Андреа Беллини
Лишь бы не работать
Истории о современном искусстве

© Andrea Bellini, текст, 2023

© Музей современного искусства «Гараж», 2025

© Artguide s.r.o., 2025

© Timeo, 2023

© ABCdesign, макет, 2025

Поэт измышляет миражи —
Обманщик, правдивый до слез,
Настолько, что вымыслит даже
И боль, если больно всерьез.

Но те, кто листает наследье,
Почувствуют в час тишины
Не две эти боли, а третью,
Которой они лишены.

И так, остановки не зная
И голос рассудка глуша,
Игрушка кружит заводная,
А все говорят – душа.

Автопсихография. Фернандо Пессоа[1].

Пер. А. Гелескула

Хотя рассказанные в этой книге истории отчасти навеяны реальными событиями, в основном они являются плодом моей фантазии. И если кто-то узнает себя в одном из персонажей, это будет его личный выбор, сделанный на свой страх и риск. Это книга не о ком-то конкретном, а скорее обо всех нас и, конечно же, об авторе, нарисовавшем свой забавный и отчаянный автопортрет. По правде сказать, слишком уж надеяться не стоит, но и слишком уж отчаиваться тоже. Нужно понимать, что мир несовершенен и мы тоже.

1
Уже не в моде

Несколько дней назад мой приятель-галерист, поедая одну тартинку за другой, поделился со мной грустной новостью. Ни на минуту не забывая о харизме и плюясь смесью спритца и арахиса, наш оракул изрек: «Знаешь, галеристы больше не в моде. Возможно, мы зашли слишком далеко», – продолжил он развивать свою туманную гипотезу о том, почему этот вид деятельности впал в немилость. Действительно, после Второй мировой войны галерист очень даже неплохо проводил время как минимум еще лет шестьдесят. Харизматичный вершитель судеб молодых художников в переломную эпоху, арт-дилер пользовался этим, пока мог, то есть пока работал рынок. Убежденный в том, что он судьбоносная фигура, галерист правил бал, как до него это делал куратор, а еще раньше – художественный критик, а если совсем углубиться в прошлое, то и художник эпохи Возрождения. «Теперь же, – сокрушался мой друг, – ситуация поменялась, нас стали избегать. Лучшие из художников смотрят на нас с подозрением, мы стали людьми второго сорта, аутсайдерами, зачумленными». Теперь он, с его рассеянно блуждающим взглядом и неотразимой белой бородой, казался мне уже жертвенным агнцем, ожидающим, когда опустится занесенный над ним невидимый меч истории. В самом деле, если подумать, у него был повод для беспокойства. В последние годы сфера искусства, находясь в глубоком экзистенциальном кризисе, начала испытывать недоверие к рынку, заявлять о необходимости возвращения к сути вещей, к аутентичности и даже к гражданской ответственности. Некоторые вполне достойные идеи, ставшие уже общим местом за пределами сферы искусства, теперь начали циркулировать в ней, как штамм вируса, и сеять хаос в самых слабых умах, то есть среди большинства. Все началось с совершенно искреннего разговора о важности архивов, потом о концепции agency[2], потом об антропоцене, потом о деколонизации, технофашизме и, наконец, об экстрактивизме. Одержимо все это повторяя (патология, которую нейропсихиатры называют эхолалией), кураторы выставок, люди массовой (то есть никакой) культуры, убедили себя, что они наконец окультурились, почти магически, без каких-либо усилий, благодаря лишь божественной интуиции. Испытывая мучительное чувство вины и сведя следование священным этическим принципам к скорбному причитанию, кураторы поверили, что тем самым они вновь обрели моральный капитал, а вместе с ним и право беспрепятственно функционировать еще несколько десятилетий. Просто чудеса самовнушения!

Как бы то ни было, за эту добродушную и в конечном счете безобидную путаницу между вовлеченностью и отстраненностью расплачиваются именно галеристы – так, по крайней мере, считал мой приятель. Слегка задетый сказанным, я не знал, что ему на это ответить, и в итоге решил просто его утешить: «Не переживай, вы тоже, как и мы, кураторы, найдете способ снова вернуть уважение к себе. На складах и в хранилищах все еще полно произведений, которых вы раньше не удостаивали вниманием. Например, работы художниц, которых еще несколько лет назад вы считали просто чьими-то женами. Достаточно лишь порыться в правильных местах – и вы вернетесь к своим обычным путешествиям и вечеринкам». Услышав про такую перспективу, наш оракул, как мне показалось, воспрянул духом и наконец спросил меня: «А ты как? Как твои дела?» – «Да ничего, – ответил я. – Пробую писать, но моя проза так себе, пишу по наитию, левой пяткой».

2
Абстрактное искусство

М. В. влетает в ресторан, где у нас назначена встреча, энергия бьет у нее через край, как поток воды, который вот-вот прорвет плотину. Ее возбужденное состояние не имеет конкретной причины, это напрягает меня и заставляет быть начеку. Ее тонкие, вечно трескающиеся губы покрыты блеском, на полсантиметра выползающим за их пределы. История М. В. проста и, как жизнь каждого из нас, почти что банальна. Два ее красавца-сына, которые были воспитаны в атмосфере исключительной заботы и на которых никогда не жалели средств, уехали учиться в Лондон. А дальше – пустота. Не зная, о чем заговорить, я спрашиваю ее о бывшем муже, на что она легко отмахивается, как будто отгоняя муху, и отвечает, что все это в прошлом, что она об этом больше не думает и что теперь это все совершенно неважно. Она вернулась к учебе – вот это новость, – но боюсь даже представить к какой. «Я учусь в магистратуре на экономике в сфере искусства в Лозаннском университете», – говорит она мне, буквально сияя от этой прекрасной новости. Она дважды в неделю посещает пары, дико загружена, и у нее не остается ни на что времени. Все ее ищут, чтобы о чем-то попросить: организовать вернисаж, наладить связи какой-то галереи или пропиарить какой-то ресторан. Разумеется, в последнем случае речь идет не об обычном ресторане, а о небольшом симпатичном заведении с новым «концептом», которое будет работать только пятнадцать дней. Идея принадлежит повару-самоучке – человеку просто фантастическому, эксперту по джазовой музыке и директору художественной ярмарки. «Настоящий талант. Мы с ним чем-то похожи», – изрекает она уверенно. Тут вспомнив обо мне, она спешит поздравить меня с моей последней выставкой. «Наконец-то у тебя получилось собрать сплоченную команду». Я понимаю, что она хочет прибавить еще один запоминающийся эпитет, но не может подобрать подходящее слово и поэтому предпочитает снова вернуться к своей персоне. Она уже не считает интересным покупать искусство, вкладывать кучу денег в приобретение произведений, обреченных на хранение на каком-то пыльном складе за городом. С коллекционированием она покончила – пришло время ставить в центр фигуру художника. «В центр чего?» – пытаюсь я выяснить. «В центр того, что интересно людям», – отвечает она. Насколько я понимаю, говоря о людях, она имеет в виду своих друзей-коллекционеров, входящих в своего рода клуб для избранных. Они будут просто счастливы, если их пару-другую часов поразвлекает создатель всего того хлама, который они жадно покупают, каждый раз надеясь, что заключают сделку века. Тут М. В. заказывает морковный салат и начинает есть его с безразличным видом, без аппетита – просто потому, что так надо. Частички моркови падают из уголков ее рта, напоминая дождь из опечаток, и замедляют ее певучую речь. Теперь она бесплатно предлагает мне свою помощь, правда непонятно какую. Но за чашкой кофе приходит «время для признания», говорит она, прижимаясь ко мне плечом, как будто это ее неотъемлемое биологическое право. «Надеюсь, ничего личного», – пытаюсь я улыбнуться. «Конечно же нет, – отвечает она с наигранным кокетством. – Я просто хотела тебе признаться, и надеюсь, ты не станешь меня за это презирать, но у меня проблемы с пониманием абстрактного искусства».

3
Точно фильм снимаю

Вот уже несколько лет я с переменным успехом занимаюсь Биеннале движущихся изображений. Мое утомленное тело постоянно подвергается натиску художников и кураторов, работающих на (всегда экстремальной) грани кино и видеоарта. По большей части меня просят внести свою лепту – помочь с продакшеном или привлечь к участию какую-то институцию.

Пару дней назад я обнаружил на электронной почте письмо от двух художников – А. и Т. К письму был прикреплен файл с проектом фильма и просьбой о встрече, на которую по разным причинам я вынужден был согласиться, хотя и прекрасно понимал, чем она закончится.

Спустя пару дней они приходят ко мне. А., в джемпере канареечного цвета и черно-белом галстуке, хитро улыбается и, кажется, доволен собой. Т. напоминает воздушного духа: никогда не знаешь, где он витает в данный момент. У него угловатое лицо, большие квадратные очки в стиле 70-х прикрывают блекло-зеленые глаза, напоминающие горный луг, с которого недавно сошел снег.

Вместе ли они? Не знаю, да и это неважно. Важно лишь то, что они решили работать вместе. Правда, «работать» скорее образное выражение. Этим утром у меня хорошее настроение, и мне хочется сохранить его как можно дольше, поэтому, прежде чем они начнут свой рассказ, я предлагаю описать им, как представляю себе повод для нашей встречи. Эти двое, явно повеселев, с облегчением отвечают, что готовы внимательно меня выслушать. «Итак, ребята, могу предположить, что ситуация была такая. А. проснулся утром в более подавленном состоянии, чем обычно, и, вдоволь назевавшись, принял важное решение пойти и сварить лучший кофе за день – первый. Пока он засыпал в воронку молотый кофе, на него вдруг снизошло одно из тех откровений, которые могут изменить ход всей жизни. „Точно фильм снимаю“, – подумал он про себя. Не в силах справиться в одиночку с потрясением и внезапно нахлынувшими эмоциями, он позвонил Т. и предложил снять фильм вместе – лучше объединить усилия. Как настоящий итальянец, А. прекрасно понимает, что, если неудачу нельзя на кого-то списать, лучше ее с кем-то разделить. Вуаля! Вот и вся история, ребята», – завершаю я свой монолог. Оба от души смеются, нисколько не обижаясь. И я понимаю, что все так и было.

Я признаюсь им, что не успел прочитать три страницы их текста, и прошу вкратце изложить сюжет фильма, который они собираются снимать. Они мне отвечают, что речь идет о чем-то между реалити-шоу и роуд-муви. «Очень интересно», – вру я без зазрения совести и спрашиваю: «Что именно вы хотели бы снять? Какая там должна быть атмосфера?» Кажется, на этот счет они пока не определились. Тогда я начинаю опять с предположений: «Итак, вы хотите снять фильм о вашем поколении, вероятно во время пандемии, или хотите рассказать о каком-то невербальном опыте, который меняет сознание?» Застигнутые врасплох моими предположениями, которые, возможно, кажутся им неуместными, они переглядываются и выбирают вторую гипотезу, которая им кажется привлекательнее. «Действительно, – цитируют они меня, – это должен быть фильм, который передает некий меняющий сознание невербальный опыт».

«Хорошо. А сюжет, сценарий и диалоги у вас уже прописаны?» Тут они совсем смущаются, и я понимаю, что так далеко вперед они еще не заглядывали. То, о чем я интуитивно догадался по их письму, подтверждается. У них есть только «воля» к созданию фильма, но это не кантовская добрая воля, соответствующая долгу. Их воля неопределенная и печальная – это воля самоутвердиться, прославиться. Их цель – только в упоении от ее достижения.

«Ну хорошо, ребята, тогда объясните мне хоть, чем я могу вам помочь», – говорю я, чтобы прервать молчание. Но они, кажется, по-прежнему в замешательстве и хотят, чтобы я сам им что-то предложил – все что угодно. И тут я начинаю понимать, что их фильм стал моей проблемой. Словно они пришли поставить свечку Богоматери, склонить головы и отдать себя в руки Провидения. Весьма амбициозные и при этом фантастически ленивые, они даже не пытаются делать карьеру в мире искусства сами, предпочитая экономить силы, оглядываясь по сторонам, принюхиваются к трендам, пытаются понять, что происходит вокруг. Но о том, чтобы просто работать, не может быть и речи: есть риск совершить ошибку.

«Давайте поступим так, – продолжаю я уже решительным тоном. – Я пришлю вам образец, как быстро набросать документацию, режиссерскую заявку, бюджет и т. д. и т. п. Как только вы все подготовите, мы попробуем найти продюсера». Мой тон словно вывел их из оцепенения, они снова поднимают головы, улыбаются и, кажется, счастливы, испытывая облегчение оттого, что наконец-то могут ретироваться. Я встаю, пожимаю им руки, словно мы совершили кровное братание, и прощаюсь.

«Итак, договорились. Полный вперед!»

Короче говоря, фильма не будет, но, думаю, никто этого и не заметит.

4
Написано ночью и опубликовано с утра в сокращенном виде

Вчера у меня была встреча с Л. А., только что открывшей свое издательство. Она сочла, что мы обязательно должны познакомиться поближе. Она в довольно коротком кашемировом свитере Hermès в черно-зеленую шахматную клетку и в темно-серых брюках, безупречно опускающихся на туфли на небольшом каблуке. Ее элегантность старомодна, но все равно радует глаз, как букетик лаванды, залежавшийся в платяном шкафу. Ее белокурые волосы, небрежно заправленные за уши, мягко спадают на широкие, но изящные плечи. Я приглашаю ее на мою недавно открывшуюся выставку, но моя любезность носит формальный характер, и, подумав, что она может об этом догадаться, я выкладываюсь по полной программе. Она воспринимает все с интересом, удивлением и участием. После мы идем выпить чашечку кофе, и наступает ее черед. Она рассказывает мне, что писательство – ее настоящая страсть и что она много писала об искусстве, большие тексты, «университетские», уточняет она. На мой вопрос, где они опубликованы, она отвечает, что не публиковала их, поскольку писала их, когда училась в университете. А потом она рассказывает мне все о своей жизни и опыте работы: книжный магазин, модная индустрия и в конце длительная стажировка в одном крупном издательстве. С того времени, как она открыла свое издательство, она опубликовала только одну книгу, но превосходного автора – Этторе Соттсасса. И показывает мне французский перевод его книги «Написано ночью». «Это просто волшебная книга, – говорю я с искренним воодушевлением. – Его жизнь представлена во всей наготе, показана важность случая, творческая нерешительность, промежуточное положение между разными дисциплинами…» Но пока я все это говорю, замечаю, что книга на столе намного тоньше, чем знакомое мне итальянское издание. И не могу не заметить ей это. «Конечно! – отвечает она. – Перевод всей книги обошелся бы мне слишком дорого, поэтому я опубликовала выжимку из нее».

Из чего следует, что издательство Adelphi согласилось продать права на часть текста. Удивительно, как оно разрешило опубликовать сокращенную версию. Пока я недоуменно молчу, она уже чувствует, что что-то не так. По выражению моего лица видно, что чары нашей встречи рассеялись. Большому эксперту в сфере человеческих отношений, издательнице, сформировавшейся в Париже и Фрайбурге, теперь угрожает возвращение к реальности. Я опечален не менее, чем женщина, которая слегка раздосадованно на меня смотрит, и спрашиваю ее о следующей книге, которую она планирует опубликовать. Мгновенно воспряв духом, она отвечает, что следующую книгу написал мой приятель. В памяти тут же всплывает его лицо, когда он сказал мне: «Знаешь, есть одна nana[3], новичок, которая спасла меня от депрессии, решив опубликовать роман, который никто не хотел…»

5
Еще одна площадка будущего

Одна известная французская коллекционерша недавно кудахчущим голосом объявила, что откроет филиал своего фонда в Праге. Это беспрецедентное решение было с помпой объявлено в присутствии высокопоставленных чиновников, всегда готовых сфотографироваться с представителями высшего света, и привлекло внимание прессы о мире искусства, жадной, как известно, до сенсаций. После того как этому амбициозному проекту был посвящен десяток интервью, вышло опровержение: знаменитая коллекционерша дала понять, что филиала фонда не будет. Разумеется, не по ее вине и вовсе не из-за непредвиденных расходов и невозможности договориться с городскими властями. Как кратко сообщается в пресс-релизе, в этом виновато само здание: оно сопротивлялось или, скорее, не хотело подчиниться замыслу международно известного архитектора, нанятого для его реконструкции. О неожиданной неуступчивости самого здания, приведшей к отказу от проекта, сообщалось сухим телеграфным языком, на тот случай, если у кого-то вдруг возникнет желание увидеть все своими глазами. Излишняя предосторожность со стороны пресс-службы коллекционерши: в мире искусства те, кто удосуживается что-то писать, чаще всего делают это за небольшие деньги, поэтому стараются по возможности никого не обеспокоить и ходят на цыпочках. К чему ссориться с кем-то значительным и тем самым лишать себя возможности получить приглашение на афтерпати ярмарки или на короткий отдых из категории «все включено» в одной из мировых столиц? В наши дни желание стать частью элиты, высшего света сводит на нет любые журналистские и критические амбиции. Лучше тактично описать несколько незначительных деталей, чем обидеть кого-то своим мнением.

Как обычно, в этой ситуации сильнее всего пострадали именно мы, лишившиеся очередного культурного «хаба», где можно было бы организовывать арт-резиденции художников, тем самым даря публике незабываемую возможность общаться с ними и следить за их работой. Точно так же мы не сможем посетить и шикарный ресторан с прекрасной круглогодичной террасой, который наша меценатка вскоре после этого планировала открыть на освободившемся месте.

6
На пределе

Один знакомый молодой директор пригласил меня выступить на круглом столе, который он проводил в рамках организованной им ярмарки. Три года подряд я отказывался от его приглашений под разными предлогами, ссылаясь то на детей, то на простуду, то на чьи-то похороны. На четвертый год мне пришлось сдаться. Однако за месяц до круглого стола я пожалел, что согласился, потому что даже выходить из дома для меня было в тягость, и написал своему приятелю-директору, что вообще не стоит тратить время на подобные вещи. В ответ последовала немыслимая тирада о профессионализме (подумать только!), дружбе (подумать только!) и уважении (подумать только!) и о том, как важно мое присутствие (подумать только!). Я увиливал как мог, но он загнал меня в угол: я попросил его сжалиться надо мной, но в конце концов вынужден был выложить все начистоту. Я сказал ему, что больше не вижу смысла в круглых столах, обсуждениях, конференциях и во всей этой свистопляске вокруг искусства. Мне больше нечего к этому прибавить. Только то, что я понимаю его позицию и в свое время разделял ее, но сейчас сыт всем этим по горло. Я на пределе.

Директор хранил молчание, а я думал о том, что если его и не убедил, то по крайней мере тронул. Но как только я закончил свою исповедь, он мне поспешно сказал: «Да ладно, брось, у тебя, наверное, депрессия, поговорим об этом в следующем году. Я уверен, дорогой мой, что к тому времени ты придешь в себя и не сможешь отказаться».

7
Три стакана

Очередная бессмысленная вечеринка в Париже, хоть и не могу сказать, что попал на нее случайно. Намечалось одно очень выгодное сотрудничество в деле, о котором я мало что знал. Кто-то хотел создать очередную современную площадку – центр, который объединит публичное выставочное пространство, частные галереи, мастерские художников, само собой, место для проведения мероприятий и перформансов и, наконец, огромный депозитарий для хранения произведений искусства. Этот потрясающий новый культурный центр, построенный по проекту всемирно известного архитектора, должен был расположиться на тихом островке Сены. Со свойственной мне беспечностью я решил посмотреть, что из этого выйдет, не придавая этому особого значения.

Мрачный оттого, что придется провести вечер в компании совершенно незнакомых мне людей, я потягивал свой коктейль, когда вдруг заметил у стола с аперитивами молодого художника – персонажа, который непроизвольно делал даже самые скучные сборища сносными. В сложившейся ситуации я никак не мог его упустить.

Остальные гости были мне незнакомы, за исключением дамы, которая втянула меня в эту кошмарную историю, и загадочного молчаливого господина, на которого она работала. И вот уже собралась небольшая компания очаровательных прохвостов, как то часто случается в нашей среде. Нас было восемь человек, включая меня и вышеупомянутого молодого художника, который тут же устроился рядом со мной и принялся усердно пить. Вот наши новоиспеченные сотрапезники по порядку: С. Т. – известный парижский агент по недвижимости и начинающий коллекционер; А. М. Л. – не знаю, чем он занимается, но живет он в Монте-Карло; Дж. А. – самый болтливый человек в сфере высокой моды, живет в Милане, но хранит свою коллекцию в Швейцарии; М. Т. – настоящий сноб, который занимается инвестиционными фондами; а также упомянутая выше робкая дама, пытающаяся втянуть меня в дело, и ее молчаливый покровитель, занимающийся перевозками произведений искусства. Все они по-своему дружелюбны и добродушны. Они обладают удивительной способностью, столь присущей людям сведущим: говорить часами, не сказав ничего существенного, того, что касается их лично. Мы болтаем об искусстве, делимся впечатлениями о выставке в Токийском дворце и о последних назначениях во Франции, единодушно удивляясь тому, что все новые директора музеев – женщины. «Еще одна примета времени», – вздыхают они, явно этим обеспокоенные. Тут мы с художником единственный раз за вечер выходим покурить. Мы одни на террасе с видом на сады Трокадеро, и я представляю восходящей звезде современного искусства свою совершенно ничтожную теорию. И высказываю гипотезу о том, что наши сотрапезники воплощают собой всю систему нынешней глобальной экономики современного искусства. Представлены все. В порядке появления: спекулянт недвижимостью, неплательщик налогов, отмыватель денег сомнительного происхождения и, наконец, спекулянт на нерегулируемом финансовом рынке. «Некоторые из них коллекционируют мои работы, – отвечает задетый моими словами художник. – Деньги, которые они платят, настоящие, хватит с них и того, мне вовсе необязательно знать, как они их зарабатывают». Тем самым закрыв раз и навсегда эту тему, он презрительно тушит сигарету и вежливо приглашает меня вернуться в зал. Наша компания все еще сидит и болтает, мы снова занимаем свои места, а официанты из кейтеринга начинают подавать второе. Самый болтливый тип, который до этого момента сознательно избегал встречаться со мной взглядом из беспричинной, но расчетливой неучтивости, тут наконец удостаивает меня своим вниманием: «Поскольку вы профессионал, не могли бы вы сказать нам, какая, по вашему мнению, самая важная коллекция современного искусства в мире, я имею в виду, конечно, с точки зрения ее экономической ценности, и какой музей вы ненавидите больше всего?» Удивленный двойным вопросом и оказанным мне вниманием, я почему-то решаю, что в дружеской компании можно и пошутить, и даю заведомо ложный ответ. «Боюсь, что богатейшая коллекция в мире и музей, который я ненавижу больше всего, на самом деле совпадают, – отвечаю я смеясь. – Речь идет о так называемой офшорной коллекции, образцом которой служит „порто-франко“ в Женеве». Не удовлетворившись своим остроумным ответом, я тут же добавляю: «По понятным причинам никто не знает, что именно там хранится, но у меня есть все основания полагать, что эти работы ничуть не хуже тех, что украшают самые известные музеи мира. Некоторые считают, что в „порто-франко“ Женевы хранится более 1,2 миллиона предметов искусства, владельцы которых никогда не платили налоги. Вот коллекция, которую я ненавижу больше всего, потому что это искусство, которое скрыто от публики на неопределенное время, искусство, которое приносит прибыль, оставаясь в тени. Понимаете? Знаете, – дерзко продолжаю я, теперь уже уверенный в том, что привлек внимание нашей компании и развеселил ее, – то, что происходит в „порто-франко“ Женевы, напоминает мне популярную в Неаполе уличную игру в три стакана». – «В чем она заключается?» – спрашивает меня молчаливый господин, впервые за вечер заговорив. «Искусство в „порто-франко“ напоминает шарик в этой игре: никто не знает, под каким из стаканов он скрывается, но он приносит прибыль каждый раз, когда перемещается. И выигрывает хитрец, в нашем случае это банк, который перемещает мячик». – «И кто же владеет банком в „порто-франко“ Женевы?» – уточняет агент по недвижимости с усмешкой, которая должна была бы меня насторожить. «Я не знаю, что это за банк. Понимаю лишь, как он работает, на самом деле все довольно просто: по негласному договору в таких местах царит полная секретность – те, кто покупает произведения искусства, хранящиеся в „порто-франко“, никогда не контактируют с владельцем порта. Отсутствие связи между продавцом и покупателем выгодно для банка, который, к примеру, за работу платит владельцу девяносто миллионов франков, а с ничего не подозревающего покупателя берет все сто тридцать. Не надо быть математическим гением, чтобы понять, что наш брокер в результате кладет себе в карман сорок миллионов – довольно высокая комиссия, о которой новый владелец даже не подозревает. И так игра продолжается бесконечно». Войдя в раж, я вдруг замечаю, что за столом весело только мне. Атмосфера заметно изменилась. Болтун поворачивается к все более робеющей и смущающейся даме и говорит ей: «Вы пригласили на ужин молодого финансиста, мои поздравления». Шутка, которая, по авторитетному мнению этого болтуна, должна была разрядить обстановку, в итоге убедила меня в том, что пора делать ноги. Но нас с великим маэстро, который все это время был рядом, и так выпроводили спустя десять минут, сразу после кофе.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Пессоа Ф. Лирика. М.: Художественная литература, 1989. С. 84.

Вернуться

2

Агентность (англ.). – Здесь и далее прим. редактора.

Вернуться

3

Девушка (фр.).

Вернуться