Тери Нова
Полный спектр

© Нова Т., текст, 2025

© Оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2025

В дизайне внутреннего блока использованы элементы оформления:© Avector / Shutterstock.com

Иллюстрация на переплете AceDia

Плей-лист

The Killers – Mr. Brightside

Korn – Hater

Seether – Remedy

Brennan Savage – Lonely World

Kasabian – Club Foot

Mando Diao – If I Don’t Have You

REMARK – Bittersweet Memories

Grandson – Welcome To Paradise

Pink Floyd – Hey You

Marilyn Manson – Tainted Love

Linkin Park – Papercut

Jay Ray, Marko Saaresto – Striven

Cyto – You

Relic Hearts – Devil

Scream Silence – My Eyes

Lacrimas Profundere – And God’s Ocean

Under Delusion – Burning Under Water

Globus – You And I

Dark Stares – Pedal Pusher

Butch Walker – Bed On Fire

Black Lab – Where Will You Run

Life On Venus – Camera Obscura

* * *

Любовь – не лекарство от всех болезней.

Но как порой приятно обманываться…

Предисловие

Это могла бы быть любовная история в духе нулевых, где парень так отчаянно влюблен, что меняет несколько видов транспорта, сражаясь с пробками по пути в аэропорт. Он торопится сказать ей заветные слова и не дать сесть в злополучный самолет. Разумеется, все это под Mr. Brightside группы The Killers.

Но жизнь героев книги сложилась иначе, все началось задолго до событий, рассказанных в «Теневой палитре» и «Обратной перспективе». Историю Уэйда и Ремеди все еще можно читать как одиночную, но все же рекомендую собрать кусочки в единый пазл, прочитав предыдущие книги цикла.

Перед вами хроника всего, что раньше было скрыто. Приятного путешествия в чертогах памяти!

Разлом

Говорят, что дождь способен забирать все плохое, смывать боль и страх, очищать. Я этого совсем не чувствую, лежа на мокрой земле в тяжелой от воды одежде, пропитанной потом и кровью. Моей кровью. Как будто время обернулось вспять, и я снова та маленькая девочка, распластанная у подножия каменной лестницы в темном подвале дома в Канзасе.

Топот тяжелых ног и крики раздаются повсюду, но они растворяются в дождевом потоке так же быстро, как угасает биение сердца в груди. Моя голова повернута вправо, туда, где он отчаянно сражается за правду. Его тело движется с нечеловеческой скоростью, мощные удары и парящие движения точны, они заставляют наших врагов разбегаться в страхе, а тех, что не успевают спрятаться, – корчиться в предсмертной агонии. Он несокрушимый, совсем такой, каким я его представляла.

– Скажи, что тебе нужна помощь! – внемлет голос Дороти из моей головы.

Нет. Нельзя! Он не должен отвлекаться.

– Ты бесчувственная дура, мы умираем!

Она права, я вообще почти ничего не чувствую, перед глазами все расплывается, превращая ужасающую картину противостояния жизни и смерти в подобие ускоренного кино, которое почти невыносимо смотреть. Хотелось бы, чтобы это была романтическая комедия, где двое настолько влюблены друг в друга, что ты не перестаешь улыбаться, даже когда на экране бегущим полотном появляются титры. В таких декорациях любовь побеждает все, даже смерть.

Но происходящее скорее похоже на фильм ужасов, ведь самое страшное не то, что силы покидают мое обездвиженное тело, а кровь сочится из носа и раны в плече, я чувствую ее во рту, когда пытаюсь сглотнуть. Куда хуже страх, что он потеряет концентрацию, если повернет голову и увидит меня такой. Тогда монстры победят, а я не успею признаться в том, что так долго скрывала.

– Нужно было сказать раньше… – еле уловимо, на последнем издыхании шепчет голос.

Веки тяжелеют и опускаются, но я продолжаю молча лежать, сквозь дымку из непролитых слез глядя на мерцающие картинки, желая отдать ему остатки своих жизненных сил. И, кажется, у меня получается, потому что мое дыхание замедляется, одновременно с тем, как один за другим ублюдки погибают от его сильных рук. А ко мне приходит чувство легкости, возведенное в абсолют. Он победит, потому что по-другому и быть не может, а я стану той, кто исполнил свой долг. Я спасла его так же, как когда-то давно он спас меня.

Мое имя Ремеди Харрис, и сегодня в возрасте двадцати шести лет я умерла, так и не сказав ему, что люблю.

Часть первая
«Тогда»

Глава 1

Ремеди

6 лет

– …движется со скоростью более ста двадцати четырех миль в час, пересекая штат. Власти и Федеральное агентство по управлению в чрезвычайных ситуациях предупреждают, что уровень воды…

Оповещение о торнадо, надвигающемся с запада, на повторе звучит по телевизору, и дядя Джейме тревожно постукивает ногой по полу, глядя через открытую дверь на соседский дом. С самого утра он занимался тем, что проверял решетки и ставни на окнах нашего одноэтажного жилища, перетаскивал в гараж садовую мебель и делал все возможное для обеспечения безопасности, пока тетя Талула пополняла запасы еды и воды. Ее рука заботливо лежит на плече мужа, и я наблюдаю, как тонкие пальцы с бледно-розовым маникюром слегка сжимаются, посылая на лицо дяди мимолетный прилив нежности.

– Эта его чертова новая антенна выглядит опасно, – бурчит он, переводя суровый взгляд на железную громадину, почти примыкающую к водонапорной башне между домами. Сосед установил ее около месяца назад, и уже тогда мой дядя задался вопросом, не опрокинется ли та в чрезвычайной ситуации. Он время от времени наведывался к упрямому владельцу, прося укрепить опоры армированными стяжками.

– Мы готовы, милый, это не первое наше родео. – Тетя, как всегда, полна оптимизма и жизнелюбия. Позже, когда наш задний дворик окажется переполнен обломками деревянных ограждений, ветками деревьев и горами мусора и, возможно, затоплен, она с той же теплой улыбкой примется убирать беспорядок. Взгляд тети переходит на меня, и кроткая тень сочувствия меняет ее прекрасные воздушные черты. – С ними все будет хорошо, Ремс, уверена, они надежно спрятались.

– Кроме торнадо штормовая погода сопровождается сильными ливнями, угрожающими наводнением. На территории штата Канзас объявлено чрезвычайное положение, некоторые районы, по распоряжению президента США, объявлены зоной бедствия – в штат начинает поступать федеральная помощь… – продолжает говорить диктор.

Я смотрю в голубые глаза тети, прикусив щеку изнутри, и слабо улыбаюсь, не желая ее беспокоить. В этом доме мы всегда открыто говорим о своих чувствах, но сегодня я предпочту расплакаться в подушку чуть позже, когда отправлюсь в свою спальню. Надеюсь, жестокий и бесчувственный ветер, завывающий за окном, сможет заглушить мои жалобные всхлипы.

Трое одиноких щенков бродят где-то там в ночи, и даже если тетя права и им удалось укрыться под чьим-нибудь крыльцом, вода может усугубить ситуацию, и тогда их уже ничто не спасет. Несмотря на то что до Рождества еще целых полгода, вчера мы договорились, что заберем одного, а остальных отнесем в собачий приют. Но, вопреки расчетам и прогнозам метеослужб, у стихийных бедствий нет расписания, они обрушиваются внезапно, стирая человеческие планы в пыль.

– Давай почитаем твою книгу. – Попытка отвлечь меня выходит угловато, но все лучше, чем дожидаться, пока обесточат район и мы останемся без электричества. До захода солнца еще есть немного времени, поэтому я забираюсь на колени к дяде Джейме, и он притворно кряхтит под моим весом.

– Ты такая тяжелая, ни один вихрь не сможет сдвинуть этот дом, пока ты внутри. – Я смеюсь не столько над его шуткой, сколько над тем, что он щекочет мои ребра. Дядя Джейме такой забавный, ему всегда удается развеселить меня без особых усилий. Он улыбается из-под густой темной бороды, подмигивая. – Давай посмотрим, на чем мы остановились, Дороти. – Взяв книгу с низкого столика, он открывает ее, начиная листать.

Награждение дочери редким именем Ремеди[1] должно было послужить маме прививкой от сердечной боли после того, как мой отец не захотел иметь ничего общего с ней и свалившимся на голову незапланированным ребенком. Дороти – мое второе имя, все потому что мама просто обожала сказку про Волшебника страны Оз. На второй день моего появления после сильного торнадо, застигнувшего ее в пик родов, маме в голову стукнуло, что назвать дочь, родившуюся в Либерале[2] именем героини – отличная шутка. По словам тети, мама верила, что меня принес сильный вихрь, сотрясающий стены больницы. Как видите, с чувством юмора в нашей семье полный порядок. Мама хотела, чтобы моя жизнь была полна удивительных приключений, как у сказочной Дороти Гейл, вот только ей не суждено было увидеть ни одно из них, потому что она умерла от осложнений через три дня после родов.

Теперь мамино улыбающееся лицо смотрит на нас с каминной полки, пока дядя Джейме мучает книгу в попытке отыскать место, где мы закончили в прошлый раз. Он вечно теряет закладки, поэтому иногда я оставляю обертки от шоколада между страницами просто на случай, если он снова запутается. Как раз в подтверждение этого одна из шелестящих бумажек от Ghirardelli Chocolate падает ему на колени. Тетя Талула смеется, усаживаясь рядом и шутливо грозя мне пальцем, слушая, как вкрадчивый мужской голос начинает читать о приключениях Дороти и ее верного песика Тото.

Я полулежу на плече дяди, разглядывая цветные картинки и мечтая хотя бы на денек оказаться в волшебной стране. Где-то в глубине шкафа у меня даже есть красные туфельки, они точь-в-точь как у девочки на картинках, а мои черные волосы заплетены в две тугие косички. Если закрыть глаза и немного помечтать, прислушиваясь к завыванию ветра и дребезжанию оконных рам, можно представить, как наш дом подхватывает, словно пушинку, и уносит далеко-далеко, навстречу чудесам.

Родной запах деревянной стружки от дядиной рубашки смешивается с ароматом утиного жаркого, остывающего после духовки, и мои глаза начинают слипаться, пока разглядываю свое полное имя, написанное на внутренней стороне руки. Это обычное дело для жителей штатов, в которых стихийные бедствия случаются чаще, чем приключения и волшебство. Очертания перманентного маркера остаются четкими даже после десятой встречи с моим облизанным пальцем, скользящим по коже. Проваливаюсь в сон, почти забывая о несчастных бездомных щенках.

Грохот обрывает безмятежный покой, буквально заставляя споткнуться посреди воображаемой дорожки из желтого кирпича. Я так и не увидела, что же там по ту сторону огромных сверкающих ворот. Тетя кричит, чтобы я бежала в подвал, откуда есть запасной выход на задний двор, что очень кстати, ведь там, где раньше была входная дверь, теперь обрушена часть потолка и стены. Дурацкая антенна, похоже, все-таки упала под воздействием сильного ветра, а вместе с ней рухнула и водонапорная башня, что теперь загораживает проход. К счастью, искр не видно, значит, кому-то удалось обесточить все до того, как нас всех поразил бы удар электричества. В панике оглядываюсь по сторонам, тетя Талула выглядит убитой горем, ее подбородок слабо дергается, дяди нигде не видно.

– Живее, Ремс! – кричит она, я едва переставляю босые ноги, пытаясь добежать до двери, ведущей в подвал, по пути наступая на что-то твердое и теряя равновесие. – Тебе нужно попасть внутрь, пока воды не стало слишком много.

– Но как же ты и дядя?

С ее губ срывается рыдание, когда она бегло оглядывается за спину, не давая мне проследить в направлении ее взгляда.

– Иди! – Игнорируя вопрос, она подталкивает меня вперед. Часть воды проливается на ступени, и я жалобно всхлипываю, желая остаться наверху и помочь.

Такое случается впервые, в прошлый раз дом был цел, а ливень не был настолько сильным, этот же как будто насмехается с небес, проливая на землю все больше и больше дождевых капель.

–Я приду за тобой,– говорит тетя перед тем, как дверь с суровым скрипом закрывается прямо у меня перед носом. Не знаю почему, но этот жест и оглушительное «я» вместо «мы» заставляют испытать жгучую боль от осознания, что моя жизнь прямо сейчас в эту минуту навсегда меняется.

* * *

Дрожание дома усиливается с каждой новой минутой, дядя и тетя позаботились о том, чтобы я научилась ориентироваться по стрелкам на механических часах, что стало настоящим прорывом среди сверстников в моей начальной школе. Учительница миссис Перлман с гордостью заявляет, что я не по годам умна, потому что мне очень повезло родиться в такой замечательной любящей семье. Но сейчас часы с флуоресцентными стрелками на полке замерли, запертая в полутемном подвале, я не ощущаю ни грамма удачи, вся она будто испарилась с первым дуновением штормового ветра. И я не понимаю, сколько прошло времени, часов, минут, а может быть, дней, в животе протяжно урчит, во рту пересохло. Здесь достаточно запасов для нас троих, но я не притронусь даже к любимым персикам в сладком сиропе, пока кто-нибудь из взрослых не спустится.

Тетя Талула плакала и кричала какое-то время назад, умоляя кого-то держаться, теперь даже ее голос умолк, и сейчас паника усиливает стук сердца, отдающийся в ушах. Поэтому я почти ничего не могу осмыслить, кроме того, что из-за воды, попавшей в дом, нельзя подключить резервный генератор. Теперь им, наверно, приходится откачивать воду вручную, а мне нельзя открыть дверь, чтобы она не затопила и подвал тоже. Спустя время кажется, что сгустившейся тишины слишком много, это заставляет ужас медленно расцветать внутри.

—Что, если с ними что-то случилось? Что, если я останусь здесь навсегда? – спрашивает тоненький голосок, так похожий на мой.

Сопротивляюсь желанию подняться по второй лестнице, ведущей в сад, чтобы выглянуть наружу, скорее всего, мне и не удастся поднять тяжелую гидроустойчивую створку, поэтому сижу в одной позе бог знает сколько, глядя в тесное пространство. Уже покалывает кожу от онемения, хочется в туалет, и я сжимаю ноги, оглядываясь в поисках чего-нибудь хотя бы приблизительно похожего на ведро.

Интересно, что бы сделала Дороти на моем месте?

—Я бы боролась,– без запинки отвечает голос.

Ну конечно, она смелая и бойкая, готова поспорить, что Дороти не обмочилась бы, прячась в сыром подвале, а вышла бы на поверхность, чтобы сразиться со стихией. Именно так она и поступила, когда отправилась спасать своего верного друга. Что впоследствии привело ее в чудесную сказочную страну.

Так думаю я, пока решительно поднимаюсь с места, разминая конечности, и тихонечко взбираюсь по лестнице, моя рука уже лежит на дверном рычаге, когда что-то сотрясает дверь с глухими ударами. Это похоже на монстра, который желает ворваться в тихую спокойную обитель. На одно крохотное мгновение я замираю, прислушиваясь к шуму по ту сторону, но не к голосу разума. Ради бога, откуда здравому смыслу взяться в голове шестилетнего ребенка, где едва могут уместиться многочисленные сюжеты прочитанных историй и мечты о пушистых, как облако, щенках.

Как только я поворачиваю ручку, чтобы отпереть роторную железную дверь, меня сразу же отбрасывает назад мощным ударом водяного потока. Нет возможности ухватиться за что-нибудь, тело швыряет на ступени, я чувствую боль в ноге и ладонях, когда падаю к подножию каменной лестницы, захлестываемая новой волной. Странно, что первая мысль, возникающая в голове: как здорово, наверно, быть серфингистом в какой-нибудь солнечной Калифорнии.

Грязный водопад продолжает стекать по ступеням, принося с собой размокшие страницы моей книжки и дядины резиновые тапки, я борюсь с желанием расплакаться, поднимаясь на ноги, вода прибывает, и я снова оказываюсь распростертой на полу. Пока лежу так, проклиная боль в спине, судороги в ноге и жгучий холод, сковывающий тело, меня пугает вовсе не страх утонуть, а то, что сверху не слышно ни звука, кроме беспрерывного завывания ветра и далекой сирены.

–Пожалуйста, Боже, пожалуйста…– Я не знаю ни одной молитвы, но все равно молюсь, чтобы мои единственные оставшиеся близкие люди были целы и невредимы.

Проходят мучительные минуты отчаяния, вслед за которыми свет фонарика начинает блуждать по стене, он такой робкий, перепрыгивает с выступа на выступ как солнечный зайчик, и я кричу, чтобы дядя Джейме спустился вниз и помог мне подняться. Но голос сверху мне не знаком, он не похож на дядин, глаза тяжелеют, а голова сильно кружится, и, похоже, что я все-таки описалась, но трудно сказать, ведь вокруг так много прибывающей воды.

– О, черт возьми, там ребенок! – кричит кто-то наверху. – Я спускаюсь, малышка, все будет хорошо, не двигайся!

Хочу ответить, но выходит лишь слабый писк, луч фонаря приближается, ослепляя, и руки спасателя подхватывают меня, чтобы вытащить на поверхность. Конечности окоченели, но я все равно пытаюсь повернуть голову, и то, что видят глаза, приводит в настоящий шок.

Наш дом практически разрушен, от него остались лишь стены, крыша полностью сорвана, но это не самое страшное, потому что на улице я встречаю мигающие огни спасательных машин, в одну из которых загружают большие черные пакеты, их два. Не заглядывая внутрь, я могу сказать, что обнаружу там, если дерну за молнию. Холод, протекающий по внутренностям, теперь совсем другой, зловещий и опустошающий, потому что надежды, которая заставляла меня шептать слова молитвы в темный потолок подвала, больше не осталось.

Месяц спустя…

Я почти не хромаю, вчера доктор снял гипс, и теперь прогулки по коридору больничного крыла в сиротском приюте штата не выглядят такими неуклюжими. На днях меня переведут в основной корпус и начнут подыскивать временную семью. Но я не хочу временную, я хочу вернуть свою.

Часы над сестринским постом мерно тикают, они не заглушают мысли в голове: о похоронах, на которых мне не позволили присутствовать, о нашем разрушенном доме, о красных туфельках, что, должно быть, безвозвратно испорчены, погребенные под завалами, и о беспризорных щенках. Теперь я такая же, как и они…

Я слышала, как медсестры перешептывались, что после того, как дядю Джейме придавило куском стены, рухнувшей после падения водонапорной башни, тетя пыталась вытащить его из-под груды обломков. А когда ей удалось добраться до мертвого тела мужа, ее слишком доброе для этого жестокого мира сердце просто не выдержало. Да, сердечные струны в прямом смысле порвались после того, как она испытала глубочайшую в своей жизни эмоциональную травму. Так что, если вы когда-нибудь задавались вопросом, можно ли умереть от разбитого сердца, вот вам ответ.

Так почему тогда я все еще жива?

В редкие минуты одиночества, когда медсестры не видят, я забиваюсь в угол между решетчатым окном на втором этаже палаты и кроватью и скулю в подушку. Это больно и несправедливо, меня принес торнадо, но он же забрал то единственное, что заставляло меня улыбаться и чувствовать себя счастливой. Может быть, мама ошибалась в своих суждениях и миссис Перлман тоже.

Я неудачница, жизнь не создана для приключений, а историй со счастливым концом не бывает…

Глава 2

Уэйд

15 лет

Соль оседает на потрескавшихся губах, разъедая их еще больше, я почти не слышу, что кричат ребята, стоящие на берегу. Две маленькие фигурки машут руками и подпрыгивают, пытаясь привлечь мое внимание, но волна уже на подходе, нужно собраться, поймать импульс до того, как она догонит. Обычно тут все просто: серфинг течет в крови, если ты родился в Сан-Диего, так что отбрось все лишнее, максимально синхронизируйся с океаном и не спеши.

Крики, доносящиеся с берега, становятся громче, как только нос доски слегка приподнимается над водой. Момент отвлечения совсем крохотный, и более опытный серфер легко поднялся бы на ноги, поймав равновесие. Но это не про меня, все дело в отсутствии постоянной практики. Я позаимствовал эту доску у Паркера, потому что моя снова заперта в гараже отца, уже в третий раз за месяц. Да и в целом моей океанской сноровки недостаточно, учитывая все баскетбольные тренировки в школьной команде, занятия в учебные часы и моменты, в которые я должен присматривать за Шай. Поэтому, когда падаю в воду, теряя равновесие и ударяясь о борт, нет даже секунды на то, чтобы грязно выругаться, прежде чем меня накроет волной.

Обидно, но в отличие от человека, случайно столкнувшегося с нежеланной стихией, я могу попробовать снова в следующий раз, когда грядущий шторм отступит. Грозовые тучи уже нависают над океаном, сообщая, что предупреждения синоптиков хоть изредка верны, и скоро на побережье обрушится ураган.

– Какого хрена, вы, придурки?! – выкрикиваю, выходя на берег и со всей видимой злостью втыкаю проклятую доску в песок.

Лица Паркера и Мануэля мрачны, словно я только что помочился в наш общий холодильник для пива. Технически алкоголь под запретом до совершеннолетия, но никто до сих пор не проверял, так что время от времени среди ледяных банок «Колы», лежащих в куче подтаявшего льда, можно отыскать что-нибудь покрепче. Поправляю руками свои длинные темные волосы, откидывая их назад, и собираю в пучок на затылке розовой резинкой, позаимствованной этим утром у младшей сестры. Мои постоянно теряются, так что время от времени я подворовываю, но, наверно, нужно купить себе новые, чтобы Шай не сердилась.

Нет, не нужно, ведь парни из военной академии не носят длинные волосы, они бреются налысо.

Я не готов сейчас даже думать об этом, поэтому расстегиваю гидрокостюм, стягивая его верх до талии, попутно вытираясь полотенцем. Боковым зрением вижу, как мои друзья все еще стоят в застывших позах и смотрят на меня как-то странно.

– Да что с вами двумя? – спрашиваю, поднимая глаза, избавляясь от нижней части костюма и спешно натягивая шорты, пока какая-нибудь местная цыпочка не упала в обморок при виде обнаженного парня. На самом деле это не такая уж и проблема, я мог бы просто сделать искусственное дыхание.

– Звонил твой отец, – слабо выдавливает Мануэль. Я бросаю взгляд в сторону своего телефона, все еще лежащего поверх рюкзака, небрежно оставленного на песке.

Он не перестанет звонить, даже когда я сдохну. Проклятый контролирующий ублюдок.

– Насрать. – Главное, чтобы он не наведался в школу и не узнал, что я снова прогуливал. Тогда старик отправит меня в академию завтра же утром.

– Когда мистер Ройстон не дозвонился до тебя, он каким-то образом раздобыл мой номер, я не знал, кто это, поэтому ответил. – Виноватое выражение на лице Ману заставляет меня оскалиться.

– Что ты ему сказал? – хватаю друга за ворот футболки и дергаю пару раз.

– Эй, остынь! – встревает Паркер.

– А ты не лезь, мать твою! – Тычу в него указательным пальцем. – Ты сказал, где мы? – Снова обращаю внимание на Ману, страх и покорность в его обычно дерзком взгляде мне совсем не нравятся.

– Слушай, он был не в себе, кажется. – Как будто это новость. – Говорил что-то про Шай… Она не пришла после уроков.

Тело замирает как по сигналу. В мире не так много вещей, способных заставить меня погасить свою злость, и одна из них – моя восьмилетняя сестра Шайен. Первый порыв – конечно же, перезвонить отцу и спросить, что стряслось, но мысль замирает в воздухе, потому что мой телефон как раз в эту минуту протяжно сигналит. Вместо отца на экране всплывает улыбающееся женское лицо с теми же черными глазами, что у меня. Снимок был сделан в прошлом месяце, ровно за неделю до того, как я загремел под стражу за вождение чужой машины без прав, теперь атмосфера в доме едва ли тянет на радостную.

– Алло, мам, я уже… – Не успеваю договорить, едва ответив на звонок, меня прерывает серия громких всхлипов и прерывистое дыхание.

Некоторые люди рассказывают о предчувствии, обостренной интуиции и прочем вуду-дерьме, когда у них сводило желудок за некоторое время до оглушительных по своей силе слов. Всего пять минут назад я беспечно рассекал волны на чужом серфе и не желал возвращаться домой до ужина, лишь бы не встретиться там с отцом. Я бы вообще не появлялся поблизости, но вот только мама и Шай этого не заслужили.

В общем, я жил своей привычной жизнью калифорнийского подростка, отбившегося от рук, и не ощущал ни тени страха или сомнений в правильности всего происходящего. Сейчас, слушая мамин плач, даже когда она еще ничего не произнесла, я уже знаю, что последствия необратимы и моя жизнь прямо сейчас в эту минуту навсегда меняется.

Месяц спустя…

Детектив Митчелл Стаховски сидит на диване в нашей маленькой гостиной, контролируя, как его помощник возится со стационарным телефоном, снимая установленную ранее прослушку. Я смотрю на них поверх горы использованных бумажных салфеток, перепачканных тушью. Остатки ее засохли под покрасневшими глазами мамы, которая держит в руке стакан чая со льдом, не переставая гипнотизировать телефон. Словно ожидает, что он вот-вот зазвонит и голос на том конце скажет, что моя сестра нашлась.

Но он не звонит, как не звонил вчера и позавчера, и еще задолго до этого. Минуты превратились в часы, те – в недели, недели же замедлились, став столетиями напрасного ожидания. Кто знает, может быть, мы застряли в какой-то ужасной версии чистилища, в которой время исчисляется по-другому.

– Мне жаль, миссис Дайер, но, как показывает опыт, если в течение первых трех суток похитители не выдвигали требований, скорее всего, дело не в выкупе, – сиплым басом говорит детектив, надевая на лицо виноватое выражение. – Согласно протоколу, по истечении указанного времени мы вынуждены снять прослушивающие устройства.

Хотел бы утешить маму, солгав, что все наладится и Шай скоро вернется, но правда менее жестока, чем пребывание в облаке тщетных надежд. Мои пальцы неосознанно дергают за резинку для волос, и та ударяет по коже на запястье, оставляя красный след. Это напоминание себе о том, как сильно я облажался. Если бы в тот день я не прогулял школу, не проигнорировал звонки и нашел время проверить расписание, за которое отец так педантично ратует, то этого кошмара бы не было. Я бы знал, что у Шай отменился урок, и она не отправилась бы домой в одиночку. Но мой подростковый бунт обернулся худшим из возможных вариантов событий.

Снова щелкаю резинкой, но это не помогает избавиться от чувства вины и страха, что телефон никогда не зазвонит.

Отец входит в комнату, неся стопку распечаток из школы, где училась Шай, он настолько уверен в своей исключительности, что глубоко убежден, будто копы действительно упустили эту часть жизни моей сестры. Если ему дать больше власти, он бы собственноручно руководил расследованием. Я не могу его винить, по крайней мере, он не бездействует, ведь хотя бы один ребенок настолько дорог этому бессердечному человеку, чтобы потихоньку сходить с ума, притворяясь при этом нормальным.

Как вы уже заметили, мы не очень-то ладим. Гэри Смит Ройстон самый скупой на эмоции человек во всем мире, в то время как во мне неустойчиво пошатывается нагромождение различных чувств и желаний, которые, к сожалению, никоим образом не вписываются в его идеальную картину мира. Иногда я завидую, что у мамы был выбор не брать его фамилию после их свадьбы, потому что быть Ройстоном и не оправдывать слишком завышенных ожиданий паршиво. Это не первый раз, когда я теряю доверие своего старика.

Некоторое время назад весь сдерживаемый гнев в одночасье вышел за установленные рамки, и я вломился в дом придурка, который выбесил меня на баскетбольной тренировке. Я разгромил его репетиционный гараж в щепки при помощи одной бейсбольной биты, позаимствованной там же. Отцу позвонили из участка прямо на работу, а это по его меркам достаточный скандал, чтобы превратить свои угрозы о военной академии в реальность. С тех пор мы практически не общались, не считая дня, когда он взял точно такую же биту и показал, насколько на самом деле уродлив внутри.

– Мистер Ройстон, – детектив тяжело вздыхает, глядя на оскорбительно толстую стопку документов. Одному только богу известно, как много усилий он прикладывает, чтобы не послать отца к черту за такой плевок в лицо правосудия, – мои помощники уже опросили…

– При всем уважении, детектив, это ничего не изменило. Просмотрите бумаги еще раз, может быть, они что-нибудь упустили. – Стопка падает на столик, и лед в нетронутых стаканах с холодным чаем звякает от вибрации.

Емкость в безвольной маминой руке, перекинутой через подлокотник кресла, уже нагрелась, лед почти растаял. Она тоже не притронулась к напитку, просто держит его, изредка пробегая большим пальцем по неровной поверхности из узоров, как будто пытаясь окончательно не выпасть из реальности.

– Сделайте, как говорит мой муж, прошу, – наконец бесцветным голосом произносит она, заставляя детектива кивнуть.

Спустя полчаса копы уходят, а я помогаю маме подняться и приношу стакан с успокоительными каплями, контролируя, чтобы все было выпито до дна. Накрываю неподвижное тело одеялом и жду. Какое-то время мама просто смотрит в стену, как будто меня даже нет в комнате, а потом ее веки смыкаются, и я наконец облегченно выдыхаю. Одной проблемой на сегодня меньше.

Уже направляюсь к выходу из комнаты, когда слышу это.

– Ты снова отправишься на ее поиски? – Проблеск надежды в мамином голосе останавливает меня на пороге. Оборачиваюсь, встречаясь с потускневшим взглядом. Даже не спрашиваю, как она узнала.

Весь последний месяц я прочесываю город, посещая не самые тихие его районы, встречаясь с людьми, которые вращаются в кругах, далеких от закона. Расспрашиваю то тут, то там, втираюсь в доверие, притворяюсь таким же гнилым и порочным, хотя притворяться не сложно, если ты итак погряз во тьме. Я готов на все, чтобы отыскать Шай, даже если для этого придется обмакнуть какую-то часть себя в вязкие кровавые воды.

– Да. – Нет смысла лгать.

– Хорошо. – Мама закрывает глаза, проваливаясь в сон, и слабая улыбка расплывается на ее бледных губах, а я выхожу за дверь.

Прошлой ночью я наткнулся на парня, который связан с местной бандой, занимающейся продажей оружия и нелегальными поставками на окраине Сан-Диего. Удивительно, как легко можно сойти за своего, если у тебя есть приводы в полицию, даже когда тебе всего пятнадцать. На самом деле мой возраст – большой плюс, ведь заядлые бандиты ищут таких, как я: молодых, отбившихся от рук, тех, из кого можно вылепить себе полезную игрушку.

Мой новый знакомый собирается представить меня своему боссу сегодня на очередной сходке на Берд-Рок. Это район с отвесными скалами в западной части города, с сильным береговым течением и открытой территорией. Держу пари, там они избавляются от трупов или, может быть, проверяют пределы прочности тех, кого принимают в свои ряды. Но если кто и знает, как выйти на похитителей, то это он – моя последняя надежда.

Я не знаю ни одной молитвы, но все равно шепчу про себя мольбы, пока собираюсь. Надеваю черную футболку и такого же цвета джинсы, порванные на коленях, не утруждаясь тем, чтобы бросить взгляд в зеркало. Лицо выглядит не лучше, чем вчера, такое же угловатое и резкое, с черными глазами и темными кругами от недосыпа. Я рад, что не избавился от длинных волос, они делают мой вид еще более неряшливым, завиваясь в разные стороны. Понятия не имею, что носят члены банд, но на всякий случай предпочитаю быть собой, кто знает, как долго мне предстоит оставаться среди них, если сегодня дело выгорит. Добавляю массивные серебряные кольца, служащие кастетом, и медальоны, в одном из которых припрятан миниатюрный складной нож. Натянув армейские ботинки, неслышно выхожу за дверь, минуя кабинет отца. Он занят собственным расследованием, так что до утра просидит за сводками, после чего отправится на свою дрянную работу уставший и еще более злой, чем обычно.

* * *

Стою на утесе Берд-Рок, засунув руки в карманы джинсов, с грустью отмечая, как давно не вдыхал соленый воздух без жадных рывков, вызванных тревогой в груди. Волны шумят, разбиваясь о скалистый берег, каждый удар о камни похож на набат, звук которого резонирует еще долго после соприкосновения металлического языка с телом колокола. Влажный воздух электризуется и гудит, и мой взгляд переходит от буйства воды внизу к бескрайнему горизонту. Солнце начинает садиться, рассеивая оранжевые лучи света по всей поверхности воды, они пронзают океан острыми копьями. Чертова магия в преддверии надвигающейся темноты.

Двигатель автомобиля за моей спиной гудит тихим мурлыкающим звуком, оборачиваюсь, чувствуя, как сердце замирает. Но это не старый фургон, а сверкающий черный внедорожник, зажимающий меня между собой и рокочущей бездной. Машина останавливается, и высокий хорошо сложенный мужчина с армейской выправкой выходит на воздух, разминая мышцы спины. На вид ему около тридцати пяти или сорока, светлые волосы торчат из-под форменной кепки. Он совсем не похож на бандита, беспокойство закрадывается внутри, это сигнал бежать, потому что, по всей видимости, отец уже доложил в военную академию.

Голова мужчины наклоняется в сторону, карие глаза пробегают по мне, изучающе сканируя. Я тоже оцениваю его, мельком всматриваясь в черные стекла внедорожника, пытаясь понять, есть ли еще кто-нибудь внутри и удастся ли удрать, пока меня не отправили вышагивать стройным маршем на другой конец страны. Я даже оглядываюсь назад, прикидывая, как высоко мы находимся над уровнем воды, и достаточно ли одного прыжка, чтобы не разбиться о скалы.

– Плохая идея, Уэйд. – Грубый голос человека заставляет меня снова встретиться с ним взглядом. – Я здесь, чтобы помочь.

– На хрен такую помощь! Я никуда не поеду! – выплевываю, всем видом пытаясь показать, что готов бороться. – Передайте отцу, чтобы катился к черту!

Он не двигается вперед, но и не отступает, просто смотрит на меня несколько долгих мгновений.

– Я здесь не по поручению твоих родителей, – говорит он, удивляя. – На самом деле наоборот. Мы некоторое время наблюдали за тобой, парень, и мне надоело видеть, как ты растрачиваешь такой потенциал на неудачные попытки юношеского бунта.

Понятия не имею, о каком потенциале он толкует, я умею только создавать неприятности из воздуха, драться и кидать ножи в мишень, установленную на заднем дворе нашего дома. У меня нет никаких особых навыков, да и плевать. Все, что я знаю, – этот человек ни хрена мне не нравится, от него веет превосходством и смертью, я чую их, даже находясь на достаточном расстоянии.

– Тогда что вам нужно? – Любопытство не дает держать язык за зубами. Становится ясно, он не представитель военной академии и не очередной головорез из местных, тогда откуда знает мое имя и что имел в виду, говоря, что давно за мной наблюдает? – Если ты как-то замешан в исчезновении моей сестры, я вытрясу из тебя все дерьмо. – Делаю угрожающий шаг вперед.

Мужчина даже не дергается.

– Твоя сестра мертва, Уэйд, но я не имею к этому отношения.

Его слова выбивают из меня воздух, заставляя тело покачнуться, как от выстрела, я смотрю на свою грудь, не видя следа пули. Да нет же, кто-то стрелял, я чувствую, как все во мне сжимается, а горло дрожит, пока пытаюсь устоять на ногах, качая головой в знак отрицания.

– Что за бред ты несешь?

– Мне очень жаль, но это так. Мои люди напали на след ублюдков, что похитили ее, но пока мы добрались сюда, было уже слишком поздно. – Он говорит это будничным тоном, похожим на тот, которым зачитывают объявления по радио.

Сначала я просто неподвижно стою, хватая воздух пересохшими губами, пока волна осознания не ударяет с такой силой, что мои колени подгибаются, и я падаю на землю, качая головой.

Отрицание – первая стадия.

Океан позади теперь не кажется плохим вариантом, как и военная академия, и проживание в доме отца, я бы принял все это, чтобы услышать другую правду. Но почему-то, глядя в бесстрастные карие глаза незнакомца, я верю, что он не лжет. Какая-то часть меня давно смирилась с тем, что я никогда больше не увижу Шай. Но до тех пор, пока мы не перестаем пытаться, надежда продолжает оставаться осязаемой, как только мы сдаемся, всему приходит конец.

– Кто вы такой? – удается спросить. Я должен знать все, я должен увидеть ее тело, я должен… Что? Отомстить? Смириться?

– Меня зовут Каллум Роддс, и я тот, кто поможет тебе спасти других, Уэйд.

Глава 3

Ремеди

Говорят, что мы должны тщательно выбирать формулировки для своих желаний. Думаю, тот, кто первым пришел к этому выводу, не ошибся, наверняка он больше других понимал, с чем именно приходится иметь дело, когда ты в суматохе неясно выразился. Например, с бесконечно долгим летом, но только не тем, в котором поездки на озеро с тетей и дядей сменяются катанием на велосипеде и играми на открытом воздухе перед вечерним барбекю с соседями. Последствия неправильно загаданных желаний порой плачевны.

Мое лето тянется целую вечность, ему не видно конца и края, пока представители социальных служб ищут семью, готовую приютить чужого ребенка. Здесь, в Канзасе, не так много смельчаков отваживаются взять на себя ответственность за сирот, а семейные дома большая редкость, виной тому частые стихийные бедствия и плохая экономика. Откуда я знаю это в свои шесть? Просто по пути из города в город или в долгие часы ожидания в неуютных коридорах я читаю брошюры и плакаты, висящие на стенах. Повезло, что вообще умею читать, иначе пришлось бы довольствоваться картинками, на которых плачущие дети, переходя по цветной стрелочке, попадают в любящую семью. Этот трюк лишь иллюзия, созданная для мотивации, он не работает на самом деле, но отклеившийся по углам плакат все равно висит на облупившейся стене прямо передо мной, напоминая о последних двух месяцах одиночества и отчаяния.

Мой социальный работник мистер Бонэм выходит из кабинета с выражением, которое обычно бывает у игроков в бейсбол после очередного проигрыша. Это наблюдение тоже сделано не случайным образом, ведь в основном в комнатах ожидания есть телевизоры, где прокручиваются только повторы сезонных матчей. Глупо ожидать, что мультфильм или сказка, показанные по этому ящику, сделали бы мою ситуацию более терпимой. Невысокий коренастый мужчина берет кофе в автомате, после чего достает из соседнего пакетик черной лакрицы для меня. Я хочу сказать, что она ужасна на вкус, но он так добр, и, похоже, что мы снова проделали весь этот путь зря, так что я просто беру шуршащую упаковку из его пухлых рук, убирая в карман тоненькой куртки.

– Спасибо, – говорю полушепотом, вымученно улыбаясь. – Опять ничего?

– Прости, Ремеди. – Взгляд мистера Бонэма печальный, почти извиняющийся. Но ни в чем из того, что со мной происходит, нет его вины. Если уж на то пошло, здесь вообще нет ничьей вины. Чтобы успокоить себя, я даже воскрешаю в голове сюжет знакомой истории и сравниваю нас с парой случайных друзей, блуждающих по стране в поисках решения, которое волшебным образом решит их проблемы. – Мы поедем в Андовер, там есть пара, которая согласна, чтобы ты пожила у них пару недель, пока я подыщу что-то более долгосрочное.

Я просто киваю, не в силах посмотреть на него, чтобы мистер Бонэм не увидел, насколько идея мне не по душе. Но и жить в западном крыле больницы больше нельзя, мне нужен дом, пусть даже не настоящий, и я лишь надеюсь, что упомянутая пара окажется добра. Им даже не обязательно притворяться, что они горячо любящие детей временные родители, достаточно того, что они согласны предоставить крышу и еду.

Да, вот так от мечты о щенке и Рождестве в кругу близких я дошла до приземленных представлений о радостях жизни.

* * *

Андовер такой же маленький, как и Либерал, типичный американский городок с уютными на вид домиками, но здесь гораздо больше двухэтажных. Должно быть, завихрения воздушных масс в нем случаются реже, а значит, чем дальше мы движемся на восток, тем больше вероятность, что мне найдут новую семью.

Мистер Бонэм просит подождать в машине, перед тем как направиться в сторону кассы на заправке, в животе слишком сильно урчит, но я не осмеливаюсь попросить купить что-нибудь из настоящей еды. Вспоминаю о лакрице в моем кармане и достаю пакетик, с неохотой разрывая его. Неприятный запах ударяет в нос, поэтому приходится задерживать дыхание в перерывах между жеванием. Солнце садится, и наверняка в новом доме уже скоро подадут ужин, но я так голодна, что пересиливаю себя, пережевывая терпкую сладость. Остатки убираю обратно в карман.

Серовато-белый фургон с изображением рекламы корма для животных останавливается, заслоняя вид на заправку и окно, в котором смеющийся социальный работник общается с кассиршей. Водитель с кривой улыбкой подмигивает мне, приспуская стекло, жестом руки показывая, чтобы я сделала то же самое.

Тетя Талула всегда говорила, что разговаривать с чужими взрослыми – ужасно плохая идея, но за последние месяцы я встречала так много незнакомцев, что это правило уже, наверно, потеряло силу. Да и в конце концов что плохого может быть в человеке, перевозящем лакомства для животных? Воспоминание о бедных щенках, оставленных в Либерале, сжимает сердце, и я не задумываясь нажимаю на кнопку, опуская стекло.

– Привет, малышка! Как тебя зовут? – Мужчина на водительском сиденье светловолосый и приятный на вид, он выглядит дружелюбным, даже слишком.

– Ремеди.

– Ух ты, у тебя необычное имя! – Улыбка незнакомца становится еще шире. – У меня есть дочь твоего возраста, она даже чем-то похожа на тебя.

Я робко улыбаюсь, не видя ничего подозрительного в том, что случайный человек вдруг вспомнил о своей дочери и решил завести беседу.

– Она тоже любит собак?

Какая-то крохотная часть меня задается другим вопросом: почему он все еще сидит в фургоне, не пытаясь выйти, чтобы заправить его?

– Просто обожает, я как раз собираюсь купить для нее щенка. Это твой отец там внутри? – спрашивает мужчина, наверно намекая на мистера Бонэма.

По выражению моего лица должно быть уже понятно, но все равно считаю необходимым пояснить.

– Нет, это мой социальный работник, я… – Фраза как кислота на языке, и слово «сирота» кажется оскорбительным.

Лицо водителя теперь выглядит более печальным, но, если присмотреться, что-то похожее на облегчение заволакивает его взгляд.

– Вот как, мне жаль, – говорит он, но почему-то это не звучит так же искренне, как тогда, когда эту фразу произносят другие. Наверно, каждый случайный взрослый по-разному наполнен сожалением.

Не знаю, что ответить. Вежливый человек сказал бы, что все в порядке, но это не так, совсем нет, поэтому просто киваю.

– Ну, не грусти, Ремеди, такие красивые девочки должны чаще улыбаться. – Он снова подмигивает и заводит мотор, что выглядит странным, ведь он так и не заправил фургон. – Еще увидимся! – бросает незнакомец на прощание, отъезжая.

– Чудак, – бормочу себе под нос, вытирая липкий рот рукавом.

– Готова ехать? – спрашивает мистер Бонэм, обходя капот. – Зачем ты открыла окно? Я ведь оставил кондиционер для тебя.

Верно, но я не рассказываю о мужчине в фургоне, просто нажимаю на кнопку, и стекло поднимается. Я не готова, но он больше не спрашивает, усаживаясь на свое место и включая радио, пока везет меня во временный дом.

* * *

Знакомство с Денверсами было на удивление приятным, милая семья темнокожих приезжих даже подготовила отдельную комнату на ближайшие пару недель, заверив мистера Бонэма, что он может смело оставить меня под этой уютной крышей. Новость о разрушениях в Либерале всколыхнула их так же сильно, как статья в местной газете, где было сказано, что около десятка детей остались без родных и крова, включая меня. Мистер и миссис Денверс, к сожалению, не станут долгосрочной приемной парой, они оба уже вышли на пенсию и собираются перебраться на юг, чтобы встретить там старость.

Это одновременно здорово и грустно. Миссис Денверс, по ее словам, всегда мечтала жить в Луизиане, плести кружево и наслаждаться теплой влажностью штата. Ее история, рассказанная за ужином, заставила меня задуматься о том, как много людей откладывают свою жизнь на потом, и о собственном хобби, которое могло бы скрасить дни ожидания. Я не умею ни шить, ни рисовать, но всему можно научиться, если достаточно постараться и не отступать при первых признаках неудачи. Может быть, я даже могла бы танцевать или играть на скрипке.

Неделей позже, решительно поправив воротник слишком большого платья, взятого в либералской церкви из корзины для пожертвований, я спускаюсь к обеду в новом доме.

В углу кухни на низком табурете установлен проигрыватель, тихо играет пластинка, музыка тягучая и печальная, но миссис Денверс подпевает, пританцовывая, пока украшает тарелку с сыром свежими фруктами. Я не собираюсь привыкать к этому, забираюсь на высокий стул и напоминаю себе, что это всего лишь временное пристанище.

– Луи Армстронг был настоящим знатоком джаза, – говорит миссис Денверс, оставляя тарелку на кружевной салфетке передо мной. Она движется в ритм, покачивая полными бедрами, и платье с ярким орнаментом развевается у ног. – Мой отец дважды был на его концерте.

Я понятия не имею, о ком идет речь, но вежливо киваю, хватая вилку со стола. На самом деле, при всем радушии чувствую себя неловко, расстраиваясь, что не знаю, как поддержать разговор с пожилой парой. Удручающие ноты трубы вырываются из проигрывателя, только усиливая мое смятение.

– Могу я погулять после обеда? – с надеждой спрашиваю, глядя на мистера Денверса, который молчаливо изучает утреннюю газету, качая головой в том же ритме, в котором звучат барабаны на фоне. Его карие чуть потускневшие глаза скользят по моему лицу.

– Ты не должна спрашивать, Ремеди, это не тюрьма. Но также не забывай, что в незнакомом городе легко заблудиться, поэтому будет лучше, если ты не покинешь пределов улицы. И вернись до того, как начнет темнеть.

Дядя Джейме всегда говорил, что я послушная и кроткая, именно эти качества заставляют меня кивнуть, когда первая вилка ароматного сыра с ягодным сиропом отправляется в рот. Правда, есть во мне еще одно качество, которое перевешивает два других по силе, и оно часом позднее толкает меня дальше по незнакомой улице на звук смеющихся мальчишеских голосов, которые неугомонно пинают футбольный мяч прямо на проезжей части.

Некоторое время я просто наблюдаю, потому что заводить друзей здесь не имеет никакого смысла, но потом одиночество берет верх, и я начинаю идти к двум мальчикам. На вид они оба старше, но это даже ничего, моя тетя часто посмеивалась, что девочки зачастую опережают сверстников мужского пола, такова уж биология. Это утверждение всегда вызывало споры между ней и дядей. С помощью биологии или нет, обстоятельства вынудили меня повзрослеть буквально за пару месяцев, поэтому сейчас я как никогда полна решимости. Не хочу навязываться, может быть, просто немного поболтать, в последний раз я общалась с другими детьми, когда попала в больницу сразу после торнадо.

Как только до цели остается несколько ярдов, мяч попадает в окно случайного дома, и мальчишки бросаются врассыпную, а мне остается наблюдать за образовавшейся дырой с острыми краями и осыпавшимися стеклами. Точно такая же сейчас у меня в душе.

Дверь открывается, ее скрип сопровождается грозным женским криком. Перепуганная до смерти, разворачиваюсь и бегу назад, подальше от источника чужих неприятностей. Я знаю, что если бы осталась там и меня спросили, кто это сделал, все равно не смогла бы сказать правду. Не потому что не разглядела тех ребят или не знаю имен – один из них немного тощий блондин в очках, второй с темными волосами, спадающими на лицо, – а потому что я не стукачка и не собираюсь ею становиться.

Я обхожу небольшой тихий райончик Андовера по кругу всего лишь в течение часа, но так и не нахожу достойного занятия или компании, поэтому решаю вернуться. Пока ноги несут меня по теперь уже знакомой улице к дому Денверсов, замечаю фургон с изображением корма для животных, припаркованный вдалеке у кромки высоких насаждений и живой изгороди. Во мне расцветает надежда, что дочка человека с заправочной станции живет где-то неподалеку. Может быть, я наведаюсь к ним в гости и попробую с ней подружиться, раз предыдущая попытка знакомства не увенчалась успехом.

Моя мама верила в знаки и удачу, вот почему я приближаюсь к фургону так легко и самозабвенно, словно внутри него ответы на все мои вопросы, а водитель – олицетворение Волшебника страны Оз.

—Ты ведь читала сказку. Никакого волшебника на самом деле вовсе и не было…– говорит Дороти в моей голове. Да, я дала имя внутреннему голосу, потому что пока это мой единственный друг. И, может быть, она в чем-то права, но вдруг…

Везение уже пошло другой тропой, я давно должна была прийти к такому выводу, но чего вы хотите от шестилетнего ребенка, отчаянно пытающегося заполнить пустоту внутри? Продолжаю спускаться вниз по улице, улыбаясь, пока Луи Армстронг, засевший в голове, проигрывает свою грустную мелодию. В ней нет слов, но если бы и были, скорее всего, они звучали бы еще печальнее, чем сама музыка, просто по какой-то неведомой причине это кажется подходящим саундтреком ко всему, что случится дальше.

Задняя дверца грузовика хлопает, и тот самый водитель обходит машину, вытирая руки о штанины рабочего комбинезона. Увидев меня, он резко останавливается, быстро осматриваясь по сторонам.

– Какая неожиданная встреча! Привет, Ремеди, – медленная улыбка появляется на его истонченных губах.

– Можно мне поиграть с вашей дочкой?

Хочется стукнуть себя за подобную наглость, но получить отказ все равно будет лучше, чем вернуться в тихий дом, пахнущий шариками от моли. Там даже нет ни одной детской книжки или куклы, а вместо развлечений мы всю неделю смотрели записи концертов и новости.

– А твой социальный работник не будет против?

Качаю головой:

– Он уехал на прошлой неделе. Скоро меня заберут, но может быть… – напоминаю себе, что заводить друзей на временном месте – плохая идея. – Может быть, мы просто поиграем недолго, всего разочек.

Не знаю, насколько жалко выгляжу, один мальчик в больнице рассказывал, что многие родители против, чтобы их дети общались с сиротами. Как будто остаться без родных – то же самое, что подхватить лишай или обзавестись вшами.

– Ну конечно, Ремеди! – Незнакомец хлопает в ладоши, снова оглядывая улицу. – Хочешь секрет? – Я быстро киваю, пока он не передумал, и глаза мужчины вспыхивают восторгом. Он наклоняется так, что его лицо оказывается прямо перед моим, и шепчет: – Я купил для нее щенка, он прямо здесь, в моем фургоне.

Мои глаза, расширяясь, мечутся туда, и кажется, что действительно из глубины запертого короба слышится сдавленный писк. Чувствую, как сдерживаемое ранее дыхание вырывается наружу всплеском удивления и зависти. Эмоции переполняют, и я не успеваю остановить слова.

– Настоящего щенка? – Даже прислушиваюсь, делая шаг ближе, писк повторяется с большей силой, но сразу же стихает.

– Я покажу тебе. – Мужчина протягивает руку, и я смотрю на нее нерешительно. Но это же щенок! Моя маленькая мокрая от волнения ладонь без моего согласия оказывается в твердой хватке чужого взрослого, который подводит меня к задней части фургона.

Даже Дороти притихла. На ее месте предупреждающим голосом тети в голове звучит правило – не разговаривать с незнакомцами и не ходить с ними куда бы то ни было. Жаль, что эта мысль куда тише звуков возни и царапанья когтей о металл, которое, клянусь, что слышу даже отсюда.

Дверь открывается, и мои глаза, привыкшие к свету, с трудом различают фигуру, свернувшуюся на полу в темноте, слишком большую для того, чтоб быть щенком. Рядом с ней другая, намного крупнее, злые холодные глаза льдисто-голубого оттенка мерцают в темноте как две затухающие газовые лампы.

– Заткни ей рот! – резким тоном говорит водитель за моей спиной, толкая меня вперед. Руки и колени ударяются о железный пол прямоугольной тюрьмы, и вот тогда волна ледяного ужаса пронзает насквозь. Открываю рот, чтобы закричать от страха и понимания, что мой собственный кошмар оборачивается еще большим ужасом, но мужчина, сидящий в фургоне, уже прижимает мокрую, пропитанную чем-то дурно пахнущим тряпку к моему лицу и шипит на ухо:

– Хороший улов.

Глаза наполняются слезами, все вокруг плывет и мутнеет, сознание рассеивается, едва различаю мальчишескую фигуру, лежащую на полу, рот и глаза ребенка завязаны. Это он издает те звуки, что я ошибочно приняла за щенячье поскуливание, и все обретает смысл. Картинки последних месяцев выстраиваются в ряд, все от улыбающейся тети Талулы, достающей ароматное жаркое из духовки до жуткой улыбки, расплывающейся по губам водителя прямо перед тем, как дверь закрывается, погружая все во мрак.

Глава 4

Уэйд

16 лет

Внедорожник трясется на ухабах, и меня вот-вот стошнит. По иронии судьбы – это тот же самый автомобиль, прибывший на Берд-Рок год назад. Бунт в моем желудке не имеет никакого отношения к угрызениям совести, так я себе говорю, сглатывая кислый привкус подступающей рвоты.

Раньше аморальные вещи казались обычными подростковыми шалостями, теперь же становится понятно, насколько выросли ставки, и тем не менее я все еще здесь, провожу уйму времени в тренировочном корпусе, пока мои мышцы не закричат от боли. Мне дали шанс, и я не могу просто вернуться и сбросить его с того обрыва в Сан-Диего, потому что такова цена искупления. Это огромная ответственность, рожденная из доверия, которое в свою очередь проистекает из усердной работы.

Сегодня мое первое настоящее задание, и я не должен подвести команду, но куда важнее то, что я не смею оставить в опасности тех детей. Вчерашняя сводка была весьма размытой, к счастью, пока мы прочесывали указанную местность, ища зацепки, отдел информационной безопасности перехватил звонок обеспокоенной семейной пары из Андовера. Теперь совершенно ясно, что банда ублюдков движется в портовую часть Джорджии, и полковник выжимает педаль газа, отчего мое тело снова вжимает в сиденье.

– Ты какой-то зеленый. – Дункан подталкивает меня локтем, но вместо того, чтобы взглянуть на здоровяка, я встречаю в зеркале заднего вида пронзительный взгляд Роддса, изучающего мое лицо.

– Я в норме. – Меньше всего хочется получать насмешки и подрывать свой едва сформировавшийся авторитет в глазах человека, который предоставил мне новые возможности.

Организация, в которую я попал, мало чем отличается от военной академии, но это хотя бы был мой собственный выбор. Жирное «пошел ты» для отца, если хотите. Он больше не может помыкать мной, дергая за веревочки, потому что для него и всех, кто был знаком со мной прежним, я новобранец элитной военной академии. Эта ложь, созданная Роддсом и его командой – слабый эквивалент свободы, но я здесь хотя бы по собственной воле.

Если задуматься, пребывание в стенах «Стикса» оказалось куда полезнее, чем все попытки отца сотворить достойного человека из неудачного бракованного материала. Для него я был ошибочным набором случайных генов, с погрешностями и неровностями, острыми углами и шероховатостями. Он шлифовал меня до помутнения в глазах, но никак не мог добиться зеркального блеска, чтобы разглядеть в нем свое довольное отражение. Ему так и не удалось добиться сходства с самим собой. И слава, блять, богу!

Зато теперь могу быть уверен, что я – это тот человек, которого хотел бы видеть, глядя в зеркало, не идеальный, переживший одно из сильнейших в жизни потрясений и извлекший из него урок. Именно поэтому заставляю себя выпрямиться, упираясь рукой в переднее сиденье, и натягиваю на лицо дерзкую улыбку.

Притворяться стойким чертовски трудно, не знаю, что ждет нас в порту, но с момента, когда смерть Шай подтвердилась, я работал над тем, чтобы не дать своим чувствам помутить мое сознание. Прочие предпочитают выпускать эмоциональные ураганы на прогулку, давать им полную власть над собой, а уж потом пожинать плоды. Я же все это время старался подавить любые признаки юношеских восстаний, перенимая мировоззрение взрослого человека настолько правдоподобно, насколько это вообще было возможно.

Мне нравится иметь представление о том, как в идеале должна работать холодная голова, и тот факт, что теперь я предпочитаю думать, прежде чем предпринимать какие-либо действия. Даже если внешне выгляжу как хаос во плоти, внутри я остаюсь рациональным. Первое отвлекает людей, запудривает им мозг, второе непривычно и скучно, но так ошибочные варианты сокращаются до минимума и мне не приходится разбираться с последствиями. Весь последний год я потратил на то, чтобы тактика выпускания пара не превратилась в кипящее варево, способное испортить вновь начатое. Я не позволю прошлому себе взять верх, чтобы мой долбаный отец никогда больше не посмел сказать «ты никчемный кусок дерьма».

Выцветшая бледно-розовая резинка совершает щелчок по моему запястью, и крошечная боль – ничто для тела, но в моем сознании это мощнейший сигнал, напоминание о том, что действительно имеет вес. Теперь она всегда на моей руке, так как волосы пришлось остричь короче, чтобы во время рукопашного боя они не давали преимущество противнику.

Ярко-красное зарево, так похожее на калифорнийское, окрашивает горизонт, оно темнее, чем обычно за тонированным стеклом внедорожника Роддса, но неизменно впечатляет. Брызги света из почти алых перетекают в винные по мере того, как солнце садится, исчезая там, куда мы направляемся. Чья-то жизнь может потухнуть так же скоро, в одночасье, и мы не позволим этому случиться.

Вот тогда понимаю, что меня тошнит вовсе не от волнения в честь первого настоящего задания, а от осознания, что мир полон грязных отморозков, чей промысел не укладывается в голове. Открытие, толкнувшее меня поставить подпись на десятках документов и солгать родителям, чтобы я мог присоединиться к людям, спасающим жизни и истребляющим настоящее зло. Может быть, это и есть то, для чего я был создан.

Когда внедорожники «Стикса» один за другим приближаются к месту назначения, полковник выключает фары, передавая по рации, чтобы остальные сделали то же самое. У «Стикса» есть целая армия бойцов и наблюдателей, ищеек, первоклассных хакеров, стрелков и медиков, моя кровь возбужденно бурлит в венах от ощущения своей причастности.

Теперь я часть чего-то по-настоящему важного.

Звук мотора стихает, кажется, наступает настолько оглушительная тишина, что она способна вызвать галлюцинации. Но то, что я вижу, увы, реально. Вооруженная группа из трех человек ведет колонну из восьми маленьких силуэтов в сторону причала, где ожидает грузовой контейнер, перетянутый тросами. Несколько людей, чьи лица скрыты сгустившейся темнотой, спрыгивают с борта, готовые получить «груз».

Волнение в моем желудке сменяется неконтролируемой яростью, секунды промедления могут стоить целой невинной жизни. Как только последний ребенок оказывается вне пределов линии огня, я хватаюсь за дверную ручку, выпрыгивая наружу. Моя задача на сегодня – освободить пленников и прикрывать их, пока остальные не разберутся с похитителями, но что-то в голове щелкает, и я выхватываю пистолет раньше, чем ноги касаются земли.

– Уэйд, ты за детьми! – Приказ Роддса четкий и ясный, он уже знает, что у меня на уме. Стиснув зубы, оборачиваюсь лишь на секунду, чтобы увидеть предупреждение в темном взгляде старшего по команде. – Соберись, мать твою, парень! Они нуждаются в тебе.

Роддс знает, на что давит, поскольку был со мной в морге, когда искалеченное и посиневшее тело Шай достали из железного ящика. И я знаю, что он прав, а он в свою очередь опасается, что, если я раньше времени нажму на курок, это станет помехой для всех. Смогу ли я вообще? Выпускать настоящие пули в человеческие тела – не то же самое, что тренироваться на бездушных мишенях.

Дункан уже бесшумно движется вперед, размахивая топором, что ж, согласен, неудачное время для споров. Забавно, всего каких-то пять минут назад я уверял себя, что научился обдумывать действия наперед и что-то там думал про холодную голову.

– Есть! – отрывисто киваю, уходя с линии огня и огибая грузовые контейнеры, чтобы подобраться ближе к тому, в который загрузили детей. Сталь не настолько прочна, чтобы случайная пуля, задевшая корпус, не пробила его насквозь, поэтому я должен вытащить их всех до единого до того, как ситуация обострится.

Подбираюсь как можно ближе, сквозь крики и стрельбу невозможно понять, в какой части контейнера находятся дети, но раз торцевые двери в месте, где я стою, закрыты, придется идти в обход. Сейчас очень пригодилась бы циркулярная пила. Вспыхивает искра, это одна из пуль попадает в металл в нескольких дюймах от моей головы. Ускоряю бег, видя, как с пришвартованного грузового судна на подмогу отморозкам спрыгивают еще четыре человека. Скорее всего, это члены экипажа, но у них тоже есть оружие, и я не собираюсь проверять, насколько наши навыки в стрельбе схожи.

– Пригнись, парень! – кричат у меня за спиной, успеваю присесть на корточки, когда прикрывающий открывает огонь. – Давай! – командует Роддс, и я вскакиваю и бью ногой по железным затворам, выламывая замок, молясь, чтобы команда как можно скорее расправилась с ублюдками. Увести восьмерых перепуганных детей в одиночку может быть нелегко, особенно когда ты сам одет в боевую форму и обвешан оружием.

Достаю фонарик, открывая одну дверь, оставляя ее под углом наподобие щита.

– Я пришел помочь, – как можно спокойнее и тверже говорю, пробегая лучом фонарика от одного ребенка к другому.

Огромные синие как калифорнийский океан глаза смотрят на меня в упор, почему-то из всей плачущей, перепачканной толпы я отчетливо вижу только их. Там есть крупные росинки слез, но нет и тени страха, хотя подбородок девочки дрожит, когда она откидывает черные волосы с лица, еще больше размазывая грязь по щекам. А потом, еще до того, как мне удается взять себя в руки и открыть рот, ее зрачки расширяются, несмотря на свет фонарика, и маленькие губы сипло произносят:

– Берегись!

Это единственный раз, когда я вижу на ее лице настоящий испуг. Осознание оседает в голове вместе с ударом по затылку, фонарь падает на землю, погружая все в темноту. Я едва успеваю заслонить собой проход, когда меня отшвыривают в сторону. Массивная фигура продвигается в заднюю часть контейнера, хватая малышку и перекидывая через плечо. Звон в ушах не дает расслышать, что шипит похититель, выбегая наружу.

Нет, нет, нет, нет, нет, только не в этот раз…

Раздается взрыв, контейнер раскачивается и наклоняется, прямо на моих глазах, поначалу я почти уверен, что это видение вызвано сильным ударом по голове, но потом скрип деревянных опор подтверждает худшие опасения. Едва успеваю вытащить двоих испуганных мальчиков и откатиться назад, прежде чем вся конструкция падает в воду. Сопровождаемые вспышками пламени, мимо меня проносятся Дункан и Роддс, с ними рядом двое бойцов, стрельба уже стихла. Чувствую себя гребаным неудачником, провалившим свою первую миссию и ничтожно простое поручение.

– Пусти! – визжит кто-то, и я вижу, как девочка извернулась и вцепилась в лицо мужчины, что тащит ее к припаркованному у дороги фургону. Огонь пожирает часть судна, и обломки все еще падают на нас сверху, но она настолько свирепа и отважна, не обращая внимания на происходящее, что это пронзает до глубины души, заставляя меня подняться на ноги.

Вынув нож из набедренной кобуры, бросаю его в ногу похитителя, попадая чуть ниже колена, он воет и останавливается, чего вполне достаточно, чтобы догнать и вонзить другой нож в спину сукиного сына. Его хватка разжимается, девочка падает на землю, ошарашенно отползая назад.

– Закрой глаза! – кричу, проворачивая идеально острое лезвие внутри податливой плоти. Толкаю тело подонка ногой, и оно валится на землю с хрипящим звуком. Адреналин захлестывает, не давая даже на мгновение усомниться в верности принятого решения, прежде чем хватаю его за волосы и одним быстрым движением перерезаю горло.

Булькание прерывается коротким визгом, но девочка вовремя успевает прикрыть рот маленькими ладошками.

– Я же велел закрыть глаза! – рявкаю, улавливая, как в страхе дергается ее тело. – Черт… Я не причиню тебе вреда, – переворачиваю ублюдка лицом вниз, задираю его куртку так, чтобы прикрыть голову, девочке незачем видеть рану, из которой все еще фонтаном хлещет кровь. – Идем, скоро прибудут медики, чтобы осмотреть тебя, а потом мы отвезем вас в безопасное место.

Встаю и делаю шаг вперед, но она не двигается, глядя туда, где команда «Стикса» вытаскивает на берег детей. Вижу, как подергиваются ее губы, словно она хочет спросить что-то, но не решается.

– С ними все будет в порядке, я обещаю. – Это ложь, поскольку я лишь надеюсь, что остальные выжили. Но почему-то тот факт, что она сидит здесь целая и невредимая, важнее всего остального. На этот раз я успел.

Не говоря ни слова, девочка поднимается, и я удивленно наблюдаю, как ее крошечная рука без споров и противоречий ныряет в мою, все еще покрытую грязью и разводами крови человека, чью жизнь я только что отнял.

Мое первое убийство.

Не хочу, чтобы она видела другие тела людей, причастных к ее похищению или, не дай бог, детей, поэтому вынимаю рацию, коротко сообщая Роддсу, что со мной одна выжившая и мы направляемся к внедорожнику. Уже слышны звуки подъезжающих машин медиков организации, но все продлится недолго, нам нужно убраться отсюда, пока не нагрянули копы и пожарные. Несмотря на благие намерения, мы всегда будем вне закона.

Открываю заднюю дверь, помогая малышке забраться внутрь, что-то глубоко внутри радуется и скорбит одновременно, когда она устраивается на сиденье, оглядываясь по сторонам. Все еще настороженная, все еще начеку, одному только богу известно, через что она прошла, прежде чем оказаться здесь.

– Мальчики не носят такие резинки, – нарушая тишину, тихо произносит она, взгляд синих глаз устремлен на мое запястье.

– Ты права. – Что-то в ее словах заставляет меня улыбнуться. – Это напоминает мне о другой девочке, которую я не смог спасти.

Малышка задумчиво хмыкает, поднимая взгляд и изучая мое лицо с невероятным для сложившейся ситуации спокойствием.

– Это неправильно, ты должен помнить о тех, кого спас.

– Для такой крохи ты слишком умная, не так ли? – Я криво улыбаюсь, пытаясь скрыть горечь обстоятельств за маской веселья. Обычно люди ведутся на этот трюк, но девочка кажется куда более проницательной, чем любой взрослый, с которым я имел дело. – Знаешь что? Думаю, ты права.

Поражает, с какой легкостью мои пальцы нащупывают резинку, стягивая ее с запястья. На коже остается след, который исчезнет, но вдруг это именно то, что должно случиться, может быть, это знак, что я искупил свою вину перед Шай. Не оставляя себе времени на раздумья, беру хрупкую руку девочки, отмечая, насколько она маленькая и тощая, надевая резинку на ее запястье. Аксессуар кажется огромным, свободно болтаясь на бледной коже.

Примерно с минуту внимательный взгляд оценивает мой подарок, а потом крошечный проблеск улыбки дергает уголки ее губ.

– Спасибо. Но у меня ничего нет взамен, – она проводит рукой по спутанным волосам, прикусывая щеку изнутри.

– Ничего страшного. Ты спасена, это лучший подарок для меня.

Мы улыбаемся друг другу, подоспевшая команда медиков уже начала суетиться вокруг, невысокая женщина отталкивает меня в сторону, и я киваю, удаляясь туда, где Роддс руководит спасательной операцией, приказывая всем закругляться.

Девочку, чьего имени я так и не потрудился узнать, ведут к другой машине, чтобы доставить в медицинский центр, после чего примут решение о ее дальнейшей судьбе. Она робко шагает за женщиной-врачом, но не держит ее за руку, как держала меня. Несколько раз малышка оглядывается, а потом что-то быстро говорит и, срываясь на бег, спешит прямо ко мне.

– Вот! – Остановившись в паре шагов, она запускает руку в карман и вынимает распечатанную и мятую упаковку лакричных палочек. – Это все, что у меня есть, но я хочу, чтобы ты помнил.

А затем она так же быстро убегает, как только шуршащий пакетик оказывается у меня в руках. Я смотрю на липкое подношение, покрытое крошками от печенья и отвратительное на вид. Кажется, что это самое дорогое, что мне когда-либо дарили. Напоминание о том, что сегодня я спас чью-то жизнь.

Глава 5

Ремеди

10 лет

Ткань темно-серого платья врезается в плечи, но это и вполовину не так больно, как стоять коленями на голом камне, произнося слова молитвы. Как правило, католическая месса сама по себе не такая уж долгая, но вместе с приготовлениями и таинством может длиться не один час, и обычно подняться по ее завершении ужасно сложно.

День, когда я шагнула в ворота этого места ровно четыре года назад, должен был стать финальной точкой, спасением там, где уготован покой. Только вот план не сработал, а за свою сегодняшнюю вольность я получу наказание, в этом нет никаких сомнений. Заточение в мрачных, несмотря на святость, стенах – не то, что хотелось бы праздновать, именно поэтому ежегодно я отмечаю прибытие нарушением правил.

В прошлом году, например, пропустила два урока, солгав, что разболелся живот. Меня отправили к медсестре, но вместо этого я поднялась на крышу по пожарной лестнице, легла на горячий шифер, стянув платье, и обнажила себя солнцу. Отвыкшая от загара кожа уже через сорок минут покраснела и начала зудеть, чего не смогло скрыть слишком колючее форменное платье, и сестра Леони, узнав о моей лжи, а после бесцеремонно задрав рукав и подол, все поняла. Меня наказали, впервые за все время применив ремень в качестве орудия кары, и затяжная молитва, которую мои губы читали на повторе вслух до тех пор, пока голос не начал садиться, должна была закрепить наказание. Потом еще в течение целых трех недель я отрабатывала уборкой туалетов, спрашивая себя, стоило ли оно того.

Стоило. Определенно.

Большая часть варварских методов воспитания, используемых здесь, призвана, чтобы укрепить веру в Бога, только вот если бы он действительно существовал, мои дядя и тетя остались бы живы, а меня и других детей не похитили бы торговцы плотью. Если я и склонна верить в спасение, то не от божественного вмешательства, ибо не руки мнимого Господа сделали то, что казалось верным, пока незнакомый злой человек тащил меня, брыкающуюся и кричащую, в тот злополучный фургон. Парень, что спас меня, совершенно точно не был ни ангелом, ни Богом, он не пытался казаться опасным, просто был таковым. И почему-то кажется, что сейчас, как и прежде, он настолько же далек от всего возвышенного, насколько я не вписываюсь в навязанные устои.

Пребывание здесь, в монастыре святого Мартина, никогда не приблизит меня к пониманию, почему Господь, которому все здесь так беззаветно поклоняются, бездействует.

Не поймите меня неправильно, я не пытаюсь быть неблагодарной и не склонна очернять чужую веру, просто в голове не укладываются многие вещи. Например, то, как некоторые монахини позволяют себе тычки и едкие высказывания в адрес провинившихся послушниц. Они славят воображаемые силы, заставляя нас выполнять каждодневную работу, порой слишком тяжелую для некоторых детей. По словам матери-настоятельницы – все это приведет нас ко спасению и вечной жизни во Христе, но я думаю, адский труд и пробирающий до костей холод каменной часовни наверняка в скором времени подорвут здесь чье-нибудь здоровье, и тогда ни Бог, ни его чудеса уже не понадобятся.

Полная решимости укрепить свой протест, я протискиваюсь через узкие прутья кованого забора в той части территории, которая почти затенена высоким вязом. Сейчас время для чтения, у меня нет часов, приходится полагаться лишь на свои ощущения, чтобы вернуться в срок и не попасться на глаза кому-нибудь из монахинь по пути обратно в свою часть здания.

Мои действия слишком рискованны по множеству причин, одна из которых – получение наказания за попытку побега. Технически никто и не сбегает, я просто хочу отправиться на небольшую прогулку с определенной целью, но если меня все же застукают, вряд ли руководство монастыря станет слушать разъяснения. Главная опасность заключается в том, что маленьких девочек там, за пределами этого старинного и прочного забора, возведенного вокруг давних строений, слишком часто подвергают вещам, которым не следовало бы. Их похищают, продают, оскверняют и ломают, я уже проживала подобное раньше, и добровольно отдавать себя вероятности нового похищения – ужасная глупость.

Но четыре года в послушницах так или иначе только укрепили мое внутреннее упрямство. Может быть, если бы не письмо, полученное некоторое время назад, я бы оставила любые попытки побольше узнать о внешнем мире. Что сделано, то сделано, и как только мое худощавое тело с царапающей болью оказывается по другую сторону решетки, делаю глубокий вдох, крепче сжимая конверт, что держу в руке. Прозвучит нелепо, но голова немного кружится, как будто даже сам воздух за забором другой на вкус, он похож на тот, которым я дышала в Канзасе.

Сероватая бумага пострадала в местах, где я слишком часто прикасалась к ней влажными от пота пальцами, обратного адреса нет, только открытка из Бостона, на которой изображена статуя Джорджа Вашингтона. Будь я старше и имей хоть немного денег на билет, никакие стены не удержали бы меня от порыва запрыгнуть в автобус и отправиться в путешествие прямо как в историях из детства. Но документы, восстановленные социальными службами, хранятся под замком в кабинете матери-настоятельницы, а Бостон слишком далеко, так что из стартового набора для приключений у меня всего лишь час времени и незнакомые окрестности.

Человек, доставивший меня в Святой Мартин, четко и ясно предупредил, что ни при каких условиях я не должна покидать пределов монастыря. Его звали Каллум Роддс, и он возглавлял группу людей, что помогли нам выбраться из той ужасной западни. По-своему я благодарна ему, но не более, приехать сюда не было моим решением, и он это знал.

Иногда полковник приезжает, чтобы оставить пожертвование и справиться о моей жизни, обычно я сухо рассказываю, как проходят уроки в местной школе, и умалчиваю о минусах, просто потому что не уверена в последствиях излишней болтовни. Однажды я с надеждой спросила, можно ли мне вернуться, но по взгляду Роддса поняла, что возвращаться некуда.

В последний свой визит он был немногословен, казалось, что на его суровом лице больше вины, чем обычно. Уходя, он оставил мне этот конверт, подписанный размашистым каллиграфическим почерком, теперь это все, что у меня есть, помимо регулярного желания разрыдаться.

«Здравствуй, Ремеди!

Надеюсь, ты свыклась с пребыванием в Святом Мартине. Мне жаль, что тебе пришлось отправиться так далеко. Поверь, это лучшее из того, что они смогли придумать. Я не должен говорить это, но тебе вовсе не обязательно слушать все, что твердят монахини. Жизнь гораздо сложнее, и ни одна проповедь не подготовит к тому, что творится в мире, уж я-то знаю.

Ты завела друзей? Все еще хранишь ту резинку? Лакрица на вкус как лекарство от кашля, но, кажется, я начинаю к ней привыкать.

Кстати, забыл представиться, меня зовут Уэйд, но на фото Джордж Вашингтон с приветом из Бостона. Береги себя и не позволяй никому тебя обижать!»

Я знаю слова наизусть, потому что среди здешних учебников и церковных книг это письмо стало настоящим глотком свободы. Отряхиваю колени, поднимаясь на ноги, и с улыбкой дотрагиваюсь до резинки, прочно удерживающей мою длинную черную косу.

Дорога, ведущая в ближайший город, пыльная и пустая, здесь не так часто проезжают автомобили, я слышала от сестер, что поблизости есть фермерская лавка, куда иногда доставляют овощи, выращенные на территории монастыря, в обмен на мясо, молоко и яйца. Если я пойду в ту сторону и кто-нибудь узнает в моем наряде платье послушницы, об этом, скорее всего, доложат матери-настоятельнице. Поэтому решаю выбрать наименее рискованный путь, спеша в сторону большого поля, раскинувшегося между двумя лесными полосами.

Почти бегу вдоль линии близко растущих деревьев, ощущая, как высокая трава царапает ноги: на мне плотные гольфы, но даже они не спасают от хлестких ударов. И, хоть прошло всего не более десяти минут, я уже достаточно запыхалась и умираю от жажды, карабкаясь на холмистое возвышение. Еще спустя примерно пять минут, когда, наконец, удается подняться, передо мной открывается живописная панорама небольшого городка, в центре которого возвышается башня с часами.

– Идеально, – широко улыбаясь, шепчу, двигаясь вниз по склону, чтобы обогнуть большое дерево. Теперь я хотя бы узнаю, в котором часу лучше вернуться.

– Осторожно! – кричит кто-то, когда дерево остается позади. Собираюсь обернуться, но ноги за что-то запутываются, и я падаю, спотыкаясь, едва успевая выставить руки перед собой.

– Ой! – Жжение в ладонях моментально портит все веселье. Переворачиваюсь на спину, прикрываясь от слепящего солнца, в поле зрения появляется маленькая темноволосая девочка лет семи, сидящая на самой нижней ветке, ее зеленые глаза в ужасе исследуют мою разбитую коленку. – Прости, я не хотела!

Она спрыгивает вниз и приседает на корточки передо мной, только теперь замечаю, что вокруг ног запуталась длинная проволока, а рядом с ней лежит тяжелый на вид розовый рюкзак. Девочка ловко скидывает коварную металлическую петлю с моей щиколотки, с выражением сожаления глядя на порванный гольф и пятно крови на нем.

– Я не думала, что здесь будет кто-то еще, – шепчет она, почти извиняясь. Затем ее взгляд снова возвращается к моему лицу.

– Зачем тебе все это? – спрашиваю, оглядывая спутанный моток проволоки. По земле рядом с ним разбросаны несколько банок из-под газировки и картонная коробка, наполовину выглядывающая из рюкзака. Жадно глотаю слюну при виде «Колы», я не пила ничего, кроме воды, молока и горького чая, уже бог знает сколько. Хотя нет, есть еще вино для причастий, но оно еще хуже жажды.

– Хочешь? – Девочка протягивает мне одну банку, и когда маленькие пузырьки с шипением касаются языка, я невольно закрываю глаза, неохотно глотая драгоценный нектар. – Бери еще, мне не жалко!

Робко принимаю вторую банку газировки, решая, что выпью ее перед тем, как перелезть через ворота на обратном пути. Мы обе встаем, и девочка нерешительно бросает взгляд на дерево.

– Я делаю фотографии.

Ее голова кивает в сторону еще одной банки, привязанной к необъятному стволу куском металлической проволоки. Похоже на бред сумасшедшего, я нигде не вижу фотоаппарата. Кто знает, быть может, за четыре года, проведенных мною в монастыре, люди научились снимать окружающую действительность силой мысли.

– Меня зовут Элли, а тебя?! – спрашивает она, откидывая с лица густые темные волосы.

Мои глаза в удивлении распахиваются. Дядя Джейме рассказывал, что в одной из зарубежных интерпретаций «Волшебника страны Оз» героиню тоже звали Элли. Это самое странное совпадение, на секунду я надеюсь, что мне не почудилось, и падение не причинило вреда разнежившимся в безопасной обители мозгам.

– Я Ремеди. Ты сказала, что делаешь фотографии. Как?

Лицо Элли озаряется, словно она всю свою жизнь только и ждала этого вопроса. Она начинает расхаживать передо мной, облизывая губы и размахивая руками. Я, конечно, знала, что большое количество газировки приводит к нервному возбуждению, но ее энтузиазм переходит все мыслимые рамки.

– Ну, у меня пока нет своего фотоаппарата, но есть один давний способ. Я немного читала про камеры обскура, это оказалось вовсе не сложно, поэтому я сделала несколько из того, что было дома, и простой фотобумаги.

– И как это работает? – Я подхожу ближе к дереву, теперь присматриваясь к изобретению более тщательно. На вид это самая простая располовиненная жестяная банка, привязанная к дереву, но в ней есть крошечное отверстие.

– Это называется соларография, смотри! – Элли поднимает жестянку, лежащую у подножия дерева. Сколько же их здесь! Пока я изумленно наблюдаю, она уже опускается на колени, закрывая это хитроумное детище собой от солнца, отрывает кусок изоленты, обмотанный вокруг верхней части, разделяя банку надвое. Внутри к корпусу приклеена плотная бумага, а на ней перевернутое изображение городской панорамы, но цвета искажены. – Вот! – Она сует мне в руки свое творение, выглядя очень гордой.

– Как такое возможно? – Я действительно не понимаю, глядя на снимок, сделанный маленькой девочкой из подручных материалов. – Это какое-то волшебство!

– Так и есть! – Элли снова закрывает банку. – Нужно проявить, иначе выцветет. Все дело в солнце, оно проникает в отверстие и постепенно на светочувствительной пропитке появляется изображение, но главное не это. Подожди здесь! – Девочка вприпрыжку бежит к рюкзаку и возвращается со стопкой фотографий, сделанных с того же ракурса. На них уже более четкое изображение, не перевернутое и немного блеклое. В небе над панорамой видны световые полосы, словно кто-то дорисовал их светящейся ручкой. – Вот эти линии описывают траекторию движения солнца. Я делаю их уже почти год, какие-то чуть дольше, этой всего неделя, – она тычет пальцем в сторону банки, висящей на дереве.

У меня нет слов, чтобы описать, насколько это удивительно.

– Можно мне одну, пожалуйста? – спрашиваю, потому что из всего, что я мечтала обнаружить за пределами монастыря, снимки Элли кажутся самым большим доказательством существования чудес. Я не глупа и понимаю, что в этом замешана наука, но так не хочется рассеивать магию.

– Конечно! Бери сколько хочешь! Я сделаю еще! – Она с восторгом подпрыгивает на обеих ногах.

– Ты даже не представляешь, как это здорово! Спасибо, – шепчу, перебирая стопку самодельных кадров. Все они сделаны определенным способом, но ни один новый не похож на предыдущие. Я выбираю из стопки тот, что с самым большим количеством светящихся линий над городом.

– Когда-нибудь сделаю выставку с ними. – Элли кажется немного поникшей, но хрупкий голос все равно преисполнен надежды. – Я стану настоящим фотографом.

Часы на городской башне начинают громко отбивать призыв к возвращению, звучит пять ударов, и стрелки издают тройной мелодичный звон.

– Обязательно станешь, – ободряюще говорю, дотрагиваясь до ее плеча, поворачиваясь туда, откуда пришла. – Мне пора.

– Куда? Стой, город в другой стороне. – Она указывает пальцем на башню с часами.

Колеблюсь, потому что не уверена, что могу рассказать свою историю.

– Ты умеешь хранить секреты?

Элли бодро кивает, когда возвращаю стопку с фотографиями в ее вспотевшие ладони.

– Там, за лесом, есть женский монастырь, я ненадолго сбежала, но мне пора, пока кто-нибудь не спохватился. Может быть, однажды я тоже стану кем-то…

Губы Элли складываются в букву «о», я уже вижу море вопросов, что вертятся у нее на языке, но никто из нас не произносит ни слова. Она не спрашивает, увидимся ли мы еще, а я не надеюсь, потому что заводить друзей в незнакомом городе уже однажды пыталась, и вот чем это все обернулось.

– Может быть, когда-нибудь я приду на твою выставку, – говорю, прежде чем крутануться на пятках, и, превозмогая жжение в ушибленной коленке, быстрым шагом иду в сторону монастыря.

– Ремеди! – окликает Элли, я оборачиваюсь лишь для того, чтобы увидеть, как она бежит ко мне с чем-то, зажатым в руке. – Вот, ты уронила! – Она протягивает мой конверт, и я чуть не бью себя по лбу за эту оплошность. Я везде таскаю с собой письмо Уэйда, потому что опасаюсь, что кто-нибудь обнаружит его и отберет. Пожалуй, после этой оплошности я поищу более надежное место. Библиотека сразу же приходит на ум, туда мало кто заходит и уж точно никто лишний раз не станет рыскать в пыли старых полок.

– Спасибо. – Забираю дорогую сердцу вещь и, аккуратно свернув, заправляю в гольф вместе с фотографией. – Мне пора, береги себя, Элли!

– Пока. – Она слабо машет рукой, отступая спиной вперед.

Сердце сжимается, ведь я чуть было не потеряла письмо. То, из-за которого вообще решила, что почему-то могу быть свободной.

—Но что, если мы и правда можем? – тихонько спрашивает Дороти.

Эта мысль преследует меня до самого Святого Мартина и далее, пока я бегу в общую спальню, чтобы наскоро обработать рану и сменить гольфы. Она со мной, даже когда стою на больном колене на вечерней молитве, и после, когда, переодевшись в ночную рубашку, я тихонько пробираюсь в туалет, запираясь в кабинке, где сажусь на крышку унитаза, выводя сточенным карандашом короткое послание на обороте фотографии.

Легкость наступает только в тот момент, когда ложусь на холодную подушку, закрывая глаза, потому что каждую ночь, с тех пор, как четыре года назад я была спасена, мне снится он – Уэйд с темными волосами и почти черными пронзительными глазами. Вот тогда я немножечко становлюсь преисполненной веры.

Глава 6

Уэйд

20 лет

– Это было чертовски близко! – восклицает Линк, но лицо Джоша остается бесстрастным.

Еще один нож свистит в воздухе, на этот раз вонзаясь прямо над головой Джоша, и снова тот даже не вздрагивает. Скорее наоборот, он выглядит почти скучающим. Это способно впечатлить кого угодно, кто не знает, что стоит за его теперешней отстраненной манерой держаться. Готов поспорить, что даже если бы я промазал и лезвие прорезало плоть парня, он все равно не подал бы виду, роботизированно отправившись обрабатывать рану.

При мысли о чьей-то пролитой крови моя собственная нагревается, обжигая вены изнутри, как будто вместо нее растекается горючее: стоит поднести спичку, и все взлетит на воздух к чертовой матери. Делаю надрез на подушечке большого пальца, чтобы убедиться, алая капля стекает по лезвию. Жаль. Слизываю ее языком, улыбаясь, как будто меня не бесит, что в «Стикс» вербуют гребаных детей, а я приставлен нянькой.

Я был в возрасте Джоша, когда наш отряд прорвался в доки, где этих ребят вместе с остальными детьми удерживали в грязном грузовом контейнере, готовя к продаже. Кажется, это было в какой-то другой жизни, где они все еще оставались невинными и беспечными. Был ли я таким когда-нибудь? Уже и не помню. Воспоминания стираются так быстро, что я никак не могу решить, благословение это или проклятие.

Все, кроме одного, за которое я пообещал ей держаться.

Теперь пятнадцатилетний Линкольн и шестнадцатилетний Джош застряли здесь, потому что их семьи жестоко истреблены, и Роддс решил, что так будет лучше. Для него в порядке вещей принимать решения за других, вправе ли я винить его. Кто знает, быть может, со временем Джош и Линк тоже привыкнут, но пока, глядя на потерянных и ожесточившихся парней, я едва ли могу разглядеть в них старые черты. Беда всех сломленных людей, однажды навсегда лишившихся детства. Что возвращает меня мыслями в ту ночь, когда маленькая отважная девочка не дрогнула перед лицом опасности.

Оставило ли все это на ней тот же след?

Сбился со счета, сколько раз за четыре года мне приходилось задаваться этим вопросом, в один из дней я просто не выдержал и попросил Роддса рассказать, что с ней стало. Он был немногословен, коротко упомянув о монастыре, и тогда какая-то крохотная часть меня одновременно преисполнилась любопытства и желания никогда больше не спрашивать. Но еще до того, как покинул кабинет, я взял со стола первое, что подвернулось под руку, и оставил короткое послание, просто чтобы она знала, что я помню. Ее последние слова были нетипичным напутствием от такой крохотной девочки, но я продолжаю ему следовать, ведя счет каждой спасенной жизни.

В нашем деле так много тьмы и хаоса, что порой проблески света, сотканные из понимания, что мы хоть немного облегчаем вселенский груз, помогают. Таблица со счетчиком устраненных целей неизменно мелькает на каждом собрании, к которым теперь у меня есть допуск. Для меня это не просто цифра, она имеет гораздо более весомое значение, потому что один мертвый ублюдок в действительности равен десяткам, а то и сотням тех, кто мог пострадать от его рук.

Это знание помогает мне не свихнуться, не думать о доме и Шай, о той девочке Ремеди – теперь я знаю ее имя – и спать по ночам, когда тишина доводит до сумасшествия.

– Бросай! – с вызовом в зеленом взгляде произносит Джош. У меня складывается ощущение, что балансирование на грани опасности для него так же важно, как для меня. Так легко убаюкать демонов, когда ты сам один из них, и еще проще их истреблять.

Я ухмыляюсь, предвкушая веселье, и выбрасываю руку ладонью вверх, чувствуя резкое скольжение стали по разогретой коже. В этот момент рукоятка ножа становится продолжением моей руки, она продолжает ею быть, даже когда контакт прекращается и нож летит в цель. Словно я сам за секунду преодолеваю расстояние нескольких ярдов и вонзаю лезвие в деревянную поверхность, слегка царапая шею Джоша в качестве предупреждения. Его темная бровь взлетает вверх, он точно знает, что это было намеренно, и крошечное подобие слабой улыбки дергает мускул на его челюсти.

– Не зазнавайся, – просто говорю я, быстро теряя интерес к нашему занятию.

– Моя очередь! – Линк встает, перекладывая топор из одной руки в другую, прикидывая его вес и рассчитывая данные для своего броска.

– Какого черта! Вы думаете, что делаете? – Низкий грубоватый голос прерывает тишину в тренировочной зоне, когда Дункан – наш тренер по боевым искусствам – входит в помещение.

Его суровые глаза на секунду расширяются при виде итогов импровизированного поединка на маркерной доске в углу. Линку пока не хватает навыков, поэтому я лидирую, но это также значит, что Джош мог лишиться одной из частей тела или нескольких как минимум пять раз за сегодня. Губы Дункана сжимаются в неодобрении, когда он с силой отнимает топор у своего любимчика, пригвождая Джоша взглядом.

– Тебе жить надоело? – Он почти рычит, но все мы прекрасно знаем, что за злостью скрывается страх и забота. Дункан, пожалуй, единственный в «Стиксе», кому действительно на нас не плевать. Ходят слухи, что он потерял всю свою семью – жену и детей – много лет назад прямо перед тем, как вступить в ряды наемников. Но он исповедует честное насилие, направленное только на тех, кто действительно того заслуживает, поэтому предпочитает тренировать, а не размахивать дубинкой налево и направо. – На вашем месте я тусовался бы с девчонками, вот где ваши навыки выпендрежа сгодились бы лучше.

– Лично я берегу себя для большой любви, – прикладываю руку к сердцу, мечтательно вздыхая.

Дункан чешет густую темную бороду с проседью, качая головой, а затем с грохотом швыряет топор обратно на стол, полный других видов оружия.

– Возможно, не мне это говорить, – тихо вздыхает он, оглядывая нашу троицу, – но вам всем здесь не место. Чертовы дети… – Здоровяк снова вздыхает, отворачиваясь к двери. – Любой идиот с парой рук может хвататься за оружие и притворяться, будто в его руках что-то ценное, способное управлять чужой жизнью. Попробуйте разобраться хотя бы со своей, без раздутой бравады и железок.

На этих словах он направляется к выходу, заставляя нас задуматься над значением сказанного. За некоторое время до исчезновения Шай казалось, будто я познал великую тайну жизни, и мне все подвластно, ведь я уже достаточно взрослый, чтобы попробовать алкоголь или впервые потрахаться. Позже, когда все рассыпалось в пыль и на утесе появился Роддс, настало время обдуманных и взвешенных решений. Только вот и это, увы, было иллюзией, потому что на самом деле я и тогда не понимал, насколько «хотеть» и «быть» отличаются друг от друга.

И вот мне двадцать, я видел смерть, делал ужасные вещи и сотню раз задавался вопросом, стоило ли садиться в ту машину? Каждый раз, думая над ответом, я понимал, что крупица за крупицей теряю часть себя. Настолько, что шучу с жизнью друга, не задумываясь о последствиях, ведь вероятность, что рука дрогнет, а нож полетит не туда, все еще существует.

Отбрасываю орудие в сторону и тянусь рукой в карман снаряжения для тренировки, вытаскивая оттуда упаковку лакричных жевательных конфет. Теперь это мой якорь, средство прийти в себя и прочистить голову. Ребята думают, что они напоминают мне о погибшей сестре, но все гораздо сложнее. Жизнь вообще чертовски сложная штука. Отвратительный травяной смрад перебивает фантомный металлический привкус крови во рту.

Я должен спасать, а не разрушать, вот почему я сел в ту машину, и Ремеди – ярчайшее тому подтверждение.

* * *

Поздняя тренировка заканчивается, и, хотя пропитанное потом и кровью тело гудит от боли, я все еще немного на взводе. Когда тебе двадцать, едва ли найдется с десяток способов выпустить пар, лично для меня рабочими оказываются всего два – хорошенько подраться и прокатить кого-нибудь на своем члене. Еще лучше, когда одно следует за другим, но я слишком взвинчен сейчас, чтобы отправляться в случайный бар на поиски подходящей девушки.

Утренний звонок отца выдернул меня из вакуума, напомнив, что я все еще некоторым образом привязан к прошлому. Очередная годовщина смерти Шайен и мамин плач на фоне тревожно взывают к чувству вины, глубоко укоренившемуся внутри меня. Теперь-то начинаю понимать, почему люди так боятся призраков: куда проще избавиться от живых людей, чем от систематического ежегодного напоминания о том, что однажды ты по-крупному облажался. Отец не позвонит до следующего года, а вот мрачная тень, оставленная на моей душе, будет здесь всегда.

Входя в свою комнату, сразу же вспоминаю о конверте, оставленном в спешке на столе. Он маленький и аккуратный, похоже даже самодельный, кроме моего имени, указанного в качестве адресата, снаружи ничего нет. Я осторожно разрываю его, включая настольную лампу, и пробегаю глазами по строчкам, нацарапанным простым карандашом на плотном прямоугольнике из бумаги.

«Здравствуй, Уэйд!

Когда прочтешь мое письмо, обязательно переверни карточку, ты удивишься! Это изображение ближайшего городка, сделанное одной маленькой девочкой на камеру обскура (на-деюсь, я правильно написала). Невероятно, правда?! Только не спрашивай, откуда оно у меня, я все равно не смогу рассказать на случай, если кто-то еще прочитает.

Теперь я все поняла! Монастырь – это солнечная камера, сделанная из обычной жестянки. А твои письма – крошечное отверстие, через которое свет проникает в мою жизнь, оставляя на ней неповторимый волшебный след и узоры. Пожалуйста, не переставай писать!

С друзьями здесь немного туго, но я неплохо адаптируюсь. На самом деле, даже подумываю о том, чтобы найти себе какое-нибудь хобби. Твоя резинка в целости и сохранности, однажды я выберусь отсюда, выкрашу волосы в какой-нибудь яркий цвет и верну ее тебе. Кстати, ты знал, что аромат лакрицы расслабляет?

С нетерпением жду ответа, Ремеди!»

Мне стоит большого труда не рассмеяться вслух после прочтения, еще сложнее заставить себя сделать выбор – прочесть снова или перевернуть сразу же. В итоге я читаю письмо еще дважды, после чего с полчаса рассматриваю не совсем четкое блеклое изображение на обороте.

Не считая такого дня, как этот, я поддерживаю связь только с мамой, которая все еще думает, что ее сын – студент-выпускник военной академии сухопутных войск в Нью-Йорке. Просто чудо, что Роддсу удается держать моего отца на расстоянии, чему я несказанно рад. Здесь у меня больше свободы, чем когда-либо было, даже если учесть, что иногда я мечтаю вернуться в прошлое. Встретить Шай из школы, а потом начать все с чистого листа, убравшись из Сан-Диего куда-то еще, где моя жизнь полностью принадлежит мне и никому больше.

После очередного задания, с каждой новой устраненной целью я говорю себе, что все делаю правильно, а после последующего звонка и сообщения из дома капля сомнения разбавляет мою уверенность.

Роддс не был в восторге, передавая письмо, потому что для него любая привязанность, пусть даже такая странная, равносильна тому, чтобы собственноручно пустить пулю себе прямо в лоб. Ходят слухи, что он оставил близких, чтобы уберечь от опасности, и я не раз размышлял о том, что в сущности хладнокровное решение полковника было каким угодно, только не беспечным и глупым. Понятное дело, что если бы не исчезновение и гибель Шай, «Стикс» никогда не вышел бы на меня, но если бы обстоятельства сложились таким образом, что мне тоже пришлось выбирать, я бы без колебания бросил свою семью. Боль утраты слишком сильна даже спустя время, а может быть, я просто слабак, что не готов пережить подобное снова.

Ремеди же кажется безобидным типом привязанности, чем-то отдаленно напоминающим братско-сестринскую связь, но куда менее глубокую. Если однажды эти письма исчезнут, я смогу занять себя чем-то другим, не рискуя провалиться в бездну отчаяния. Все, что я буду помнить, – вкус лакрицы, тесно связывающий меня с каждым спасенным человеком.

И все же я выдвигаю верхний ящик стола, среди десятка новых упаковок ищу открытую, вытаскиваю лакричную палочку, вдыхая ее аромат в надежде найти подтверждение теории, описанной в письме. Все это кажется до того нелепым, что я смеюсь вслух, и нервное напряжение действительно исчезает как по волшебству. Думаю, лакрица и правда помогает, пусть даже не так, как я изначально думал.

Отправляю лакомство в рот, заставляя один конец длинной палочки свисать с губ, и усаживаюсь за стол, включая компьютер. Поиск больше по части Линкольна, который однажды в перерывах между швырянием топора и видеоиграми вдруг обнаружил у себя талант к хакерству. Но я не готов слушать тупые насмешки, поэтому вбиваю название монастыря и загружаю изображение соларографического снимка, чтобы отыскать городок, в котором сделано причудливое фото.

Понятия не имею, что собираюсь делать с найденной информацией, но почему-то прямо сейчас это знание кажется необходимым почти настолько же сильно, как сокращение легких для циркуляции кислорода. Это отвлекает от мыслей о доме и всем, что могло бы случиться, сложись обстоятельства по-другому.

Брейдвуд, Иллинойс. Я был неподалеку, в Чикаго, в прошлом месяце, когда выполнял очередное задание Роддса. Не то чтобы тогда это имело значение, но теперь мне становится любопытно.

«Привет, Ремеди!

Знаешь, мне нравится твое имя, но поскольку теперь мы друзья, как насчет прозвища? Мой друг Линкольн, повернутый на видеоиграх, раздает их всем подряд. С его легкой руки я стал Гишем, таким элитным воином-заклинателем, сочетающим черты мага и мощную физическую силу. В голове Линка звучит круче, чем в жизни, так что если тебе вдруг захочется предложить свой вариант, вперед!

Перейдем к вопросу с твоим хобби. Это покажется жутким, но не отметай, пока не попробуешь. Я слышал, что из праха покойных выходят отличные пластинки для проигрывателя, так что, если у вас там есть что-то вроде крематория при кладбище, все в твоих руках. Ручаюсь, что органная музыка – полный отстой.

Чуть не забыл! Кажется, я нашел решение твоей проблемы с волосами. Как насчет того, чтобы я красил свои в любые цвета на твой выбор? Мне нравится красный и синий, но я открыт к предложениям.

Уэйд!»

Запечатываю свой конверт и нахожу адрес монастыря, после чего обдумываю только что родившийся план. Роддс будет в бешенстве, так что я просто обязан придумать способ, как незаметно для него и смотрительниц передавать Ремеди наборы для хобби, пока она не найдет что-нибудь, подходящее для себя. Ответ на письмо в сочетании с этим порывом выглядит по меньшей мере идиотским, но я просто надеюсь, что моя попытка хоть как-то скрасит проживание девочки в монастыре и оставит небольшое напоминание о цивилизации.

Так проходит половина ночи в размышлениях и подсчетах, к утру я забираюсь в кровать и проваливаюсь в сон без сновидений, впервые за долгое время чувствуя себя умиротворенным и приближенным к тому, что обычные люди называют гармонией.

Глава 7

Ремеди

16 лет

Зубы ударяются друг о друга, обжигающий холод медленно распространяется по телу, и боль в затекших конечностях уже почти не кажется невыносимой. Поднявшись после воскресной мессы, я потеряла равновесие и упала прямо в проход, зацепив собой и уронив единственный источник тепла – одинокую свечу в латунной подставке. Мы все соревнуемся за право сидеть ближе к проходу в основном по этой причине, толкаясь и устраивая очередь, и вот, когда удача наконец выпала мне, я потерпела фиаско.

Несколько девочек злорадно хихикают, пока каноник[3] заканчивает проповедь, остальные уже выходят вперед и выстраиваются в очередь, чтобы принять тело и кровь Христовы.

Сестра Леони, чья задача в основном состоит в том, чтобы проходить по рядам, проверяя, кто из нас поет, используя лишь малую часть голоса, или не склоняет голову достаточно низко при упоминании имени Иисуса, бросает на меня неодобрительный взгляд. Ее пухлое лицо практически непроницаемо, за исключением поджатых губ и острого взгляда, свидетельствующих о том, что она вот-вот выйдет из себя.

Быстро поднимаюсь, отряхивая и поправляя платье, стараясь игнорировать покалывающее ощущение в руках и ногах, а еще тот факт, что кожа на моих ладонях практически посинела от холода, царящего здесь, в часовне. Единственным допустимым движением во время службы был момент, когда мы брались за руки и говорили: «Мир вам!», – но этого все равно было недостаточно, чтобы согреться.

Когда подходит моя очередь, служительница алтаря передает канонику круглую пластинку, и я открываю рот, не чувствуя вкуса на языке. Далее идет глоток вина из общего кубка, что по моим меркам настолько же не гигиенично, как добровольное облизывание сиденья унитаза, но какой у меня выбор? Каноник – низкорослый худощавый старик с обвисшей кожей – говорит заученные слова на автомате, превращая происходящее в конвейер. Он выглядит полуспящим, даже когда бредет по коридорам, не обращая внимания на нас, кто должен почтенно склонять головы, отбегая в сторону, словно он королевская особа, а мы – придворные слуги.

Проглатываю подношение вместе с горечью бытия и становлюсь в колонну, предвкушая время наедине с собой, а еще момент, когда в туалетной комнате смогу засунуть окоченевшие руки под горячую воду, чтобы немного отогреться.

Когда я только попала сюда, в монастырь святого Мартина, первое, что показалось странным – мужское имя, так не характерно стоящее во главе места, где в основном одни только женщины. За исключением садовника, плотника и престарелого каноника. С годами я обнаружила еще несколько странностей, как, например, розги, висящие в каждом классе наряду с деревянным распятием и алтарем. Они почти никогда не использовались по назначению, но всегда служили негласным напоминанием, что мы должны подчиняться правилам, быть покорными и тихими.

Обетные свечи воняли мокрой шерстью, а поскольку обычно они горели весь день с пяти утра, к вечеру запах впитывался в одежду и даже кожу. Монахини позаботились, чтобы у нас было все необходимое по их меркам: собственный экземпляр Библии, молитвенник, четки, книга гимнов, распорядок работы и учебы. Даже номер койки на жестком металлическом каркасе в общей спальне на сто пятьдесят человек. Но когда у меня случились первые месячные, никто из них будто не понимал, о чем я прошу, стоя в классе перед окровавленным стулом под прицелом десятков глаз. Они презирают тампоны и любые современные средства гигиены так же сильно, как аборты и компьютеры, внушая нам свои архаичные принципы, почти скатившись до уровня средневековых нравов. И неустанно повторяют при этом, что тяготы и лишения должны подготовить нас к этой жизни и жизни грядущей.

Каждое утро мы преклоняем колени перед крестом, а вечером засыпаем с молитвой на устах. Прутья забора стали слишком узкими, чтобы я могла выбраться даже ненадолго, единственным спасением служат письма, надежно спрятанные мною в нижней части угловой полки в библиотеке прямо за стопкой никому не нужных ветхих изданий Библии.

Вот куда я направляюсь после того, как целых два часа отковыривала застывшие восковые капли от подсвечников в опустевшем зале часовни. На сегодня работы больше нет, и до вечера я могу притворяться читающей библейские поучения, спрятавшись между полок. На самом же деле я планирую распаковать один из подарков Уэйда.

Когда всем знакомый владелец фермерской лавки как обычно в понедельник утром пожаловал в монастырь с тележкой, груженной свежим мясом, молоком и яйцами, никто не заподозрил неладное. И лишь перед уходом он успел шепнуть, где будет спрятана посылка для меня. Полагая, что он ошибся или плохо пошутил, я все же отправилась в указанное место, как только представилась возможность. За ящиками с картофелем и свеклой лежал тонкий пластиковый пакет без опознавательных марок, а в нем лакричная палочка, очередное письмо и набор для изготовления ароматного мыла.

Я была на седьмом небе, радуясь, что запах овечьей шерсти наконец останется далеко позади. И впервые, когда свежесваренный скользкий розовый брусочек в форме цветка коснулся кожи под горячими струями душа, я расплакалась от счастья. Это было лучшим подарком из многих, последовавших после, а ведь там был даже крохотный плейер с наушниками и бесконечным числом музыкальных записей. В прошлый раз мне попалась небольшая коробка с кистями и красками, обернутая газетой. Увы, я слишком быстро осознала, что художником мне не стать, да и сушить наскоро написанную картину было негде, поэтому пришлось завернуть ее обратно, так что газетные чернила присохли к краске, испортив результат.

Каждые несколько месяцев мне выпадает возможность попробовать себя в чем-то новом, иногда я делюсь с Уэйдом успехами, подробно описывая процесс и то, что получилось. К своей чести, он ни разу не признался, что мои таланты в лучшем случае никчемны. Наоборот, в его письмах столько поддержки и доброты: стоит мне распечатать очередной конверт, как все вокруг стихает и сужается до одного клочка бумаги в моих дрожащих от волнения ладонях. Тепло, отпечатанное на листках, просачивается в заледеневшие от одиночества кости.

На самом деле даже если в конечном итоге ничего из опробованного не стало моим настоящим хобби, я никогда не принимала это как должное. Знание, что кому-то не все равно, единственное, что помогает мне не сдаваться и чувствовать проблески чего-то, отдаленно напоминающего наш старый дом в Канзасе.

Библиотека будто сотворена из тишины и ветхого запаха, здесь каждая третья книга впитала в себя дым ладана и слова молитвы, что нашептывали десятилетиями. Я должна испытывать спокойствие, переступая порог, но каждый раз в благоговейном трепете сердце ускоряется до немыслимой частоты ударов, и я ощущаю его биение прямо у себя в горле.

Сегодня это проявляется особенно сильно. Еще до того, как ноги приведут меня к дальней из полок, я напрягаюсь всем телом, замедляя шаг, перенося вес на цыпочки и чуть задерживая неровное дыхание. Что-то не так, чувства обостряются. Двойная жизнь в монастыре, как ни странно, научила меня быть осторожной и распознавать мельчайшие колебания воздуха, считывая чужое присутствие с невероятной точностью. Не слышно ни шороха, но даже сам кислород как будто стал гуще, тонкий, едва различимый шлейф мужского одеколона разбавляет книжную пыль, витающую в нем.

Сердце пропускает удар.

– Уэйд? – срывающимся шепотом произношу, устремляясь к своему секретному уголку, но тут же замираю, встречая перед собой совсем другое лицо, вызывающее постыдный дискомфорт, как укроп, застрявший между зубами.

Я не видела полковника уже очень давно, все его визиты стали ограничиваться лишь общением с матерью-настоятельницей, и я сильно сомневаюсь, что они были частыми. Роддс исправно продолжал платить за мое пребывание здесь, но на этом все. Теперь он смотрит на меня с непроницаемым выражением на огрубевшем лице в возрасте. Седины в волосах прибавилось, как и морщин, но взгляд карих глаз остался все таким же непоколебимо-пугающим.

– Здравствуй, Ремеди, – медленно растягивая слова, он рассматривает меня как музейный экспонат, словно решает, как со мной быть, а я так устала, что результаты решений никогда не зависят от меня.

– Что вы здесь делаете? – Вместо приветствия мои слова звучат почти обвинительно, и я не имею в виду монастырь. Меня интересует, какого черта он стоит в самом сердце моего существования, заполняя собой проход между стеллажами, словно ему здесь самое место.

– Не очень-то вежливо так встречать гостей. – Роддс улыбается, когда я складываю руки на груди, пытаясь создать между нами невербальный барьер. – Занятное местечко. – Он осматривается с невозмутимым видом, и только короткий взгляд на его руки подсказывает мне, что дело дрянь.

– Это не ваше! – Ярость вспыхивает в груди, шагаю вперед, пытаясь выхватить запечатанный конверт. – Отдайте!

Роддс вытягивает руку вперед, останавливая меня легким движением, взглядом приковывая к месту.

– Знаешь, ему было почти столько же, сколько и тебе сейчас, когда он попал в «Стикс». – Я не уточняю, о ком идет речь, потому что и так знаю. Направление едва начавшегося разговора уже пугает меня до дрожи, но я подавляю любые ее признаки, свирепо глядя вперед. – Потерянный, сломленный, озлобленный на весь мир. Идеальный материал для суперсолдата.

– Он был ребенком, – обрываю парад тщеславия одним разрушительным фактом.

– Как и многие другие, но я всего лишь предложил выбор, – цинично отвечает Роддс, продолжая прикидываться доброй волшебницей, исполняющей чужие мечты. – Людьми всегда что-то движет, Ремеди, будь то власть, деньги, любовь или ненависть. Уэйда мотивировала боль потери и желание отомстить, он был практически несгибаем, и я надеялся, что с годами он станет мне достойной заменой.

– Зачем вы все это мне говорите? – спрашиваю, не сводя глаз с конверта.

– В отчетах с той первой ночи есть рапорты всех участников событий, они настолько подробные, что включают в себя даже эмоциональную оценку действий команды, в которую я тоже входил. Если кто-то один отвлекается или медлит, это ставит под удар всех.

Он искоса смотрит на меня, высоко вздернув подбородок, пока прогуливается между стеллажами. Я хочу толкнуть его, вырвать конверт из его гадких рук и прочесть письмо Уэйда, чтобы успокоиться и погасить в себе зарождающийся гнев. Мне стоило бы прокричать, как ненавижу Роддса и то, что он затолкал меня в проклятый монастырь, даже не спросив. Я хочу разрыдаться, потому что жизнь так ужасно несправедлива, а глупые истории в реальности никогда не заканчиваются счастливо.

– При чем тут я? – зло цежу, стараясь изо всех сил вернуть самообладание.

– Не пойми меня неправильно, Ремеди, я забочусь о тебе так, как умею…

– Если под заботой вы подразумеваете все это, – выплевываю, обводя взглядом часть ненавистного монастыря, – можете перестать платить, мне плевать. Я не просила об этом.

– Возможно, но жизнь в приемных семьях вовсе не так хороша, как ты думаешь, поверь, я знаю, о чем говорю.

Всего на миг мне кажется, что боль искажает его черты, но он слишком быстро берет выражение лица под контроль, отшвыривая конверт на ближайший стол, словно тот обжигает его ладонь.

– Тебе может показаться, что я слишком жесток, но когда на кону стоит жизнь моего личного состава, а вместе с тем и десятков, сотен потенциальных жертв, приходится идти на крайние меры. Ты – отвлекающий фактор, Ремеди, помеха, та, кто лишает одного из моих лучших людей концентрации.

Его голос звучит оглушительным громом, в раскатах которого слова – приговор, который он вынес еще до того, как явился сюда. Когда он тянется к спине, я инстинктивно отступаю назад, врезаясь в стеллаж, от чего несколько книг падают на пол, поднимая пылинки в воздух.

– Вы не можете…

– Ради всего святого, – ворчит Роддс, вытаскивая телефон. – Не собираюсь я тебя убивать, – качая головой, он подходит ближе, проводя пальцем по экрану, и сует устройство мне в руки. Я видела такие только у фермера, когда он звонил в лавку, чтобы свериться с амбарной книгой, но никогда не пользовалась сама, ведь прошло слишком много времени с тех пор, как… Не важно.

– Это случилось в день, когда твое очередное послание прибыло в Бостон. Вот почему мне пришлось настоять, чтобы письма прекратились.

Полковник нажимает на треугольный значок в середине экрана, и тот мерцает, оживая. Мой рот широко открывается, когда смотрю на запись с камеры, где мужская фигура в черном перебегает улицу, встречаясь с человеком, передающим конверт. Картинка не четкая, но даже отсюда я вижу красивое повзрослевшее лицо Уэйда и тень улыбки прямо перед тем, как он убирает мое послание во внутренний карман своей куртки.

Дыхание замедляется настолько, что почти вовсе исчезает. Уэйд так изменился, стал более мужественным и крепким, а черты его лица огрубели, но не утратили первозданной красоты. Он возвращается к мотоциклу, припаркованному у дороги, забираясь на него, но вместо того, чтобы отъехать, снова вынимает конверт из кармана и смотрит на него какое-то время. В этот момент появляется другой человек, одетый в боевое снаряжение, он набрасывается на Уэйда со спины, прижимая что-то металлическое к основанию шеи. Мне приходится прикрыть рот рукой, чтобы подавить крик ужаса.

Экран гаснет, и мой взгляд, уже помутневший от слез, поднимается вверх. Лицо Роддса остается лишенным эмоций.

– Он в порядке, – сразу же опережает мой вопрос. – Но ты должна понимать, что это происходит не впервые, ваше общение не безопасно ни для кого из вас. В ночь, когда Уэйд спас тебя, он тоже отвлекся, и это могло привести к гибели всех, кто был в контейнере.

– По-вашему, это моя вина? Мы даже не были знакомы, как я могла помешать?

– Ты напомнила ему сестру, и он потерял концентрацию.

– Это глупо! Вы не можете приписывать мне все это, и каждый раз, когда ему придется спасать маленькую девочку, ожидать неудачи! Он спас меня в конце концов! Спас! – В довесок ко всему я знаю, что слова полковника лишь попытка манипуляции, вызванной желанием вывести меня из уравнения и получить контроль над Уэйдом.

– Я хочу, чтобы ты поняла меня, Ремеди. Однажды мне пришлось отказаться от части своего сердца, чтобы защитить тех, кто дорог. Если бы я мог вернуться назад, поступил бы точно так же снова. Как думаешь, почему «Стикс» так часто вербует одиноких людей, потерянных, сбитых с пути, сирот? В нашей работе нельзя ни к кому привязываться, а это, – он указывает на конверт на столе, – прямое доказательство, что рано или поздно ваша связь станет только крепче. Уэйд теряет концентрацию, он проделал слишком много работы, чтобы потерять все, к чему шел.

– Вы пытаетесь сделать из него подобие себя, а еще обрекаете его на вечное одиночество, это ужасно нечестно и жестоко. Вы – такой же монстр, как его отец!

Удивление Роддса мимолетно, держу пари, он не знал, что я в курсе, но за последние годы мы с Уэйдом делились слишком многим.

– Пусть так, но это хорошая цена за невинные жизни, в том числе и твою.

– Со мной здесь ничего не случится, я в безопасности.

Что-то во взгляде полковника после этих слов мне не нравится, как будто он знает что-то еще, но сознательно не говорит.

– У нас слишком много врагов, и если однажды такое письмо затеряется и попадет не в те руки, они могут прийти за тобой, Ремеди. Это сломает Уэйда и, как бы плохо ты обо мне ни думала, меня тоже.

Понимание сказанного слишком медленно просачивается в черепную коробку, оседая в мозге. Я проваливаюсь, тону в плотном вакууме, где все еще есть шанс выкарабкаться на свободу, но, когда оболочка нарушится, станет нечем дышать. Ни один вариант действия не кажется подходящим. Я так давно не чувствовала себя на своем месте. Бесконечные поиски хобби, попытки сбежать, выглянуть за пределы забора, письма и открытки, через которые я проживаю чужую жизнь.

– Чего вы от меня хотите? – спрашиваю, наконец отдавая телефон обратно. Мне не нужно пересматривать видео снова, чтобы раз за разом испытывать боль. Оно уже запечатлелось на моей сетчатке, как и страх, и чувство возможной утраты. Так глупо, но я уже скучаю, поглядывая на конверт, чувствуя себя недостойной того, чтобы заглянуть внутрь.

– Ты исчезнешь. Знаю, что жизнь здесь – не то, о чем ты мечтала. Я дам тебе возможность выучиться на кого пожелаешь, стать кем угодно, обеспечу до тех пор, пока ты не сможешь найти достойный заработок. Но взамен ты навсегда испаришься из жизни Уэйда. Это мое единственное условие.

– Что, если он станет искать меня?

– Не станет. Произойдет несчастный случай, и одна из послушниц роковым образом погибнет.

– Но ему будет больно.

Слова застревают, обжигая рот, потому что самая страшная правда не в том, что моя вероятная смерть причинит Уэйду боль. Я боюсь того, что ему будет все равно.

– Поначалу да, но время все вылечит. Он придет в себя, а ты получишь жизнь, о которой даже мечтать не могла.

—Соглашайся! – вмешивается Дороти. Я всей душой ненавижу ее за это.

Еще утром я проклинала душные стены Святого Мартина, веря, что застряла здесь на долгие годы, и вот теперь передо мной человек, что держит в руках ключ к свободе… Чувствую слабость в ногах и озноб, но они не имеют ничего общего с утренней работой и холодом, пронизывающим каменные коридоры. Я должна отказаться от единственного, что подпитывало мое желание жить день ото дня.

Отвлекающий фактор, помеха…

Слова Роддса отдают в голове набатом, висящим на часовне, они резонируют, вызывая головокружение и боль, разрастающуюся до немыслимых размеров. Испариться, чтобы он мог жить. Фрагмент видео, где кто-то неизвестный нападает на Уэйда со спины, снова встает перед глазами, и я зажмуриваюсь, чтобы прогнать его. Забавно, как будто это в моей власти… В моей власти…

Ну конечно!

Последняя мысль вспыхивает как спасительная лампочка маяка посреди безмолвных и бушующих вод, резко вздергиваю голову, пронзая Роддса решительным взглядом.

– Вы сказали, что я могу стать кем угодно.

– Все, что пожелаешь, я держу свое слово, Ремеди.

Что ж, была не была.

Делаю уверенный шаг вперед, вздергивая подбородок, и набираю побольше воздуха, собираясь озвучить совершенно безумную идею, которую он, скорее всего, сразу же отбросит.

– Я согласна! Но у меня тоже есть условия, полковник.

Глава 8

Уэйд

26 лет

Смотрю на нераспечатанный конверт, лежащий на столе в моей комнате, и острые жалящие иглы страха впиваются во внутренности. Слишком знакомое ощущение, которое пытаюсь прогнать всеми силами. Почти одиннадцать лет я не задавался вопросом, какого черта происходит, а теперь немое осуждение следует за непониманием.

У нее не было причин отсылать конверт обратно, даже не открыв, разве что кто-нибудь перехватил письмо, но тогда мясник сообщил бы мне, ведь он получает довольно солидный гонорар за работу. Может быть, я что-то сделал не так? Но что?

Не имея ни малейшего понятия, разрываю пленочную обертку, спасающую конверт от воды, и вынимаю само письмо, откладывая все остальное вместе с набором для вышивки крестом в сторону.

«Привет, Ремеди!

Прости, что пишу только сейчас, это были долгие три месяца, о которых я не готов рассказывать. Надеюсь, за это время ты уже попробовала те новые холсты. А если нет, ничего страшного, я вышлю еще пару наборов с принадлежностями, которые посоветовал продавец в магазине для рукоделия. Держу пари, каждый раз, стоит мне уйти, он в красках представляет, как я продеваю нитку в иголку и нанизываю на нее бисер долгими томными вечерами.

Может быть, стоит попытаться передать тебе детали для разборного болтореза, чтобы ты смогла избавиться от решетки в заборе и выйти на свободу. Я узнаю, возможно ли это, и дам тебе знать.

Кстати, в этом месяце цвет синий, пока все еще непривычно. Линк сказал, что я похож на ходячую депрессию, но мне плевать. Пока делаю вывод, что наш любимый красный был лучшим выбором, в следующий раз повторим.

Уэйд!»

Послание вернулось, и раз письмо все еще оставалось непрочитанным, скорее всего, это означает, что оно даже не побывало в руках Ремеди. Мне просто нужно переупаковать его понадежнее и связаться с фермером, чтобы выяснить причину обратной отправки. В конце концов, если что-то пошло не так и возможности незаметно передать конверт не было, неужели этот болван не мог просто подождать более подходящего момента?

Разочарование грозит разорвать меня на части, я и без того слишком устал, чтобы разбираться с чем-то большим. Моя последняя поездка домой обернулась кошмаром, где мама едва встает с постели, предпочитая лежать, уставившись в телевизор, висящий перед кроватью в родительской спальне. Она пребывает в какой-то новой для себя версии реальности, где у нее даже нет семьи и детей, и я не могу перестать винить себя в том, что так беспечно оставил ее наедине с отцом.

Период потери Шай дался нам всем нелегко, надежда была, пока не нашли ее изувеченное маленькое тело, покрытое ссадинами и синяками от удушения. Думаю, тогда что-то сломалось не только во мне, но и в мамином мозгу. Мой отъезд хоть и был вынужденной мерой, чтобы избавиться от контролирующих нападок отца, он также послужил дополнительным спусковым крючком, сделавшим контрольный выстрел в мамину голову.

Я не мог оставаться дома дольше, чем рассчитывал, когда приехал проведать ее, пока отец был в командировке. Тогда она смотрела на меня без тени узнавания, несмотря на то что мы созванивались всего неделю назад, уточняя дату приезда. Молодая и полная жизни женщина потеряла сразу двоих детей в то кошмарное лето, я отчетливо видел это в туманном взгляде, смотрящем как бы сквозь меня на мерцающий экран прямоугольной плазмы.

Когда я вышел из дома и закурил на крыльце, глядя на жухлые цветы в огромных каменных кадках в конце подъездной дорожки, мне захотелось что-нибудь разбить. Но правда была в том, что я итак поломал слишком много в попытке унять боль от потери сестры и спасти жизни людей, которых даже толком не знал. Я даже злился на Ремеди за это, потому что она каким-то образом казалась ближе всех остальных, и это тоже душило меня, оставляя неприятный осадок. Как будто я предал память о Шай, найдя ей замену, а потом и вовсе отдалился от единственных родных людей, чтобы не вспоминать весь тот ужас, который почувствовал, впервые потеряв кого-то, кого любил.

Вот почему я так долго ей не писал, а когда наконец понял, что не могу оставить Ремеди одну, мое письмо вернулось, проделав круг. Я снова попал в эту ужасающую петлю, в которой страх потери казался настолько мощным, что при попытке сделать вдох у меня заканчивался воздух в легких.

– Возьми себя в руки, блять! – Резко открываю верхний ящик письменного стола, закидывая туда конверт, и встаю, выходя за дверь своей комнаты. Мне давно уже пора обзавестись собственным жильем и съехать из тренировочного корпуса «Стикса». Я зарабатываю достаточно, чтобы не заботиться о таких вещах, как собственная недвижимость, но почему-то все равно остаюсь здесь.

Конечно, я знаю причину, просто не признаюсь в этом вслух, так же, как и не говорю, почему, несмотря на то что предпочитаю работать без дополнительного риска, я все равно каждый раз выбираю групповые задания или берусь прикрывать Джоша и Линка в их собственных миссиях.

Я не хочу оставаться один.

Тишина в моей голове становится такой громкой, что стены под ее натиском начинают трещать. Я отчетливо слышу крики тех, кого убивал годами, вижу кровь, стекающую из расщелин в дереве, стекле или бетоне и покрывающую пол, где бы я ни находился. Всякий раз, сидя на совещании в общем зале или общаясь с кем-то в переговорной, я словно превращаюсь в свою мать, теряя чувство реальности происходящего, и только привкус лакричных палочек хоть ненадолго способен вернуть меня назад. Постепенно я начинаю замечать, что с каждым разом все сложнее ухватиться за что-либо, я срываюсь, падаю в пустоту, однажды наступит момент, когда я уже не смогу спастись.

Идя по коридору к лифтам, я улыбаюсь встречным сотрудникам, как делаю большую часть времени. Они привыкли к моим глупым шуткам и искренне считают, что я самый беспечный из всех, пусть так и останется, не собираюсь позволять им видеть свое нутро и что на самом деле творится у меня в душе.

– Мистер Ройстон, – зовет механический голос. Это помощник полковника Стивен Мерфи и самый странный тип, которого я когда-либо встречал.

Его глубоко посаженные глаза похожи на две светло-голубые маленькие пуговицы, аккуратно пришитые на худое лицо, а нетипично седые для сорокалетнего мужчины волосы делают его визуальным подобием призрака. Он появляется бесшумно и так же быстро исчезает, передавая послания Роддса обитателям подземного комплекса. Мерфи никогда не использует наши имена, всегда выбирая чопорную лакейскую манеру, называя «мистер» или «сэр» даже тех, кто годится ему в сыновья и ни хрена полезного здесь не сделал.

– Привет, Стиви. – Я нарочно использую эту форму имени, чтобы толстая палка, засевшая в его заднице, доставляла Мерфи меньше удовольствия. – Отличный денек для того, чтобы пугать детишек, слоняясь по кладбищу, – подмигиваю, нажимая на кнопку вызова лифт. Мне до тошноты не хочется стоять и обмениваться любезностями с кем бы то ни было.

Бескровные губы Мерфи становятся еще белее, когда он едва заметно сжимает их в плотную линию. Он думает, что его эмоции невозможно прочесть, но я-то знаю, что бедняга раздражен, хоть и пытается скрыть это. Небрежным движением он поправляет манжеты белой рубашки, выглядывающие из-под безупречно сшитого твидового костюма в цвет серых стен, обшитых изоляцией. Уверен, Мерфи специально подбирает именно этот оттенок, чтобы еще больше сливаться с обстановкой.

– Полковник хочет видеть тебя у себя, – игнорируя мой подкол, произносит он ровным тоном.

Теперь стиснуть зубы приходится мне. Лифт подъезжает, и когда мы входим внутрь, Мерфи, даже не спросив, нажимает на кнопку минус первого уровня, где находится кабинет Роддса.

– Давай, отрывайся, нажми еще парочку, пока взрослые не смотрят! Ни в чем себе не отказывай, приятель! – саркастично говорю, стараясь сохранять небрежный тон.

Проблема в том, что если полковник ожидает встречи в своем кабинете, а не в общем зале или переговорной, скорее всего, это не сулит ничего радужного. И я с глубоким разочарованием подмечаю, что паршивый день становится еще хуже. Двери открываются, но Мерфи не двигается с места, ожидая, пока выйду. Выглядит так, словно если я не проявлю беспрекословного подчинения, парень потащит меня в нужном направлении силой. Интересно, он мог бы?

Не желая испытывать судьбу еще больше, выхожу и следую по длинному полутемному коридору, слыша, как за моей спиной двери лифта снова закрываются. Не оборачиваюсь, чтобы проверить, идет ли цепной пес следом в своей пугающей бесшумной манере, и лишь когда достигаю нужного кабинета, понимаю, что я здесь один.

Дважды стучу, расправляя плечи. Мне уже не шестнадцать, я давно заработал уважение и приоритет среди других сотрудников организации, но все еще топтание на пороге Роддса кажется каким-то волнительным. Я не собираюсь проводить параллели с отцом, но думаю, в их некотором сходстве и кроется причина моей нервозности. Будь у меня психотерапевт, он заработал бы кругленькую сумму, раскапывая все это дерьмо.

Кодовый замок открывается дистанционно – стандартная мера для всех дверей подобного типа, толкаю ее, глядя прямо перед собой. Роддс восседает на краю рабочего стола, который практически пуст, как и мой, за исключением персонального переносного компьютера, защищенного двумя уровнями доступа, стопки папок в черных обложках и скудного набора письменных принадлежностей.

– Доброе утро, сэр! – Армейское приветствие вовсе не обязательно, но я глубоко уважаю этого человека несмотря на все свои внутренние конфликты. – Мерфи сказал, вы меня вызывали.

– Добро пожаловать, сынок! Присядь. – Он кивает в сторону кожаного кресла для посетителей, не меняя подавляющей позы.

Обычно я бы закинул ноги на стол, чтобы показать, что он меня не пугает, что было бы ребячеством, которое он не оценит. Мне не терпится узнать, в чем причина встречи, и я лишь надеюсь, что это какое-нибудь новое задание повышенного уровня секретности. Мне охренеть как необходимо чем-то занять голову.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Одна из форм перевода имени героини – излечение, лекарство.– Прим. автора.

Вернуться

2

Хотя в «Волшебнике страны Оз» не указано конкретное сообщество Канзаса, город Либерал претендует на звание родного города Дороти Гейл.– Прим. автора.

Вернуться

3

Так называются священнослужители, совершающие при соборах и коллегиатских церквах общее богослужение.– Прим. автора.

Вернуться