Ариона Ли
Песнь убитой Мавки

Пролог

– Карна Кроув, – прогремело имя, и воздух вокруг словно сгустился, предвещая неминуемое. Голос судьи, тяжелый и неумолимый, словно приговор самой судьбы, разнёсся по обширному залу. Каждое слово, произнесённое им, эхом отдавалось в каменных сводах, проникая в самые потаённые уголки души.. – Именем закона и волею народа, вы признаны виновной. Ваше преступление – злоупотребление дарованной вам силы во вред невинному, деяние, что бросает тень не только на вас, но и на весь мир нечисти, подрывая доверие и сея раздор между нашими народами. – Он сделал паузу, и эта короткая тишина казалась вечностью, наполненной предвкушением боли. – За это злодеяние вам назначено высшее наказание – смерть через отсечение головы. Да будет воля закона свершена! – Последние слова прозвучали как удар грома, разрывающий тишину, а затем тяжёлый деревянный молоток трижды ударил о стол, подтверждая её участь. Карна знала, что так и будет. Она давно уже предчувствовала этот исход, но принять его было всё так же невыносимо.

Зал взорвался бурной волной эмоций, словно цунами, обрушившееся на её хрупкое спокойствие. Друзья Карны, стоявшие чуть поодаль, начали кричать, пытаясь оправдать её действия, их голоса рвали воздух, надломленные криком и мольбой, словно осколки разбитого стекла, рассыпающиеся по холодному полу. Эти крики, переходящие в плач и мольбу, навсегда запечатлелись в её памяти. До последнего вздоха они верили в её невиновность, отчаянно пытаясь найти хоть крохотную зацепку, указывающую на присутствие другой нечисти, на чью-то подставу, но все их усилия оказались тщетны. Абсолютно всё, каждая ниточка, каждое доказательство, безжалостно складывалось против неё, образуя непроходимую стену лжи и несправедливости.

Прошло, наверное, около трёх судов, долгих и изнуряющих, где это дело разбиралось по крупицам, переворачивалось наизнанку, но всегда возвращалось к одному и тому же обвинительному вердикту. И все эти три суда Карна не могла поверить в то, что с ней действительно это произошло. Вот она стоит сейчас на коленях, полностью униженная, сломленная перед этими людьми, чьи глаза горели ненавистью. Люди, готовые откусить ей руку, едва она подаст её им.

Со спины донёсся ликующий шепот, переходящий в злорадные проклятия, желающие ей гореть в аду сотни лет. Это были, видимо, родители того самого парня. Парня, который забрал её сердце, а вместе с этим уничтожил его, разбив на миллиарды хрупких осколков, словно драгоценный хрусталь, который уже невозможно склеить.

Она не могла поверить, что он умер…

И уж тем более не могла принять, что её обвиняют в этом. Она к этому совершенно не была причастна. Она не знала, кто это сделал. И, видимо, никогда уже не удастся это узнать, ведь смерть заберёт её раньше, чем правда выйдет на свет.

Двое высоких, широкоплечих волотов подняли её с колен. На её руках, бледных и измученных, болтались оковы из серебра – особого серебра, предназначенного для таких случаев, для усмирения нечисти. Они причиняли ей нестерпимую боль, обжигая каждый раз её нежную кожу, оставляя на ней багровые следы. Опустив взгляд, она видела, что её запястья были уже не просто исцарапанными – это было кровавое месиво, пульсирующее от боли. В горло каждый день, словно яд, закапывали полынь, чтобы она не могла не то что петь, но даже говорить. Каждая капля горькой жидкости, обжигая пищевод, напоминала о её бессилии, о её утраченной силе, о её попранной гордости.

Смешно…

А как же весь тот бред о последнем слове перед смертью? Даже это отняли у неё. Из её рта вытекала густая алая кровь, которая стремилась быстрее упасть на холодную плитку, по которой её тащили прямо до клетки. Возможность идти отсутствовала: ноги отмёрзли на холодном бетоне взаперти, стали чужими, непослушными. Как же это абсурдно звучит, учитывая тот факт, что она сама по поверьям относится к подводным обитателям, к водному народу. Многие люди до сих пор думают, что у русалок хвосты, хотя это не так, их истинная форма скрыта от людских глаз.

В общей сложности она находилась взаперти без света больше месяца, в полной изоляции, в липкой тьме, где время теряло свой смысл; лучше бы сразу избавились, нежели так мучить, подвергая медленной, изнуряющей пытке. Нет, ну а самое удивительное в этой ситуации, самое вопиющее, что их закон, который устарел лет так на двести, который давно должен был кануть в Лету, гласил, что её нужно казнить. Охренеть, просто! Какая же дикость, какое средневековье в двадцать первом веке!

Дверь клетки отворилась со скрипом, похожим на стон умирающего, и её швырнули прямо на сырую, холодную землю. Один из волотов, более крупный на вид, уже собирался уходить, но, повернувшись, присел, и, схватив её за волосы, приподняв её голову так, что их глаза встретились, с ехидной усмешкой произнёс: – Ну что, сучка речная, допелась? Готовь поскорее свою последнюю речь, до восхода солнца ты уже не жилец. – Второй волот за его спиной что-то пробурчал про то, что у неё нет голоса, и первый, ещё сильнее захохотав, отбросил её и без того еле державшуюся голову, словно ненужную вещь.

Когда звуки их тяжёлых шагов затихли вдали, растворившись в гулком коридоре, и она поняла, что находится одна в полной тишине, Карна легонько привстала и села на колени. В её камере было сыро и невыносимо холодно, пронизывающий холод проникал до самых костей. Посмотрев на руки, она увидела, что они были в ещё более ужасном состоянии: царапины и порезы на ладонях сочились кровью, а пальцы уже начали синеть от холода, грозя обморожением.

Она не верит. Не верит в свою вину, не верит в этот приговор, не верит в справедливость.

Она преступница?

Нет!

Та, кто просто оказалась не в то время не в том месте, втянутая в чужую грязную игру. Единственное, что ей оставалось делать, это молиться богу, молиться до боли в коленях, до хрипоты в горле, молиться, чтобы он её услышал, чтобы он покарал этих людей. Тех, кто не постыдился оклеветать невинного человека, кто с наслаждением наблюдал за её падением.

До самого рассвета, до первых слабых лучей солнца, пробивающихся сквозь решетку, она так и стояла на коленях, молясь своему единственному богу, пока за ней не пришли, чтобы забрать на казнь.

***

Когда с её головы сняли мешок, первым, что она увидела, был алый рассвет. Его багровые лучи, пробиваясь сквозь плотные облака, окрашивали небо в предвестие беды, в цвет крови, которая вот-вот прольётся. Он предзнаменовал многое. Как минимум, то что он такого же цвета, как прольется ее кровь, или то, что всех, кто стоит здесь и сейчас, и смотрит на то, как будут убивать невиновного, всех их ждёт кара божья. Все они поплатятся за это. Не в этой, так в следующей жизни, их души будут гореть в огне! Её вновь поставили на колени, а голову уложили на огромный, шершавый пень, на котором её отрубят в скором времени. Она слышала позади себя, как вновь зачитывают её приговор, но уже для этой толпы, для тех, кто не знал всех кровавых деталей.

Всё это происходит прямо на территории их академии, знакомые стены, знакомые лица в этой огромной толпе, жаждущей зрелищ. Друзей не видно, они, видимо, не смогли или не захотели прийти на это варварское представление. На глаза наворачиваются непрошеные слёзы, обжигая ледяные щеки. Она хотела уйти гордо, с высоко поднятой головой, но не получается. Умирать всегда страшно. Что в первый раз, что в последний, страх цепляется за самое сердце.

В толпе мельком она замечает женскую фигуру, которая стоит, укрывшись чёрным плащом с капюшоном, и что-то шепчет, пытаясь донести до неё. Из-за слёз, застилающих глаза, ничего не понятно, слова сливаются в неразборчивый гул. Она пытается быстро проморгаться, чтобы увидеть, чтобы понять.

– Это была я, – шепчет всё это время девушка, и её голос, хоть и тихий, пронзает сознание Карны.

Когда незнакомка видит осознание, вспыхнувшее в её глазах, она тут же, словно сбросив ненужную маску, снимает капюшон, и последнее, что Карна видит, что запечатлевается в её умирающем сознании, это золотистые длинные волосы, красные словно два рубина глаза, горящие злорадным огнём, и ехидную, торжествующую усмешку на тонких губах.

Тварь… Она ещё поплатится за это. Её ждёт возмездие.

Это была её последняя мысль, последний всплеск ненависти и обещания отмщения. На глазах этой толпы, жаждущей её убийства, словно путник в пустыне воды, закончилась её жизнь. Тяжёлый железный топор, покрытый слоем серебра, с противным свистом рассек воздух, отделив её голову от тела. Серебро, смертельное для мавок, для любого водного создания, не оставляло ей никаких шансов на выживание, гарантируя полный и окончательный конец, превращая её тело в прах. Эти стервятники, эти кровожадные зрители с удовольствием наблюдали, как одинокая голова покатилась вниз с эшафота с застывшим осознанием и ужасом в глазах, её взгляд навсегда устремлённый в пустоту.

Глава 1

– Рано тебе, дитя… – Голос, словно эхо из бездны, коснулся её слуха, пока она пребывала в непроглядной тьме, казалось, паря в пустоте, за пределами всего сущего. Это был не шёпот, не крик, не шуршание ветра, а что-то более фундаментальное, древнее, проникающее в самую суть её разорванного сознания. Оно вибрировало в каждой частице её существа, обволакивая нежностью, но не пугая. В нём не было угрозы, лишь глубокое, необъятное знание, от которого по спине пробегал холодок – не от страха, а от осознания чего-то необъяснимо великого и неизбежного.

– Кто здесь? Где я? Почему не… – мысль оборвалась, словно тонкая нить, оставшись повисшей в воздухе, а после – исчезла вовсе, оставив после себя зияющую пустоту. Почему она ничего не чувствует? Нет боли, нет холода, нет жара? Где она должна быть? Неужели это и есть загробный мир, тот самый, о котором шепчутся легенды у костров и которым пугают детей перед сном? Или это всего лишь глубокое бессознательное состояние, вызванное шоком от пережитого ужаса и физической агонии? Вопросы роились в её разуме, как потревоженный рой пчёл, но не находили ответа. Каждое слово, каждая попытка осмыслить происходящее растворялись в этой всепоглощающей черноте, не оставляя и следа, словно их никогда и не было.

В ответ – тишина, глухая, беспросветная, будто она всегда была одна в этом царстве мрака. Не было ни шороха, ни дуновения ветерка, ни даже отголоска её собственного голоса, который, казалось, должен был разорвать эту гнетущую пустоту. Только бескрайняя, безмолвная чернота, которая простиралась до бесконечности, поглощая любую надежду на свет. Медленно, но верно приходило осознание, давящее, как тяжелый камень: нет тела, нет дыхания, нет чувств. Ни злобы на тех, кто так жестоко отнял её жизнь, ни скорби по друзьям, чьи лица уже начинали стираться из памяти, ни сожалений о несказанных словах, ни даже тени отчаяния. Ничего. Лишь тьма вокруг, всепоглощающая, всеобъемлющая, словно бездонный океан, который поглотил её целиком, растворив в себе все её воспоминания, эмоции, саму её сущность, превратив в ничто.

Она и тьма – единое целое. Неразрывное, безвременное. Они слились воедино, став одним неразличимым целым, где не было границ между ею и бескрайней пустотой.

Время потеряло свою власть. В этом бесконечном ничто не было ни начала, ни конца, ни течения. Не было секунд, минут, часов, дней – только вечное сейчас, застывшее в неподвижности. Казалось, прошла вечность, а может, лишь мгновение, которое длилось бесконечность, когда сознание пронзила ослепительная вспышка, словно фары несущегося навстречу автомобиля в дешёвом фильме двухтысячных, яркий свет, который ослепил даже её несуществующие глаза. Она была такой яркой, такой внезапной, до боли реальной, что на мгновение вырвала её из объятий мрака, заставив ощутить нечто похожее на шок, на пробуждение, на возвращение к жизни. Это было как удар молнии в кромешной ночи, короткий, но невероятно интенсивный, оставивший после себя вибрирующий след.

И снова – оглушающая тьма.Но на этот раз она была другой. Не всепоглощающей и бездонной, а словно тонкая завеса, за которой что-то скрывалось, что-то живое, ощутимое. Она чувствовала, как тьма медленно отступает, рассеивается, уступая место чему-то новому.

Или нет?

В ушах зазвучал неумолчный шёпот дождя, нежный и настойчивый, словно тысяча невидимых рук касались земли, шелестя по листве, стуча по камням. Кожу пронзили ледяные иглы ветра, острые, как крошечные кинжалы, заставляя её вздрогнуть. Осознание обрушилось, как лавина, сметая остатки забытья, возвращая её к реальности. Это были ощущения. Реальные, ощутимые, живые. Холод, боль, звук – всё вернулось, нахлынув волной.

Она жива.

Резкий, рваный выдох вырвался из её груди, словно от сильного удара в солнечное сплетение. Воздух был холодным и влажным, он наполнял её лёгкие, принося с собой терпкие запахи мокрой земли, прелой листвы и свежей хвои. Веки распахнулись. Перед её взором предстала размытая картина, постепенно обретающая чёткость: очертания деревьев, силуэты ветвей, капли дождя, стекающие по листьям. Шея горела адской болью, словно на неё наложили раскалённое клеймо, заставляя её судорожно хвататься за неё руками. Каждый нерв кричал, каждый мускул сводило судорогой, и казалось, весь мир сжимается вокруг неё от этой нестерпимой агонии. Рвотный позыв сотрясал тело, грозя извергнуть все внутренности наружу, словно пытаясь избавиться от чего-то чужеродного, что проникло в неё и отравляло изнутри. Чувства обострились до предела. Шум дождя бил по голове, словно набат, грозя расколоть череп, как в тот миг, когда меч палача опустился на её шею. Этот звук был не просто звуком; это был грохот, резонирующий в каждой клетке её тела, наполняющий её ужасом и воспоминаниями о пережитом.

Сквозь пелену боли, которая, казалось, обволакивала её со всех сторон, она попыталась приподняться, опираясь на локти, осмотреться. Ни жадных до зрелища лиц, ни эшафота под ногами, ни толпы, жаждущей её гибели, чтобы насытиться чужим страданием. Лишь лес, древний и могучий, его деревья стояли, словно безмолвные, вечные свидетели, их кроны шумели, переплетаясь с монотонной мелодией дождя, падающего на сырую, пахнущую землёй, землю. Воздух был густым и прохладным, напоенным ароматом мокрой хвои и прелой листвы, создавая ощущение первозданной свежести и дикой, необузданной природы. Влажность пропитывала всё вокруг.

Окинув себя взглядом, она увидела, что на руках нет рубцов от серебряных оков, которые так больно врезались в кожу на эшафоте, оставляя глубокие, незаживающие раны. А на босых ногах, испачканных листвой и грязью, не осталось следов обморожения, которые она чувствовала, когда её вели на казнь по обледенелым камням. Она могла стоять, не падая, её ноги, хоть и дрожали от слабости и холода, держали её, давая опору в этом странном, новом мире, который принял её обратно.

– Что, чёрт возьми, происходит? – прошептала она, боясь говорить в полный голос, словно боялась нарушить хрупкое равновесие этого момента, привлечь нежелательное внимание. Не почувствовав боли в горле, на мгновение ощутила прилив чистой, неподдельной радости, такой сильной, что она чуть не рассмеялась от облегчения. Неужели ей так повезло? Неужели её не казнили? Неужели это был всего лишь кошмар, страшный сон, от которого она наконец-то проснулась в безопасности? – Бред какой-то…

Боль в шее была настолько реальной, настолько острой, пульсирующей, что всё это не могло быть сном. Это было слишком живо, слишком ощутимо, чтобы быть плодом её воображения. Каждый нерв буквально кричал от перенесённых страданий. Несмотря на отвратительную погоду, она продолжала стоять под открытым небом, позволяя дождю смывать её страдания, стирая невыплаканные слёзы, которые она так и не проронила в тот роковой день. Каждая холодная капля, стекающая по лицу, казалась очищающей, уносящей с собой не только грязь, но и боль, и ужас пережитого. Мокрое сатиновое платье, теперь уже тёмное от влаги, липло к телу, словно в тот миг, когда она тонула, когда вода обволакивала её, забирая дыхание и унося в бездну. Это ощущение было так знакомо, так жутко, что мурашки пробежали по коже, заставляя её содрогнуться.

Нужно двигаться, но куда? Куда идти, когда мир перевернулся с ног на голову, когда смерть отступила, а жизнь вернулась таким странным, необъяснимым образом? Куда бежать от этого леса, от этих воспоминаний?

Прервав оцепенение, она обхватила себя руками, пытаясь согреть продрогшее до костей тело. Холод пронизывал её насквозь, но это был живой холод, не мертвенный. Он напоминал ей, что она дышит, чувствует, существует. Превозмогая боль в ногах и головокружение, она сделала шаг, и острая, тонкая ветка вонзилась в ногу, но ей было всё равно. Боль была ничто по сравнению с той, что она пережила несколько мгновений назад. Второй шаг, третий… Её движения были неуверенными, но решительными. Скорость нарастала, и вот она уже бежала по лесу, как безумная, срываясь с места, радуясь тому, что жива, насколько это было возможно после всего. Её лёгкие горели, мышцы ныли, но она продолжала бежать, движимая неведомой силой, инстинктом выживания и жаждой мести. Чёрные, с зеленоватым отливом, волосы развевались за её спиной, мокрые от дождя, словно тёмный, живой плащ, сплетённый из ночи и мха. На её лице, искажённом болью и усталостью, играла улыбка… Такая же, как у той, кто её подставила. Улыбка, полная решимости, холодного расчёта и жгучей жажды отмщения. Она ещё поплатится за всё.

Этот мир подарил ей уже не первый шанс. И на этот раз она его не упустит. Она не позволит никому встать у неё на пути, не даст себя сломить.

Она бежала и бежала, пока лёгкие не заныли от недостатка воздуха, а ноги не стали свинцовыми, но не остановилась, пока не принесли её туда, где она меньше всего ожидала оказаться. Казалось, она забрела дальше, чем на два километра от академии, чей силуэт, словно мрачный, безмолвный страж, высился на опушке леса, проступая сквозь туманную пелену. Того самого леса, где она впервые воскресла, где во второй раз познала смерть и вновь восстала из небытия. Чёрт бы его подрал! Это место проклято, словно магнитом притягивающее к себе самые тёмные и необъяснимые события её жизни, каждый раз возвращая её сюда.

Затормозив у самой кромки деревьев, она, задыхаясь, ухватилась за шершавую, влажную кору старой сосны, пытаясь унять дрожь в руках. Её лёгкие горели, сердце колотилось в груди, как пойманная птица, готовая вырваться наружу. В окнах академии мелькали силуэты студентов, занимающихся своими привычными делами, не подозревающих, что где-то у самой чащи притаилась двойная смерть, вернувшаяся к жизни, чтобы восстановить справедливость. Явиться к ним на порог просто так? В мокром платье, босая, с диким взглядом и взъерошенными волосами? Это было бы безумием, верным путём к новой порции неприятностей. Или же прокрасться в свою комнату вороватой тенью, надеясь остаться незамеченной… но там, скорее всего, её соседка, с которой у неё были натянутые отношения. Доверять ей пока нельзя, особенно после всего, что произошло, после предательства, которое она пережила.

– Что ж делать? – прошептала она, и её вопрос растворился в шелесте дождя, который продолжал лить, словно небеса оплакивали её судьбу, не давая ни секунды передышки.

Сзади хрустнула ветка, звук которой пронзил тишину леса, заставив её вздрогнуть. Резко обернувшись, она вгляделась в непроглядную темноту, но ничего подозрительного не заметила. Только тени танцевали среди деревьев, создавая иллюзии, казалось, тянулись к ней, но были лишь игрой света и сумрака. Повернулась обратно к зданию, надеясь, что это всего лишь мелкий зверь – их в этом лесу предостаточно, привычных обитателей чащи. Но что-то всё равно бередило душу, не давало покоя, словно невидимая нить тянулась к ней из глубины леса, словно кто-то следил за ней, чувствовал её присутствие.

Вскоре она решила двинуться по узкой, почти невидимой тропе, протоптанной студенческими ногами для таких же, как она, авантюристов, ищущих приключений за пределами строгих правил академии. Ею они часто сбегали с друзьями в город – погулять, развеяться в клубе, забыть о скучной учёбе и строгих преподавателях. Удивительно, но эта тропинка годами оставалась незамеченной преподавателями, словно была частью какой-то древней тайны, передающейся из поколения в поколение. Впрочем, о чём говорить, если и не все студенты знали о её существовании, считая её лишь слухами или вымыслом, одной из многочисленных студенческих баек.

Она начиналась с другой стороны общежития и уходила вниз, словно нора крота, скрываясь под землёй и ведя к потайной двери в подвал. Когда-то эта дверь была заперта на тяжёлый чугунный замок, покрытый ржавчиной, который никто не мог открыть. Но один из отважных старшекурсников из вида волотов, движимый жаждой приключений и юношеским максимализмом, разбил его своей невероятной силой, проявив невиданную мощь. Сейчас имя этого героя уже никто и не вспомнит, его подвиг затерялся в череде студенческих легенд, став частью фольклора.

Из распахнутых дверей первого корпуса хлынул поток студентов, словно река, вышедшая из берегов, наполняя пространство гамом и суетой. Но, ощутив первые капли дождя, они тут же рассыпались врассыпную, словно потревоженные муравьи, ища укрытие от стихии. Кто-то раскрыл зонт, кто-то прикрывал голову сумкой или скомканной рубашкой, пытаясь защититься от холодных струй. Лишь она, в стороне от этой суеты, завороженно внимала разбушевавшейся стихии, чувствуя себя частью этого дикого, необузданного мира, который теперь казался таким родным. Что ж, после воскрешения из мёртвых она радовалась каждой мелочи, каждому ощущению, каждому мгновению жизни, которую ей подарили. Она задержала взгляд на бывших товарищах, на их лицах, полных обыденных забот и радостей, на их беззаботных улыбках. Всё было как прежде, словно её никогда и не существовало, словно она была лишь призраком, невидимым для них. Безразличие сочилось из каждого их движения, из каждого взгляда, и это больно кольнуло её сердце, напоминая о несправедливости.

И вдруг из дверей показались знакомые силуэты, даже два, выделяясь из толпы. Невысокий, плотный паренёк, Всеволод, рыжий, словно осенний лист, и густо усыпанный веснушками, которые придавали его лицу озорной, мальчишеский вид. Их Аука. Он был воплощением надёжности и добродушия, всегда готовый прийти на помощь, когда это было нужно. Рядом с ним, неспешной, плавной походкой, словно плывя по воздуху, шла их общая подруга Нерлит. Мавка, как и она. Мавки – существа, сотканные из обворожительной красоты и смертоносного голоса, заманивающие путников в свои сети, но Нерлит была исключением, её голос был чист, как горный ручей, её красота была невинной. Нерлит была одной из самых прекрасных Мавок, что она знала. Длинные, цвета вишнёвой кости, словно струящиеся водопады, волосы с зеленоватым отливом, огромные глаза, полные невинности, как у оленёнка Бэмби, хрупкая фигурка и бледное личико, которое, казалось, светилось изнутри неземным светом.

Они что-то оживлённо обсуждали, их голоса доносились до неё обрывками, но она не могла разобрать слов, лишь улавливала интонации. И вдруг её пронзила острая, жгучая обида, словно осколки стекла впились в самое сердце, заставляя его сжаться от боли и разочарования. Эти же люди, эти самые друзья, громче всех кричали о её невиновности, клялись, что её подставили! А теперь они просто стоят, смеются, живут своей жизнью, будто ничего и не произошло. Будто её не казнили, будто она не прошла через ад. Будто её существование не имело для них никакого значения.

Нерлит внезапно остановилась, и Сева замер вместе с ней, словно почувствовав её настроение, уловив невидимые вибрации. Издалека она не могла разобрать их слов, но догадывалась, что он спрашивал, что случилось. И тут они оба, неожиданно для неё, посмотрели в её сторону. Её словно кипятком ошпарили, по телу пробежал жар. В ужасе, что её обнаружили, она развернулась и бросилась бежать в чащу леса, не разбирая дороги, лишь бы скрыться от их взглядов, от их равнодушия, от их, как ей казалось, предательства.

Она не знает, видели ли они её на самом деле, или это было лишь её воображение, порождённое болью, отчаянием и паранойей, развившейся после пережитого. Но ей казалось, что их взгляды преследовали её ещё очень долго, проникая сквозь густую листву, словно невидимые стрелы, вонзаясь в спину, заставляя её бежать быстрее, чем когда-либо.

Глава 2

Карна мчалась сквозь густую чащу, подобно лани, преследуемой невидимым хищником. Каждая её мысль была словно рой разъярённых ос, неистово жалящих сознание, не дающих ни минуты покоя, ни шанса на забытьё. Она не просто очнулась, не пробудилась от долгого сна. Она воскресла, вырвавшись из той бездны, где не существовало ни боли, ни времени, ни даже эфемерной тени собственного «я». Воздух, прохладный и влажный, наполнял её лёгкие, принося с собой терпкий аромат сырой земли и хвои, и каждое вдыхание было наполнено острой, почти болезненной реальностью. Листья шуршали под её босыми ногами, словно шёпот забытых тайн, а вековые деревья возвышались вокруг, молчаливые свидетели её невозможного возвращения.

Но что всё это означало? Какова теперь её цель в этом мире, который, казалось, был готов поглотить её вновь? Если бы она действительно умерла, её память должна была бы стереться, исчезнуть, как последние следы пыли с древней, заброшенной доски, оставив после себя лишь чистое, нетронутое полотно небытия. Но она помнила. Помнила каждый отчаянный крик, застывший на губах, каждый последний взгляд, полный отчаяния, каждый безжалостный удар молотка, вбивающего гвозди в помост эшафота, подтверждающий её жестокий приговор. Это воспоминание было не просто чётким, оно было жгучим, словно раскалённое клеймо, навечно выжженное на самой душе, отпечаток боли и несправедливости, который ничто не могло стереть. Оно пульсировало в ней, наполняя каждую клеточку её вновь обретённого тела.

Вечер неумолимо сгущался, обволакивая лес плотной, влажной мглой. Сумерки стелились по земле, скрывая очертания привычных предметов, делая мир таинственным и неуютным. Деревья, словно живые существа, ощетинивались острыми, сухими ветвями, протягивая их к небу в предчувствии наступающей ночи, и в их тёмных, бездонных глубинах таилось нечто неизвестное, возможно, зловещее. Любое создание, даже самое безобидное днём, могло превратиться в угрозу под покровом кромешной темноты. Лес оживал с наступлением сумерек, наполняясь шорохами, шелестом листвы, скрипом ветвей и неясными звуками, что заставляли сердце сжиматься у любого, кто осмеливался ступить на эту землю.

Но странное дело: страха Карна не испытывала. Он испарился, уступив место чему-то иному. Больше не было места для той парализующей паники, что сковала её на эшафоте, когда её жизнь обрывалась под аплодисменты толпы. Теперь её охватывало лишь холодное, стальное чувство решимости. Это они должны были её бояться. Это она, восставшая из небытия, вернётся за тем, что у неё отняли, за тем, что было её по праву. Её душа, прежде сломленная, теперь была закалённой, как сталь, и готова к новой битве. Каждое её движение, каждое дыхание было наполнено этой новой, пугающей силой.

Замёрзшая, до нитки промокшая, и совершенно измотанная, Карна брела по сумрачному лесу, пытаясь собрать разрозненные обрывки мыслей и понять, что делать дальше. Дождь не прекращался, его монотонный шёпот смешивался с шорохом мокрой листвы под её босыми ногами, создавая меланхоличную симфонию отчаяния. Каждое дерево, казалось, было клоном предыдущего, каждый куст – угрожающим силуэтом, скрывающим в себе неведомую опасность. Ориентиры исчезли, мир вокруг слился в однообразную, тёмную массу. Единственное, что отчётливо приходило в голову, было одно: вернуться в академию за своими вещами. Забрать немногочисленные сбережения, которые она, будучи ещё студенткой, хранила под потайной доской в полу своей комнаты, и уехать. Уехать как можно дальше, в большой, шумный город. Там она сможет снять маленькую, неприметную комнатушку, где в тишине и относительной безопасности обдумает дальнейшие действия, выстроит новый план, новый путь к своей цели.

Её напряжённые размышления, тяжёлые, как свинцовые гири, резко прервали шаги позади. Кто-то, она была уверена, выследил её. Чувство липкого, леденящего ужаса, почти забытое, вновь охватило её, пригвоздив к месту. Она не могла пошевелиться, её тело, только что ощутившее прилив жизненных сил, вдруг стало ватным и непослушным, словно управляемым чужой волей. На плечо легла тяжёлая рука, большая и грубая, явно мужская, её прикосновение было неожиданным и пугающим. Сердце пропустило удар, а потом забилось с удвоенной силой, молотом отбивая ритм в её груди. Развернувшись, Карна на мгновение даже почувствовала странное облегчение. Это был не человек. Уже хорошо. Возможно, один из многочисленных духов леса, заблудившийся в этих краях, или студент-нечисть, не менее потерянный, чем она сама.

– Карна? Что ты здесь делаешь? – Голос был глубоким, с лёгкой хрипотцой, но не зловещим, скорее обеспокоенным. Его ледяной взгляд скользнул по ней сверху вниз, останавливаясь на мокром, прилипшем к телу платье и бледных, дрожащих губах. – Боже, Карна, что с тобой? Вся промокла! Замёрзла до костей!

Парень, высокий и широкоплечий, стянул с себя серую толстовку, пахнущую свежестью леса и чем-то неуловимо божественным, словно горным ветром и утренней росой. Он бережно, но настойчиво накинул её ей на плечи, пытаясь укрыть от пронизывающего холода. Затем он принялся энергично растирать её озябшую кожу, пытаясь согреть, словно хотел влить в неё собственное тепло. Карна еле сдержала горький смешок, который так и рвался наружу. Ха! Как будто это поможет. В их мёртвых венах, венах мавок, не течёт обычная, тёплая кровь, способная согреть тело. Их плоть – это лёд, когда свирепствует мороз, и пылающий уголь, когда летнее солнце пытается испепелить мир. Они не чувствуют обычный холод так, как люди, но прикосновения его рук всё равно были неожиданно приятными.

Она хотела ответить, но вдруг осознала, что совершенно не знает, кто этот парень и почему он обращается к ней по имени, да ещё и с такой заботой, словно они были старыми друзьями. Видимо, он заметил её замешательство и растерянность в некогда сильных, а теперь тусклых глазах, в которых отражалось бесконечное недоумение.

– Ах, да, конечно, ты вряд ли меня помнишь. Я Борей, с курса божеств. Наш факультет редко пересекается с факультетом нечисти, – пояснил он, словно читая её мысли. Её память напряглась, пытаясь отыскать хоть какие-то зацепки. Да, она его помнила… вернее, видела в компании его друзей, издалека, лишь мимолётные силуэты. Он был одним из тех, кто выступал против её казни, одним из немногих, кто тогда осмелился протестовать, бросив вызов толпе. Она молчала, пытаясь подобрать слова, чтобы объяснить своё состояние, но ничего не приходило на ум. В этом парне было что-то притягательное, помимо его внезапной, необъяснимой заботы. Возможно, его внешность… Его волосы были цвета воронова крыла, такими же чёрными и блестящими, а глаза – глубокие, пронзительные, как осколки айсбергов в ледяном океане, скрывающие в себе некую древнюю мудрость. Но эта холодная, почти неземная красота совсем не вязалась с его тёплым, участливым поведением. Он не отпускал её плечи, продолжая растирать руки, словно пытаясь растопить лёд, сковавший её душу.

– Послушай, тебя совсем не удивляет? – Карна наконец нашла в себе силы, чтобы отстранить его руки, хотя тепло его прикосновений было приятно, окутывая её, словно мягкое облако. Она плотнее запахнула его толстовку, ощущая на коже прикосновение мягкой ткани, впитавшей его запах. Это был первый вопрос, терзавший её с момента пробуждения, самый острый и насущный. Его взгляд выражал немой вопрос, он явно не понимал, о чём она говорит, на его лице отражалось лишь чистое недоумение. – Ну, в смысле, меня казнили совсем недавно, а я стою тут, живая… Видимо, Аид не хочет меня переправлять на тот свет в который раз.

Карна выдала натянутый смешок, который прозвучал скорее как хриплый кашель, полный горечи и отчаяния. Борей посмотрел на неё как на безумную, сбежавшую из лечебницы, в его глазах читалась смесь недоумения и тревоги. Он опустил взгляд на её белое, насквозь промокшее платье, которое в свете луны казалось зловеще-белым, словно смирительная рубашка, слишком свободной, слишком лёгкой для такой холодной ночи.

– О какой казни ты говоришь? Ты же, вроде, мавка. Вы обычно тонете, если я не ошибаюсь. И это было несколько месяцев назад, – произнёс он, и теперь уже Карна смотрела на него, как на сумасшедшего. Что за чушь он несёт? Она не могла утонуть несколько месяцев назад! Её казнь была вчера, совсем недавно, эта боль ещё свежа в её памяти.

– Ладно, я понял, ты переохладилась, – Борей вздохнул, его голос стал мягче, как будто он обращался к больному ребёнку, пытаясь успокоить его. – Вернёмся в общежитие. Ты же вроде должна была заселиться в комнату для первошей?

Он хотел взять её за руку, чтобы помочь идти, но, бросив неловкий взгляд на её босые ноги, пробормотал: «Извини». Не успела Карна спросить, за что он извиняется, как он подхватил её на руки, словно она была невесомой, легче пёрышка. Это было совершенно неожиданно, но она не сопротивлялась, её тело, ослабленное, не могло оказать сопротивления такой силе.

Нет. Нет. Нет.

Она не могла. Ей нельзя было туда. Она попыталась вырваться, почувствовав приступ паники, который волной накрыл её с головой. Её тело вновь напряглось, но этот… божок, обладающий невероятной силой, не позволил ей. Он держал её крепко, не причиняя боли, но и не давая соскользнуть, его объятия были сильными и надёжными.

– Ну, вот и пришли, – Борей опустил её на пол в ярко освещённом холле общежития. Все взгляды студентов, до этого занятых своими делами, тут же обратились к Карне, словно она была каким-то диковинным явлением. Она почувствовала себя выставленной на всеобщее обозрение, будто некий диковинный зверь, выловленный из дикого леса и выставленный на потеху публике. Нерлит стояла неподалеку, поглощённая изучением доски объявлений с информацией о грядущих праздниках и отменах занятий. Её подруга, словно почувствовав жгучий взгляд Карны, обернулась, её глаза расширились от удивления.

– Карна! Ты опять в этом своём платье утопленницы! Сколько раз тебе говорить, одевайся как нормальные люди! На дворе двадцать первый век! – Девушка надвигалась на неё с разгневанным видом, её тонкие руки яростно жестикулировали, подчёркивая каждое слово, словно пытаясь вбить свои слова ей в голову. От этого напора Карна вжалась спиной в парня, который её принёс, ища хоть какой-то опоры, хоть какой-то защиты от этого напора. – А это ещё кто такой? – Непонятно было, злилась ли она на Борея или продолжала отчитывать Карну. Сама же Карна стояла, понурив голову, пытаясь осмыслить происходящее, в её голове царил хаос. Что здесь происходит? Почему никто не удивлён её воскрешению? Почему они говорят о её платье, а не о её смерти, которая ещё так свежа в её памяти? Словно удар тока пронзил её, когда она осознала страшную, шокирующую правду.

На ней было то самое белое платье, в котором она утонула. То самое платье, в котором её тело нашли на дне реки. Никто из этих людей не помнил её казни. Борей говорил о первом курсе, о её заселении в комнату для первокурсников. Она оттолкнула Нерлит, которая продолжала что-то возмущённо лепетать, и почти побежала к доске объявлений, словно от этого зависела её жизнь. Её взгляд лихорадочно искал одну единственную, решающую деталь – дату. Дата на листке, приклеенном к доске, гласила о годе, предшествующем поступлению остальных студентов, о годе, когда она только должна была поступить в академию.

Неужели она вернулась в прошлое?

Мысли, до этого хаотичные и беспорядочные, вдруг встали на свои места, словно кусочки сложной мозаики, складываясь в единую, пугающую картину. Ей дали второй шанс. В голове созрел чёткий и безжалостный план, острый, как лезвие меча. Теперь она сможет уничтожить проблему в зародыше, прежде чем та успеет пустить корни и разрушить её жизнь, прежде чем она вновь лишится всего. Не будет никакого суда, никакой подставы, никакой казни. Только месть.

Позади скрипнула массивная дверь, через которую они вошли с Бореем. В холле поднялся лёгкий шум, затем раздались свист и аплодисменты, наполняя пространство. Все взгляды вновь устремились к дверному проёму, и в нём появилась местная королева. Королевой она была лишь потому что, была единственная в своем роде берегиня. Её волосы струились по плечам, как золотой водопад, а её улыбка была яркой, но фальшивой.

– Лорелей… – прошептала Карна имя той, кто её подставил, имя её мучительницы, той, кто была причиной всех её страданий, имя, которое теперь было наполнено невыносимой горечью и ненавистью. В шею словно вонзили иглы, знакомая, невыносимая боль пронзила её, заставив согнуться. Она закашлялась, задыхаясь, чувствуя, как внутри всё сжимается, словно от ужаса. Лорелей, с лучезарной улыбкой на лице, подбежала к ней, положив руку ей на шею. Неожиданное тепло разлилось по телу Карны, и боль отступила, уступая место блаженному облегчению, почти эйфории. Но это было лишь наваждение, последняя ловушка, призванная усыпить её бдительность. Карна провалилась в беспамятство, теряя связь с реальностью, слыша сквозь пелену надвигающейся тьмы, как блондинка приказывает кому-то отнести её в комнату, голос, звучавший как песня сирены, несущая погибель.

Тварь. Это была её последняя мысль перед тем, как сознание окончательно покинуло её, погружая во тьму, из которой она так недавно восстала. Но теперь эта тьма была иной, она была наполнена не страхом, а лишь жаждой возмездия.

Глава 3

Её вернули к жизни резкие шлепки по щекам, словно вырывая из липкого, вязкого забытья. Карна судорожно вдохнула, ощутив странное, чуждое чувство, пронзившее её насквозь, как ледяная игла. Неужели всё это было лишь призрачным сном? Вся её жизнь… нет, последние два года, наполненные болью, предательством и смертью, оказались всего лишь болезненным видением, тягучим кошмаром, от которого никак не проснуться? Невозможно было в это поверить, это казалось такой жестокой насмешкой судьбы. Лорелей, её названая сестра, такая же близкая, как и Нерлит, почти родная душа. Как она могла сотворить такое? Как могла так безжалостно предать? Тем более, берегиня… Этот факт был особенно горьким и неукладывающимся в голове, он противоречил самой сути её существа. Либо она всё ещё пленница жуткого сновидения, из которого нет выхода, либо реальность обрела черты, в которые отчаянно не хотелось верить, настолько они были чудовищны. Распахнув глаза, Карна первым делом огляделась, пытаясь найти хоть одно знакомое подтверждение или опровержение своим мыслям, хоть какой-то якорь в этом бушующем океане неопределённости.

Это действительно было прошлым.

Комната первого курса, которую она делила с Нерлит. Она помнила, как каждый год их переселяли, меняя и соседок, чтобы студенты учились взаимодействовать с разными видами нечисти, расширяли свой кругозор и навыки общения. Значит, она снова здесь, с Нерлит, в самом начале пути. Её сердце сжалось от странной смеси облегчения и предчувствия новой беды, словно надвигающейся грозы. Облегчение от того, что кошмар закончился, и ужас от того, что он может повториться вновь, если она не будет достаточно осторожна.

– Хватит! Я проснулась, – запротестовала Карна, пытаясь остановить град шлепков, которые продолжала сыпать Нерлит по её щекам, будто пытаясь привести её в чувство. Та отпрянула, испуганно ахнув, а затем бросилась к ней, сжимая в объятиях так крепко, что воздух выбило из лёгких, и Карна на мгновение задохнулась. Нерлит прижималась к ней, её тонкие руки дрожали, а голос срывался на всхлип, полный неподдельной тревоги.

– Карни! Я так испугалась! Лорелей тебя вылечила, своей силой, она такая сильная! Все в шоке! – Слова Нерлит резанули правдой, словно острый нож, вонзившийся в сердце. Карна бы тоже впала в ступор, если бы нечисть рухнула у её ног замертво, а потом вдруг воскресла, словно по волшебству. Не каждый день такое увидишь, это было из ряда вон выходящее событие, которое должно было оставить след в памяти каждого. – Что случилось? Где она? – Имя предательницы застревало в горле Карны, словно ядовитый шип, жгучий и острый. Не хотелось произносить его вслух, словно она могла вызвать её как призрак или как-то укрепить её силу, дать ей ещё больше власти над собой.

Нерлит, не дождавшись ответа, продолжила, словно догадываясь о её мыслях, её глаза были полны искреннего беспокойства:

– Ты про Лори? Она заперлась в комнате, отдыхает. Знаешь ведь, как лечение таких, как мы, выматывает. Куда больше, чем помощь смертным, – в её голосе прозвучала тоска, неподдельное сочувствие. Нерлит, казалось, искренне переживала за эту двуличную змею, которая разрушила её жизнь в будущем, превратив её в настоящий ад.

Секунду.

Если сейчас начало первого курса, то они с Лорелей ещё не были подругами в том смысле, в каком Карна помнила их дружбу. С берегиней она сблизилась только ближе к Зимнему Солнцестоянию, когда Лорелей искусно втёрлась в доверие, став незаменимой, проникнув в её жизнь, как ядовитый плющ. А с Нерлит они познакомились в первый же день после… упокоения. Так совпало, что они утонули почти одновременно. Сначала Нерлит, а на следующий день и Карна. Эти детали, словно острые осколки, пронзали сознание, подтверждая, что она действительно в прошлом, что всё это было не сном, а новой, невероятной реальностью.

– Слушай, а что с тем парнем, который меня принёс? – Карна пыталась говорить ровно, но в её голосе всё равно проскальзывала небрежность, тонкие нотки настороженности. Она знала, что теперь не сможет доверять никому из старых знакомых, даже Нерлит. Предательство Лорелей нанесло слишком уж глубокую рану, оставив после себя шрам, который, похоже, никогда не заживёт. Теперь она будет настороже, словно зверь, загнанный в угол, готовый к любой опасности.

– Ты про Борея? Он сказал, что нашёл тебя в лесу, всю промокшую, во время вечерней пробежки, – Нерлит отвлеклась от тревог и посмотрела на Карну, её взгляд был полон любопытства. Та бросила взгляд на свою одежду. На ней была ярко-розовая атласная пижама, явно принадлежащая Нерлит, большая и неудобная. Зябко поёжившись, Карна плотнее закуталась в одеяло, которое заботливо набросила на неё соседка, пытаясь согреть.

– Борей… он не так уж плох, каким кажется, – прошептала Карна так тихо, что Нерлит едва расслышала её слова, лишь уловила последние звуки. В её памяти всплыли его холодные, пронзительные глаза, словно осколки льда, но тут же вспомнились и его тёплые, заботливые слова, когда он растирал её руки, пытаясь согреть. Действительно странно, что у такого человека, если его можно так назвать, нет товарищей, что он одинок.

Прошло несколько томительных недель с того инцидента, недели, наполненные тревожным ожиданием и попытками осмыслить происходящее. Берегиню Карна больше не видела. Лорелей, как ей сказали, отдыхала и не появлялась ни на занятиях, ни в общих зонах, словно растворившись в воздухе. Борей тоже словно сквозь землю провалился, не появляясь на глаза. Начало учебного года навалилось, как снег на голову, на прошлой неделе, обрушившись со всей своей монотонностью. Ужаснее всего было осознание: одиннадцать лет человеческой жизни она уже выстрадала, да ещё четыре года в университете были пройдены в прошлой «жизни». И теперь, извольте, второй раз проходить один и тот же курс нечисти! Казалось, боги просто потешаются над ней, не иначе, превращая её судьбу в какой-то злобный, саркастический фарс.

На первом курсе нечисти им, по сути, ничего интересного не преподавали. Это было просто нудное повествование о том, какая нечисть откуда берётся, для чего они нужны, почему оказались здесь, а не в раю или аду, как им обещали при смертной жизни. Для Карны это было повторением пройденного, скучным и бессмысленным, но теперь с тяжёлым грузом скрытых знаний, которые делали всё происходящее ещё более абсурдным.

Поначалу, конечно, ей было любопытно – особенно интересны были уроки про русалок. Оказывается, они делятся на множество разных подвидов, каждый со своими особенностями и историями. Например, они с Нерлит – мавки.

По людским поверьям, мавки – это либо некрещёные умершие дети, либо девушки, погибшие от неразделённой любви или от рук родителей. Насчёт детей – вопрос спорный. Карна таких здесь не встречала, да и сомневалась, что такие могли бы быть среди них. Но вот они с Нерлит вполне подходили под другие категории. Подруга не очень-то любила вдаваться в подробности своей прошлой жизни, но Карна знала, что Нерлит безумно любила какого-то парня, всего себя отдавала ему. Он же в ответ на её чувства просто воспользовался ею и публично высмеял перед всем институтом, сломав её сердце. Не выдержав издевательств и позора, она бросилась в озеро, найдя там свой конец и новое начало.

Сама же Карна знала лишь то, что её убила родная мать, но не помнила, как именно это произошло, детали были стёрты из памяти, словно их никогда и не было. Она села на кровати, схватилась за голову, потёрла виски, пытаясь вспомнить хотя бы её лицо, но тщетно, перед глазами была лишь пустота. Как же так? В прошлой смерти она поклялась отомстить ей за свою кончину, за несправедливость, а сейчас ни имени, ни лица не помнила, словно эта часть её жизни была вычеркнута. Её начало грызть тревожное чувство, что она забыла что-то очень важное, что-то ключевое, что могло бы пролить свет на её прошлое. Забыла ли она её после казни? Или это случилось после того, как её утопили? А точно ли её убила мать, или ей это внушили, подменили воспоминания? Она помнила только то, что, как и в этот раз, очнулась стоя в лесу в мокрой одежде. Там её и нашла Нерлит, которая рассказала, что видела, что она просто появилась из ниоткуда. Совершенно ничего не могла вспомнить из своих прошлых воспоминаний, предшествовавших первой смерти, словно стена отгораживала её от того времени. В душе жило лишь одно чувство – отомстить обидчице, которую она помнила сейчас – Лорелей, и это чувство было жгучим и всепоглощающим.

До сих пор Карна не могла понять, за что Лорелей её подставила? Что она могла такого совершить, чтобы заслужить вторую смерть? И не просто смерть, а жесточайшую казнь! Казнь! Чёрт возьми! Они живут в мире технологий, когда даже у каждой нечисти есть мобильники и социальные сети, но казнь они, видите ли, не отменили, сохранили этот варварский обычай. С другой стороны, если бы её посадили на посмертное заключение, она бы сидела там до скончания веков, в вечном мраке и одиночестве? Мысли метались в её голове, требуя ответов, которых пока не было, и это безумие сводило её с ума.

Карна сидела на паре, пока профессор что-то монотонно вещал о классификации тёмных сущностей, его голос был убаюкивающим и скучным. Телефон, лежащий на парте, засветился, уведомляя о том, что кто-то опубликовал историю. Она не обратила на это внимания, но через секунду он снова подал о себе знать, настойчиво требуя внимания. Пришло сообщение от Севы:

"Карна, ты должна это увидеть!!"

После этого последовала прикреплённая фотография. На ней Лорелей и Борей что-то оживлённо обсуждали у окна деканата, их фигуры были повёрнуты друг к другу. По лицу первой ничего нельзя было понять – она, как всегда, лучилась радостью, её обычная, обезоруживающая улыбка, такая же невинная и фальшивая. Или эта радость могла что-то значить? Быть может, это была зловещая предвестница, знак грядущих неприятностей? Лица Борея не было видно, он стоял спиной к Ауке, его высокая фигура скрывала часть Лорелей, создавая загадочную тень.

"Они флиртуют! Неужели она решила увести у тебя парня?"– последовало второе сообщение от Севы, полное наивной паники, такой характерной для её подруги. Ох, её наивный маленький друг, они могут просто болтать, это же не значит ничего серьёзного. Даже если флиртуют, ничего страшного в этом нет, ведь Борей для Карны…

Стоп.

С каких пор он является её парнем?! Что за бред! За сообщением от Севы последовала куча сообщений от других однокурсников, которые тоже, видимо, увидели фото и начали активно обсуждать. Было совершенно непонятно, что происходит, но ясно одно: кто-то запустил волну слухов, которая могла стать началом новой, ещё более коварной игры, направленной против неё. Карна крепко сжала телефон в руке, в её глазах вспыхнул холодный огонёк решимости, который обещал, что она не позволит этому повториться. Её месть будет сладкой и неизбежной.

Глава 4

С чего вдруг вся эта нечисть решила, что Карна в отнош

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.