она снова захихикала, глядя на Соджон. – Поэтому ты как раз подходишь.

Кан Юджин смеялась часто. Соджон не могла оторвать взгляд от ее смеющегося лица – как будто впервые слышала звуки смеха. Тело, словно скованное цепями от напряжения, трясущиеся зрачки, не способные поймать фокус, как у кролика перед удавом, – таким было ее состояние в последние часы. Но этот звонкий смех заставил ее расслабиться – он был словно лучи весеннего солнышка, растопившие ледяную корку страха и тревоги. Для нее это стало источником утешения в этом странном незнакомом месте. «Я тоже скоро смогу так беззаботно смеяться, избавившись от страхов перед будущим и обретя надежду…»

– Пошли обедать!

Все еще витая в этих мыслях, Хан Соджон последовала за Кан Юджин. Как только они уселись в столовой, новая подруга оживилась и, словно заведенная, начала выкладывать про Академию все, что знала сама:

– Знаешь, все ученики здесь прошли через многое – вплоть до того, что поставили свою жизнь на кон, очутившись здесь. Все жили в бедности, но были умны и талантливы: амбиции у таких большие, да только средств на их реализацию нет…

Новый семестр в Академии уже начался неделю назад. Всего было зачислено 50 учеников, по 10 в каждом классе. Получается, то, что Кан Юджин сразу угадала в Соджон ученицу из дополнительного набора, могло значить только одно: она пришла на место другой ученицы. Что же случилось с ее предшественницей? По словам Кан Юджин, медицинское обследование той ученицы выявило одну проблему… У девушки было никому не известное заболевание – нейрофиброматоз. По всему ее телу проявилась пигментация – пятна светло-кофейного цвета, потом разросшиеся в опухоли по всему телу. Такие опухоли могли возникнуть в любом месте скопления нервов и в итоге привести к деформации лица, потере зрения, а в худшем случае – и к смерти. Разумеется, она была отчислена. Девушка умоляла позволить ей остаться в Академии – но дверь неумолимо закрылась перед ней. Ей было некуда идти.

До поступления в Академию она постоянно убегала от кредиторов и коллекторов – попадись она им в руки, это означало бы верную смерть. Лучше уж самой уйти из этого мира, чем насильно, – вероятно, так она думала, темной ночью собираясь спрыгнуть с моста в воды реки Ханган. И буквально в последний момент кто-то схватил ее за руку – какой-то незнакомый мужчина. «Если я скажу, что дам вам последний шанс перед смертью, захотите ли вы им воспользоваться?» Тогда ей показалось, что этот человек сумасшедший, – но он рассказал ей об Академии слуг. Академия слуг… Неужели в мире существует такое место? Девушка посмотрела на мужчину с недоверием; но в то же время она знала, что у нее нет другого выбора, и в итоге пошла за ним.

«И куда мне прикажете теперь идти?!» Она кричала, рыдала и умоляла, но никто не стал выслушивать ее слезные просьбы и угрозы. Денег на лечение нейрофиброматоза у нее, разумеется, не было. Ее ожидала смерть от рук кредиторов – она поняла, что это тупик, и в ту же ночь повесилась. А ее место – и комнату, где она раньше жила, – заняла Соджон…

Кан Юджин закончила эту страшную историю и вздохнула.

– Ну, в этом плане я ничем от нее не отличаюсь – так же загнана в угол… – Впрочем, при этом она не стала распространяться на тему того, как сама здесь оказалась. – Я пробуду здесь несколько месяцев, а потом обязательно выберусь! Чего бы мне это ни стоило.

В подробностях рассказывает истории других учеников, а как речь заходит про нее саму – замолкает… Одно из двух: или ее историю никто не должен знать, или же она боится открыться другим. Судя по ее поведению, скорее всего, причиной было первое. Впрочем, какая Соджон разница… Гораздо важнее то, каким образом Кан Юджин может ей пригодиться – стать для Соджон источником информации в этой Академии, таившей немало секретов. Жизнь научила ее: чтобы выжить, необходимо обязательно иметь везде свои источники.

Столовая выглядела как изысканный ресторан. Соджон ожидала увидеть что-то вроде обычной школьной столовки – столы на шесть человек, выстроенные в ряд, ученики, по очереди набирающие еду себе на подносы… Но и на этот раз то, что она увидела, поразило ее воображение. Большие круглые столы, как в банкетном зале, вокруг них – мягкие стулья с бархатной обивкой. Судя по обстановке, еда здесь должна быть вкусной.

Стоило ей сесть за стол, как к ней подошла сотрудница в форме горничной с подносом в руках. Меню было словно из традиционного корейского ресторана со множеством закусок: овощной салат с соусом юдзу[2], различные виды кимчхи, абалон[3] на гриле с маслом, тушеные ребрышки с кедровыми орешками, рис и рагу из морепродуктов… У Соджон потекли слюнки при виде этого изобилия. А ведь и правда, она не ела ничего больше суток – и только сейчас осознала, что страшно проголодалась. До этого слишком нервничала, и голова ее была занята другими мыслями, – но стоило увидеть это гастрономическое разнообразие, как Соджон почувствовала урчание в желудке. Она все-таки живой человек: несмотря на постоянную тревогу, в том числе и от того, что она оказалась в этом странном и непонятном месте, в незнакомом учебном заведении, стоило увидеть эту еду, инстинкты взяли верх, и утоление голода превратилось в самую насущную проблему.

Ученики, за неделю с начала занятий уже освоившиеся в этой обстановке, неторопливо смаковали обед. Хан Соджон же, наоборот, набросилась на пищу как изголодавшая бездомная кошка. Сначала она просто запихивала ее себе в рот без разбору, и лишь несколько насытившись, смогла по достоинству оценить ее вкус. Кан Юджин фыркнула, наблюдая за тем, как ее новая знакомая спешно набивает рот. Хан Соджон решила во что бы то ни стало подружиться с Кан Юджин. Это точно поможет ей побыстрее освоиться в Академии.

Как раз в тот момент, когда она поняла, что наелась, откуда-то послышались крики и ругань:

– Ах ты, тварь! У тебя что, рот вообще не закрывается? Базар не фильтруешь?

– Ты первая меня довела!

В трех столах от них разразилась перепалка: две девушки встали и, со злостью глядя друг на друга, выкрикивали оскорбления.

– А, эти две из класса Янкиз… – Соджон вопросительно посмотрела на Юджин. – «Цель» учеников их класса – глава биотехнологической компании, при этом дикий фанат бейсбола[4]… Кстати, наш класс – Лэсси.

– Что это значит?..

– Это кличка колли нашей «цели». Потом расскажу. А то пропустим все самое интересное!

Хан Соджон же, наоборот, больше было интересно узнать об Академии, А Юджин лишь раззадорила ее, бросив обрывок информации и тут же переключив внимание на какую-то девчоночью перепалку… «Цель», владелец биотехнологической компании, фанат бейсбола, Лэсси, колли… Слова, брошенные без какого-либо контекста, звучали странно, и пазл не складывался. Соджон собиралась было расспросить Юджин, но передумала. Всему свое время. Сейчас важнее всю дорогу соглашаться с Юджин и в итоге завоевать ее симпатию.

Голоса девушек становились все громче, а выражения – все грубее.

– Да ты вообще была подстилкой своего начальника! И такая грязная девка, как ты, еще смеет…

В этот момент обе схватили друг друга за волосы. Отбросив стулья, они сцепились, словно два разъяренных быка, брыкаясь ногами и вздымая пыль; их глаза налились кровью, а лица побагровели от ярости. Ну, давай, мол, – я тебя так отделаю, что мать родная не узнает!

Они то сцеплялись, то расцеплялись, то и дело хватая друг друга за волосы. Одна из девушек извернулась и ударила вторую ногой; почувствовав уверенность в победе, она довершила атаку ударом кулака в живот, отчего вторая девушка издала крик боли и отлетела на стул, повалившись вместе с ним на пол. Атаковавшая тут же подлетела к поверженной сопернице и начала наносить удары ей в грудь.

– Что вы тут устроили? – внезапно раздался голос мужчины, видимо, преподавателя.

– Это комендант, – пояснила Кан Юджин, с живым интересом наблюдавшая за происходящим.

На нем были очки в тонкой золоченой оправе и традиционная черная накидка со стоячим воротником. В глаза Соджон бросилась длинная тонкая палка у него в руках. Невозможно было считать выражение его лица – оно было непроницаемо и лишено каких-либо эмоций.

– А ну, быстро прекратили обе!

Комендант ударил палкой по столу. Гулкий и одновременно хлесткий звук положил конец перепалке.

Поверженная ученица, пошатываясь, поднялась с пола; ее соперница стояла на месте вся раскрасневшаяся, тяжело дыша. Девушки все еще злобно смотрели друг на друга, продолжая драку у себя в головах. Их глаза горели огнем – в них плескалась смесь гнева, отвращения и презрения. «Еще посмотрим, кто кого…»

– Меня не волнует, по поводу чего была драка. Вы что, забыли, что запрещено оставлять следы и шрамы на лице? – Комендант еще раз ударил палкой по столу. – Вы обе получаете штрафные баллы. Еще раз такое повторится – и будете отстранены без предупреждения. А сейчас – бегом по своим комнатам!

Его слова как током ударили двух учениц. Они притихли и, склонив головы, молча направились за ним в сторону общежития.

Штрафные баллы Соджон еще могла понять, но наказание отстранением? Что это вообще должно значить? В спортивных соревнованиях, когда игрока отстраняют, он не только не может принимать участие в соревнованиях, но и удаляется с места их проведения. Тогда в случае Академии… значит ли это, что в таком случае ученики отстраняются на некоторое время от занятий? Или же… они вообще отчисляются?

Ладно, все эти думы без толку – она не узнает, что же таится за этими страшными словами, не случись это с кем-нибудь из учеников на деле. Хан Соджон прогнала подобные мысли и вернулась к еде, оглядывая смеющихся и разговаривающих учеников, пока не заметила ученицу, сидящую в одиночестве.

– Почему только у нее другое, особенное меню? – шепотом поинтересовалась она у Кан Юджин и еще раз взглянула внимательно на девушку, сосредоточенно поглощающую расставленную перед ней еду: суп из водорослей и говядины да кашу с тыквой на воде. Ее бейджик гласил: «О Юнджу».

– Несколько дней назад она сделала аборт, – также шепотом ответила Кан Юджин. Только теперь Соджон обратила внимание, что Юнджу одета в короткий пуховик – хотя была ранняя весна, да и в комнате было довольно тепло. – После аборта надо как следует следить за здоровьем, иначе потом придется страдать от последствий всю жизнь.

Внезапно Соджон вспомнила операционную. Ли Чжонсим вроде упоминала, что ее специальность – гинеколог, а значит, Юнджу, скорее всего, оперировала именно она. Хан Соджон невольно вздрогнула. В Академии ученики в основном женского пола… Что, именно поэтому врач был выбран из числа гинекологов? Вполне вероятно, что и до О Юнджу ученицы делали аборты здесь, в Академии. Хан Соджон невольно подумалось, как здесь, под землей, совершались в тайне аборты, и нерожденные жизни просто стирались без последствий, как будто их никогда не существовало… Да, здесь и правда может произойти все что угодно, и никто за пределами Академии об этом не узнает.

Как же они тогда избавлялись от плодов, выскобленных из тел девушек? И о чем только думала Юнджу, когда решилась поступить в Академию? Соджон вспомнились слова Юджин о том, что все ученики здесь прошли через многое – наверное, и у Юнджу были свои обстоятельства и ей было некуда идти. Соджон хотелось расспросить об этом, но она понимала, что сейчас, возможно, не самое лучшее время для этого.

– Ты доела? Тогда пошли.

Вместе с Кан Юджин они направилась к столу, где сидела О Юнджу, и уселись перед ней. Юджин протянула ей маленький сверток.

– Держи, это пищевая добавка с содержанием железа. Тебе это сейчас точно пригодится.

– Будешь совать нос не в свое дело, допрыгаешься, – проворчала Юнджу, но тем не менее с благодарностью взяла у нее добавку.

– Это я стащила из врачебного кабинета, – с торжеством произнесла Юджин. Юнджу хихикнула. Ей было все равно, шутка это или нет.

– Знаешь ее? Новенькая…

– А ты у нас как – без изъянов? – С этими словами Юнджу ткнула пальцем в Соджон.

М-да, не слишком располагающее к себе приветствие при первом знакомстве. Юджин многозначительно посмотрела на Юнджу. Хан Соджон изучила лицо Юнджу – на нем не было выражения враждебности; вероятно, она просто хотела посмотреть на ее реакцию, так что необходимости махать кулаками не было.

– А если и с изьянами? Что, показать? – Выражением лица она дала понять, что может постоять за себя.

– Нет уж, спасибо. – В голосе Юнджу сквозила шутливость; да и стала бы она затевать разборки прямо здесь, когда ее тело восстанавливалось после аборта? Эта реплика, наоборот, была как протянутая рука, символизирующая миролюбивость.

Раньше Юнджу была стюардессой. Она мечтала летать сквозь пространство, обгонять время и в день как бы проживать больше, чем люди на земле, в сутках которых ровно 24 часа. Почувствовать вседозволенность – спокойно сновать из сегодня во вчера, стирая границы между ними. Она решила обязательно купить шлем викинга с рогами и повесить его у себя в комнате, когда достигнет конца земли в Северной Европе. Планировала собрать все неиспользованные отпускные и проехать по Транссибирской магистрали с востока и на запад, и потом дальше, до самой Атлантики…

Но это были лишь мечты; в реальности она летала на внутренних рейсах – из Сеула в Пусан и обратно, и так шесть раз в день. Надев неудобные каблуки, развозила еду по салону. Каждый раз ей обязательно встречались скандалисты, и приходилось потакать каждой их идиотской прихоти. Это было гораздо сложнее, чем работать официанткой в ресторане. Ее работа по сути ничем не отличалась от работы горничной. Мечта уже казалось недостижимой. Поэтому Юнджу оставила работу стюардессой и стала инструктором по пилатесу. Она преподавала мужской пилатес в элитной студии в престижном районе Каннам. Там и встретила своего будущего мужа.

Тот много путешествовал по работе – по его словам, занимался развитием сети курортов и отелей за границей. Он обладал хорошим чувством юмора и всегда привозил из командировок забавные истории.

Однажды, выполняя упражнения со штангой, муж рассказал о том, как, возвращаясь из командировки на Филиппины, стал свидетелем перепалки между пожилыми женщинами, сидевшими у прохода. У одной из них куда-то исчезли из кармана пятьдесят песо[5], и она подозревала в этом своих соседок; те утверждали, что не трогали деньги. В итоге все начали рыться в своих чемоданах, вытащив их прямо на середину прохода. Стюардесса пыталась успокоить их, но без толку. Тогда она начала узнавать у других пассажиров, нет ли у кого филиппинской валюты. У мужа как раз нашлись пятьдесят песо, и он отдал их. Пятьдесят песо на тот момент примерно равнялись 1000 вон в корейских деньгах[6].

– Если б не я, они бы так и ссорились…

Однажды, когда он бродил по мангровой роще во время тура по территории курорта, его искусали песчаные мухи, а они во много раз опаснее других кровососущих. На его ногах не осталось живого места – зуд от укусов был нестерпимым, и он расчесал себе ноги до крови. Юнджу сделала ему примочки со льдом. Он внимательно посмотрел на нее и приступил к упражнениям. Они выполнялись на тренажере, напоминающем кровать с высокими стойками: нужно поднимать железную панель ногами за счет пресса, не отрывая голову и поясницу от платформы. Упражнение позволяет качать пресс и ягодицы. Когда Юнджу объясняла это, он внезапно сделал ей предложение.

Приготовления к свадьбе были поспешными. Они купили в складчину небольшую квартиру в одном из так называемых «новых городов», спутников Сеула, и записали ее в собственность О Юнджу – таким было его желание. Свекра и свекровь она видела всего один раз перед свадьбой; выйдя на пенсию, они переехали и теперь жили в Таиланде. По их словам, в Чиангмае, где они обосновались, и международная больница была, и проживало много иностранцев, и климат был комфортный – весенняя погода стояла круглый год. Каждый день они заключали пари на угадывание числа: пролетающих птиц, например, или сколько раз засмеются играющие неподалеку дети. Проигравший должен был мыть посуду.

Прошло три месяца со свадьбы, а муж все отодвигал официальную подачу документов о заключении брака. Вскоре Юнджу выяснила причину такого странного поведения: оказалось, у него уже есть жена и дети. И причина его постоянного отсутствия дома была совсем не в частых командировках…

– Прости, Юнджу, прости меня… я поступил так, потому что и правда люблю тебя. Я понял, что умру, если тебя потеряю.

Она чуть не засмеялась в голос от этих слов. Устроил этот спектакль, эту подставную свадьбу, потому что любит! Потому что боялся потерять…

Деньги, которые он внес за квартиру, были получены под залог этой самой квартиры, – которая была оформлена на имя О Юнджу. Он был осторожен и нигде не оставлял следов. Ее сердце, ее любовь были уничтожены и растоптаны – он, по сути, превратил ее в свою наложницу. В первые месяцы после свадьбы, во время, которое должно было стать самым счастливым, ей пришлось пережить настоящий шок и предательство. Свекор и свекровь, те самые, которые любили все считать, оказались нанятыми актерами. Наверное, полученные за свою роль деньги они скрупулезно пересчитали несколько раз.

Шок, обрушившийся на Юнджу, сломил ее. Она отказалась от пищи и целыми днями рыдала, чувствуя, как ее сердце превращается в камень, и пытаясь собрать и склеить осколки своей мечты. В дверь, на которой она сменила замки, несколько дней подряд звонил ее «муж», но она не открыла.

Однако в глубине души Юнджу тосковала по нему. С одной стороны, она мечтала о том, как все вернется на круги своя и они снова смогут жить вместе счастливо. С другой стороны, холодный разум подсказывал ей выбрать месть. И именно в момент ее душевных терзаний на телефон поступил звонок; номер абонента был скрыт. Этот звонок сообщил ей о возможности поступления в Академию слуг.

В итоге Юнджу выбрала месть. Но она не свершается просто так, к ней нужно готовиться. Для того чтобы растоптать и уничтожить человека, причинившего ей так много боли, ей нужно обладать силой и властью. И она знала, что выпуск из Академии позволит обрести эту силу и власть и поставить его перед собой на колени. И это будет только начало мести…

Решение об аборте далось ей легко. Было нестерпимо больно, будто тело жгли раскаленным железом, но ради своей будущей мести она смогла это вытерпеть. Когда из ее утробы выскабливали остатки плода, Юнджу сдержала слезы и навсегда попрощалась со своим прошлым. Так было нужно – чтобы со стократной силой отомстить мужчине, сломавшему ей жизнь.

– Что мне на тебя смотреть… Ты уж прости, но я обязательно выпущусь, а ты для меня – всего лишь лестница, по которой я дойду до выпуска. Нет, ступенька лестницы, – так она сказала Соджон, проглотив остатки пищевой добавки.

Выпуск… Прошла всего неделя с момента ее поступления, а Юнджу уже думает о выпуске. В чем же причина? Может, ей доступна какая-то информация об Академии, о которой не знают остальные? Но разве это справедливо?

А если дело не в этом, то все очевидно. Просто она думает, что стоит ей выпуститься, как все тут же решится – она войдет в семью главы корпорации и станет ее хозяйкой. Зашла в дверь Академии, выпустилась – вышла через другую дверь, и все, готово… Только вот она думает лишь о результате и не учитывает сам процесс.

Главное ждет их между двумя дверьми. Как сказано, выпуститься сможет только один из класса. О Юнджу была готова на все – даже на аборт, – чтобы стать этим единственным выпускником. «Смогла бы я на такое решиться?» При этой мысли у Соджон по спине пробежал холодок.

– Ступенька… Вспомогательный механизм… Обслуживающий персонал… Да, так и буду тебя называть. Потому что я – главная героиня. – О Юнджу хихикнула.

Хан Соджон только вздохнула.

Они вышли из столовой и прошлись по территории Академии – Кан Юджин впереди, Соджон за ней. На той стороне, где располагалось общежитие, не было ничего примечательного. Впрочем, то же можно было сказать и про учебный корпус – классы общеобразовательных предметов, класс музыки, рисования… Ну, разве что выглядели они гораздо более роскошно, чем в обычных учебных заведениях.

– А тут вот музей.

Там, куда указала Кан Юджин, оказалась дверь, открывающаяся в обе стороны, как в кинотеатре.

В таком месте – и свой музей! Музей – место, где замирает само время, законсервированное в форме различных экспонатов. Место, напоминающее нам о том, что человечество – это совокупность бесчисленных прожитых в разное время жизней, тайный ход сквозь время и пространство, соединяющий нас с прошлым. Стоит зайти, как послышится поскрипывание старых половиц. Этот звук придаст временное измерение даже слуховым ощущениям. Как в старом школьном классе, впереди будет висеть темно-зеленая доска, слева от нее – девиз, а справа над доской – старый государственный флаг. От парт и стульев будет исходить этот характерный запах – запах старого дерева, а в центре будет обязательно стоять старая ржавая печка из тех, которые топили еще угольными брикетами. На ней будут обязательно стоять несколько жестяных коробочек с обедом. На стенах – информационные стенды с историей заведения, важными событиями и предметами, используемыми в Академии. Так она себе это представляла…

Но ничего этого здесь не было.

Музей был похож на великолепную галерею. Холодная текстура элегантного черного мрамора, освещение с правильным сочетанием оранжевых и желтых тонов. Каждый отдельный экспонат был подсвечен отдельными светодиодными лампами для придания акцента. Все здесь как будто источало гордость за историю Академии.

На одной из стен висели фотографии ректоров, а на противоположной – выпускников.

– Эта женщина!.. – У Соджон аж рот открылся от удивления.

– Ага, супруга главы одной из крупнейших корпораций. Другие выпускники тоже, разумеется, не последние люди.

С другой стороны висела большая фотография старого корейского флага в рамке, над ним – герб Академии. Две руки, держащие цветок. Цветок с пятью лепестками, который Соджон будто уже где-то видела… И тут она поняла где.

В передней части выставочного зала висела фотография императора Корейской империи Коджона в натуральную величину. А на гербе императорской династии был изображен цветок сливы, тот самый, с пятью лепестками! Тогда герб Академии можно истолковать так, словно Академия поддерживала императорскую семью. Как это понимать?

Вопрос разрешился, стоило ей прочитать историю Академии.

В 1894 году, во время правления в Корее вана[7] Коджона, были приняты реформы Кабо: была провозглашена независимость от Китайской империи, упразднялась система круговой поруки, рабства и экзаменов на чиновничьи должности, а также запрещались браки в раннем возрасте. Тогда же глава Королевской академии, Чо Мальсим, покинул стены дворца и основал Академию слуг. Он рассчитывал, что с отменой системы рабства и появлением в Корее большого числа иностранцев слуги, получившие специальное образование, будут пользоваться большим спросом.

В честь открытия Академии Чо Мальсим получил в дар от императора Коджона флаг Корейской империи; развернув его, он обнаружил адресованное ему письмо от императора, аккуратно перевязанное шелковой лентой:

«Нынче для нашего отечества настали трудные времена, и враги окружают нас со всех сторон. Горести и плач моего народа, слышимый изо всех восьми провинций нашей земли, не дают мне спать по ночам. Тебя же, покинувшего дворец и вставшего на новый путь, я прошу: стань лучом надежды для нашего государства».

Вот на чем зиждилось доверие, оказываемое императорской семьей Академии, – на этом самом письме, которое ныне хранилось в стеклянном футляре на высоком постаменте в центре выставочного зала. Под письменами, выведенными тушью, стояла печать императора Коджона.

– Я тоже удивилась, когда увидела его в первый раз. Кто бы мог подумать, что у нашей Академии такая длинная история… – На этот раз Юджин указала на стенд с достижениями заведения.

8 октября 1895 года была убита королева Мин; подробности этой страшной трагедии не до конца известны и по сей день, но говорили, что в убийстве был замешан занимавший на тот момент пост посланника Японии в Корее Миура Горо, а также японские дипломаты и военные. В то время одна из выпускниц Академии служила в качестве переводчика при помощнике японского консула Хоригути Кумаити. Убираясь в кабинете хозяина, в одном из ящиков его кабинета она обнаружила письмо чрезвычайно важного содержания и тут же доложила о нем в Академию. «Проник в королевские покои. Королева устранена», – значилось в нем. Девушка сразу догадалась, что речь идет о королеве Мин. «Сделать это было на удивление несложно», – писал Хоригути; вместе с этим он перечислял всех тех, кто был замешан в убийстве. Это письмо на следующий день японский дипломат отправил своему приятелю Такехико Садамацу.

Служанка запомнила все имена в письме. Академия же сообщила их все руководителю повстанческого движения, вызванного жестоким убийством королевы и направившего свой гнев на японцев. Они жестоко мстили тем, кто был замешан в убийстве, – однако, несмотря на их старания, высокопоставленные лица успели бежать в Японию и остались безнаказанными. Повстанцы вывешивали головы убитых на воротах полицейского управления. Много лет спустя это самое письмо обнаружил американец японского происхождения и исследователь Стив Хасегава в антикварной лавке.

В марте 1932 года Ким Гу из Временного правительства Кореи отправил группу корейских патриотов, включая Ю Чжинмана и Ли Докжу, в Корею для убийства японских чиновников, в том числе генерал-губернатора Кореи Угаки Кадзусигэ. В то время при последнем служила старшей горничной выпускница Академии Пэк Исин. Она должна была дать ключевую информацию о расписании Угаки, внутреннем устройстве дома и времени, которое он проводил в нем, и передать ее Ю Чжинману. К сожалению, их план был сорван, когда 7 апреля его арестовала японская полиция. В июле того же года Ю был приговорен окружным судом Хэджу к шести годам тюремного заключения. В 1990 году он был награжден орденом «За заслуги перед Отечеством».

– Неужели все это правда?

Хан Соджон была поражена. Сцены из истории Академии отчетливо пронеслись у нее в голове, словно кадры фильма. Каково было той девушке, Пэк Исин? Она была информатором, передавала информацию, а когда ее сообщника схватили, продолжила работать как ни в чем не бывало… Это было все равно что ходить по острию ножа. Жертвовать собой ради страны, переживающей темные времена… Смогла бы она сама так?

Даже не верилось, что Академия играла роль тайной разведки. Музей был наполнен рассказами об участии Академии в каждой странице истории, начиная с освободительного движения и Корейской войны, заканчивая эпохой Ёсин и демократизацией Кореи. Неужели Академия, в которую она попала, была таким местом? Хан Соджон на мгновение погрузилась в размышления, которые прервала Кан Юджин:

– Ну что, каково это, оказаться в месте с такой историей и традициями?

– Традиции? История? Да какой нам с них прок! – ответил вместо Хан Соджон другой голос. Девушки обернулись – это была женщина средних лет, одетая в элегантный костюм. Атмосфера мгновенно накалилась.

– Здравствуйте.

– Это же ректорша, ректорша! – успела шепнуть на ухо Кан Юджин.

– Вам что, есть куда пойти и рассказать о такой распрекрасной Академии со старыми традициями и долгой историей? – Усмехнувшись, женщина оглядела музей. – Снести бы этот музей начисто… Ваша форма тоже слишком аляповата. Со следующего набора надо бы ввести новую. – Она с долей раздражения оглядела Хан Соджон и Кан Юджин. – История… Предыдущие ректоры развели дел. Нечего об этом думать! Ваш удел – или стать хозяйкой, или жить и умереть где-нибудь в сточной канаве. Имейте это в виду – и помните, что нужно делать, чтобы здесь выжить.

Она шагнула к Хан Соджон, приблизившись к ней вплотную, словно дразня.

– Тебе-то некуда идти. Здесь прячут таких, как ты. Если уж попала сюда, будь добра вести себя подобающе и следовать целям нашей Академии. Думаешь, все так просто? Как знать, может, будет и похлеще, чем в мире за стенами…

От этих слов по всему телу Соджон побежали мурашки. Впервые она до конца осознала: тут о ней знают всё, всю ее подноготную… Всю ли? Неужели ректорша знает о Ким Хёнсу и обо всем остальном?

Ее слова звучали скорее как предупреждение, чем как совет. Соджон была как кролик перед удавом. Стань хозяином или загнивай в канаве… Слова ректорши эхом отзывались в голове:

– Сейчас-то чего так трястись? Кто знает, может, тебе суждено стать лучшей и выпуститься… Ты можешь не догадываться, на что способна. В любом случае все зависит от тебя. И да, как будете выходить, закройте дверь. – С этими словами ректорша покинула их.

– Ее прозвище – Бешеная Лиса. Подходит ей, скажи? Это как в школе: в классе обязательно хоть одна да была такая, бешеная. – Юджин хихикнула. – Знаешь, как ее зовут? Чон Ихва. Ихва как «цветок сливы», – добавила она, указывая на герб Академии. – Сменила имя, как стала ректоршей. Ну, чтобы вроде как полностью отождествляться с Академией.

– Это что, как английская королева, которая заявила, что она замужем за Англией? Наша ректорша тоже замужем за Академией? – В голосе Хан Соджон сквозила ирония.

– Эй, а ты смешная!.. В любом случае не обращай внимания на истерики этой старой девы и просто избегай ее по возможности.

Юджин закрыла за ними дверь и увлекла Соджон за собой, уверяя, что нужно спешить в самое важное в Академии место.

– Самое важное место? Что это?

– Сама подумай. Куда ты чаще всего бегала на переменках, когда училась в школе?

Откуда Соджон было знать про такое – она в принципе никогда не любила школу и ничего в ней…

– Смотри. Вот оно.

Ну естественно. Самое любимое учениками место. Буфет. Внезапно слова Юджин ее как будто убедили: да, и правда, самое важное и нужное место!

Они зашли в буфет. Его помещение было больше любого супермаркета! Легче было сказать, чего там не было, чем перечислять то, что было. Продукты из органических ингредиентов, гигиенические принадлежности, канцелярия, гаджеты и даже техника для обучения. Наступи чрезвычайное положение, на запасах этого «буфета» можно будет спокойно прожить полгода, а то и больше. В общем, шикарное место.

– Если поставишь тут подпись, сможешь забрать из этого магазина все что угодно. – Юджин отсканировала QR-код с коробки настольной игры в ее руках и расписалась в электронном журнале учета, лежавшем на столе. – Но, несмотря на это, нельзя есть все, что захочется. Тут регулярно проверяют вес – если наберешь десять процентов, заставят сидеть на диете.

Очутившись здесь, в буфете, Соджон на некоторое время почувствовала себя расслабленно. Она взяла с полки плитку горького шоколада и положила кусочек себе в рот. Нет ничего лучше шоколада, когда чувствуешь, будто на тебя надели скафандр и ты задыхаешься в нем, а он тянет тебя ко дну.

Шоколад таял во рту. Соджон на мгновение представила себе другую жизнь: как она неторопливо принимает ванну, закутывается в белый, пушистый, пахнущий солнцем махровый халат, попивает послеобеденный чай, как это делают британцы, ест сладкое печенье, будто ей некуда торопиться и не нужно ничего делать. Только в этот момент она, смакуя кусочек шоколада, задумалась о том, какая жизнь ей суждена, стань она хозяйкой.

* * *

Солнца не было, для них оно никогда не заходило и не всходило, так что сложно было определить, который сейчас час. Здесь время определяла сама Академия.

В 11 вечера лампы, ярко светившие в течение «дня», были погашены, так что единственным источником света остались лишь неяркая подсветка в коридорах и аварийное освещение. Сквозь тонкие стены общежития проникали звуки, а за дверью слышались шаги – надзиратель патрулировал окрестности до полуночи.

Сон все не приходил. Неясная тревога будто заполнила легкие и не давала вздохнуть полной грудью. В голове роился миллион вопросов.

Академия слуг… Допустим, выпустится она – а как стать хозяйкой? И если не выпустится – что тогда? Сможет ли она хотя бы выйти живой? А выйдет – что дальше, куда идти? Если, как говорила ректорша, она выпустится – сможет ли зажить новой жизнью, окончательно распрощавшись с прошлым? Как Академия это сможет ей гарантировать?

Хан Соджон все ворочалась с боку на бок. Стояла сплошная тишина, словно тьма поглотила все звуки, словно весь мир умер. В такой тишине сами собой в голову лезли мысли о далеком прошлом. Как забавно устроен человек – стоит ему очутиться одному, в тишине, – и он сразу начнет размышлять о своем прошлом… В ее голове одна за одной проносились сцены минувшего.

Та кровь. Красная, до жути яркая.

Хан Соджон вспомнила эту сцену – и кровь Ким Хёнсу. Она пыталась избежать такого поворота событий, но все в итоге обернулось вот так…

Ким Хёнсу был владельцем компании, в которой работала Хан Соджон. «Флайшип корпорейшн». Компания, которая в буквальном смысле производила летающие корабли.

– Обычно они способны планировать над поверхностью воды на высоте пять-десять метров, и всё. Наши же могут подниматься на двести метров! Скорость практически сравнима с самолетом. Так что добраться таким кораблем из Пусана до острова Уллындо за семьдесят минут – плевое дело.

Ким с гордостью говорил о своем детище. Проект по разработке летающего судна получил статус проекта государственного значения от Министерства морских дел и рыболовства, а вместе со статусом – несколько сотен миллионов вон инвестиций. Офис в Сеуле по совместительству выполнял роль исследовательского центра. Завод находился на побережье острова Коджедо. Исследовательский центр был весь завален чертежами, похожими на секретные схемы, на которых было изображено нечто, похожее одновременно и на корабль, и на самолет. Сам же офис был довольно скромный – только самая необходимая мебель. Хан Соджон отвечала за внутренний документооборот этой компании.

– Соджон, не занята? – однажды спросил у нее Ким Хёнсу. – Хотел предложить вместе съездить на завод на Коджедо.

Она несколько лет проработала в офисе, но на заводе ни разу не бывала. Яркое солнце, свежий морской бриз, побережье… Конечно, ей хотелось там побывать.

– Да, я согласна.

Летающее судно потрясло ее воображение. Это было ошеломляюще – видеть его в реальной жизни, а не только на фото и видео. Корабль размером чуть больше яхты, с изящными крыльями, как у самолета, и пропеллером, прикрепленным к заостренной передней части. Корабль легонько покачивался на волнах, в нем отражались голубые небо и море – весь мир, казалось, слился в одно целое.

– Садись. Сегодня прокачу тебя, как почетную гостью, – сказал Ким Хёнсу, сам забираясь в корабль. Соджон осторожно перешагнула за борт, и Хёнсу завел двигатель: лодка тронулась.

Все было взаправду!

Не прошло и минуты, как корабль поднялся над водой. Он не двигался по волнам, а плыл над ними, рассекая воздух. В голубых волнах появлялись и исчезали большие и маленькие острова, а прибрежные скалы купались в нежном свете заходящего солнца.

Но что-то как будто было не так. Хёнсу же говорил, что корабль может летать на высоте двухсот метров над поверхностью воды. Может, тот специально пока летит так низко? Корабль едва отрывался от поверхности метров на пять, а затем возвращался в исходное положение. Хан Соджон хотела было спросить, в чем дело, но сдержалась: наверное, на это есть какая-то причина. Но эти мысли явно читались на ее лице.

– Задаешься вопросом, почему это мы не взлетаем выше? – предупредил ее вопрос Ким Хёнсу. Соджон, не ответив, лишь внимательно посмотрела на него. – Это была моя ключевая разработка – технология, позволяющая высоко взлетать даже без взлетной полосы. – Он тяжело вздохнул с помрачневшим выражением лица. – Как ты можешь видеть, ничего не вышло. Мой проект был идеален, но воплотить его в жизнь не удалось.

Соджон не знала, что ответить. Пока она пыталась подобрать слова, раздался звонок – ей позвонили из офиса в Сеуле.

– Да? Слушаю. Что-то случилось?

Она не сразу поняла смысл того, что ей озвучил глава офиса. Мол, туда ворвались сотрудники прокуратуры с ордером на арест и ищут ее. Ей предъявляется обвинение в хищении и растрате бюджетных средств. Более 10 миллиардов вон поступили на ее счет со счета компании и бесследно исчезли.

– Что вы такое говорите? – удивленно спросила Соджон и перевела взгляд на Ким Хёнсу. Тот курил сигарету, глядя на далекое небо. И тут она вспомнила странную просьбу, с которой он обратился к ней где-то полгода назад. «Разработка отстает от плана, поэтому с бюджетом возникли некоторые трудности… А тут еще корпоративные и прочие налоги… В общем, такое дело: хочу хранить наш операционный бюджет на отдельном счете. Можно иногда я буду переводить средства из бюджета на твой счет? Суммы там небольшие, сравнимые с арендой офиса, – ну, там, около нескольких десятков миллионов…»

Еще тогда Соджон почувствовала, что что-то тут нечисто, но что ж… Раз он сам будет распоряжаться этими средствами, проблем возникнуть не должно. Да и потом, через ее счет будут проходить лишь небольшие суммы, так что все будет в порядке.

Поспешно закончив разговор, Соджон спросила Ким Хёнсу:

– Вы знаете, что происходит?

– Нашему проекту конец, – сказал тот, не оборачиваясь к Соджон. Выбросил дотлевавшую сигарету и закурил новую. – Послушай, я все знал с самого начала. Про то, что твой диплом и все твои документы – подделка…

Разговор принимал странный оборот. Ее сердце словно сжали раскаленными клещами.

– Стоит мне только рассказать всем об этом, и ты отправишься в тюрьму. Так что если сейчас немного потерпишь, всю оставшуюся жизнь я буду тебе помогать.

– То есть… Вы растратили средства компании и просто свалили все это на меня?! – В ее глазах помутнело. Она схватила Ким Хёнсу за шиворот. – Как вы могли так со мной поступить?!

Хан Соджон, в жизни ни разу не проронившая ни слезинки, разрыдалась. Ей хотелось кричать от отчаяния. Она трясла Ким Хёнсу, сама сотрясаясь от гнева и ужаса.

– Ну нет, так дело не пойдет… Я все расскажу! Я сама пойду в прокуратуру и честно расскажу, как было! Когда вы сказали, что будете переводить деньги на мой счет, я все записала на диктофон! Никогда не знаешь, что может произойти, – вот я и… Так все узнают, что это вы использовали мой счет!

Ким Хёнсу отвесил Соджон пощечину.

– Отдавай мне живо свой телефон.

Соджон, стиснув зубы, со всей силы толкнула наступающего на нее Ким Хёнсу. От толчка он отпрянул и в тот же момент упал, поскользнувшись на мокром покрытии. Падая, ударился головой о стальное ограждение борта. Раздался глухой звук удара.

Тело Ким Хёнсу затряслось в судороге, он осел и опрокинулся на спину. И больше не двигался. Упал на спину, а затем перестал двигаться. Соджон, испугавшись, бросилась к Ким Хёнсу и стала трясти его. Тот не шевелился. На пол стекала темно-красная кровь.

– Господин Ким!

Она закричала, но мужчина не отзывался. Мертв… Неужели он мертв? Хан Соджон застыла на месте.

В этот момент зазвонил телефон. Кто это мог быть? Глава офиса? Пожалуйста, пусть он скажет, что произошла какая-то ошибка… Девушка посмотрела на экран телефона. Это был не он. На экране высветилось имя вызывающего абонента: Ли Джинук.

– Ого… Это что, ты теперь мне на звонки отвечаешь? Алло? Ты тут?

Хан Соджон всхлипнула.

– Помоги мне…

Так она и просидела, не шевелясь, на одном месте в ожидании Джинука. Прошло всего несколько часов, но казалось, что минула целая вечность. Может, думала Соджон, это и есть ад, и ей теперь никогда из него не выбраться. Размышляя так, она сидела, дрожа всем телом, у остывшего трупа Ким Хёнсу.

Когда Ли Джинук наконец прибыл, девушка была морально обессилена и едва могла держать голову. Пытаясь отдышаться от бега, Ли Джинук запрыгнул на судно.

– Что происходит? – Хан Соджон не ответила, и тогда он оглядел корабль и лежащего без движения Ким Хёнсу. – С тобой-то всё в порядке?

Он принес одеяло из каюты и накинул ей на плечи. Хан Соджон дрожала так сильно, что на это было страшно смотреть. Ее взгляд был пустым, словно она не видела Ли Джинука и не слышала его голоса. Из глаз текли слезы, зубы клацали.

– Хан Соджон! – Ли Джинук схватил ее за плечи и встряхнул. – Возьми себя в руки!

Ее взгляд был затуманен, и было невозможно понять его направление – он лишь бесцельно блуждал, как у человека, потерявшего всякую волю к жизни.

– Посмотри на меня. Посмотри на меня! – Ли Джинук ударил Соджон по щеке. И только тогда девушка ясно взглянула на него.

– Теперь я убийца! Моя жизнь кончена! – закричала она. Это был крик отчаяния, вой – так кричат, оказавшись на грани жизни и смерти.

– Что, если я скажу, что для тебя есть безопасное место? Отправишься туда?

– Куда? Для меня уже нигде не будет безопасно.

– Ты все поймешь, когда окажешься там. Место, которое убережет тебя от конца в жизни. Место, где можно начать все сначала.

Ли Джинук положил руку на плечо Хан Соджон. Та смотрела на Ли Джинука и не видела, что происходит за ее спиной, там, где лежал Ким Хёнсу. В этот момент «покойник» издал тихий вздох и пошевелил пальцами. Ли Джинук, заметив это движение, обнял Соджон так, чтобы она не могла этого увидеть…

Что же в итоге стало с Ким Хёнсу?

Облокотившись об изголовье кровати, девушка уставилась в темноту. На душе было неспокойно, тело еще больше сжалось от напряжения. Она не могла знать ни что стало с Ким Хёнсу, ни что вообще происходило за пределами Академии, – и от этого было еще тревожней.

Из глаз потекли слезы. Соджон прикрыла рот рукой, чтобы ее всхлипов не было слышно. Слезы падали на пол, словно капли яда. Из горла вырвался сдавленный звук, подобный лаю. Страх, острый и бесформенный, когтями впился в ее сознание, огромным клубком свернулся у нее в груди, завладел всем ее существом.

А Ли Джинук?.. Он сказал, что последует за ней. Известно ли ему обо всем, что случилось с ней после того, как она покинула то самое место? Он сказал, что здесь Соджон сможет все начать сначала. Сможет ли?.. Вместе с отчаянием где-то внутри нее бушевала неистовая, как крик, надежда. Она резко выдохнула. Подумала о Ли Джинуке. И сами сабой нахлынули воспоминания об их первой встрече…

Впервые Соджон встретила его, когда жила в маленьком городке неподалеку от Вонджу, в магазине лотерейных билетов, где она была постоянным посетителем. Магазин «Лотерея удачи». Ли Джинук за прилавком. Он даже не взглянул на Соджон, когда раздался звук колокольчика и она зашла в магазин.

– Мне, пожалуйста, лотерейных билетов на двести тысяч. Половину для активной, половину – для пассивной[8].

Ли Джинук, сидевший в самом углу прилавка, наконец посмотрел на нее.

– О, так это ты?

На его школьной форме было вышито имя: «Ли Джинук». Ученик третьего[9] класса старшей школы Джинъян, вошедший в сотню лучших в стране. Городок был маленький и полнился слухами, так что такой факт быстро разнесся по округе. И этот самый Ли Джинук по совместительству являлся сыном владельца магазина лотерейных билетов – тогда она об этом и узнала. И первое, что услышала от него: «О, так это ты?»

– Я слышал, есть тут одна старшеклассница, которая каждую неделю покупает билеты на двести тысяч…

Хан Соджон снова посмотрела на его вышитое имя, размышляя, не сдаст ли он ее, школьницу, покупающую лотерейные билеты.

– Знаешь же, что запрещено покупать билеты больше чем на сто тысяч.

– Дайте, пожалуйста… – Хан Соджон опустила голову.

– Ты что, все деньги, заработанные в магазине, сюда приносишь? – спросил Ли Джинук, пересчитывая билеты.

Девушка удивилась – откуда он знает ее имя?

– Бейджик на форме, – пояснил он. – А зачем это ученице школы так много лотерейных билетов? – Протянул билеты, так что Соджон хотела было уже взять их, но замешкалась от его вопроса. Она одарила его пронизывающим взглядом. – Спокойно, спокойно… Сейчас, минуту.

Он зарегистрировал все билеты, и Соджон уже было собиралась выйти из магазина, но тут Джинук ее остановил. Он вышел из-за прилавка и приблизился к ней. Густые брови, рот растянут в улыбке… Он протянул руку.

– Дай мне свой номер. Я тебе каждую неделю буду подбирать лотерейные номера!

Хан Соджон с подозрением посмотрела на него. Это еще что такое?

– Я сын владельца лотерейного магазина, уже с десяток лет в этом деле верчусь. У выигрышных номеров есть особая схема. Ты же знаешь, что я в этом районе известен как неглупый парень?

Она-то уж знала. А еще знала, что не стоит полагаться на добрую волю других, которая может ежеминутно меняться. Юношеские годы научили ее не верить людям. Ее опыт подсказывал, что не стоит надеяться на чужую милость. Когда кто-то предлагает услугу, надо уметь сразу увидеть истинную цель такой услуги и ее цену.

– Ой, да не подкатываю я к тебе! – рассмеялся Ли, всем своим видом показывая, что он и подумать о таком не мог.

Ну конечно. Это вряд ли. Ей даже стало несколько стыдно за такие мысли. Но если дело не в этом, то что ему могло быть нужно? Он видел ее впервые… И Соджон дала ему свой номер – может, он и правда что-то знает про выигрышные номера, а если так, то было бы очень неплохо!

Каждую неделю Ли Джинук посылал ей номера, которые, по его расчетам, могли выиграть. Но каждый раз ошибался. Все деньги, которые она зарабатывала на подработке, до рассвета моя посуду в кафе, раскладывая товары в магазине, – 200 000 вон, – расстворялись в воздухе.

А на что она рассчитывала? Так было всегда, и хуже стать не могло. Самым тяжелым было то, что один день сменялся точно таким же, и будущее не сулило перемен к лучшему. Но каждый раз ей становилось легче на душе, когда она получала сообщения от Ли Джинука. Вместе с номерами он посылал ей короткие сообщения: «Удачи!» или «Желаю выигрыша!» вместе со смайликом, изображающим салют. Может, благодаря этому у нее были силы смеяться каждый раз, когда она оставалась ни с чем…

Ли Джинук, сын владельца магазина лотерейных билетов… Это с его подачи она оказалась здесь. Может, в этот раз, в этой лотерее ей повезет? Успех здесь, в Академии, – он так же непредсказуем, как успех в лотерее?..

Лежа в кровати, Соджон разглядывала потолок. Так и проворочалась до самого утра, потеряв счет времени. За дверями стало шумно. Настало время узнать, счастливый это был лотерейный билет или нет. Она встала, открыла дверь и вышла из комнаты.

* * *

В классе было шумно – ученики болтали друг с другом, как и в любом другом классе в обычной школе; они смеялись и выглядели беззаботно. Кан Юджин помахала ей рукой и жестом указала на место за собой.

– Привет, Ступенька.

О Юнджу… Улыбаясь, она протянула руку. В ее голосе звучала насмешка, ведь они были соперницами, но и доля безобидной шутки – они были и сестрами по несчастью.

– Посмотрим, кто из нас будет ступенькой, – хихикнув, ответила ей в тон Соджон.

– Вот, знакомься. Это Ким Елисея, – сказала Кан Юджин, указывая на девушку на соседнем с Соджон месте. Девушка спала, положив голову на парту. – Хотя ну ее… Я никогда не видела, чтобы она говорила, – может, совсем немая.

Услышав это, Елисея наконец подняла голову; окинув Юджин и Соджон взглядом, она вернулась в прежнее положение, опустив голову на парту. Она не спала. Просто не хотела ни с кем разговаривать, ввязываться в стычки – да и в принципе иметь какие-либо контакты. Ее разум и тело существовали отдельно друг от друга. И хоть ее тело было здесь, в классе Академии, душа блуждала в других местах. Ею завладело прошлое – завладело и не отпускало.

Вода.

Даже когда она просто стояла на месте, ей казалось, что ее поместили под воду и она задыхается от нехватки воздуха. Вода словно заполнила все ее тело, вплоть до легких, и вот-вот должна была раздавить внутренние органы. Елисея, бывшая национальная чемпионка по плаванию… боялась воды.

Елисея была одной из близняшек; ее сестру звали Илия. Обе они были пловчихами. Илию назвали в честь предтечи Мессии, Елисею – в честь Елисея, ученика и преемника Илии. Их отец был пастором в религиозной секте. И вот ведь странно – отец-пастор усердно молился о спасении душ своих дочерей, но то и дело ими завладевали демоны. Никто не знал, почему каждую ночь Сатана проникал в тела юных девушек. Отец каждую ночь избивал их. Чтобы скрыть синяки на спине и бедрах, они носили спортивные купальники, полностью скрывающие тело.

– Изыди, дьявол!

Конечно, считалось, что они подвергаются избиениям по одной только причине – нужно было изгнать дьявола…

Стоило близняшкам подрасти, они узнали, что существуют и другие способы изгнания дьявола, кроме как кнут. Отец начал насиловать девушек, стоило ему заметить, что их грудь и бедра стали округляться. Конечно, и это тоже было только ради изгнания дьявола. Они долго это терпели. Очень долго.

– Папа, давай поедем в путешествие? – сказала однажды одна из сестер.

– В путешествие?

– Тебе, должно быть, нелегко – приходится заниматься спасением душ прихожан, да и наших душ… Пора и отдохнуть немного!

Сестры взяли его под руки с двух сторон, и его лицо растянулось в довольной улыбке.

– Мы нашли отличное место для нашего семейного путешествия!

Вид в том месте и в самом деле был потрясающий. Припарковав машину на обочине дороги и спустившись с холма по узкой плохо проторенной дорожке, они увидели широкий берег реки. Это был не глинистый берег, как это обычно бывает: усыпанный мелким песком, он больше походил на морской пляж. Река здесь петляла, и берег образовывал широкий выступ. С дороги место не было видно, и только знающие могли его найти.

Сестры поставили палатку, разложили вещи и приготовили еду. Их движения были синхронны и выверены, словно они заранее готовились. Отец их в это время подбежал к воде и внезапно закричал: «Ура!» Этот крик тут же поглотила вода – за пределами этого места он не был слышен.

Отец снял ботинки и намочил ноги в воде. Его обдала прохлада: уже миновала середина лета, и вода на глубине успела несколько остыть.

– Можно было просто остановиться в пансионате, а так только вам больше хлопот! – В его голосе сквозили доброта и забота.

– Поблизости нет пансионата, а ближайшая деревня далеко. А тут мы одни, хорошо проводим время семьей!

Сестры поджарили на огне свинину и накормили ею отца. Он запивал ее соджу[10].

– И правда, хорошо сидим… С жареной свининой и соджу!

Отец быстро захмелел. Воздух в этом месте был настолько свеж, что заходящее солнце окрасилось в насыщенный кроваво-красный цвет. Закат сменился иссиня-черной темнотой, превратив небо в черную тьму. Квакали лягушки, стрекотали сверчки и прочие безымянные букашки. За исключением нескольких огоньков внутри палатки, все окутала сплошная темнота.

– Страшновато тут на самом-то деле… – Отец вдруг вздрогнул. Ему стало не по себе – из-за темноты ли, тишины ли… Казалось, в темноте притаилось нечто, с чем он точно не хотел бы встретиться. Какой-то демон, которого не одолеть человеческой силой, вдруг мог материализоваться из-под земли и наброситься на них, живых людей…

– Тогда, может, устроим небольшой заплыв? – С этими словами сестры повлекли отца за собой.

– Сейчас? Ночью? Все вместе?

– Это же хорошо! И никого нет.

Вода текла лениво и бесшумно, еще больше затемняя ночной мир, всасывая в себя дневные тени и полумрак, унося с собой даже собственный шум.

– Сюда. – Сестра взяла отца за руку и повела его за собой. Вода, манящая спокойной поверхностью, скрывала водовороты, образующиеся из-за резкого перепада глубины всего в нескольких метрах от берега. Именно поэтому сестры и выбрали это место.

Вода. Не грязная, застоявшаяся, а чистая, проточная – тем она и была хороша. Смывание нечистот и очищение от грязи – всякая приносимая жертва проходит этот ритуал. Перед самым водоворотом сестры поменялись местами с отцом.

Вот и всё. Остальное сделала за них сама вода. Скользкое дно заставило отца поскользнуться, а стоило ему снова встать одной ногой, как водоворот засосал его внутрь.

– Помогите мне! – кричал отец, задыхаясь и из-за своих резких вздохов только больше захлебываясь. Умирая, он глотал воду – вероятно, очищая себя от нечистот. Да изыдут же все демоны из тела отца и да очистится же оно…

– Прости, папа.

Сестры-пловчихи вытягивали руки в красивом жесте и закидывали ноги, словно в танце, плывя обратно к берегу. Лунный свет, освещающий волны, был прекрасен. Отец погружался в эти волны все глубже и глубже, не оставляя за собой даже тени. Отец, который бессчетное количество ночей топтал своих дочерей, очищался водой.

Кто-то однажды так сказал про воду, что она как кожа, которую ничто не может повредить. Елисея вдруг испугалась этой упругости воды, которая поглотила отца и тут же, как ни в чем не бывало, разгладила свою поверхность. Она плавала с тех пор, как начала ходить, и больше десяти лет буквально жила в воде. Вода ощущалась единым целым с ее телом, а теперь… ей стало казаться, что это большая западня. Голос текущей воды был словно плач двух сестер. Холодные волны резали тело, как хорошо заточенные лезвия, а вода связывала руки и ноги. С того самого дня она больше не могла даже зайти в воду.

* * *

– Всем тихо!

Дверь класса открылась; вошла преподавательница и хлопнула ладонью по столу, Елисея открыла глаза и подняла взгляд.

– Мисс Чхве Чжонхи, классная руководительница класса Лэсси, – прошептала Юджин.

Чхве Чжонхи пересчитала учениц.

– Все десять человек на месте… Новенькая, Хан Соджон?

– Здесь, – Соджон подняла руку.

– Хорошо. Если что будет непонятно, спросишь у Юджин.

Та лишь пожала плечами.

– Болеющих нет?.. Не ссорьтесь. И проведите хороший день. Веселитесь, пока можете. На этом всё. – Закончив это безэмоциональное наставление, учительница вышла из класса. Тут же прозвенел звонок, возвещающий о начале занятий.

Первым занятием было занятие по музыке. Кабинет представлял собой большую комнату, оборудованную колонками по всем четырем стенам и вакуумным ламповым усилителем «Макинтош MC275». Комната была тускло освещена; на окнах висели тяжелые темно-фиолетовые бархатные шторы. Преподавателем музыки был мужчина по имени Мун Намджун. Он был невысокого роста, лет сорока, с редеющей шевелюрой и густыми бакенбардами. Черная мантия не скрывала его выпуклый живот. Он то и дело хихикал.

– Я преподаю как любителям, так и профессионалам! – заявил он с таким видом, будто сообщал: «Смейтесь, если хотите». – Сегодня мы разберем «Лунную сонату» Бетховена и Второй концерт для фортепиано с оркестром Шопена.

Намджун включил усилитель, и звук фортепиано потек через предварительно нагретые вакуумные трубки к динамикам во всех направлениях. Звук заполнил комнату, достигая ушей каждой ученицы.

– Кто-нибудь знает, почему соната так называется?

Кто-то поднял руку и ответил:

– Это название, которое дал ей немецкий писатель Людвиг Рельштаб после смерти Бетховена.

– Верно. Оно было дано в тысяча восемьсот тридцать втором году, через пять лет после смерти Бетховена. Но это просто общепринятое название. Главное – не очень-то оно подходит этой композиции. – Мун Намджун оглядел учениц. – Все вы знаете, почему в программу включены занятия по музыке. Кому-то из вас суждено оказаться на самой вершине, в высших слоях общества. Однако есть еще одна причина, по которой я выбрал эту композицию. Человек, стоящий на вершине, должен обладать не только поверхностными знаниями, но и глубинными, – сказал он торжественно. – Это произведение было написано для дочери графа Джульетты Гвиччарди. Она была ученицей Бетховена, младше его на четырнадцать лет. Тот влюбился в нее, но отец не одобрил ее брак с бедным глухим музыкантом. Роман закончился трагически: Джульетта вышла замуж за другого графа и уехала в Италию. «Лунная соната» стала выражением любви Бетховена к ней.

Как раз началась третья часть «Лунной сонаты». Нежные звуки пианино, будто шептавшие о любви, сменились экспрессивными ударами по клавишам, знаменовавшими любовную трагедию.

– Поэтому название «Любовь» больше подходит этому произведению. Тот, у кого чуткий слух, услышит здесь разворачивающуюся любовь, начинающуюся нежно и заканчивающуюся бурной яростью. Название «Лунная» было дано сонате абсолютно неосторожно, человеком, который и не догадывался о двух противоположных эмоциях, вызываемых любовью. – Ученицы вяло кивнули. – Помните об этой стороне истории – и ваша «цель», естественно, найдет вас гораздо более привлекательными.

Вскоре «Лунная соната» закончилась. Мун Намджун включил Концерт для фортепиано с оркестром № 2.

– Вторая часть, в темпе ларгетто[11], – лучшее выражение романтической красоты произведений Шопена, – продолжил он. – Но что за ней стоит? Ну же, давайте. Скажите мне, что кроется в этой композиции. – Учитель словно подгонял учениц своим взглядом. – Считается, что Шопен посвятил это произведение прекрасной графине Дельфине Потоцкой. Однако на самом деле у него был другой адресат – Констанция, женщина, в которую Шопен был безответно влюблен. Одаренная певица, она была описана композитором как «женщина, которой он мог бы искренне поклоняться», но их любовь так и не осуществилась… – Мун сделал паузу и оглядел класс. – Что же нам нужно понять благодаря этому? – спросил он. Ученицы безучастно смотрели на него. – То, что музыка и любовь неразделимы. Кому-то из вас придется в будущем полюбить свою «цель».

«Пфф, смешно… Сейчас мы, десять учениц, находимся на занятии и слушаем все эти объяснения, только чтобы в будущем “влюбиться” в кого-то, чьего лица мы даже ни разу не видели…»

Соджон не верила в любовь, равно как не верила в чью-то милость или жалость. Что может дать человеку любовь, кроме как нарушить устоявшийся порядок и баланс его жизни?

Когда ты влюблен, неважно, в какой ситуации находишься: забываешь обо всем, когда любовь напоминает о себе. Даже если ты работал весь день и вымотался, полночь ли, раннее ли утро, стоит только «любви» поманить тебя, и ты уже летишь на ее зов… а на следующий день ходишь убитый усталостью. Весь установленный порядок рушится, ты становишься беспомощным и беззащитным и всю оставшуюся жизнь словно существуешь на автомате только во имя этой самой «великой любви», которая прирастает и кормится сама собой, словно монстр, заполняя всю жизнь и пространство, пока кроме нее ничего не останется – и только тогда монстр насыщается. Любовь… Чушь какая, кто в это вообще поверит? И композиция, созданная Шопеном под воздействием его любви, оказалась длинной и скучной.

– Ну что ж, теперь погрузимся в исполнительскую сферу… – Мун встал, подошел к устройству и сдернул с него матерчатый чехол. Это оказалась караоке-машина. – Любимые песни вашей «цели» – «Полевые цветы» Пак Хёсин и «Тот человек» Сим Субон. Вы должны хорошо их освоить, верно?

Ученицы дружно и громко рассмеялись; некоторые так разошлись, что захлопали по партам. С серьезным выражением лица Мун набрал номер песни на пульте и нажал на старт, включив микрофон.

– Я смотрю, все вы развеселились… Ну-ка, самая смелая, выходи и спой нам!

Атмосфера вдруг изменилась, словно они очутились в настоящем караоке.

– А бубна тут нет? – спросил кто-то.

Мун с каменным лицом неожиданно извлек из под караоке-машины два бубна, которые обычно бывают во всех караоке.

Хан Соджон тоже не смогла сдержать смех. Мельком взглянув на других учениц, она заметила, что и у Юнчжу, и у Елисеи уголки губ едва заметно растянулись в улыбке.

Но только должен был начаться проигрыш, как прозвенел звонок – занятие закончилось.

– Что же, жаль, но придется отложить занятие по исполнительскому мастерству на следующий раз… – Мун Намджун выключил караоке-машину, накрыл ее чехлом, вернул бубны на место и вышел из класса.

Сразу начался галдеж.

– Драка, драка! – закричал кто-то с задних парт. Послышались звуки отодвигаемых стульев и быстрые выкрики. Юджин потащила Соджон с собой: скорее, нельзя пропустить такое зрелище!

Это были те самые две ученицы, устроившие драку вчера в столовой. В этот раз они устроили разборки в коридоре.

В тот же момент их окружили ученики со всей Академии. Девушки вцепились друг другу в волосы и размахивали кулаками. Посыпались удары, от их свирепых взглядов из глаз будто сыпались искры. Четыре руки и четыре ноги сплелись в один узел. Ученицы валялись по полу, и каждая пыталась подмять соперницу под себя.

Из оружия у них были только собственные тела. Девушка, в итоге одолевшая соперницу и прижавшая ее коленями к полу, выкрикивала ругательства и угрозы:

– Ну, как тебе?.. Я тебя сегодня прикончу, ты, тварь!

Словно хищник, схвативший жертву, она усиливала хватку. И тут девушка на полу со всей силы ударила ее головой. Из носа у той пошла кровь.

В толпе послышались охи и ахи. Пострадавшая зажимала рукой нос, кровь текла сквозь ее пальцы и капала на пол.

– Что вы творите?!

Это был комендант. Обе девушки, пошатываясь, поднялись на ноги. Стук ботинок коменданта эхом отдавался по коридору. С его появлением атмосфера в одно мгновение стала напряженной, словно воздух был наэлектризован; чувствовалась малейшая дрожь.

И тут произошло нечто поистине ужасающее. Комендант начал избивать учениц. Не было ни обвинений в проступках, ни вопросов. Ни слова предупреждения или выговора. Это была не та ситуация, когда преподаватель делает замечание провинившемуся ученику.

Все это время его лицо сохраняло каменное выражение. Сначала он бил девушек ладонью по лицам, а затем перешел на кулаки. Отставил одну ногу назад, наклонил верхнюю часть тела, приняв устойчивую позу, а затем начал наносить точные удары по лицу, груди и животу. Он размахивал кулаками с неистовой силой. Никто не мог предвидеть такого поворота событий, того, что он прибегнет к насилию.

Хан Соджон затаила дыхание. Да и все ученицы вокруг словно перестали дышать. Никто не мог остановить этот ужасающий акт насилия. Никто и пикнуть не смел. Был слышен только звук ударов и крики боли. Соджон впервые видела такое молчаливое и оттого, возможно, еще более страшное насилие. Все учащиеся, которые многое повидали на своем жизненном пути и были не лыком шиты, молчали. Ибо знали, что, вступись они за девушек, следующими в очереди на расправу могли стать они сами.

В конце концов обе девушки упали без сознания. Их лица представляли собой месиво из-за крови, текущей то ли из разбитых носов, то ли изо ртов, то ли из многочисленных ссадин, видневшихся на них тут и там. Комендант продолжал колотить их недвижные тела. Он бил их и ногами; от таких ударов вполне могли сломаться кости и быть повреждены внутренние органы. В его действиях не было ни гнева, ни ненависти, ни отвращения – все это время его лицо оставалось безэмоциональным, как если б он пинал стену. Капли крови учениц запачкали его лицо и одежду. И только его тяжелое дыхание да звуки ударов наполняли пространство.

Соджон не могла дышать от ужаса. Страх заполнил все ее существо – впервые она видела такое автоматическое насилие без капли эмоций, словно включился робот-убийца. Это был страх, перед которым все были равны, страх настолько сильный, что от него сами по себе начинали стучать зубы. И имя ему было смерть.

Соджон понимала, что от таких ударов можно запросто умереть. И она тоже могла к этому прийти. Девушка застыла на месте; ее взгляд был прикован к двум ученицам, избитым, упавшим и в итоге потерявшим сознание от ударов. Соджон лишь кусала побелевшие от ужаса губы, а по ее щекам беззвучно текли слезы.

Наконец появились два охранника и оттащили бесчувственных учениц. На этом расправа над ними была окончена.

Девушек тащили по полу, и ошарашенные ученики расступались перед ними. За ними тянулся кровавый след. Комендант перешагнул через лужу крови, оставшуюся после его побоев, и встал в центре толпы. Мельком взглянул на своих жертв, а затем окинул взглядом толпу. Все смотрели в пол, боясь встретиться с ним взглядом.

Хан Соджон разглядывала следы крови. Казалось, та не течет, а извивается, словно живое существо. В голове у девушки помутилось.

Даже когда она вернулась в общежитие и легла на кровать, ужас по-прежнему сковывал ее по рукам и ногам. В голове мелькали жуткие мысли. Как странно… Такая жестокость выходит за все рамки. И это в учебном заведении? Соджон осознавала, что это может произойти в любой момент и с ней, чего никак нельзя будет остановить или предотвратить. Она словно погружалась в непроглядную тьму; в голове у нее все помутилось, а в глазах потемнело. Да что вообще здесь происходит?

Приглушенные всхлипы эхом отражались от стен по всему общежитию. Можно было легко представить эту картину – кто-то, свернувшись калачиком под одеялом, пытался сдержать истерические рыдания, но они нет-нет да и непроизвольно вырывались из груди.

Конечно, было бы естественно восстать против такой несоизмеримой с проступком жестокости, испытывая сильное чувство гнева, но когда ты морально уничтожен и растоптан, на гнев не остается сил. Разум и эмоции парализованы. Такая жестокость, взывающая к самому древнему инстинкту, вытесняет какие-либо мысли – о нелегком прошлом и неясном будущем. Самому древнему инстинкту – самосохранения.

И сам собой возникает вопрос, затмевающий собой все и полностью завладевающий сознанием, – как остаться в живых в этом месте? Обвинения в растрате или убийстве, как дальше жить с ними, способ вернуться во внешний мир – это уже вопросы второго плана. Несчастье, отчаяние – да, все это неизбежно будет ее преследовать. Но сначала нужно выбраться отсюда живой.

* * *

На следующий день жизнь в Академии продолжалась, будто вчера ничего и не произошло – окрашенные кровью полы коридоров сегодня уже были отдраены. Никто не смел даже упомянуть о вчерашнем. Преподаватели продолжали занятия как ни в чем не бывало. В классах не было слышно ничего, кроме их голосов.

Страх заставляет сосредоточиться – такова его сила. Атмосфера в классе резко поменялась: казалось, что если не будешь внимательным или, по крайней мере, не будешь делать вид, что сосредоточился на учебе, то и с тобой произойдет что-то ужасное.

Теперь и ученики уже не осмеливались болтать на переменах и в столовой, как раньше. Впрочем, изредка раздавались тихие голоса, почти что шепот: ученики проклинали Академию и преподавателей. Тогда кто-нибудь обязательно шикал на них: «Придержи язык! Преподавателей тут, конечно, нет, но мало ли кто услышит!»

И правда, кто знает – в этой Академии среди учеников могли быть и информаторы. Вполне возможно, все находятся под наблюдением круглые сутки… И в какой-то момент некоторые начали и сами следить за тем, кто что говорит и что делает, – и в этом тоже была сила страха.

Никто больше не видел двух избитых учениц и даже не догадывался, что с ними стало. Многие ученики в последнее время зачастили к врачу с жалобами на несварение и головные боли – но и там девушек не было.

Неужели они умерли?

Нет, точнее, убиты…

Конечно, такие подозрения возникали у всех, но от них просто отмахивались, стараясь не думать об этом. Никто их не озвучивал.

– Не перебор ли это? – шепнула Юджин во время ужина. Подавали говядину с рисом и овощами.

Соджон посмотрела к себе в тарелку. Ярко-красное мясо с жилами и сочащимся из них соком. Лучше б сегодня было исключительно овощное меню… Мясо не лезло в горло, и она вяло ковыряла вилкой рис.

– Лучше ешьте, пока дают! – посоветовала им Сон Боми из-за соседнего стола. Ее Соджон знала – они были в одном классе.

Боми быстро расправилась с ужином, не оставив на тарелке ни рисинки. Елисея – убийство отца, Соджон – растрата и хищение, да еще и убийство Ким Хёнсу… Что же привело сюда Сон Боми?

Она была по уши в долгах. По ее словам, в детстве Сон Боми жила в обеспеченной семье в собственном доме в Апкуджоне, престижном районе для богачей, и ни в чем не нуждалась – папа работал в архитектурно-дизайнерском бюро, мама преподавала фортепиано в университете. Ее родители были единственными детьми своих родителей и свое одиночество пытались заглушить виртуальным общением в интернете – вот так и встретились, а потом поженились.

Накануне выпуска из детсада родители оставили ее в доме бабушки по материнской линии и отправились в торговый центр ей за подарком. Боми должна была представлять свою группу на прощальном вечере.

Выбирая для любимой дочурки новые босоножки и платьице, родители смеялись, вспоминая ее первый плач, ее первый лепет, первые шаги, как она стояла за руку с мальчиком на церемонии поступления в детский сад… Все это было как будто недавно, и вот – уже выпуск! А скоро она пойдет в первый класс, и они станут родителями первоклашки… На улице ярко светило солнце, и от этого будущее рисовалось перед ними еще более яркими красками.

Но вдруг всему пришел конец.

Раздался громкий удар, как будто началось землетрясение. Потолок и стены начали рушиться. Раздались крики, люди в панике начали искать выход. Все произошло в один момент. Родители Боми бежали, держась за руки. И тут отец Боми остановился перед лестницей. Недаром он был архитектором – и сразу понял, что здание рушится целиком. И то, что выбраться из него они не смогут. В тот момент они находились на шестом этаже торгового центра.

– Я тебя люблю.

Это было последнее, что они сказали друг другу. Все их планы на будущее, что они беззаботно себе рисовали, – поступление дочери в школу, их дальнейшая жизнь, – все разрушилось и было погребено под обломками торгового центра. Вместе с будущим и жизнями сотен других людей.

Бабушка Боми, услышав об этом, от шока упала замертво.

Родители отца Боми давно умерли, поэтому других родственников у нее не было, так что ее отправили прямиком в детский дом. Все свое детство и юность она задавалась вопросом: обменялись ли родители в последние мгновения своих жизней словами любви? Она верила в это, но жизнь в детском доме затуманила ее воспоминания о жизни до смерти родителей, а вместе с этим сделала эту историю неправдоподобной. В такой ситуации они скорее обвиняли друг друга, пытаясь вспомнить, кто из них предложил пойти в тот день в злополучный торговый центр, думала Боми. Засыпая каждый день на казенной жесткой кровати в дестком доме, она винила родителей, сделавших такой выбор, изменивший всю ее жизнь в тот день. Если б только они туда не пошли, как бы ей сейчас жилось? Мысли о бесконечных возможностях роились у нее в голове, не давая заснуть, и ее обида на родителей только росла.

Сон Боми стала победительницей в олимпиаде по математике, что позволило ей поступить с полной стипендией в Сеульский национальный университет. Вместе с выпуском из старшей школы она должна была покинуть детский дом. Чтобы свести концы с концами, взялась за репетиторство, подрабатывала в магазине и в ресторане. Год в таком режиме сказался на ее здоровье – каждую ночь все тело ломило от боли, иногда она даже не могла встать с утра на занятия.

Стало понятно, что совмещать работу с учебой Боми не сможет. Взяв академический отпуск, она устроилась работать на стойку информации в торговом центре – собиралась за год собрать денег и восстановиться в университете. Каждый день девушка надевала униформу с фирменной шапочкой, наносила макияж – и потом целый день сидела с механической улыбкой за стойкой. Переработок не было, так что по вечерам Боми могла учиться и подрабатывать в круглосуточном магазине.

В торговом центре она встретила его – Пак Чонхо. Он был продавцом мужских часов дорогого бренда. Всегда одет в черный костюм, с напомаженными аккуратно уложенными волосами; его улыбка всегда вызывала доверие и располагала к себе.

У них были похожие обстоятельства. Одни-одинешеньки во все мире, детдомовцы, ни кола ни двора – все это было про них. Так они и сблизились. В какой-то момент Чонхо вообще переехал к Боми в ее съемную комнату на чердаке. Она уже начала мечтать, как они вместе будут копить деньги, ходить в университет, а там и поженятся…

Чонхо же мечтал о том, как выкупит магазин, где он был простым продавцом. Юноша обладал предпринимательской жилкой. В отличие от Боми, он не собирался учиться по ночам, а днем работать, чтобы в итоге устроиться в фирму ради каких-то нескольких жалких миллионов вон зарплаты в месяц. Стоит только найти деньги на магазин, как жизнь перевернется на 180 градусов.

В один прекрасный день к ней подошел коллега Чонхо, ища его: тот не вышел на работу. Как же так? Только вчера он подарил ей кольцо и сделал предложение… И на работу с утра они отправились вместе. Куда же он делся? Телефон Чонхо был выключен. Боми почувствовала, что что-то не так. Весь день она нервно теребила кольцо на пальце. Но домой он так и не пришел.

Вместо него на следующий день к ней домой заявились коллекторы. Чонхо оформил кредит на ее имя – 300 миллионов вон. И все это под огромный процент – сумма кредита росла со страшной силой день ото дня. Это была не та сумма, потянуть которую ей было по силам.

Долг все рос и рос. Вскоре кредитор предложил ей подписать согласие на залог тела. Звонили обычно по ночам, караулили на работе. В итоге ее уволили.

Идти Боми было некуда, просить помощи не у кого. Коллекторы разбили лагерь у нее перед домом. Тогда она просто начала слоняться по улице – вперед-назад, по лестнице – вверх-вниз.

Ей было страшно и одиноко – Боми поняла, что перед лицом опасности она одна-одинешенька на белом свете. И тогда начала думать о смерти. Что случится, когда ее поймают? Она по-прежнему бродила по улицам; все тело ломило, но она продолжала идти – в никуда.

В какой-то момент Боми очутилась на мосту через Ханган. И почему это люди, потерявшие надежду, всегда оказываются на этом злополучном мосту? Она смотрела через перила на воду; из-за мерцающих огней ночного города та казалось еще темнее. Боми вдруг поняла, что ей ничего не остается, кроме как прыгнуть в эту темную глубину. Лучше уж самой утопиться, чем быть пойманной и убитой, чтобы ее расчлененные останки, распиханные по мусорным мешкам, выбросили на улицу, где их сожрут кошки. Она едва заметно улыбнулась, подумав об этом. На глаза навернулись слезы.

Боми сняла ботинки и поставила сумку рядом с ними. Аккуратно сложила пальто, а сверху пристроила телефон. Незачем будет тратить время на опознание, обнаружь кто-нибудь ее тело. Она перелезла через перила. Ее обдувал холодный ветер, а впереди расстилалось черное ночное небо.

Ну вот и всё, пока-пока… Боми попрощалась с жизнью и оттолкнулась от перил.

Когда ее тело должно было стремительно полететь вниз, кто-то успел схватить ее за пояс.

«Кто это?»

Какой-то мужчина смотрел на нее, лежащую на земле, в безопасности. Стройная фигура в дорогом черном пальто. Красивые и пропорциональные черты лица. Он не был похож на человека, который, как и Боми, мог бы бесцельно слоняться в этой густой темноте. Мужчина протянул ей руку.

– Вставайте.

Боми поднялась. Одновременно она испытывала и облегчение от того, что все еще жива, и разочарование от того, что не умерла. Снова придется искать силы на то, чтобы решиться на самоубийство… Боми почувствовала досаду на мужчину: ну зачем он вмешался?

– Вам звонок.

Он протянул ей телефон. Ей сообщили о зачислении ее в Академию слуг. Что? Академия слуг? Пока девушка пыталась осознать услышанное, мужчина аккуратно забрал телефон и документы Боми и выкинул их в реку.

…Вспоминая о тех временах, она думала, что все-таки здесь лучше; если б не это место, что бы она тогда делала? Доедая свой ужин, Боми смаковала его. Все-таки питание здесь отличное.

На десерт давали манго – она съела свою порцию, не оставив ни кусочка. Сейчас ей было достаточно и этого. Никаких коллекторов, можно есть вдоволь и не переживать за свою жизнь…

– Да у тебя, я смотрю, стальные нервы! Или тебя просто, кроме тебя самой, никто не волнует? – съязвила Юджин.

– А ты лучше за собой следи. Как бы с тобой чего не случилось, а то разукрасят, как тех двух…

– Что ты сказала? Разукрасят?! – В голосе Юджин явно читалась злость, хоть он и был тихим.

– А громко сказать слабо?

Юджин собиралась было, но, оглянувшись по сторонам, замолчала и только нахмурилась. Но после ужина, вставая, она, будто нечаянно, заехала локтем Боми в спину.

– Ой-ой, прости-прости! – и хихикнула.

– Кто воюет мечом, от меча и погибает![12] – Боми потерла спину, зло поглядывая на Юджин. – А ножны с мечом всегда за спиной – поэтому аккуратнее! – С этими словами она махнула палочками для еды в воздухе, изображая самурая. – И еще предупреждаю: у меня чувствительная спина. Попробуй только еще раз тронуть!

Юджин только фыркнула.

Такие мелкие возмущения, как это, происходили повсюду. Обиды и недопонимания обычно переходят в драки, но тут это было невозможно, так что они копились, эмоции не находили себе выхода и в итоге выплескивались в такие вот словесные перепалки. В Академии не случалось ничего серьезного, но атмосфера была наэлектризована. Все шло своим чередом – жизнь, занятия…

* * *

Учебный план рассчитали на год. За это время нужно было освоить английский и второй язык, а также специализированные предметы на уровне университетской программы, так что расписание было очень насыщенным; однако никто до сих пор, похоже, не до конца осознавал, насколько непосильна эта задача. После занятий ученики веселились и наслаждались свободным временем. Они смотрели фильмы, слушали музыку, играли в настольные игры, гоняли в баскетбол, настольный теннис и волейбол и даже пили алкоголь – конечно, в рамках дозволенного.

Соджон наконец смогла более-менее успокоиться и наслаждаться беззаботными днями. Если не нарушать правила, здесь можно спокойно провести год. Кажется, впервые за всю свою жизнь она чувствовала такую свободу. Можно было наконец не торопясь поразмыслить о том, как ей действовать. Это был совершенно новый этап в жизни, и никто не знал, как все пойдет дальше.

Со стороны Академии никто не нарушал личное пространство учеников и давал им свободу действий после занятий. По словам преподавателей, для учеников важно самим развивать мотивацию, дисциплину и проницательность.

И вдруг их в одночасье загнали в угол. Начали морить голодом.

В один прекрасный день по пути на обед они увидели, что перед дверьми столовой стоит комендант. Ученики по-прежнему боялись встречаться с ним взглядом и, опустив головы, собирались было прошмыгнуть мимо, но он преградил им путь. Тогда на него поднялись десятки пар глаз, будто говорящих: «Мы ни в чем не виноваты, пропустите!»

– С сегодняшнего дня никаких бесплатных обедов.

Ученики замерли в недоумении.

– Каждый день перед обедом мы будем устраивать письменный тест; те, кто его не сдаст, останутся без еды.

Комендант раздал ученикам листы с заданием. В нем было сто английских слов.

– Правила просты. У вас есть один час. За час вы должны выучить их все, а затем по памяти написать на бланках ответов. Если напишете все слова, получите обед. На этом всё.

Среди учеников прокатился ропот. «Как можно ставить на кон обед! Надо было предупредить… Уже не школьники, чтоб тесты сдавать…» Новое испытание вызвало недовольство, но возразить в открытую никто не посмел; все лишь поглядывали то на двери столовой, то на коменданта, то на листы со словами. Это был непосильный объем для запоминания за час; из этого списка Соджон знала от силы слов двадцать.

Из столовой доносился запах еды. Он был солено-сладким, в нем явно читались нотки аромата масла. Аромат дразнил нос, проникал до самого желудка, так, что сосало под ложечкой.

Примерно через десять минут несколько учеников начали повторять слова вслух, чтобы лучше их выучить. Тогда и остальные вперились взглядами в несчастные листки, прожигая их взглядом. Кто-то зачитывал слова, кто-то прописывал их в воздухе.

Прошло полчаса, и один парень направился к столу у дверей столовой. Сев за него, он начал быстро писать на бланке ответов слова. Все взгляды сосредоточились на нем. Он закончил писать буквально за несколько минут. Проверив лист с ответами, комендант объявил: парень прошел тест.

– Он жил за границей, – шепнула Юджин, – Из класса Тимоти. Их «цель» – женщина, знаковая фигура в мире моды, – с ума сходит по Тимоти Шаламе[13].

Парень прошел в столовую, и вслед за ним к столу один за одним потянулись другие ученики, выписывая слова на бланки.

– Тест не сдан, – с каменным лицом повторял им комендант, проверяя ответы один за одним. – Осталось пятнадцать минут.

Бормотание стало громче. Один за другим все поспешно принялись писать ответы на листах. Не сдала. Не сдал. Не сдала. Не сдала. Больше никому не удалось сдать тест, Соджон не стала исключением – не сдала. Да как вообще возможно сдать этот чертов тест? В животе бурчало от голода.

Прошел ровно час. Комендант, закрыв двери столовой, собрал листки с заданиями и ушел. И только тогда ученики начали возмущаться в полный голос. Кто-то даже позволял себе ругательства в его адрес:

– Мы что, собаки какие, чтоб за еду команды выполнять?

– Этот парень жил за границей, у нас разные стартовые условия, разве это честно? Тут же вроде говорят что-то про равноправие – ну и где оно?

– Он вообще человек или нет?

– Вроде не робот, но что он вечно ходит с каменной рожей?

Соджон и Юджин какое-то время стояли молча, а затем Юджин сказала:

– Пошли.

– Куда? – Соджон до сих пор была в растерянности.

– В самое важное место.

– А?

– Эх, ты… Я же говорила: самое важное место – буфет!

И другие ученики тоже потихоньку направились в буфет. Там продавались лапша быстрого приготовления, треугольники из риса, гамбургеры и прочий фастфуд. Никто не торопился первым забежать в буфет – его запасов с лихвой хватало на всех.

Вот только он был закрыт. Сквозь стеклянные двери виднелись разнообразные лакомства, но на них оставалось только смотреть и пускать слюнки.

Ученики начали трясти и толкать двери. Они понимали, что это бесполезно. Но не могли же они высказать свою досаду и отчаяние коменданту – а потому выражали ее так. На все их возражения был бы один ответ: «Хотите есть? Учите слова лучше».

Как только прозвенел звонок на ужин, ученики бросились в столовую. Как и ожидалось, у дверей нес дежурство комендант. Он молча указал на листы с заданиями на столе.

На этот раз ученики расхватали листки без единого слова. Все сорок восемь человек быстро принялись заучивать слова. И снова первым заполнил свой лист с ответами тот парень из класса Тимоти. Прошло пятнадцать минут после начала теста – и он сдал его. На входе в столовую обернулся, с торжествующей улыбкой посмотрел на остальных учеников и скрылся в столовой.

Только тем, кто пройдет тест, достанется еда. Поедая тыквенный суп с крабами, парень дразняще махал рукой, словно приглашая всех остальных. Остальным сорока семи ученикам оставалось лишь глотать слюнки. Лишь дверь отделяла их от ужина, успех от провала. И на этой границе, словно сфинкс, стоял комендант.

Но запах не знал границ и проникал из столовой. Студенты бросились заполнять свои листы с ответами. Не сдала. Не сдал. Не сдала.

И в этот раз по истечении ровно часа комендант запер двери столовой. Звучал тихий ропот; десятки взглядов летели ему в спину, как стрелы. Он сжал свою палку, как если б это было копье, и исчез в коридоре. Ученики снова сунулись было в буфет, но тот был по-прежнему закрыт.

Ругательства и проклятия звучали все громче. Некоторые сжимали свои голодные животы и строили болезненные гримасы. Все были голодны. В этот момент в головы пришла мысль об алкоголе в баре гостиной. И ученики толпой ринулись туда.

Когда устанавливаешь над чем-то контроль, главное, чтобы он был всеобъемлющим и не оставалось никаких лазеек. Сломать все к черту? Дверь в столовую, в буфет, дверь винного шкафа? Кто-то озвучил это предложение, и все прыснули со смеху. Академию беспрестанно патрулировал комендант. Никто не хотел представлять, какое наказание ждет того, кто и правда осмелится тут что-то сломать. Ничего не оставалось делать, кроме как разойтись по комнатам, обхватив пустые животы. И, залив их стаканом холодной воды, поскорее заснуть, надеясь, что завтра им повезет на тесте. Холодная вода на пустой желудок жгла пищевод.

На следующий день все собрались перед столовой за полчаса до начала теста в надежде, что смогут получить список слов немножко заранее, чтобы выиграть время. Внутри столовой туда-сюда сновали повара, подготавливаясь к обеду. Комендант все не приходил. Ученики образовали очередь, чтобы поскорее получить задания.

Наконец комендант пришел и раздал их. Соджон отчаянно пыталась зазубрить слова. Не сдала.

Неужели порции, рассчитанные на всех учеников, и сегодня останутся несъеденными и их выбросят? Разве можно так поступать с едой? Почему бы просто не дать им съесть то, что все равно собираются выбросить? В желудке появилось ноющая боль. Соджон снова залила ее холодной водой.

И опять звонок, оповещающий о новом тесте. Ученики дружно вскочили, бросились к столовой, схватили свои листы со списком слов и стали их заучивать. Уже никто не тратил силы на жалобы, сосредоточившись на зубрежке. И в этот раз – о чудо! – появилась еще одна ученица, сдавшая тест. Все взгляды остановились на ней. Это была девушка из класса Марса. Их «цель» был владельцем компании по производству игр и вроде как стоял в очереди желающих отправиться в космическое путешествие на Марс.

Все ученики смотрели на нее с одинаковыми выражениями лиц: кто она такая? Как умудрилась сдать? А-а-а, зависть берет!.. Может, она подкупила коменданта?

– Есть хотите? Тогда просто делайте как я.

– Как?! Как?! – послышались крики в толпе.

– Я просто реально училась. Провела всю ночь за учебой, – насмешливо ответила девушка и скрылась в дверях столовой. Ее поступь была уверенной, а каждый шаг как будто заряжен энергией.

Ах, реально училась… Ученики нахмурились, почесали в затылке и помяли бурчащие от голода животы. Их еще больше скрутило от манящих запахов, доносившихся из столовой.

Пока все отвлеклись на девушку из класса Марса, О Юнджу сдала лист с ответами. И прошла тест.

«Ах, точно, она же бывшая стюардесса…» Соджон порадовалась ее успеху, но вместе с тем осознала, что ситуация принимает опасный оборот. То, что учеников морят голодом, само по себе неприятно, но тут и другое: уже сейчас их как будто отсеивают. Сдал – не сдал. Прошел дальше – выбыл.

Никто больше не сдал, кроме трех человек. Больше делать было нечего – и они направились к кулеру. Но вода не полилась. Ученики несколько раз по очереди нажимали кнопку подачи и даже били автомат ногами – ничего не происходило. Они поняли: доступ к воде им тоже отрезали. И тут уж не смогли сдержать своего негодования. «Сволочи, гады, твари!» Казалось, сейчас они точно что-то сломают. Их будто связали по рукам и ногам, наплевали и растоптали. Это разве не нарушение прав человека?

Нет, еще нет. Пока что.

Они беспомощно слонялись по Академии – ученики, которые голодали уже два дня, не зная, что делать. И тут кому-то в голову пришла идея: водопроводная вода!

А что им оставалось в этой ситуации? И они направились в душевую. Конечно, было неприятно даже думать о том, чтобы, изогнувшись, пить воду из-под крана. Но если б это было хотя бы возможно… Черт, черт, черт!!! Воду в душевой тоже отключили. И только тогда они увидели бумагу на двери:

«Сдавшие тест смогут воспользоваться преподавательской душевой».

Правила, как и сказал комендант, просты. Учитесь – тогда сдадите тест. А не сдадите – не сможете ни поесть, ни попить, ни помыться. Сорок пять учеников затряслись от гнева. Они зло смотрели друг на друга, не зная, куда выплеснуть свой гнев, и были готовы затеять драку, дай только повод.

– Разойтись по комнатам! – Звук голоса коменданта вернул их в реальность и заставил вспомнить о ужасной расправе над двумя ученицами. И они послушно разошлись.

С того самого дня по ночам в комнатах общежития все время горел свет. Все учились, чтобы получить возможность поесть. Учились, забыв про сон. Соджон удалось поспать не более трех часов.

Со следующего дня во взглядах учеников что-то как будто изменилось. Как у собаки Павлова, у них текли слюнки, стоило им заслышать звонок, и они бежали и хватали листки со списками слов. Большинство по-прежнему не могли сдать тест. Живот болел от голода, горло пересохло от жажды. На четвертый день появился запах изо рта, а горло опухло. Начали дрожать руки, появилось головокружение.

Никто не знал, кому первому в голову пришла эта идея, но вскоре многие начали пить воду из унитазов. Они пили эту воду и плакали от отчаяния. Кого-то тошнило. Гордость? Достоинство? Все это меркло перед первостепенной задачей наполнить желудок. То, что они не могли мыться, было не так уж и страшно. Ученики перестали разговаривать. Один пропуск приема пищи накладывался на другой; их глаза налились кровью. Голод поглотил все их мысли, и, кроме него, они не могли думать ни о чем. Голод затмил все их переживания и заботы.

На десятый день среди 48 учеников 32 прошли тест, 16 – нет. Среди тех семи несчастных, кто ни разу за это время не смог сдать тест и голодал все десять дней, была и Елисея.

Хан Соджон за это время удалось поесть только четыре раза. Все ее дни проходили в переживаниях о том, сможет ли она это сделать. Не считая время на сон и туалет, все остальное время девушка училась. Это была не какая-то амбиция. Это был инстинкт. Тот самый инстинкт самосохранения. Именно в Академии он проявился в полную силу. Нужно делать все, чтобы выжить, – тут она усвоила это в первую очередь. Как еще поменяет ее взгляды и систему ценностей нахождение в Академии?

Голод стал самой насущной проблемой. Подозрения в убийстве? Страх перед будущим? Все это потом. Так уж устроен человек: его система координат меняется в мгновение ока.

Одна из учениц упала в обморок от истощения и обезвоживания. Это была ученица из класса «Без выгорания». Такое название было дано классу, потому что их «цель», владелец компании интернет-провайдинга, не имел никаких увлечений и хобби, лишь работал целыми днями – и безо всякого выгорания.

– Здесь человеку плохо! – закричали в унисон несколько человек.

Подошел комендант. Он был не один – за ним стояли два охранника. Комендант жестом показал на упавшую в обморок ученицу, и охранники оттащили ее.

И снова при виде этой сцены остальные, зажав рот руками, затряслись от страха. Никто не был уверен в том, что эту ученицу отнесут к врачу, откормят и положат под капельницу.

Вдруг стоявшая рядом Елисея схватила Соджон за руку. Если б она этого не сделала, тоже упала бы в обморок. Соджон поддержала ее. Затуманенным взглядом Елисея наблюдала, как тащат ученицу без сознания.

Четыре дня назад Соджон прошла тест во время обеда, и сразу после этого – за ужином. На ужин был суп с водорослями; впопыхах закинув его в себя, Соджон незаметно положила в карман яблоко, бывшее на десерт. Оглянулась – не заметил ли кто? Но все остальные были заняты поглощением пищи и ничего не видели, кроме своих тарелок, а ученики за пределами столовой сосредоточились на списке слов. Яблоко Соджон отдала Елисее, лежавшей без сил на кровати в общежитии. Она не хотела видеть, как еще кого-то без сознания уносят в неизвестном направлении.

Как и ожидалось, больше упавшую в обморок ученицу никто не видел. Их осталось 47 человек. Становилось понятно: чтобы здесь выжить, не остается ничего, кроме как максимально сократить сон и посвятить все время учебе. Если целью Академии было пробудить в них инстинкты выживания и соперничества, то ей это удалось.

Прошел месяц. Соджон часто удавалось поесть, но иногда приходилось и голодать. По ночам вместо звуков сна или храпа тишину общежития нарушали звуки перелистываемых страниц учебников. Слова, висящие на стене перед столом, отпечатались на подкорке. Но ты не гений – и, зная это, ты смеешь думать о сне?

Соджон молча слушала все курсы. Она сосредоточила все силы на том, чтобы слова преподавателей откладывались у нее в голове. Девушка изначально понимала, что у нее нет другого выбора, кроме как жить здесь в соответствии с местными порядками, но не представляла, насколько они суровы.

– Ну вот, теперь мы знаем, как следует проводить занятия, – смеялись преподаватели над изможденными учениками. – Смотри-ка, поморишь голодом – и вот они уже нас слушают… В начале каждого курса так: только применив подобные меры, удается всех образумить, а по-хорошему никто не слушается.

После занятий наступало время ужина, теста – еды, если ты сдал, или голода, если провалился, – и так заканчивался день. Когда Соджон оставалась без еды и возвращалась голодной в комнату, ее ноги были будто закованы в кандалы, а позвоночник ломило, стоило ей лечь на кровать. Тогда она сворачивалась в клубок и плакала. Если ей казалось, что ее всхлипы становились слишком громкими, она еще больше сжималась, как бы пытаясь уменьшить и свое тело, и все свое существо. С каждым всхлипом, вырывавшимся из ее горла, согнутый позвоночник поднимался и опускался.

Казалось, миру внезапно пришел конец. Как такое могло случиться с ней – она же добросовестно и честно жила, а тут… обвинение в хищении средств и убийстве! Но что было бы, не приди она в Академию? Толпа глазеющих на нее зевак, звуки сирены полицейской машины, полицейские, хватающие ее, руки в наручниках, а в конце – тюрьма… В тюрьме весь мир погружается во тьму и отдаляется, а отчаяние сменяется бессилием. Проснувшись среди ночи в тюремной камере, снова вряд ли заснешь. И тогда, сжавшись в комок, упершись в холодную стену, горько заплачешь. И тело будет пронизывать бессилие, поднимаясь от пят до макушки. Однажды ты поймешь, что и на гнев у тебя больше нет сил, и спрячешь его глубоко под пожелтевшей кожей…

Соджон покачала головой. Все-таки у нее и правда не было другого выбора, кроме как прийти сюда.

Ей все еще было любопытно, что же произошло за это время во внешнем мире. Может, она объявлена в розыск по всей стране… Но ведь Ли Джинук сказал, что со всем разберется. Как он собирался это сделать? Что ж, теперь она не могла этого узнать. У нее забрали телефон – с Джинуком не связаться.

Что ж теперь делать-то? Нужно было сосредоточиться на этом. «Учебный план рассчитан на один год. И этого места по официальной версии не существует, а значит, в течение года мы отгорожены от всего, что происходит снаружи. Поэтому было бы опрометчиво пытаться сбежать отсюда». Лучше уж потихоньку все как следует обдумать, находясь здесь. Ни в коем случае нельзя допустить того, чтобы, как тех трех учениц, ее утащили отсюда в неизвестном направлении и она исчезла бы без следа. Да, сейчас лучше думать только об этом: как остаться в живых. Остальное – потом.

Вероятно, Соджон была не единственной, кого посещали подобные мысли. Со временем взгляды учеников менялись. Когда только пришли в Академию, они чувствовали облегчение – наконец-то в безопасности! Да и помещения Академии были такими шикарными, что приносили только радостные мысли и впечатления. Но теперь все изменилось. Теперь все осознавали, что это место – безрадостная арена, на которой разворачивается их борьба за выживание. Голод, которым их дрессировали, быстро дал это понять.

В тот день Соджон возвращалась в комнату, оставшись без еды. Ее тело было как губка, набравшая воды, – тяжелое и вздувшееся от голода. Пошатываясь и не видя ничего перед собой, она столкнулась с тележкой, которую катила перед собой уборщица, Ким Бокхи.

– Ой, девушка, вы в порядке? – спросила та, подхватив Соджон. От столкновения швабра с тележки упала на пол.

– Д-да… – Соджон на автомате подхватила упавшую швабру. Протягивая ее уборщице, она взглянула в ее лицо и вскрикнула от неожиданности. – Ой, это вы?!

– Что?.. – Ким Бокхи внимательно посмотрела на нее.

– А-а, простите… Я перепутала вас с одной знакомой.

От голода, видимо, уже мерещится всякое…

– Всё в порядке. Наверное, кто-то из ваших близких похож на меня?

– Да… Женщина, которая очень хорошо ко мне относилась; заботилась, как мать…

На мгновение на лице Соджон промелькнули тоска и печаль. Ким Бокхи с сочувствием посмотрела на нее, и от этого взгляда девушка разрыдалась. Удивившись, уборщица взяла Хан Соджон за руку.

– Иди за мной, только тихо! – Толкая тележку, она пошла в конец коридора к помещениям, где размещались кладовые.

Хан Соджон оглянулась, чтобы убедиться, что за ней никто не следит, и вслед за Ким Бохи вошла в комнату отдыха персонала. На полу было расстелено одеяло с подогревом, у стены стояла вешалка, на ней – пара курток. Кроме этого, в комнате был маленький телевизор, и всё. Ким Бокхи убедилась, что снаружи никого нет, и закрыла дверь. После этого она достала из кармана пакетик молока и протянула Соджон.

– На вот, выпей.

Взяв из ее рук этот пакетик, Соджон снова заплакала. Не от голода. От усталости. И тело, и душа ее были измождены. Нет, и не от усталости. От одиночества. В общем, она и сама не знала почему и на любую причину говорила себе: «Нет, не в этом дело!»

Соджон удивилась сама себе; это было ей несвойственно – расплакаться навзрыд перед совершенно незнакомым человеком. Но слезы не останавливались. Если подумать, после инцидента с Ким Хёнсу она плакала перед кем-то впервые – и это несмотря на все то, что с ней произошло за это время. Все из-за этого маленького жеста доброты со стороны Ким Бокхи, которая заставила вспомнить ее о близком человеке…

Проплакав некоторое время и успокоившись, Соджон затуманенным взглядом посмотрела на швабру перед собой.

– Тетушка…

– Что такое?

– Можно… можно я иногда буду приходить вам помогать? Я хорошо убираюсь!

Это была правда. Она отлично орудовала шваброй. Ким Бокхи на это ничего не ответила и напомнила про молоко – мол, выпей сначала. Соджон улыбнулась заплаканным лицом и выпила молоко. Она вспомнила о том, как занималась уборкой. А вместе с этим вспомнила и своего отца, Хан Донсика…

В детстве они с отцом переезжали с места на место, подолгу нигде не задерживаясь – максимум год, полгода, а то и вовсе три месяца. После поступления в начальную школу за четыре года они переехали шесть раз; случалось и такое, что Соджон сменяла одну школу на другую, не успев проучиться и дня.

Они никогда не знали, когда им придется снова срываться с только обжитого места, и потому никто не сдал бы им даже самую крохотную комнатку в полуподвальном помещении. Сначала подолгу останавливались в мотелях, но примерно через два года задержались в небольшой гостинице.

Хан Донсик оставлял Соджон в гостинице, а сам все время гонялся за некими людьми, которых ему якобы во что бы ни стало нужно разыскать и которые «разрушили его жизнь».

Хан Соджон проводила дни, сидя в комнате гостиницы с пожелтевшими обоями. Откуда-то доносились и въедались в мозг звуки капающей воды и шуршание тараканов и прочих насекомых, бегающих по стенам. Сквозь щели в комнату проникал холодный ветер. Маленькая Соджон сжималась в клубочек и тихонько плакала.

Постепенно она привыкла к такой жизни. Все время вертелась у стойки в лобби гостиницы, и, стоило только появиться уборщице, сообразительная девочка выхватывала у нее швабру и бежала мыть полы. Хозяева гостиницы не могли не заметить ее старания, да и жалко ее было, – и они усаживали ее за стол со всеми, когда наступало время обеда. Это, конечно, было лучше, чем давиться в одиночестве хлебом.

Тетушку она встретила в очередной гостинице на побережье в гавани Мукхо; обветшалое здание находилось на крутом склоне, и держала эту гостиницу женщина среднего возраста. Там они прожили около трех лет.

Переулок вел ввысь, к холму с маяком. Если сесть на краю холма, у обрыва, можно было увидеть море, простиравшееся насколько хватало глаз и, казалось, бесконечное. Оно всегда отчего-то было беспокойным – на поверхности играли волны, а над ней кружили чайки, тревожно крича. В туманные утра волны, набегая на берег, как будто заполняли собой все пустые пространства, оставшиеся после ухода ночной тьмы. Зимой на море падал снег, словно укрывая все тревоги.

Там Соджон жилось хорошо. Ее, старательную девчонку, всегда со рвением хватавшую швабру, тетушка – хозяйка гостиницы считала за дочь. Когда Хан Донсик, ходивший на судне, ловившем кальмаров, возвращался из очередного плавания и приносил домой связку моллюсков, тетушка готовила ей наваристый суп.

Бывало, что его плавания длились неделями. Как он говорил, вдали от побережья имелось место, которое кишело кальмарами. Ночью, включив сигнальный фонарь на судне, можно было увидеть, как они буквально роятся там.

Однажды отец попал в шторм. Высокие волны обрушились на судно, и, казалось, море вот-вот поглотит его. Так он рассказывал Соджон, вернувшись после недельного отсутствия, сидя перед лавкой «Счастье» чуть ниже гостиницы по склону. На столе перед ними стояла бутылка соджу, консервная банка с тунцом и лакомства для Соджон – сладкий хлеб и чипсы.

– Знаешь, что делать, если на тебя обрушивается волна величиной с дом? – спросил у дочери Хан Донсик, наливая себе соджу в опустевший стакан.

– Бежать от нее нужно! – Хан Соджон была счастлива, что впервые за долгое время ей выпал шанс поговорить с отцом, и от этого старательно ему отвечала.

– А вот и нет!

– А что же тогда делать?

– Во время шторма, когда набегают огромные волны, нельзя пытаться уклониться от них. Нужно встретить их лицом к лицу. Тогда судно не перевернется… со стороны. – Он посмотрел куда-то вдаль с тоскливым выражением лица, а затем обернулся к дочери: – Поняла? Какие бы волны ни нахлынули на тебя в жизни, от них нельзя убегать. Ты должна встречать их.

– Поняла!

Тогда Соджон была счастлива. Слышался плеск волн, как будто те были совсем рядом, и пена вот-вот могла бы достичь ее ног…

* * *

Я убила человека, который был мне и братом, и отцом.

Это правда.

У меня было два отца – биологический и законный, который на самом деле приходился мне дедом. Вот так одной строчкой можно описать мое детство.

Я родилась в Пусане в далеко не бедной семье. В доме, где мы жили, был разбит просторный сад с прудом, где резвились карпы. В гостиной были высокие потолки – если в ней закричать, то крик разносился по всему дому. Иногда, когда мне доставалось от родителей, я могла обидеться и так спрятаться в этом доме, что меня потом целый день могли искать.

Но на самом-то деле не так уж часто мне от них и доставалось. Наоборот, они меня баловали. Я осознала, что родители намного старше родителей моих сверстников, только когда пошла в детский сад.

Почему только у моих родителей так много морщин на лицах? Иногда я стеснялась этого, но, с другой стороны, мне было приятно от того, как к ним относились другие люди – перед отцом всегда склоняли головы и уважительно к нему относились.

От родителей всегда пахло рыбой. А как иначе – ведь они управляли компанией, занимавшейся поставками морепродуктов, да еще и одной из самых крупных в Пусане, портовом городе… Люди вокруг восхищались ими: и у отца, и у матери в молодости не было ни кола ни двора – сироты, бежавшие в Пусан во время Корейской войны[14], продавали рыбу на рынке Чагальчи, чтобы прокормить себя, и на этом построили такой бизнес – в общем, всего добились сами…

И эту историю они обязательно рассказывали каждому, кто приходил к нам в гости.

«Вы себе такое даже вообразить не сможете. Вокруг все взрывается, порт переполнен людьми, и все пытаются забраться на малюсенькую лодочку. Сколько людей погибло из тех, кто пытался забраться в нее по канатам, оступился и упал в воду! Вообще-то судно было грузовым и подразумевало перевозку максимум 60 человек, но, говорят, капитан выбросил весь груз за борт, чтоб поместилось больше людей – и поместилось аж четырнадцать тысяч человек, в двести с лишним раз больше его вместимости. Впоследствии этот корабль был признан Книгой рекордов Гиннесса как «самый маленький корабль, спасший больше всего жизней».

Родители были родом из города Хамхын провинции Хамгендо; ныне это территория Северной Кореи. Однажды во время войны мать возвращалась домой из школы, когда американские солдаты заняли мост Мансе, единственный мост через реку Сончхон, и перекрыли движение. На дороге было полно людей с поклажей, тащивших за собой детей. Все это, как ей сказали, из-за китайских солдат-добровольцев – если они займут город, то не миновать смерти.

Испугавшаяся мама со всех ног побежала домой. А родители сами выбежали из дома ей навстречу, и вместе они двинулись в сторону порта. В порту яблоку было негде упасть, толпа не давала продвинуться вперед. Кто-то, не устояв на ногах, падал, и то тут, то там доносились истошные крики задавленных. Вокруг царил хаос. И тут позади послышался громкий звук клаксона – американский военный автомобиль. Родители мамы подбежали к нему, преградив путь, и поспешно сунули в него свою дочь.

– Мама! Папа!

Американские солдаты, которые сначала пытались было от них отмахнуться, посмотрев на беспорядок и хаос, творившийся в порту, оставили маму в машине. Она плакала и кричала, но ее увозили все дальше и дальше от родителей. Она все плакала, а меж тем машина подъехала к судну, и солдаты посадили ее в него.

«Тогда я и подумать не могла, что больше никогда не увижу своих родителей…»

Каждый раз, дойдя до этого момента в своем повествовании, мама вытирала рукавом набежавшие слезы.

С моим отцом она впервые встретилась на борту корабля. Сидела, дрожа и плача от страха и неизвестности на палубе судна, которое везло ее из порта Хамхына куда-то далеко на юг, а рядом сидел отец. Потом они жили в трущобах и продавали рыбу на рынке и с тех пор никогда не спали больше четырех часов в сутки.

Родители были богаты, но на нашем столе никогда не появлялось больше трех блюд. Они носили носки, пока те не изнашивались до дыр, и тогда мама штопала их, чтобы снова носить. Они ездили на изящной большой черной машине. Из машины всегда выходил человек в костюме с иголочки и открывал заднюю дверь, откуда выходил отец в поношенной одежде. И именно этот человек в, можно сказать, обносках был владельцем этой дорогой машины. Мои родители были упрямы и эгоистичны. Они были скупы и старались никогда не потратить лишнего. Чтобы сэкономить, мама сама раздавала рис и домашнее кимчхи сотрудникам компании. Они никогда не посещали ни свадьбы, ни похороны и старались не заводить друзей – чтобы у них было некому занимать деньги. Но ко мне их отношение было совсем другим – они всегда покупали мне всё по первому капризу, на мне всегда была новая одежда, а на столе передо мной – тарелка с мясом. Тогда-то я думала, что меня балуют как позднего ребенка.

У меня был старший брат – простофиля. Все, что он умел в жизни, – это проматывать родительские деньги. Он был известен на весь Пусан как человек, которого развести на деньги можно было по щелчку пальцев. Еще до моего рождения брат завел роман с бухгалтершей компании, и разгневанные родители уволили сотрудницу, а его женили на дочери главы прокуратуры Пусана. Правда, та развелась с братом через год. Он уже не жил с нами, но продолжал все так же пускать деньги на ветер. Когда в стране разразился строительный бум, даже пытался инвестировать в девелоперские проекты в Пусане. «Вы еще увидите… Как возведу в Пусане огромные здания – будут новые достопримечательности. А то от запаха вашей рабы уже тошно».

Родители со слезами на глазах умоляли его оставить свои проекты, но он был непоколебим. К тому времени отец почти перестал работать из-за болезни. Он был слишком слаб, чтобы выгнать сына из компании и самому взять на себя управление ею. Уже позже кто-то сказал мне, что мой брат что-то украл у родителей.

Некоторое время он строил из себя занятого – ходил по Пусану с кипой документов и в деловом костюме. А однажды вдруг вернулся домой, встал на колени перед родителями и взмолился:

– Не волнуйтесь, я доберусь до этого ублюдка, найду его даже в аду! Только бы мне его поймать – и тогда все уладится. Дайте мне немного времени, прошу!

Наша семья была разрушена. Я не знаю всех подробностей, ведь тогда была еще ребенком. Но отчетливо помню, что родители так никогда и не оправились от шока – по вине сына-неудачника они в один момент потеряли все то, чего добились непосильным трудом. Первым умер от сердечного приступа отец, а вскоре за ним последовала и мать, отказавшаяся от всякой еды и только плакавшая все дни напролет.

«Это она?» Такой вопрос я слышала на похоронах мамы. Люди показывали на меня пальцем и шептались между собой. И тогда я обо всем узнала. О том, что бухгалтерша, у которой с братом был роман, родила от него ребенка. И о том, что мои родители записали этого ребенка как своего, чтобы у биологического отца не было никаких проблем и он мог спокойно обручиться с дочерью прокурора. Получается, я была дочерью того, кого считала братом. И этот человек не только растратил все деньги нашей семьи, но еще и задолжал огромную сумму в несколько сотен миллионов вон другим людям…

Тогда он, мой брат – то есть отец – забрал меня, свою сестру – то есть дочь, – и спешно покинул город. Его финансовый провал был известен всему Пусану – куда бы он ни пошел, все шептались и тыкали в него пальцами. Оставаться здесь больше было невыносимо. К тому же он оказался должником, причем на очень крупную сумму. Конечно, платить ему было нечем.

У него была и еще одна причина уехать. Ему нужно было поймать того самого человека, о котором он говорил родителям. Того, который обманул его. Который разрушил семью, из-за чего в итоге умерли родители, а он остался с маленькой дочкой на руках. Который разрушил всю его жизнь. О, что бы он с ним сделал, с этим гадом, поймай только!..

Так и начались наши скитания. Стоило только отцу – моему бывшему брату – получить какие-то зацепки, что-то услышать об этом человеке, как мы срывались с места, мчась по его следу. Но все было тщетно. Отец начал думать, что этот человек скрылся за границей. Конечно, у него же достаточно денег, чтобы спокойно отсиживаться на одном из островов в южной части Тихого океана, греться в тропическом воздухе, в окружении женщин с темной кожей и длинными ресницами; он и не вспоминает о несчастном, которого растоптал…

Эта мысль не была плодом умозаключений. Она явилась результатом обыкновенной усталости и отчаяния от тщетных поисков, от необходимости как-то выживать день за днем. Если решить, что цели своими усилиями ну никак нельзя добиться, то начинает казаться, что задумка была нереальной с самого начала. И это утешает, пусть и немного.

Поэтому и то, что тогда мы остановились в Мукхо, произошло не из-за этого человека, а попросту из-за наших жизненных обстоятельств. Для маленькой девочки, которой я тогда была, эти три года были самым счастливым временем, проведенным с отцом. Хорошо было бы, поженись он с тетушкой – тогда нам не пришлось бы больше мотаться по всей стране, тогда мы жили бы в доме на холме, и я каждый день плавала бы в волнах моря с друзьями, с которыми не нужно было вновь расставаться. Это было все, о чем я тогда мечтала…

Даже сейчас, много лет спустя, спроси у меня о самом счастливом времени в жизни, я без колебаний назову Мукхо. И тихо вздохну. Как хорошо было бы, останься мы там…

Но это было невозможно. Не только отец гонялся за тем человеком – за отцом тоже гонялись. И когда в Мукхо на наш след напали в очередной раз, отец схватил меня и сбежал под покровом тьмы. На этот раз мы скрылись в месте далеко-далеко от моря – на окраине города Вонджу. Там он устроился работать на птицефабрику. Поставил на себе крест и потерял всякую волю к жизни. Бежал от реальности, каждый день довольствуясь чем бог пошлет, перебиваясь непостоянными заработками. Алкоголик-неудачник – вот кем он стал.

Пэ Чхильгу, работавший с отцом на птицефабрике, был немного умственно отсталым. Он был тощим, так что лопатки торчали, а его лицо выглядело желтушным. Постоянно хихикал, обнажая свои гнилые зубы, и ругал отца за лень. Тот, не привыкший работать руками, подчинялся даже дурачку Чхильгу, изображавшему из себя главного и раздававшему указания, когда начальника не было рядом.

– Э-э-й, я сказал тебе убирать куриное дерьмо, а ты чего тут разлегся, а? Кого пытаешься обмануть? – Пэ Чхильгу пнул отца, дремавшего в углу птичника среди сложенных мешков с кормом.

– Нет, нет, нет, я не такой человек…

Отец быстро замахал руками, не открывая глаз, словно пытаясь отмахнуться от кого-то во сне. Каждый раз ему снился один и тот же кошмар. Повсюду газеты, а в них статьи с убийственными характеристиками: неудачник – наследник бизнеса, неблагодарный сын, принесший внебрачную дочь, о которой сам же и забыл, отброс, спустивший все деньги на азартные игры, да еще и употребляет… Газеты налетали на него со всех сторон, раня его своими острыми краями. Заслоняя от них лицо во сне, он извивался на полу птичника.

– А какой ты человек? – Чхильгу разбудил отца, потряся его за плечи. – Давай вставай, убирай помет и складывай яйца в коробки. Думаешь, тебе заплатят за безделье? Хочешь, я скажу начальнику и он тебе зарплату урежет?

Отец поднялся и принялся за работу. Курицы, запертые в маленьком и вонючем помещении птичника, истошно верещали. Чхильгу разбил только что снесенное яйцо и вылил его содержимое себе в рот, залив соджу. Отец же молча убирал лопатой куриной помет и раскладывал только снесенные, еще теплые яйца по коробкам.

От отца сильно несло спиртом. По дороге домой он на уже нетвердых ногах сворачивал в лавку, покупал бутылку соджу и шел с ней домой по глинистой дороге. Несколько лет – по одному и тому же маршруту. Дочь уже пошла во второй класс старшей школы, а его ежедневный ритуал оставался неизменным…

Как-то раз я снова увидела, как на меня показывают пальцем, перешептываясь, две старушки на завалинке перед лавкой.

– Это, что ли, его дочь?

И я узнала, что отец купил соджу в долг.

– Ага, его дочь, – Хан Донсика, который работает на птицефабрике в окрестностях Донгу… Говорят, раньше был страшным богатеем. А дочери приходится терпеть все это из-за его пьянства…

Я втянула голову в плечи, попытавшись стать незаметной, проходя мимо лавки, чтобы старушки ненароком не заговорили со мной. Манера общения в старых кварталах всегда грубая. Это не диалог, а монолог, слова и оскорбления, направленные на тебя. Кто распространяет слухи? В таких местах первоисточник никогда не известен. Но люди разносят слухи с такой уверенностью, будто сами были свидетелями тех событий. И это публичное порицание невыносимо, оно как словесная порка. Вероятно, источником слухов была старушка из соседней забегаловки.

Слухи безжалостны: разносятся ли они шепотом, громко ли выкрикиваются – итог всегда один, охват одинаков. Когда живешь в маленьком узком переулке, особенно если живешь там достаточно долго, мысль о том, чтобы познакомиться с кем-то, а тем более, не дай бог, завязать длительные отношения, не может не приводить в ужас.

Остановившись у порога, я окинула взглядом старый обветшалый дом. Одноэтажное кирпичное здание с плоской крышей, едва возвышающейся над уровнем земли. Дом, казалось, с каждым днем становился все хуже и хуже, выплевывая ошметки краски и словно говоря: «Помирать, так вместе – я рухну, и ты сгинешь вместе со мной».

Я толкнула старые скрипучие железные ворота. Нам было отведено три комнаты в полуподвальном помещении – еще ничего.

К счастью, отца не было дома. Я переоделась и уселась, согнувшись в три погибели, перед низким столом. Над ним была приклеена надпись – «До экзамена 355 дней». Я обязательно сдам все экзамены, выпущусь из школы и поступлю в университет. С этой решимостью я раскрыла учебник.

– Господин Донсик, вы тут?

Черт! Я невольно нахмурилась. Они снова пришли… Я встала и открыла входную дверь.

– Отец дома?

Пак Чонвон. Коллектор. Придя впервые, он протянул удостоверение личности и документы, удостоверяющие наличие долга и его сумму, – мол, я официальный взыскатель задолженностей.

– Нет его.

– Ну тогда я его тут подожду, ага?

На нем был довольно выношенный до глянцевитости черный костюм с помятой дешевой рубашкой под ним, туфли с потертыми каблуками – конечно, нелегкая это работа, целыми днями обходить должников! Лицо его выглядело усталым; ну правильно, каждый день выслушивать мольбы должников и запугивать их – тоже нелегкий эмоциональный труд…

– Да пожалуйста.

Я не пригласила его пройти внутрь и снова села за стол, но через пару минут снова поднялась и подошла к нему.

– Я хотела у вас кое-что спросить.

– Что?

– А если отец не сможет выплатить долги – что будет тогда?

Вместо ответа он лишь задумчиво посмотрел на меня. А потом перевел взгляд на листок над столом – «До экзамена 355 дней» – и тихо вздохнул.

– Девочка, ты в курсе, сколько должен твой отец?

– Примерно.

– Что ж, не знаю, правильно ли говорить такие вещи, но как раз тебе-то это и надо знать, так что скажу прямо.

Я невольно напряглась от такого вступления. Инстинктивно почувствовала: то, что он скажет, может быть связано со мной.

– Если отец не выплатит этот долг, тот перейдет тебе.

– Что? Это почему?!

– Ну, это когда станешь совершеннолетней…

– Так ведь он жив-здоров, почему его долг должен перейти мне?!

– Знаешь, я в этом деле уже не первый год, и вот что тебе скажу…

Тут он запнулся. «Ну же, быстрее, договаривай», – подгоняла я его взглядом.

– Скорее всего, кредиторы сделают его недееспособным – и тогда всю сумму долга придется выплачивать тебе.

– «Сделают»? Что вы имеете в виду?

– Ну, например, подстроят так, что он останется в состоянии овоща до конца жизни. Да мало ли способов…

– То есть намеренно причинят вред?

Коллектор лишь глубоко вздохнул, не ответив. Повисла долгая тишина. Иногда молчание – самый четкий и емкий ответ.

– А… могу ли я как-то найти способ не выплачивать этот долг?

– Ну… есть один…

– Какой?

– Если твой отец умрет, а ты откажешься от вступления в законное наследство после его смерти. В наследство обычно включается и долг. А нет наследства – нет и долга.

Я потеряла дар речи. Какой смысл работать от рассвета до заката в ресторанах и круглосуточных магазинах со средней школы, чтобы заработать хоть что-то? Нет, я не думала, что в этом есть смысл, – именно поэтому каждую неделю покупала лотерейные билеты. Другого способа вырваться из этой трясины, кроме удачи, у меня не было.

Но теперь-то все встало на свои места. Пройдет чуть больше года, и я стану совершеннолетней – и вместе с этим обрету огромный долг в несколько сотен миллионов вон. Не успев толком и пожить, я стану рабой этого долга и посвящу его выплате всю свою жизнь. Насыщенная молодость? Мир возможностей? Ха, только уже не для меня. Дерьмовая жизнь… 355 дней до экзамена? Сдам его, поступлю в универ, устроюсь на работу и буду жить обычной жизнью – так я думала? Как бы не так! Вся моя жизнь превратится в ад, каждый день я буду стоять на краю пропасти.

Пак Чонвон сказал, что на сегодня, пожалуй, с него хватит, и вышел за ворота. А я только сидела и тупо смотрела в стену. Даже не заметила, как он ушел.

Уже позже я узнала, что, выйдя за ворота, он столкнулся с возвращавшимся с работы отцом. Тот схватил его за рукав, отвел в сторону и слезно умолял держать от меня в секрете, что он слышал весь мой диалог с коллектором.

Прошло несколько дней. Задним числом я понимаю, что в тот день отец был особенно веселым – ни с того ни с сего вдруг купил мне пару новых кроссовок: мол, пришла зарплата. Вдобавок к этому еще и сварил мне суп с большим количеством мяса. Наш маленький складной столик впервые за очень долгое время ломился от еды.

Отец, наливая себя в стакан соджу, уверял меня в том, что он каждый день усердно трудится на птицефабрике. Он даже оставил половину бутылки нетронутой. Сказал, что мечтает накопить денег и открыть свою птицефабрику – и спокойно и счастливо зажить с дочерью.

– Бедная моя дочь – такая добрая и умная… – И извинялся, что у такой дочери такой бесполезный отец.

– Папа, что такое вдруг с тобой? Скажи мне.

Я-то решила, что он чувствует себя виноватым, потому что опять натворил дел.

– Да ничего… Вот, думаю, теперь точно возьму себя в руки и больше не доставлю тебе хлопот.

– Звучит хорошо! – Я улыбнулась. Его слова вселяли уверенность.

И в тот момент ему позвонил Пэ Чхильгу.

– Мне надо быстро съездить на фабрику. Говорят, что-то странное с курицами – тут ведь птичий грипп распространяется в округе…

Отец вышел, и я, убирая со стола, заметила, что в стакане осталось соджу. Я быстро вылила его себе в рот.

Когда было уже за полночь, раздался звонок – но не от двери, не от вернувшегося отца, а телефонный звонок. Звонили из полиции. Отец погиб. Его старенькая машина, принадлежавшая птицефабрике, лоб в лоб столкнулась с грузовиком. Машину от удара отбросило. Отец умер, когда его везли в больницу.

Я не плакала. Жизнь наносила мне удары один за другим – наверное, я просто закалилась и очерствела. В мире отчаяния разрушаются эмоции. Душа, раненная отчаянием и обидой, не умеет плакать. Но у меня перехватило дыхание, я могла делать лишь резкие и быстрые вдохи и выдохи. От нехватки кислорода мое лицо покраснело, а все органы будто разрывало.

Сотрудник страховой компании сообщил мне, что смерть отца была не несчастным случаем, а самоубийством. И он объяснил, почему это выглядит именно как самоубийство и ничто другое, – на то несколько причин. Во-первых, несколько месяцев назад отец оформил страхование жизни, и получателем выплаты была записана я; во-вторых, место, где произошла авария, было хорошо известно отцу – он ездил по этой дороге каждый день. В-третьих, по словам водителя грузовика, отец петлял по дороге, словно пьяный. И, наконец, не было следов торможения – он не пытался остановить машину. Поэтому, заключил агент, страховка выплачиваться не будет.

Честно говоря, я все знала. За несколько минут до аварии отец послал мне сообщение о том, что мне не нужно будет выплачивать его долг, а скоро у меня появятся деньги – 150 миллионов вон. «Прости меня. Люблю тебя, дочка», – это были последние слова сообщения.

Это из-за меня он умер.

Из-за меня он выбрал смерть.

Когда Пак Чонвон заявился на похороны, все читалось на его лице. Недееспособность, переход долга, смерть и отказ от наследства. Эти слова сжали мое сердце ледяной хваткой. Отец решил сам расправиться с грузом своей жизни, не втягивая в это меня, – и собственноручно оборвал ее.

Плакал ли он в тот момент, садясь за руль с тяжелой от алкоголя головой, включил ли музыку в машине, чтобы дорога к смерти не была такой грустной и одинокой? Открыв окно и в последний раз дыша воздухом, отец ехал навстречу концу. Увидев грузовик на противоположной стороне, он понял, что тот приближается, словно портал в ад. Выключив фары, до упора выжал педаль газа. Выверяя каждое свое движение, он, должно быть, вспомнил и меня. Грузовик приближался… глухой удар – и всё.

От грохота столкновения вся округа, погруженная в темноту, пробудилась. Залаяли собаки, а люди, протирая со сна глаза, выбежали из домов. С холма скатывалась искореженная машина, а в ней – мужчина с непростой судьбой… Так они стали свидетелями смерти отца – и закричали в ужасе.

Я отчетливо представляла себе эту картину. Я видела все это так живо… Одиночество, страх, но в то же время желание счастья для дочери остались впаяны в это неподвижное тело, вдавленное в сиденье машины. План оставить дочери хоть что-то – благодаря своей смерти – зрел в нем давно.

Возможно, моя жизнь изменилась бы в лучшую сторону, не разгляди страховой агент в смерти отца самоубийство и получи я страховые выплаты. Я бы, как и мои сверстники, старательно училась, сдала бы экзамены, поступила бы в университет, нашла бы работу… Разве не ради этого мой отец пошел на такое? Но судьба словно продолжала насмехаться над ним, и даже его смерть не изменила ситуацию так, как он задумывал.

К счастью, машина отца столкнулась не с «Феррари» и не с «Порше», а с обыкновенным грузовиком, перевозившим трех свиней. И мне оставалось только, разобравшись с похоронами, выплатить компенсацию за это.

Не прошло и недели с похорон, как ко мне начали заявляться коллекторы – в этот раз настоящие головорезы.

– Эгей, привет, дочурка! – Они без стука врывались в мою комнату и, глядя на меня сверху вниз, только посмеивались, пока я сверлила их взглядом. – Двести пятнадцать дней до экзаменов? Ты, может, еще и в университет собралась? Твой отец, даже умерев, перед тобой си-и-ильно виноват!

Я не отвечала на их издевательства. Один из громил потрепал меня по щеке, но я ударила его по руке кулаком.

– Ого, какие мы свирепые!.. Ну, от этого ты только милее. Давай, до совершеннолетия береги свое тело и следи за внешним видом. Если мы приплетем тебя несовершеннолетнюю, хлопот с этим потом… А если доживешь до совершеннолетия, долг только увеличится. Тебе эту сумму не выплатить, так что не брыкайся.

Я отказалась от вступления в наследство, но, видимо, для бандитов это ничего не значило. Выходит, даже жертва отца не смогла остановить разрушение моей жизни…

Они навещали меня по очереди каждую неделю. Сторожили у дома, у школы, у круглосуточного магазина, где я работала. Я пыталась придумать какой-то выход, но его просто не было. Мир оказался жесток. Прошло совсем немного с того момента, как я лишилась отца, – и тут снова…

А затем произошло это.

Я только закончила подработку и, как обычно заглянув в магазин лотерейных билетов, шла домой. Остановившись, проверила выигрышные номера.

В этот раз все было по-другому. Я не могла поверить своим глазам. Я и правда выиграла в лотерею. Не главный приз, но довольно большую сумму – около 20 миллионов вон.

Я ликовала про себя – казалось, стоит издать хоть один звук вслух, как кто-то узнает о моей удаче. Давно я уже не чувствовала себя счастливой и забыла, как нужно себя вести и как выражать свою радость.

Тут-то я и вспомнила о Джинуке, который по-прежнему каждую неделю присылал мне лотерейные номера. Надо его, наверное, в честь такой радости чем-то угостить. Надеюсь, он не станет просить десять процентов от суммы выигрыша или чего-то в этом роде? Что тогда делать? Я совсем замечталась и не заметила, как двое громил вышли на меня из-за угла – поджидали.

– Привет, дочурка!

Черт! Я попятилась назад. Они наступали.

– Куда это ты? Мы же только встретились…

Они схватили меня за рукав. Лотерейный билет выпал из моей руки на землю. Двадцать миллионов были растоптаны их ногами. Я с горящими от ярости глазами свирепо посмотрела на них и закричала – нет, зарычала:

– Отпустите!

– Ну нет. Мы правда собирались дождаться твоего совершеннолетия, но босс сказал привести тебя прямо сейчас. Мол, будешь на год старше – уже упадешь в цене… Видишь ли, некоторые господа предпочитают несовершеннолетних. Нам тебя жаль, конечно, но что мы можем сделать – нам сказали, мы исполняем…

В этот раз они явно не собирались оставить меня в покое.

Как внутри меня оказалась такая сила, сама не знаю. Я изловчилась и пнула между ног бугая, который держал меня. От неожиданности он охнул и осел на землю; я же, воспользовавшись их замешательством, понеслась со всех ног. Не оглядываясь, выбежала из переулка. Пробегая между ряда лавок в низких одноэтажных зданиях, столкнулась кем-то и отлетела назад.

Это был Ли Джинук. Мы столкнулись как раз перед магазином лотерейных билетов. Он удивленно посмотрел сначала на меня, а потом глянул мне за спину. И увидел гнавшихся за мной бандитов.

– Быстрее!..

Джинук схватил меня за руку и побежал. Мимо лотерейного магазина, мимо мини-маркета, мимо китайского ресторана. А громилы – за нами.

– О, это ж Ли Джинук! Твоя девушка? – окликнул его мужчина в желтой жилетке, развозивший заказы. Он только забрал заказ, и его заведенный скутер глухо гудел.

– Прости-прости! – С этими словами Джинук, оттолкнув доставщика, сам забрался на скутер и посадил меня назад. Только мы отъехали, как, обернувшись, я увидела, что громилы схватили бедного доставщика за грудки.

Мы выехали за пределы знакомого района.

– Куда направимся? – спросил Джинук. Его голос доносился до меня слабо, заглушаемый воем ветра.

– Далеко.

Вот и всё. Домой возвращаться нельзя. Джинук лишь крепче сжал руль скутера. Мы уже ехали по незнакомой местности. Никто из нас не знал, куда приведет дорога. Джинук вел скутер, не задавая никаких вопросов. Ветер уносил слезы, текущие из глаз.

Следующее, что я отчетливо увидела, собравшись с мыслями, был пятизвездочный отель. С Джинуком мы расстались. Он не хотел оставлять меня, боясь, что я снова попаду в лапы бандитам, но что было делать! Не мог же он сбежать из дома со мной за компанию. У него все было хорошо, и не стоило ему ставить свою жизнь на кон ради… ради чего? В конце концов мне удалось заставить его вернуться парой довольно жестких слов и недвусмысленных жестов. Ради этого мне пришлось аж три раза пообещать, что я обязательно буду отвечать на его звонки.

Расставшись с ним, я просто побрела куда глаза глядят, и вот передо мной возник отель. Завороженная, я увидела за стеклянными дверями холл – роскошный, манящий, теплый. От него исходил свет, ярче которого я будто не видывала.

Навернулись слезы, и я вспомнила вдруг эпизод из детства. Как я украшала елку, стоящую в высоком холле, с потолка которого свисали переливающиеся огнями хрустальные люстры. На ее верхушке красовалась звезда, а гирлянда светила огоньками. Я обернулась на родителей и счастливо засмеялась. Тогда я была богатой…

«Богатая». Я произнесла это слово про себя, пробуя его на вкус. И от этого мое сердце сдавила железная проволока. Когда я была богатой, для меня это слово было все равно что легкая домашняя одежда, удобно обволакивающая все тело. Но теперь оно причиняло мне боль, служило доказательством того, что моя жизнь провалилась и что я неудачница.

Я села на лавочку напротив отеля. Мне снова было некуда идти. В кармане у меня было несколько купюр – деньги, которые оставил мне Джинук, – и немножко на счету – то, что я заработала. Вот и все имущество.

Холодный ночной ветер задувал со всех сторон и хлестал мое лицо песчинками, которые он поднял с земли и закружил в воздухе. Холодно! Я сжалась в комочек и прилегла на скамейку.

На рассвете проснулась от холода и больше не смогла заснуть. Я даже не знала, сколько примерно прошло времени. Поежившись, посмотрела на солнце, уже выглянувшее из-за линии горизонта. Оно ярко и радостно освещало своими лучами весь мир, но мое будущее казалось темным – идти мне по-прежнему некуда. На жесткой скамейке было холодно и неуютно. Я снова взглянула на здание отеля напротив – в лучах солнца оно выглядело еще более шикарным и роскошным. Мою лавку и отель разделяло не более ста метров, но какая же пропасть была между ними!

Чем больше я погружалась в свои мысли, тем больше мне начинало казаться, что весь этот мир – фальшивка. Так какой смысл мне вести себя искренне, если мир фальшив? Может, если и я стану такой же, у меня все получится… Всё вокруг фальшь, так что уже нет разницы, где правда, а где ложь. Я опустила голову и пнула фальшивую землю фальшивого мира.

И тогда заметила небольшой прямоугольный предмет на земле – какую-то карточку. Подняв ее с земли, я чуть не вскрикнула от удивления. Это было удостоверение личности студентки престижного университета. Я уставилась на карточку и осознала, что она и станет моим пропуском в фальшивый мир.

Студенты престижного университета ничем не отличались от обычных людей. Они смеялись и болтали, сбившись в кучки, сновали взад и вперед по кампусу. Я пыталась вести себя как можно более естественно. Выхватив в толпе глазами одного из студентов, последовала за ними в лекционный зал. Как можно более незаметно села за один из последних рядов. Развернув пустую тетрадь, переписала в нее тему сегодняшней лекции с доски: «Понять общество будущего».

Профессор совсем не напоминал образ университетского профессора, сложившийся в моей голове, – он был моложе и выглядел элегантнее, чем я представляла. В его волосах проступало совсем немного седины. Он мельком взглянул на меня, зашедшую в аудиторию уже после начала лекции, и продолжил свой монолог:

– Исходя из выступлений всемирно известных футурологов и содержания докладов о будущем, подготовленных Всемирным экономическим форумом, ЮНЕСКО, Организацией экономического сотрудничества и развития и другими организациями, изменения в грядущем обществе будут связаны с экосистемой трудовых ресурсов, деурбанизацией и децентрализацией, а также кризисом, связанным с девальвацией гуманистических ценностей… Кто может сказать мне, какие еще кризисы могут ждать нас в будущем?

Студенты сразу пригнули головы и сделали вид, будто что-то усердно записывают сказанное.

– Что думает по этому поводу опоздавшая? – Профессор протянул руку и указал на меня.

– Я? – переспросила с удивлением я, невольно ткнув себе пальцем в грудь.

– Да-да, вы. Изложите-ка нам свои мысли.

– О, ну… Ну, если мы про кризис, то, думаю, это будет кризис капитализма, кульминацией которого станет масштабная социальная поляризация, потому что норма прибыли выше, чем темпы экономического роста, и неравенство между слоями населения будет все больше расти, так что для новых поколений решающим фактором станет то, в какой семье они родились, а значит, и насколько престижное образование получат. Что в итоге станет угрозой для экономики свободного рынка.

– О! О! О! – раздались несколько преувеличенные возгласы одобрения.

Перед тем как войти в лекционный зал, я заглянула в книжный магазин, чтобы хоть немного походить на студентку университета, и выхватила первую попавшуюся книгу с мудреным названием – «Алгоритм благосостояния».

Фух… Я облегченно выдохнула и опустила голову, чтобы больше не привлекать внимания.

В тетрадь я записала все, услышанное на лекции. Кризисы в новостях, в интернете – кто только не говорит, что мы в опасности! И профессор, разглагольствующий о вызовах и опасностях будущего, и внимательно слушающие его студенты – да знают ли они, что такое настоящая опасность?

Я обвела слово «опасность» в кружок, рядом написала: «нужно избежать!», а между ними – «как?». Между тем лекция закончилась.

Студенты сложили учебники, собрали сумки и вышли из аудитории. Я тоже поспешно взяла свои вещи, собираясь выйти из зала, как вдруг кто-то обратился ко мне:

– Привет!

– О… П-привет! – От неожиданности я запнулась.

Обратившаяся ко мне студентка широко улыбалась.

– А у тебя язык хорошо подвешен… Да расслабься. Я – Ким Дами, первый курс факультета английской литературы.

Я почувствовала, как ее взгляд скользнул по моей одежде. Я купила ее на деньги, которые мне оставил Джинук. В ответ я тоже оглядела ее с ног до головы – по ней было видно, что она из обеспеченной семьи. Я была права – если хорошо одеваться, то ко мне будут притягиваться нормальные ребята.

– Ты с юрфака? – спросила она, взглянув на «Введение в гражданское право» у меня в руках. Эту книгу я купила, заглянув в «Алгоритм благосостояния» и поняв, что такое мне не одолеть.

– А? Ну да, – тихонько ответила я.

– Что ж, приятно познакомиться!

Я слегка пожала ее руку.

– Ты уже вступила в какой-нибудь клуб по интересам?

– Неа.

– Тогда вступай в наш! Клуб фильмов на английском. У нас еще остались места – многие первокурсники считают, что это все равно что занятия по английскому, и не хотят вступать.

– И чем вы занимаетесь в вашем клубе?

– Ну как чем… Смотрим фильмы в оригинале без субтитров – так и учим английский. Ты как будто первый раз о таком слышишь! – В ее голосе звучала беззлобная усмешка.

В клубе, куда я пришла вслед за Дами, было не очень интересно. Мы смотрели фильм, где постоянно появлялись или старики, или дети. Было непонятно, в какой момент надо смеяться или плакать. Ради пресловутого «изучения языка» некоторые сцены мы пересматривали по нескольку раз – я чуть не заснула со скуки.

– Ну и как фильм? – спросила Дами, когда мы вышли из клубной комнаты. Она предложила мне вместе поужинать.

– Даже не знаю, что и сказать… Но, увидев, как старик превращается в ребенка, я почувствовала, что жизнь и правда ужасна.

– Да ты сама как старуха! – рассмеялась Дами.

Кампус был прекрасен в лучах заходящего солнца, и все студенты казались мне ослепительными созданиями. Зазвонил мобильный телефон Дами.

– Да, папа.

– Твоя мама сейчас в больнице, ухаживает за бабушкой, поэтому, кроме тебя, некому. Съезди домой и привези мне оттуда несколько пар носков и нижнего белья.

Мне, шедшей рядом, были хорошо слышны все реплики с той стороны линии.

– Но у нас есть же уборщица – попроси ее… Я с подругой иду ужинать.

– Слушай, это же все-таки деликатный вопрос – нижнее белье и носки. Приходи с подругой. Я куплю вам чего-нибудь вкусненького.

– Пойдешь со мной? – Дами вопросительно посмотрела на меня. Я, выдержав паузу, словно размышляла над ее предложением, кивнула.

– А карманных денег дашь? – закапризничала в трубку Дами.

– Карманные деньги и столик в ресторане с омарами. О’кей?

– Класс!

Отцом Ким Дами был не кто иной, как Ким Хёнсу, владелец компании, производящей суда, летающие над водой. Мужчина лет пятидесяти, произведший на меня довольно хорошее первое впечатление. Даже после того, как все сотрудники расходились по домам, он оставался в офисе и продолжал работать.

Офис был простым и функциональным, с минимальным количеством мебели. А главное – у бизнеса было будущее. Наверное, нетрудно догадаться, как я в итоге начала там работать. Я сблизилась с Ким Дами, иногда видела ее отца, а когда из компании уволилась сотрудница и был нужен кто-то на ее место, я, рассказав слезную историю о том, как мне приходится самой зарабатывать на учебу, устроилась туда.

Я жила обычной жизнью. Каждый день усердно работала, как и все, получая хоть и небольшую, но достаточную зарплату. Остальные сотрудники были благожелательны ко мне, начавшей работать в таком юном возрасте.

Иногда в день зарплаты я, как бы награждая себя, покупала курицу или говядину. Даже открыла небольшой сберегательный вклад – и переехала из общежития в маленькую съемную комнату на чердаке. Я потихоньку обустраивалась: накупила подержанной мебели и техники и поставила маленький горшок с эдельвейсом у изголовья кровати, где много света. Эдельвейс символизирует терпение и мужество. Весной крошечные белые цветы наполняли мою комнату ароматом.

Так прошло несколько лет – буднично, без всяких происшествий. Иногда я в одиночестве выпивала соджу, плача и вспоминая об отце. Но в меру – ничто не могло нарушить мой рабочий цикл.

Я поддерживала связь с Джинуком через сообщения. Как и ожидалось, он поступил на мехмат Сеульского университета. В честь этого в маленьком городе, где мы жили, даже повесили большой плакат.

Иногда он звонил, но я не брала трубку. Тогда приходили сообщения подобного содержания: «Эй, ты обещала отвечать на звонки. Возьми трубку!» Я не отвечала и на них – и тогда он начинал бомбардировать меня текстами, но вскоре сдавался и замолкал.

Я просто не хотела, чтобы в моей жизни было что-то – или кто-то – из прошлого. Судя по сообщениям Джинука, после моего побега бандиты несколько раз врывалась в дом, переворачивали там всё вверх дном, и даже ему досталось от них. Мне было его жаль, но что я могла поделать… Последний раз он выходил на связь, когда собрался на Филиппины. Вроде в путешествие. Точно не помню.

Дами уехала учиться в США, закончив третий курс. Это была обычная практика для детей из обеспеченных семей. Она старалась особо не хвастаться мне своей жизнью там – ибо наверняка думала, что мне пришлось уйти из вуза, потому что не было денег на оплату обучения.

Я считала, что и дальше буду так жить – тихо и без происшествий. Но все пошло не по плану, когда я увидела кровь Ким Хёнсу на побережье острова Коджедо…

Глава 2
Выпускница

Завтрак всегда подавался ровно в семь утра. Чон Гымхи ставила будильник на полшестого, но просыпалась еще до его звонка. Заводила она его на всякий случай, потому что привыкла быть в жизни готовой ко всему. Мало ли проспит – тогда и готовка завтрака затормозится…

Выйдя из спальни, она окинула взглядом гостиную и кухню, освещенную лучами только-только взошедшего солнца. Открыв окно, услышала щебет птиц. Нет, не щебет – тревожный плач; по крайней мере, так показалось Гымхи – ей было неизвестно, какой смысл видели в нем сами птицы. Может, то, что нам кажется свободой – пара крыльев и возможность свободно парить над землей, – для самой птицы есть жестокая ловушка, и она жалобно кричит, ища спасения… Ночь отступала, и воздух становился прозрачен, как стекло.

– Доброе утро! – поздоровались с ней две горничные, когда Гымхи зашла на кухню, пройдя сквозь длинный коридор. Если она встала в полшестого, то они, должно быть, встали в пять. Горничные уже раздвинули тяжелые шторы и теперь готовили завтрак.

– И вам доброго утра, – улыбнулась им Гымхи. Ее голос звучал преувеличенно звонко, словно она пыталась прогнать последние остатки сна. – Скажите, все готово? – Она всегда обращалась к работникам на «вы», как и все в этой семье.

– Да.

Завязав фартук, Гымхи встала перед разделочным столом. Горничная поднесла ей большую миску с вьюнами – рыбами, похожими чем-то на угрей.

– Если позволите, мы сами… – Смутившись, горничная не закончила фразу.

– Да я бы с удовольствием, но что поделать – больно уж любит глава семьи мою стряпню…

Гымхи сыпанула в миску горсть соли. Вьюны зашевелились. Хороши – жирные и длинные… При попытке схватить их за хвост они со страшной силой выворачиваются и ускользают из рук. Но под воздействием соли с них сходит слизь. Гымхи вытерла ее с рыб тыквенным листом. Молодая горничная, наблюдавшая эту сцену, не выдержала и отвернулась. Гымхи рассмеялась.

– Что, неприятно это видеть? Как они, живые существа, корчатся от боли? Небось думаете про себя: «Как вообще это можно есть?» А сами-то не едите из них суп чуотан?

– Есть-то ем, но там они в перетертом виде… – возразила горничная.

– Да, в последнее время все так и едят… Но в перетертом виде весь вкус теряется. Если есть целиком, пережевывая куски, очень вкусно!

Горничная кивнула – впрочем, это было не согласие со словами Гымхи, а скорее формальная вежливость в адрес хозяйки.

– Скажу по секрету, я тоже не люблю чуотан, – сказала Гымхи полушепотом. – Но что делать, наш глава семьи так его любит!

Она взглядом указала на большую кастрюлю, стоявшую на плите, и горничная, уловившая этот взгляд, открыла крышку – под ней уже бурлил бульон с разными приправами и соевой пастой. Туда они засыпали еще живых вьюнов и кусок тофу.

Гымхи ждала, когда суп снова закипит. Наконец на поверхности кастрюли образовалась пена. Вьюны, яростно извиваясь, заползали на плавающий на поверхности тофу как на последний оплот, где они могли спастись от кипятка, не быть сваренными заживо. Они слились с тофу в одну массу, словно в симбиозе.

Гымхи вдруг почувствовала, что сопереживает этим существам, так отчаянно борющимся за свою жизнь; да и сама она не такая же ли? Уже прошло три года с тех пор, как она появилась в этом доме, но все еще не могла избавиться от чувства, что осталась тут чужой. На словах-то да, теперь она хозяйка дома, но пришла сюда на все готовое, так что в общем-то является чужеродным объектом.

Даже после того, как Гымхи стала хозяйкой, многое осталось без изменений. Она не стала менять заведенные прежней хозяйкой распорядки и обустроенный ею интерьер – просто приспособилась ко всему этому. Старалась всем видом показать, что наследует установленную систему, отдавая дань уважения. Она хорошо знала, что высокомерие, с которым избавляются от всех устоев и вещей, напоминающих о прежних хозяевах, – это удел тех, кому нечего терять.

Нет, Гымхи избрала другой путь – завладевала домом тихо и осторожно, как туман, который мягко и незаметно окутывает тело; и вот в какой-то момент мы с удивлением замечаем, что насквозь вымокли в его влаге. Поэтому иногда ей казалось, что она как эти вьюны. Эти вызывающие отвращение, скользкие, извивающиеся вьюны, пытающиеся забраться на тофу и слиться с ним в одно. Она тоже забралась в этот дом и слилась с ним, чтобы выжить.

Гымхи бросила в кипящий суп листья капусты, черешки таро[15] и вешенки – и снова довела его до кипения. Достав тофу, нашпигованный вьюнами, аккуратно разрезала его на небольшие кусочки и переложила в чугунный горшочек, налив сверху бульон и добавив мелко порубленные перец, чеснок и имбирь. Вместе с горшочком с супом подготовила закуски – кимчхи, маринованные огурцы и маринованную зелень в соусе из соевых бобов.

– М-м, какой запах!

На часах было ровно семь. Глава семьи Пэк Сончхоль и его дети – дочь Пэк Дохи и сын Пэк Дохён – вошли в столовую.

– Прошу к столу.

Горничные и Гымхи расставляли завтрак, и скоро большой круглый стол оказался заполнен яствами.

Именно Пэк Сончхоль настоял на том, чтобы стол был круглой формы, – ему казалось, что, сидя во главе прямоугольного стола, он будто смотрит на членов своей семьи свысока. И правда, круглый стол будто создавал атмосферу равноправия и гармонии.

Но только не для Гымхи и двух отпрысков Сончхоля – уж они-то знали, что здесь, за этим столом, разворачивается схватка не на жизнь, а на смерть. Компания, основанная Пэком, которая должна была управляться всей семьей, входила в топ-50 крупнейших корпораций. И они знали: чтобы чего-то добиться в этой компании, быть дочерью, сыном или женой недостаточно – нужно приносить бизнесу пользу, доказывая этим свою ценность.

Основной деятельностью компании была закупка сырья и переработка его в различные виды сталелитейной продукции – горячекатаный и толстолистовой прокат, катанку[16], холоднокатаную сталь, электрооцинкованную, электротехническую, нержавеющую, а также титан – с последующим экспортом. За последние несколько лет компания добилась значительного роста на рынке стали для автомобилей. В этом году планировалось реализовать около 6 миллионов тонн автомобильной стали, а в течение пяти лет увеличить объем продаж до 30 миллионов тонн. Это позволило бы компании стать поистине глобальным игроком в своей отрасли.

– Благодарю вас, – сказал Пэк Сончхоль горничной, наливавшей ему в стакан воду, – он тоже никогда не позволял себе обращение на «ты» к прислуге. Ему было около пятидесяти с небольшим, и его голос звучал спокойно, а манеры отличались уравновешенностью. Это была не показная строгость или напускная серьезность, а скорее уверенность человека, многое испытавшего на своем веку.

– Ну, давайте есть… – И он первым зачерпнул ложкой горячий бульон. – Да, именно этот вкус! Вот из-за этого вкуса мне без тебя никак. Кто еще, кроме тебя, сможет приготовить такое?

И сегодня Пэк Сончхоль похвалил Гымхи.

– Сегодня первый день запуска нового проекта, так что нужно вас поддержать, – с улыбкой сказала она.

Пэк Сончхоль кивнул.

Пэк Дохи перемешивала суп ложкой. Вид вьюнов в тофу был отвратителен. Пэк Сончхоль бросил на нее предупреждающий немой взгляд. Ничего не поделать – и девочка поднесла ложку ко рту.

– Угх, это невозможно есть! – воскликнула она, со стуком кинув ложку на стол. – Дайте мне что-то другое. – Нахмурилась и кивнула горничной.

Гымхи встала и поставила перед ней тарелку с заранее приготовленным запасным вариантом – свежий салат с внушительным количеством икры, яйцо всмятку и блины с кленовым сиропом.

Это были любимые блюда Дохи. В такие моменты Чон Гымхи невольно вспоминала свое детство, когда у нее не было даже мыслей о таких блюдах, и время, проведенное в Академии слуг, где ей приходилось голодать. А Дохи… Она родилась с серебряной ложкой во рту и могла позволить себе запросто потратить десятки тысяч в день на прием пищи. Чон Гымхи знала, что Дохи предпочтет супу с вьюнами что-то более подходящее. Строго говоря, теперь она была ее матерью и должна была хорошо понимать вкусы и предпочтения дочери.

– Да, вот оно! Ну можно же было с самого начала дать что-то нормальное! – сказала Дохи, бросив мимолетный взгляд на Гымхи. Это был взгляд, наполненный досадой, – она хотела к чему-то прицепиться, но было не к чему.

– Если ты не чувствовала металлический запах крови в носу, тебе точно не понять всю прелесть этого вкуса, – сказал Пэк Сончхоль, держа горшочек с чуотаном и продолжая есть.

Дохи, закатив глаза, подумала: «Опять утренний монолог».

– Когда вы, дети, были еще малышами, я поехал в командировку в ЮАР. Это было время, когда дела в компании шли плохо. Для многих ЮАР и по сей день – просто страна где-то в Африке с серьезной расовой дискриминацией, но для нас она важна тем, что богата полезными ископаемыми. Я должен был посетить семь городов за пять дней, это был сумасшедший график. Если б мы не заключили контракт, компания обанкротилась бы и все сотрудники остались без работы, а я оказался бы в тюрьме. Я работал семьдесят часов без сна. Жара была ужасной! Днем температура достигала сорока градусов. Во рту появлялся привкус пота, зубы шатались, болели, хотелось все их просто повырывать к чертям. Для компании это был переломный момент – в случае успеха у нас появилась бы прочная база, а в случае неудачи – хоть в петлю лезь от отчаяния. Я поставил на кон все, отправившись туда… – Дохи ковыряла вилкой свой салат, думая, что лучше было не выеживаться и есть этот треклятый чуотан. – Наконец, когда я все-таки подписал контракт и вышел из комнаты, я сразу упал. Тогда внезапно налетел страшный шквал. Это был сильный ветер из Южного океана, и он был настолько мощным, что выдул все загрязнения и дым из атмосферы Кейптауна. Местные зовут этот ветер Кейп Доктор[17] – он выметает всю грязь и очищает город, – продолжал Пэк Сончхоль, погруженный в раздумья. – И меня он захватил – что-то горячее поднималось изнутри, закололо в области солнечного сплетения. «Дуй, дуй! Уноси с собой все мои беды и страдания. Отныне – только вперед с попутным ветром!» Так я думал, и вдруг из носа как потечет кровь, и в голове как зазвенит – и тогда я упал и потерял сознание. Но прежде меня молнией пронзила мысль: «Я выиграл, это успех!» Никому не понять то, что я испытал в тот момент. Это чувство успеха после невыносимых страданий – оно отпечаталось в каждой клеточке моего тела.

«Что это вообще имеет общего с мерзким чуотаном?» – хотела спросить Дохи, но молчала – за нее говорило ее выражение лица.

– Когда я пришел в себя, только тогда понял, что ужасно голоден. Целый день ничего не ел. Когда я осознал это, меня охватил такой голод, что живот будто прилип к спине. Я понял, что должен что-то съесть, и пошел искать ресторан. Кто бы мог подумать, что там, в сердце ЮАР и за тысячи километров от дома, мне доведется попробовать чуотан? Передо мной показалась вывеска – «Сеул Гарден». Я тут же забежал внутрь и заказал суп. Не могу передать, что я почувствовал. Если б мне пришлось выбрать одно блюдо на всю жизнь, это был бы он.

Пэк Сончхоль посмотрел на Чон Гымхи и улыбнулся.

– Этот чуотан, что стоит передо мной, имеет тот самый вкус, который я испытал тогда. Вкус успеха! – сказал Пэк Сончхоль.

Гымхи знала это.

– Еда – это не просто топливо, проходящее через кишечник, использующееся на наши ежедневные нужды, а затем выходящее из нас в виде отходов, – нет, это что-то большее, это акт, который одновременно включает в себя временное и пространственное измерение, это процесс, который отражает историю человека. Есть, спать и испражняться – всё это естественные процессы, но только прием пищи лучше всего отражает статус человека. Накопленный опыт и текущее положение человека определяют то, что он будет есть сегодня. А то, станет ли прием пищи просто трапезой или же останется в памяти до самой смерти, зависит от того, что человек испытывал на тот момент, какие думы думал и что переживал. И для меня чуотан – больше, чем просто суп; для меня это воспоминания о том дне и о том месте…

Это как раз то, чему Гымхи училась в Академии, и то, что ей вбивали в голову на протяжении всей учебы. Еда может занимать важнейшее место в жизни человека, поэтому у каждой пищи должно быть четкое предназначение. Более того, еда может быть одним из эффективных инструментов для завоевания сердца другого человека – как говорится, путь к сердцу лежит через желудок.

Любимым блюдом Пэк Сончхоля был тот чуотан, который он ел в Кейптауне. В Академии Гымхи оттачивала свои навыки приготовления именно по тому рецепту. И смогла в точности воспроизвести рецепт «Сеул Гарден».

В чем же секрет этого особого рецепта? Сахар. В уже закипевший чуотан нужно добавить ложку сахара с горкой. Конечно, это невкусно. Кому вообще может прийтись по вкусу чуотан с сахаром?

– Мама, а мне нравится, вкусно. – Дохён слегка склонил голову перед Гымхи.

Суп совершенно очевидно невкусен – а он говорит, вкусно! Называет мамой новую жену отца, старше его самого не больше чем на 15 лет…

Дохён отвечал за завод компании в Танджине. Каждый вечер он ездил между Сеулом и Танджином, выполняя приказ отца по отчетам о работе. Обычно по выходным не возвращался, устраивая в Танджине вечеринку на яхте, но сегодняшний день был исключением. Пэк Сончхоль открывал новый проект.

– Все вы, наверное, уже знаете, что мы открываем собственный фонд, – сказал хозяин дома, переходя к делу. Атмосфера за столом сразу изменилась – все резко напряглись. Как и в других семьях владельцев компаний, это был не просто обеденный стол, а место собраний, где решались важные вопросы.

Дохи пристально посмотрела на отца. В ее взгляде, сквозящем детской капризностью, читалось желание завладеть фондом. Пэк Сончхоль не обращал на это внимания.

– Как насчет того, чтобы передать его в управление Дохёну? Мне так жалко, что он один мучается в Танджине… – Гымхи решила нанести предупреждающий удар. Они-то все думали, что она захочет прибрать фонд к рукам.

– Я подумывал, что если ты возьмешь на себя это дело, то сможешь хорошо все устроить… Ведь ты уже привела к успеху несколько проектов, и в компании никто не будет против этого назначения.

– Куда мне, у меня сейчас дел невпроворот… Думаю, будет лучше, если это возьмут на себя Дохи или Дохён.

Гымхи хорошо все понимала. Что слова Пэк Сончхоля не были окончательным решением, а скорее приманкой, проверкой – не пройди она ее, кто знает, чем это могло бы для нее закончиться…

Голос Пэк Сончхоля был мягок и спокоен, но именно в этот момент он планировал будущий ландшафт всей группы компаний. Мужчина посмотрел на Гымхи мягким, но пронзительным взглядом.

– Сейчас-то она так говорит, но потом, небось, приберет фонд себе! – резко сказала Дохи. В ее интересах было во что бы то ни стало предотвратить такой исход событий.

– Ты что себе позволяешь, говорить так с матерью! – возмутился Пэк Сончхоль.

– Какая она мне мать? Да где это видано, чтобы мать была на двенадцать лет старше дочери! Каждый раз, стоит с ней куда-то выйти, все думают, что она моя старшая сестра.

– Наверное, я просто хорошо сохранилась, а? – сказала Чон Гымхи, смеясь. – Пусть этим займется Дохён. Если я встану во главе фонда, мы все перессоримся.

Дохён, который до этого молча ел, резко замахал руками в знак протеста.

– С меня хватит. Не хочу, чтобы дел прибавилось, довольно! – Он шутливо покачал головой. – Бог с ним, с этим фондом, папа. Я сегодня поеду с тобой в Янъян!

– Зачем это тебе туда?

На сегодня у Пэк Сончхоля была запланирована деловая поездка в Янъян для развития отельного бизнеса. Этот бизнес он собирался отдать в управление одному из членов семьи. А сегодня собирался посмотреть земельный участок под будущий отель.

– Хочу на серфе покататься. – Дохён рассмеялся. В последнее время он был прямо одержим серфингом.

– Отец, значит, работает без выходных, а ты собрался там прохлаждаться? – Пэк Сончхоль, изобразив шуточное негодование, рассмеялся. – А что до фонда – это нужно будет еще раз хорошенько обдумать.

– Разве ты не знал, что Янъян – это Мекка серфинга?

Конечно, Сончхоль это знал: Янъян – место, где на берегу моря собирается молодежь со всей страны, и именно поэтому для первого из сети отелей он выбрал его. Хотя Янъян быстро стал Меккой серфинга, здесь все еще не было курортов высшего класса, подобных тому, что он задумал.

Что ж, может, будет неплохо поехать туда с одержимым серфингом сыном – вместе прощупать почву…

– Вода еще холодна, – сказал Сончхоль.

– Эх, ничего ты не понимаешь, – с уверенностью ответил Дохён. Приняв ответ отца за разрешение, он воодушевленно продолжил: – В Корее летом почти нет волн, а вот весной и осенью – самое то. Даже зимой приезжает куча народу, чтобы покататься на волнах.

– Ладно, но почему именно Янъян? – с интересом продолжил расспрашивать Пэк Сончхоль.

– Потому что волны там потрясающие. Пики отличные, стенки длинные, есть трубы[18], – объяснил Дохён.

– Ну и дела… Сын главы компании увлекается серфингом. Если кто-то это услышит, удивится, – с улыбкой сказал Пэк Сончхоль.

– Ты просто сам не пробовал. Это спорт, который включает в себя все стороны жизни – радость, гнев, печаль и счастье, – ответил Дохён с гордостью. Почувствовав, что отец настроен положительно, он продолжил: – Когда смотришь на буйные волны, что-то поднимается в тебе – хочешь их победить, оседлать. Ты сталкиваешься с ними, борешься, иногда терпишь холод и ветер, преодолеваешь препятствия – и в этом процессе будто можешь понять, где границы твоих возможностей. Это и есть серфинг. Перед тем как вступить в схватку с волнами, ты не осознаешь, насколько они сильны. Чтобы прокатиться на волне, нужно точно рассчитать момент. Разве не так и в нашей жизни? Чтобы добиться успеха, нужно уметь подгадать нужный момент. Нужно уметь выжидать. Я не просто так сравниваю нашу жизнь с серфингом. Что такое жизнь? Череда приливов и отливов. Человеку дается выбор: либо он оседлает волну и пойдет вперед, либо его поглотит волна и он утонет. Преодолевая трудности и невзгоды, человек движется вперед – это и есть серфинг…

– Ну все, понесло, заговорил ты нас совсем, – рассмеялся Пэк Сончхоль.

Да, у Дохёна язык был хорошо подвешен. А еще он умел говорить так, чтобы его слова были приятны собеседнику, как будто он знал, что тот хочет услышать.

– Кто впервые сравнил жизнь с волной? Когда сталкиваешься с трудностями и невзгодами, не убегай. Знаешь ли ты, как не быть поглощенным этими трудностями? Нужно подружиться с ними. Если ты примешь, что жизнь – это путь, на котором ты с трудностями как с друзьями, тогда ты сможешь их принять. Это ведь те слова, которые ты всегда повторяешь, отец.

– Ладно-ладно, я понял… Хватит. Чувствую, никуда мне не деться – не возьму тебя с собой, так потом целыми днями буду слушать твои философствования о серфинге. – Закончив свой суп, Пэк Сончхоль с улыбкой встал с места. Дохён встал за ним. Дохи, фыркнув, первая удалилась к себе в комнату.

– Спасибо, было вкусно, – обратился Пэк Сончхоль к Гымхи и горничным.

– Ступайте, я уберу здесь и потом помогу вам с подготовкой, – сказала Чон Гымхи, убирая пустые тарелки.

Дохён подошел к ней и, мило улыбаясь, начал помогать.

– Вы уж простите сестру. Наша акула хоть сейчас и ведет себя так, когда-нибудь она вас полюбит – вы ведь такой замечательный человек!

Дохи была директором в головном офисе. Иногда брат шутливо называл ее акулой. Гымхи молча улыбнулась в ответ.

Убедившись, что горничные вышли из столовой, Дохён подошел к Гымхи и сказал ей на ухо:

– Спасибо, что держите это в секрете от папы, мама.

Чон Гымхи еле заметно кивнула. Странно. Чего он добивается?

Она заметила, что Дохён всегда старается избегать открытых конфронтаций с другими людьми. Вместо этого он умело использует свой ум, чтобы валить своих противников, действуя у них за спиной. Он любит спать голым, не усложняет отношения с противоположным полом. А еще у него фетиш – шпильки; он не то чтобы совсем на них повернут, но все-таки… Вдобавок он прекрасно умеет распознавать скрытые намерения других людей.

Секрет Дохёна касался того, что Гымхи увидела в Танджине, отправившись туда однажды в командировку. Наркотическая вечеринка. На яхте тусили наследники богатых семей – и вытворяли невесть что в наркотическом угаре. Гымхи узнала об этом и сохранила в секрете; именно после этого Дохён стал так вежлив и обходителен с ней.

Конечно, Гымхи узнала об этом совсем не случайно. Чтобы взять под контроль эту семью, нужно знать слабые места каждого. Это тоже была стратегия выживания, усвоенная ею в Академии. Она уже собрала доказательства, спрятав их от Дохёна. Они станут ее тузом в рукаве – и кто знает, возможно, придет день, когда ей придется разыграть эту карту…

Дохён по-прежнему оставался для нее загадочной личностью. С ним нужно было вести себя осторожнее, чем с Дохи, у которой что на уме, то и на языке. В отличие от своей сестры, он всегда сохранял невозмутимый вид, подобно своему отцу. И ведь вот совпадение – стал так рьяно увлекаться серфингом именно в тот момент, когда его отец начал думать об отельном бизнесе на юге и выбрал Янъян для своего проекта… Прикрывась этим, он спокойно ездил с отцом, не занимаясь лично грязной работой.

Чему учился у отца Дохён, когда тот строил свою империю? Конечно, самому главному – идти к своей цели по головам других. Лжи, хитрости, обману – все средства ведь хороши. Главное – получить желаемое.

Когда Гымхи впервые пришла в этот дом десять лет назад в качестве личного секретаря первой жены Сончхоля, Дохён был еще старшеклассником. Обладая хорошими внешними данными, имея отличные результаты в учебе и будучи яркой личностью, он приобрел всеобщую популярность.

В то время Дохён занял второе место на конкурсе, организованном Министерством образования. Его отец, признававший только тех, кто мог доказать свою способность добиваться лучших результатов, даже если речь шла о сыне, был недоволен – всего лишь второе место?

Призом за первое место была трехмесячная краткосрочная стажировка за рубежом. Но вдруг разгорелся скандал с девочкой, занявшей первое место. Оказалось, что она была беременна и сделала нелегальный аборт[19]. Когда об этом стало известно в СМИ и в обществе послышались возгласы осуждения, она была вынуждена отказаться от стажировки. Тогда Дохён, занявший второе место, отправился за границу вместо нее. И Сончхоль похвалил сына – молодец, решил проблему сам, без помощи отца.

В Академии их напутствовали зорко следить за Дохёном. Как им рассказали, именно он стал источником утечки информации о той девочке в СМИ и сам строчил гневные комментарии, разжигая публичный шквал негодования. И добавили, что когда-нибудь он может стать помехой на пути к полному контролю над компанией – и тогда его нужно будет устранить. Но об этом ей могли и не говорить – это было очевидно, хоть сейчас они и выглядели как живущие душа в душу мачеха и пасынок. Это было сделано для того, чтобы в будущем он не стал препятствием для захвата бизнеса и укрепления позиции Гымхи.

* * *

– Все готово, верно? – спросила Гымхи у сотрудника.

После того как Сончхоль и Дохён уехали в Янъян, Гымхи тоже вышла на работу. В эту субботу ей нужно было быть на месте – в торговых центрах самые большие потоки людей именно в выходные. К тому же именно сегодня иностранные СМИ собирались делать репортаж о торговом центре, так что ей нужно было быть там, чтобы все прошло как надо.

– Да. Всё в полном порядке.

– Отлично. Обеспечьте всё в лучшем виде.

Она оперативно, без суеты начала давать указания по делам, которые требовали незамедлительного урегулирования. Ее кабинет был светлым и просторным – настоящий символ успешной жизни. Передняя стена была полностью покрыта десятками экранов, показывающих потоки людей в торговом центре.

Когда сотрудник вышел, Чон Гымхи медленно оглядела кабинет. Ее взгляд задержался на выгравированном на стене логотипе.

POSH CLUB[20].

Торгово-развлекательный комплекс, который она основала и развивала. Он располагался у недавно открытой станции и был проектом, продемонстрировавшим всем ее способности.

Этот проект был встречен многочисленными возражениями внутри группы. Говорили, что это требует огромных вложений и что банки не захотят предоставлять кредит компании, не имеющей опыта. Были сомнения в успешности проекта и звучали разумные аргументы против агрессивных инвестиций. За спиной все шептались, что новой супруге было бы лучше заняться благотворительностью или культурными проектами.

В этих словах был смысл. Торговый центр был обречен на провал, его нельзя было привести к успеху, располагая тем, что было у компании на тот момент. Однако Чон Гымхи доказала обратное. И сделала это с поддержкой крупнейшего банка страны, который предоставил весь необходимый капитал. Именно тогда Пэк Сончхоль обратил внимание на Гымхи и стал учитывать и ее при разделе бизнеса. Ведь она добилась немыслимого, особенно в плане банка. Как ей удалось этого добиться?

Было то, что она утаила от Пэк Сончхоля, – информационная поддержка со стороны Академии.

У президента банка имелся тайный внебрачный ребенок. Он давно грезил о политической карьере, поэтому тщательно следил за своей репутацией, убежденный, что никто не сможет раскрыть существование ребенка, сведшего бы все его амбиции на нет.

Когда Гымхи в очередной раз пришла к президенту банка с проектом, который он ранее отклонил как абсурдный, тот в знак уважения к Сончхолю все же назначил ей встречу – ладно, так уж и быть, посидит с ней минут десять, выпьет чаю, а там – к другим делам.

– Аромат кофе просто замечательный. – Чон Гымхи расслабленно устроилась на диване в кабинете президента, наслаждаясь кофе.

– Верно, это самый дорогой в мире сорт кофейных зерен – гавайский Кона. Я несколько раз угощал им и вашего супруга.

В его голосе, хоть и звучавшем с уважением, слышались нотки нетерпения, и он всем видом показывал, что некогда ему распивать кофе. Его секретарь время от времени входил в кабинет, чтобы напомнить о предстоящем расписании.

– Кажется, вы очень заняты…

– Да, такая работа. Постоянно бегаю, решаю проблемы, и часто приходится говорить людям нелестные вещи.

– Наверное, вам нелегко. И за репутацией приходится следить… – сказала Гымхи, будто сама себе, потягивая кофе.

– Что вы имеете в виду? – резко переспросил президент банка.

– Мне тоже нынче нелегко приходится – вы же всё не одобряете мне кредит… Стоит вам только это сделать, как жизнь для нас обоих станет легче.

– О чем вы…

– Ее зовут Ян Чжинсук. Тридцать пять лет. Дочери, Ян Сэтбёль, семь лет.

Президент банка вскочил, как будто готов был схватить ее за грудки, но, конечно, не мог этого сделать – и отступил.

– Что вы несете! Нет… Как вы узнали?

– Я просто хочу, чтобы вы были счастливы, господин президент. Пусть Сэтбёль растет в достатке, ни в чем не нуждаясь.

Чем же все в итоге завершилось? Нетрудно догадаться. Он, конечно, не хотел терять все, к чему шел всю свою жизнь, из-за какой-то ерунды. Но Чон Гымхи не только нажимала на слабые места; она считала, что дела должны делаться честно и чисто, чтобы потом тебе не аукнулось.

Она взяла на себя обязательство переводить все средства его второй семье от своего имени. И тогда он стал чист – никто не смог бы заподозрить его, все счета и переводы были прозрачны и безукоризненны. Для президента банка Чон Гымхи стала не ангелом возмездия, несшим хаос и разрушения, а ангелом-хранителем его секрета.

Однако ее успех строился не только на полученных от банка деньгах. Она изначально планировала сделать его местом, привлекательным для популярных людей, которые делали бы здесь снимки и выкладывали их в соцсети, отмечая геолокацию. Нужно целиться в поколение зумеров. Это было самой первостепенной задачей. Как удовлетворить тех, кто падок на необычный визуал и нуждается в постоянном признании?

Инновационный дизайн! На это Чон Гымхи поставила все. И с этой целью установила в центре 3D-экран. Любой, кто хоть раз бывал в центре Сеула, у торгового центра «Коэкс», обязательно видел подобное – огромная волна высотой с многоэтажный дом, разворачивающаяся на экране на фасаде торгового центра. Си-эн-эн в своем репортаже описал это так, что словно настоящее море перенесли на экран специально для занятых ежедневной суетой жителей большого города, которые хотят, но не могут вырваться отдохнуть. Зрелище завораживало: бушующая волна, казалось, вот-вот сорвется с экрана и накроет завороженных зрителей.

Чон Гымхи переняла эту новейшую технологию, разместив на стене торгового центра гигантский экран, по площади превосходящий три баскетбольных площадки. Каждую неделю видеоряд на экране менялся на что-то новое.

В день открытия торгового центра на экране появился гигантский рычащий лев, и когда он спрыгнул с высоты, некоторые люди в ужасе закричали и в панике бросились к выходу; обернувшись, они увидели все того же льва, приветливо машущего хвостом.

Следующим был огромный спящий циклоп. Когда он внезапно просыпался, подняв голову, и тянул сквозь экран руки, посетители вскрикивали от неожиданности. Дети начали плакать, испугавшись этого гигантского существа.

Затем последовал видеоролик, который создал иллюзию входа в пирамиду в Египте. Это была магическая и загадочная атмосфера, темнота в глубине будто засасывала в себя… В общем, чтобы понять всю грандиозность этого, нужно было один раз увидеть. В этом была вся суть – не увидишь собственными глазами, не поймешь. Нужно было лично это испытать.

Слухи о волшебном экране быстро разошлись в социальных сетях. Вдобавок Чон Гымхи начала ежемесячно выбирать лучших клиентов, давая им возможность стать героями этих тематических видео на экране. Будь то принцесса из «Холодного сердца», легендарный охотник из дикой чащи или вождь майя с золотой короной – она использовала лучшие технологии, чтобы воплощать мечты в реальность, удовлетворяя запросы потребителей.

Чон Гымхи являлась выдающимся бизнесменом. У нее был природный талант, и Пэк Сончхоль хорошо знал об этом. Он искренне восхищался, увидев, как она добилась успеха без его помощи. Чон Гымхи тоже это осознавала. Она знала, что теперь не только двое его отпрысков, но и она сама была включена в круг тех, кого Пэк Сончхоль считал достойными.

Она была уверена, что сможет принести пользу, управляя бизнесом. А оставь это детям – так они поиграются и бросят, еще и сломав всё. Управлением должен заниматься тот, кто знает в этом толк.

– Ну и зачем вы меня позвали, да еще и в выходной? – В кабинет зашла Пэк Дохи.

Дохи… Пластическая операция на груди – до третьего размера, плюс операция по увеличению ягодиц. Во время учебы в США, в Висконсине, она сделала аборт. Совершенно не приспособлена к командной работе. Любит слушать хип-хоп, каждый вечер перед сном выпивает два стаканчика коньяка и принимает две таблетки снотворного. Гымхи упорядочила в голове то, что знала про нее.

Дохи пришла не одна – с ней был заместитель генерального директора, мистер О. В последнее время эти двое постоянно появлялись везде вместе.

– О, вы тоже сегодня пришли!

– Да, наша директор в последнее время занята; вот, пытаюсь хоть чем-то ей помочь…

Ага, конечно, очень занята… Смешно.

После того как Дохи не смогла уговорить отца выделить ей бизнес, она украла сто миллиардов корпоративных средств и начала на них свое дело в модной индустрии – запустила бренд теплой верхней одежды, установив цены на уровне класса люкс. Посадив подставного человека в кресло директора, Дохи руководила брендом из-за его спины. Она собиралась громко заявить о своем успехе перед отцом. Ей нужно было спешить. Мало было младшего брата, имевшего свои виды на империю отца, так теперь еще и эта… раньше была секретаршей мамы, а теперь мало того, что заняла ее комнату и место в доме, так еще и получает внимание от отца, приведя свой бизнес к успеху… Поэтому Дохи поспешила сделать хоть что-то, и этим «хоть чем-то» был запуск собственного бренда.

Но все пошло не так, как она рассчитывала. Прошлая зима была слишком теплой из-за глобального потепления. Дорогие пуховики просто остались лежать нераскупленными на складах.

Чон Гымхи, наблюдая за неудачным развитием событий, не могла удержаться от смешка.

На самом деле проблема кроется в самой фразе «глобальное потепление». Стоит кому-то прочитать и произнести эти слова вслух, перед ним рисуется ассоциативный ряд. Слова «потепление» и «теплый» люди часто воспринимают бессознательно, ассоциируя их с чем-то мягким, плавным, медленным, с новым началом, контрастирующим с холодом конца. Глубоко в бессознательном слово «теплый» воспринимается как нечто, что может быть фундаментом для роста и развития.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Notes

1

Ю Гвансун (1902 –1920) – одна из самых известных борцов за независимость Кореи от Японии, погибшая в тюрьме.

Вернуться

2

Соус на основе цедры плода одноименного цитрусового растения.

Вернуться

3

Брюхоногий моллюск, также известный как морское ушко.

Вернуться

4

От названия знаменитого бейсбольного клуба «Нью-Йорк Янкиз».

Вернуться

5

Здесь: филиппинская валюта.

Вернуться

6

Примерно 63 рубля по курсу на середину февраля 2024 г.

Вернуться

7

Здесь: титул монарха Кореи (Чосона) до основания Коджоном недолговечной Корейской империи (Тэхан чегук; 1897–1910).

Вернуться

8

Активная лотерея предполагает самостоятельное составление комбинации цифр, а на билетах пассивной она уже содержится в готовом виде.

Вернуться

9

То есть последнего, по общему счету – двенадцатого.

Вернуться

10

Также сочжу – корейский алкогольный напиток большого диапазона крепости, дистиллят браги из батата, риса или пшеницы.

Вернуться

11

Один из размеренных музыкальных темпов.

Вернуться

12

Древнеримское крылатое выражение.

Вернуться

13

Тимоти Хэл Шаламе (р. 1995) – популярный франко-американский актер и кинопродюсер.

Вернуться

14

Имеется в виду война между двумя Кореями 1950–1953 гг.

Вернуться

15

Кулинарное растение, внешне отчасти напоминающее ревень и известное также под названиями дашин и колоказия съедобная.

Вернуться

16

Стальной прут, заготовка для арматурных стержней и проволоки.

Вернуться

17

Англ. Cape Doctor – «Врач мыса» (мыса Доброй Надежды, рядом с которым расположен Кейптаун, чье название переводится как «Город у Мыса»).

Вернуться

18

Пик – высшая точка волны, стенка – фронтальная отвесная часть падающей волны, труба – туннелеобразный участок между стенкой и падающим, закручиваясь, верхом волны (губой).

Вернуться

19

В Южной Корее аборты были разрешены только в 2021 г.

Вернуться

20

Англ. «Роскошный клуб», «Шикарное заведение».

Вернуться