Екатерина Звонцова
Желтые цветы для Желтого Императора

© Звонцова Е., текст, 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

* * *

Даже становясь кем-то другим в самой глухой тьме, постарайся остаться собой

Пролог

Красный ара, ловя раскинутыми крыльями ледяную метель, кружил над своей мертвой маленькой хозяйкой.

На дзампане[1], в кольце одетых в черно-красное баку-тай[2], мрачных и вооруженных, она казалась еще меньше. Ей закрыли лицо, но белое полотнище подвернули под затылок плохо: ветер то и дело сбивал легкую ткань, и на впалые щеки падал снег. Хозяйку несли бережно, будто что-то по эту сторону мира – например, неосторожная тряска – еще могло ей повредить.

Красный ара не мог спуститься: ветер сносил его, снег бил в грудь. Вьюга уже вырвала несколько перьев из хвоста, закружила, но ни стражи, ни двое идущих с ними мужчин – один рослый, усатый, в морских одеждах, другой тоньше, длинноволосый, в одеждах радужных – этого не заметили.

Красный ара в который раз закричал. Мужчины не подняли голов.

Они не замечали и хозяйку – на нее им вообще было все равно. Они смотрели на второй дзампан, тот, по краям которого трепетали золотые шелка длинного подола. На хрупкое, будто стеклянное, лицо лежавшей там женщины тоже падал снег, сверкал зернами жемчуга.

Красный ара прянул вниз – ветер опять его оттолкнул. Процессия все двигалась, покидая густой черный лес. Слуги, ведшие коней, испуганно оглядывались, точно их кто-то преследовал. Никто. Красный ара видел сверху. Он все бился с метелью, но силы не хватало. Впрочем, он понимал: если и прорвется, ничего не поменяется. Не поменяется, если он, вообразив себя иной птицей, хищной, ринется вниз и вонзит давно не стриженные когти в лицо…

В лицо чудовища, которое так долго пряталось среди людей.

Мужчины не разговаривали ни со стражей, ни между собой, смотрели в разные стороны. Один сжимал кулаки, другой кусал губы и тер виски. Дворец впереди щурился золотыми огнями, наползал растревоженной толпой. Мужчины молчали. Баку-тай шли все так же аккуратно, несли мертвых, а крик у дворцовых ворот, многоголосый, скорбный, крепнул.

Красный ара всмотрелся в хозяйку. Хозяйка ничего не слышала. Может, впервые за последние дни ее ничто не тревожило и никто не обижал.

– Императрица!

– Принцесса!

Голосов становилось так много, что ветер, испуганный чужим горем, вдруг ослаб. Перестал играть с разноцветными хифукими[3] мрачных мужчин и высокими хвостами баку-тай.

За процессией оставался грязный снег. Кое-где в него втоптали цветы – желтые, как обрывки солнца, лепестки и бутоны хризантем, которые кто-то взял с собой из мерзлой чащи.

Мужчина в морских одеждах поднял руку навстречу бегущим, точно силясь успокоить. Мужчина в радужных – закричал, точно силясь отпугнуть. И метель вдруг покорилась, стихла вслед за ветром, зачарованная: голос младшего мужчины был красив и чудовищен одновременно.

Небо толкнуло красного ару: хватит. Будь с ней до конца. И он упал, сложив крылья, чтобы раскинуть их только у хозяйки на груди, согреть ее в последний раз, – но не успел.

С оборонной башни у дворцовых ворот в него пустили первую стрелу.

Никисиру Ямадзаки, наместник Левого берега Ийтакоса, Империи Двух Берегов, – Юшидзу Ямадзаки, Временному Желтому Императору

Мой дорогой брат, мое самоцветное солнце.

Я не прощу себя за то, как позорно сбежал, бросив тебя в сумраке и скорби. Но надеюсь, ты в силах меня пусть не помиловать, но понять. Голова твоя всегда была умнее моей, душа – решительнее, сердце – яснее. Правый берег неспроста достался тебе и стал при тебе процветать.

Знаешь, это все еще перед моим застывшим взором: как наша бедная сестра со свернутой шеей лежит в снегу, как из кончиков ее волос исчезают последние радужные переливы, как желтые хризантемы пробиваются вокруг сквозь искристый наст. Желтые цветы для Желтой Императрицы… Это ее знак. Думаю, все дело в метке, метке кайдзами[4], которая всю жизнь Сати находила выход лишь в редком ее досуге в цветниках Красного дворца. Хотя… кто есть императоры, как не садовники, возделывающие и берегущие сады своих стран? И все-таки, Юши, удивительно… Не зря, похоже, говорят, что дарованная богами Святой горы запястная метка, если мы пренебрегаем ее силами, всегда рано или поздно находит способ напомнить о себе. У Сати это случилось после смерти. Ты видел сам, стоя над ней в черном лесу. А может, это твой собственный цветок кайдзами отзывался на скорбь, творил вокруг мертвого тела живые бутоны?

Я пишу тебе все это, пишу, воскрешая нашу общую боль, но думаю, ты чувствуешь в моих словах иное. Прости многословие, никак не подберусь к главному, но я вовсе не играю, нет, я робею. Юши, я понимаю, как тебе трудно, и не хочу тебя огорчать. Но если не огорчу сейчас, буду сходить с ума и дальше, не смогу стать тебе опорой. Помоги мне раз и навсегда успокоиться. А потом мы решим, как отныне жить, как утешить и исцелить нашу бедную страну.

Я все время вспоминаю те ледяные минуты. Мертвая Рури на твоих окровавленных руках, твой хриплый шепот: «Я не успел, не успел». Не успел помешать. Бедняжка, о боги, может, и к лучшему, что меченые мадзи[5], которых коснулось безумие, уже не могут его преодолеть. Когда я представляю себе чувства, которые она могла бы испытать, осознав, что натворила, сердце падает. Каково это – убить мать, давшую тебе жизнь, просто… за что? Как ты тогда сказал? «Я слышал, они ссорились из-за твоего мальчишки-косё[6]». И смотрел так, будто я правда виновен в чем-то. Может, и виновен, что привез его, не знаю… уже неважно, но поверь, мой бедный названый сын тоже вне себя. Он не хотел ничего дурного, его расположение к Рури было искренним, сердечным! Юши… ох, Юши… будто сама наша сестра не целовалась в этом возрасте со всеми, на кого падал ее лукавый глаз. Даже я не ругаю мою Джуни за подобное, а ты знаешь, я строг! Что стало с Сати за годы в Красном дворце? Что сделало ее такой суровой, вдовство или сама власть? Если второе, Юши, то мне нужно поспешить. Пока что-то не стряслось и с твоей душой.

Я еще раз прошу прощения и преклоняюсь перед тобой. То, что ты остался, когда я сбежал, как трус; то, что ты исполняешь императорский долг, – большое мужество. Только благодаря тебе всюду мирно, пусть скорбно, и никто не голодает. Благодаря тебе мы тихо встречаем весну. А самоцветная вишня на твоем берегу уже серебрится нежными бутонами. Ты знаешь, что это значит: пора возвращаться. Желтый Император, наместник Правого берега и наместник Левого вместе благословляют вишню в первые весенние дни, таков обычай. Тогда она обильно плодоносит, а урожай и выручка от него нам в этом году необходимы. Твой край тоскует по тебе, Юши, хотя все твои начатые армейские и аграрные реформы не менее важны. Можешь положиться на меня: я подхвачу их, освободив тебя. Благо достойную замену себе, на Левом берегу, я уже подобрал. Жена и дети не счастливы… но и Юкино, и Асагао, и даже Джуни, хотя плачет по Рури она днями и ночами, – во всем поддержат нас.

Я могу только вообразить, как ты устал от всего, что упало на тебя после той Сердцевины Зимы, той проклятой праздничной охоты. Ты так гордо держал голову, уверяя, что справишься. А я? Я, законный преемник Сати, отсиживался у своего океана и изводил себя глупыми – тем более глупыми, чем больше я тебе пишу, – домыслами. Да, наконец-то, Юши, я могу, положив на одну чашу весов твои дела последних месяцев, а на вторую – свои мрачные мысли, увидеть перевес! А раз так, посмейся же со мной. Посмейся, а когда мы встретимся, я с честью приму от тебя град ударов и упреков: «Да как вообще ты мог такое обо мне подумать, глупый Никисиру?»

Прости. Я сам не ведаю, что на меня нашло. Но, когда я уезжал, это крутилось в голове – отчаянное, родившееся от горя «почему», нет, десяток «почему».

«Почему Рури опять заговорила о Мэзеки, зная, как Сати ею недовольна?»

«Почему Сати не сдержалась? Разве юная влюбленность – причина ссориться, тем более в праздник? И разве не понимала она, как опасно злить мадзи, каждый взрыв чувств которой может потревожить ее волшебную силу и кого-то поранить?»

«Почему никого не было с ними? Ты так не вовремя погнался за тем огнехвостом…»

«Почему Рури вообще сошла с ума столь юной? У нее были и амумадзи[7], и ками[8] (к слову, не знаешь ли, где он?), а дар ее проявлялся обыденно, не сильнее, чем у прочих. Даже двадцать лет – ранний возраст для волшебного безумия, а уж тринадцать…»

«Почему обезумевшая Рури не убила тебя, когда ты к ним кинулся? Ты хороший воин… но что есть мастерство против волшебства, способного поднять тебя в воздух и переломать? Как… как ты подошел так близко, как уцелел, как смог перерезать ей горло?»

Я все вспоминал, как ты опекал Рури, как пытался хоть в чем-то заменить ей отца. Ты говорил ей, что она славная, что вступает в прекрасную пору и нужно не упустить ни дня. Ты говорил вещи умные и добрые, но… ты ведь видел, как плохо Рури управляет гневом и волшебством – сейчас, в год, когда у нее начались женские кровотечения. Ты утешал ее перед той охотой, когда она злилась и плакала, обожженная материнской пощечиной за поцелуй с Мэзеки в саду… А Мэзеки сказал мне, что это ты, шутя, тем утром посоветовал ему поцеловать Рури. И хотя я уверен, ты вовсе не намеренно, срезая вместе с Сати цветы для завтрачного стола, привел ее в тот уголок, где затаились наши маленькие журавлики, но как же нехорошо все совпало…

Конечно, так бывает во всех семьях, и то, что наша – императорская, не делает ее особенной в радостях, горестях и ошибках. Прошу, прости меня, на Благословлении Вишен я извинюсь еще тысячу раз. За мысленное предательство, за побег. Я был ослеплен теми самыми совпадениями и отчего-то – все усталость за тяжелый год! – решил, будто ты мог всему этому как-то поспособствовать, будто твои давние дерзкие слова, в юности сказанные сестре, – уверен, ты помнишь, о чем я, – все-таки и впрямь не просто слова. Но хватит. Хватит, я отвратителен сам себе.

Скорее приезжай на свой берег. Ты отдашь мне все распоряжения и спокойно заживешь прежней жизнью. Вишни, наверное, уже завяжутся, начнут переливаться всеми цветами, как всегда… Джуни мечтает их увидеть, в отличие от меня, она их любит, они напоминают ей о трех любимых существах. О тебе, о Рури, о Сати.

На этом прощаюсь с теплом и надеждой. Целую тебя в лоб, мечтая об одном – снять с твоей усталой головы омерзительно тяжелую хризантемовую тиару. Я люблю тебя. До встречи.

24 числа 6-го месяца от Сердцевины Зимы армия Левого берега Ийтакоса в решающем сражении Братской Бойни попыталась штурмом взять Красный Город, но была сокрушена войсками Центра и Правого берега, объединенными под рукой младшего из братьев императорской семьи, Юшидзу Ямадзаки.

И самоцветные вишни заплакали, а корни их обагрились кровью.

1. Нет у меня господина

Окида снова кого-то обворовывала.

Харада видел это, даже лежа кверху брюхом в беспокойных волнах, заливавшихся в уши, глаза, нос. Его мотало, вода гудела: сквозь нее доносился, искажаясь и дробясь, гул толпы на берегу, а еще какое-то бряцание. Это что, ставщики уже считали монеты, готовясь отсыпать их тем, кто болел за змеюку? У, настолько не верят в него?

Им же хуже!

Харада окончательно расслабил руки, позволив им тряпично мотаться по воде. Противника он не видел, чувствовал – гигантская морская кобра следит за ним, покачиваясь на собственном хвосте, возвышаясь над трясущейся океанской поверхностью и с клокочущим шипением раздувая серебристо-зеленый капюшон. Ну-ну… украдкой Харада опять покосился на сестру, чей юркий силуэт из-за переливающегося нарядного хифукими сразу бросался в глаза. Серьезно! Ему не почудилось! Окида, прилипнув к тощему юноше в черной, расшитой черепахами или еще какими-то тварями рюкоги[9], аккуратно снимала ленту с его стянутых в низкий хвост волос. Замену – свою ярко-желтую косичную тесемку, истрепанную и замусоленную, – она уже повязала.

С ума сошла. Опять!

Если бы Харада не притворялся мертвым после предыдущей атаки твари, он непременно завопил бы на всю деревеньку: «Окида Сэки, а ну хватит, это уже слишком!» Но нужнее было восстановить дыхание. Харада не успел даже увидеть, заполучила ли сестра очередную жалкую, но желанную добычу, – совсем близко от него, точнее, от места, где он только что бултыхался, вода взметнулась. В нее обрушился плотный чешуйчатый хвост, а воздух зазвенел от рева, тонкого и вибрирующего. Харада смутно уловил пару вскриков с берега: кто-то из зевак явно не позаботился о губковых затычках. Сам он затычки потерял, зато вовремя бросил бултыхаться дохлой рыбой. Ушел на дно, переждал рев там, и теперь пора было заканчивать.

Харада нырнул снова – быстро, почти без всплеска, с удовольствием встречая толщу и сбрасывая отяжелевшую рюхито и пояс. Раздеться бы вообще, но некогда, ладно. Да еще правила найбидо[10], по которым выйти на бой – даже с тварью! – в одном белье неприлично, на тебя же будут боги со Святой горы смотреть, и на твою задницу тоже. Харада сомневался, что богам так уж интересны чьи-то бои и тем более задницы, но с народом не поспоришь.

Он с силой загреб руками и тут же прижал их к корпусу, толкнулся ногами, раз, другой – и вода послушно расступилась, придавая скорости. Ика-цу, кальмаровая техника плавания, уже не раз выручала его в подобных боях. Этот не должен был затянуться – главное, хватило бы воздуха. Змея, уже раненая, остервенело искала Хараду: лупила хвостом, мутила толщу. Точнее, пыталась: кружила гальку, повезло, что берег не песчаный. Харада сцепил зубы. Переливающиеся витки туловища кобры уже светлели впереди, а вот запас воздуха он рассчитал плохо. Но если глотнуть его, а потом снова нырнуть – потратит время. Как бы змеюка не очухалась.

Ладно. Обойдется, не впервые! На очередном гребке Харада собрался, поджал к груди колени – и вытянул верное оружие из-за бинта, перетягивающего лодыжку под штаниной. Костяная рукоять привычно легла в ладонь. Харада ухмыльнулся и поплыл еще быстрее.

Все же не повезло, змея его почуяла – может, по колебанию толщи. Встретила вихрем гальки в потеплевшей от крови воде и очередным хлестким взмахом хвоста, под который пришлось подныривать, – но цель Харада помнил. Деревни Левого, океанского, берега Ийтакоса страдали от таких тварей часто. Хотя эта, огроменная, успела потопить пять рыболовецких суденышек и утащить под воду шесть человек только за минувшую осень.

«Седьмой корпусный щиток. Седьмой от головы, не от хвоста».

Грудные и брюшные щитки кобры были непробиваемы ни для чего, кроме волшебства, которым Харада не обладал – он родился без метки, как и большинство. Но один – седьмой щиток, точнее, полость между ним и восьмым, паховым, – уязвим. Харада не запоминал детали, но кажется, где-то там вылезают выношенные змеей детеныши. И через эту же щель морская кобра испражняется, в том числе переваренной рыбой и человечиной. О боги, ну и мерзость.

Харада подплыл, замахнулся и, преодолев водную толщу, с силой вогнал окикунай[11] в нужную щель. Широкое, как спина ската, лезвие вошло по рукоять. Вода побагровела еще больше, но перед глазами у Харады уже мерцало, так что он оттолкнулся от содрогнувшейся туши, поскорее всплыл и, едва холодный воздух обжег лицо, зажал бесценные уши ослабшими руками. Ему, впрочем, повезло: когда, кашляя и отфыркиваясь, он вырвался из волн, змея уже не ревела – она грузно падала. По океану расползались багровые пятна.

Харада отдышался, собрался и, как мог, двинулся к берегу. Голова гудела, волосы залепляли лицо, лезли в глаза и в рот. Звуков, намекающих, куда плыть, впрочем, хватало: огорченный гвалт одних зевак – тех, что ставили на змею, – и радостный – тех, кто ставил на Хараду. Все-таки собравшись, он прямо на плаву вскинул руку, чтобы помахать этим любимцам удачи, но силы подкачали. Ухнув в волны по самые ноздри, Харада смачно хлебнул соленой воды.

– Желтый тигр! – заорали с берега его боевую кличку.

Синяя рюхито печально плавала впереди, качая рукавами. Харада подхватил ее, в очередной раз задумавшись: а не попросить ли поклонников звать его синим тигром? Желтого в Хараде не было… ну… примерно ничего, не считая отлива кожи, общего для всех в Ийтакосе. И, главное, Харада ненавидел этот цвет. Ненавидел особенно с того дня, как…

– Желтый тигр! Желтый тигр!

Ну… хоть не господин зверюга. Эта кличка, которой его обзывали пару раз, и всегда один и тот же человек, прилипнуть не успела, но и в памяти почему-то не сгладилась. Проклятье!..

Харада бегло обернулся на светлеющий в кровавых волнах труп змеюки, вздрогнул – в который раз порадовался, что опять дрался не с человеком, – а на следующем вялом гребке врезался во что-то теплое и мягкое. Ну, не совсем в мягкое, ребра у сестренки выпирали.

– Эй, осторожнее, дурень!

И все-таки Окида ухватила его за подмышки, помогла встать, и Харада понял, что наконец достиг дна. Вернее, дна он в каком-то смысле достиг, еще только став участником бесконечных найбидо. И все-таки… Стопы уперлись в гальку, Харада постарался распрямиться и ухмыльнуться пошире, но колени подогнулись, зубы стукнули за напряженными губами. Промерз, а пара ран и ушибов давали о себе знать.

Окида, ворча, обняла его за пояс и подставила плечо. Наваливаясь на нее и с удовольствием расслабляясь, Харада в который раз подумал, как потрясающе иметь такую сестру. Когда она росла, перед глазами ее – точнее, на страницах едва ли не единственной книги в доме – был необычный пример: легендарная иноземка, гирийская королева-воительница Орфо, жившая пятьсот лет назад. Окида мечтала о похожей судьбе, полной подвигов, приключений и невероятной любви. Не так чтобы дочь рыбака и плетельщицы водорослевых циновок имела шанс стать принцессой, но, так или иначе, сестра была одновременно тоненько-прекрасной, как лотос, и крепкой, как дубовая бочка, усиленная обручами из святого железа. Вот и сейчас она уверенно обхватила Хараду крепче и повела к берегу; коса ее, жидкая, но длинная, плыла следом. Бирюзовый кончик почти сливался с цветом волн. Харада отбросил назад свои мокрые патлы. Их кончики, обычно темно-темно синие, сейчас почернели.

– Украла? – не сдержавшись, игриво шепнул он в открытое, покрасневшее от промозглого ветра ухо Окиды. – Ну… барахло?

– Откуда ты знаешь? – шикнула сестра, не в смущении, скорее раздраженно, и пальцы ее укоризненно стиснулись у Харады на боку. – Дурень! Лучше бы за боем следил!

– Я следил, как мог, – честно уверил он.

Серьезно, его ранили от силы трижды, и все три раза шипастым концом хвоста, не зубами. Не придется даже высасывать яд из его ляжки, как было пару недель назад.

– Я вижу, – буркнула Окида, помедлила и все же довольно закивала. – Ага. Такая красивая, скоро покажу…

– Окида, знаешь, меня начинает это беспокоить. – Вряд ли сейчас было лучшее время для бесед по душам, тем более воспитательных, но Харада не сдержался. Впрочем, он трусил: даже смотрел не на сестру, а на толпу, в возбуждении подступившую к кромке океана; искал высокого юношу в рюкоги, расшитой водоплавающей живностью. – Ты… ну, это… неправильно!

– Можно подумать, правильно это! – Под водой она подло отдавила ему ушибленную в одной из атак ступню. Харада взвыл. – Слушай, братец, ради всех богов, не читай опять мне мораль. Каждый справляется с горем и гневом как может: ты дерешься, а я вот…

– Да лучше бы ты тоже дралась или хоть воровала кошельки, а не ленты. – Второе было шуткой, и Харада надеялся, что Окида поймет. Она досадливо оскалилась, но до ответа не снизошла. – Окида, драки… в драках хотя бы правда можно выплеснуть гнев. А на деньги из кошельков, представь себе, можно есть и оплачивать ночлег. Ты же…

Взгляд его, ища украденную ленту, заметался по одежде и прическе сестры, но, видимо, она спрятала трофей. Тогда Харада посмотрел на ее профиль: сморщенный узкий нос, сжатые губы, прищур в густой завесе ресниц… На виске вилась прядь, все с тем же градиентно-бирюзовым переливчатым кончиком. Эту прядь, как всегда, захотелось дернуть. Харада даже потянулся, но тут сестра развернулась к нему и осадила:

– А я собираю что-нибудь, чтобы наполнить свой мир. Дыру на месте мира. Уймись, ладно?

Они как раз вышли на берег, и Окида тут же разжала руку. Отпустила Хараду, с гордо поднятой головой шагнула в толпу, высматривая ставщиков, чтобы забрать долю, – и ноги отказали окончательно. Харада завалился на четвереньки, что не помешало отдельным восторженным девушкам закидать его монетками, а кадоку[12] – накинуть на плечи провонявшую рыбой, зато теплую дерюгу. Так повелось: найбидо были древней традицией, проводились часто, и «потешных» бойцов любили. А уж когда противником становилась какая-нибудь досаждавшая простому люду тварь, а не другой такой же крепкий бродяга…

Любопытные окружили Хараду, на разные голоса восторгаясь его ловкостью. Он отвечал невпопад: настроение попортилось. Чтобы никому не смотреть в глаза, он вяло наблюдал за происходящим в воде. Кобру выволакивала шестерка крепких юношей и девушек, еще несколько ждали с тесаками, готовые рубить тушу в куски – не тащить же целиком.

– На-ай, славно. Мальчик, поедим через часок или чуть поболе, змеятина – дело быстрое, – приятным поскрипывающим голосом сообщил кадоку.

Он все стоял рядом, кутаясь в песочный хифукими с бледной жемчужной вышивкой. Покачивался с носков на пятки; волосы, седые и тонкие, с уже едва заметным лазурным переливом на концах, трепал ветер. Харада рассеянно обвел старика глазами. Есть не хотелось, но ведь скоро захочется. Жареная рыба, немного риса или паровых булочек, острые овощи, хорошее сливовое вино – то, что, наверное, вернет присутствие духа.

– Угу, спасибо, – глубокомысленно ответил Харада, чтобы быть вежливым.

Змеюку уже разделывали прямо на гальке. А какой-то ушастый улыбчивый мальчишка с поклоном вернул ему окикунай, даже услужливо обтертый от крови. И пояс вернул.

– Расстара-аемся для тебя, больно славно бился! – Кадоку благосклонно улыбнулся.

Запахивая сырую рюхито и опоясываясь, Харада не сдержался:

– Может, и ничего, но ведь все самое интересное произошло под водой, откуда вам…

Старик рассмеялся, сухо, будто горох пересыпая, но по-прежнему тепло:

– По тому, что делает человек над водой, можно угадать мно-огое из того, что он сделает, оказавшись под ней. – Лицо все-таки чуть помрачнело, а взгляд скользнул с трудящихся над будущим ужином односельчан в сторону. – Намного сложнее что-то предсказать, если бой под водой начинается. Выныривает порой не человек – чудовище, а ты и не заметишь подмены…

Харада вздрогнул – и поплотнее закутался в вонючую дерюгу. А потом проследил за взглядом старика – и увидел то же.

Чудищ из-под воды. Людей из другой части Ийтакоса. Неважно, суть одна.

Канбаку, оккупационные полицейские Временного Желтого Императора Юшидзу, стояли у прибрежных скал. Трое, вряд ли все, кого прислали в деревню. Рослые, в черных канкоги[13], так не похожих на пестрые деревенские наряды. Старший, самый крупный, посмотрев на Хараду, ухмыльнулся. Зубы были не все. Улыбку Харада не понял – угроза, насмешка или скупое одобрение: «Хорошо дрался»? Плевать. Злила сама необходимость задумываться, факт, что кто-то может просто таращиться, обсуждать, и – точно ведь! – решать, можно ли вообще деревенским собираться. Если канбаку что-то не понравится, они могут и разогнать всех по домам. А если слишком понравится – отнять еду, пристать к кому-нибудь. Харада тихо зарычал, скинул дерюгу и распрямился. Канбаку интерес к нему уже потеряли, а он все думал о них.

– Перетираешь меж зубов злость, – заметил старик. – Не надо, на-ай. Зубы нужнее.

– Угу, – только и сказал опять Харада. – Пойду я… пройдусь. Поищу сестру.

– Пройдись-пройдись. – Кадоку мирно улыбнулся, после чего и сам, переваливаясь, засеменил прочь, к кромке океана, к разделываемой туше. – Дети мои, на-ай! Пощадите голову, череп украсит деревенские ворота! Кому сказал, осторожнее!

Харада не стал искать сестру – только еще раз пробежался по лицам зевак, высматривая обворованного юношу. Заметил тот уже подмену ленты? Слава богам… ушел раньше, а может, просто отвлекся, заболтался с кем-то и слился с толпой. Тогда, может, и не заметил пока. Нет, красавицу Окиду, даже если ловят, не тащат к ёрикан[14] и не бьют, а стоит заглянуть в ее невинные глаза – и многие сами готовы подарить стащенное. Тем более обычно это правда мелочи: глиняная дудочка, колечко, крохотная книжка. Один раз Окиду совсем занесло: стащила у ребенка из-под подушки молочный зуб! Оставила вместо него монету, но все равно… Харада вздохнул и, прихрамывая, двинулся сквозь толпу куда глаза глядят.

Нет. Он не смеет ругать Окиду. Все она сказала верно – каждый спасается по-разному. Она хотя бы дала зарок: больше не убивать. Может, и ему стоило вообще перестать махать кулаками? Тем более ни до одного настоящего врага ему не добраться. Да он уже не знает, кто ему враг. У него нет ни тайи[15]. Ни наместника. Ни императора. Никого нет.

Он уже собрался завернуть направо, к уютному костерку, над которым опрятная девушка в синей накидке поджаривала вперемешку редис, горох и молодую желтозубку[16]. Запах будил голод: а не купить ли кулек, час до ужина – много. И Окиду можно задобрить, когда найдется… Харада облизнулся, сделал шаг – и спиной почувствовал взгляд, от которого даже споткнулся на гальке. Может, всему виной была скорее ушибленная стопа, но… Харада предпочитал такое проверять.

Он обернулся. Худой юноша в черной рюкоги, расшитой серебристыми черепахами, стоял шагах в десяти и смотрел на него. Ветер трепал завязанные в хвост черные волосы, концы переливались не голубым, не лазурным, не бирюзовым – осенне-алым. Вот дрянь. Правобережный. Он тут вряд ли живет – и, если поднимет шум из-за ленты…

Получит по ушам. Вон какое лицо хрупкое, какие ручонки и щиколотки, а глаза как у печального оленя. Правда, на поясе, кажется, танадзаси[17], но… ха!.. это короткий меч, неуклюжий, да тут еще и широкий какой-то, дурацкий клинок, судя по размеру ножен… Кого им вообще убьешь?

Харада неприветливо осклабился, мотнул мокрыми прядями, поглубже сунул руки в карманы штанов – и, отвернувшись, устремился к огоньку, от которого вился сытный запах. Сердце отчего-то колотилось неровно, это сердило, но он продолжал улыбаться, надеясь, что улыбка не превратится совсем уж в безумный оскал. Отличный день. Победа в бою. Выручка. Еда. А кражи сестры все до одной удачны, удалась и эта. Что может пойти не так?

Когда он украдкой оглянулся еще раз, юношу в черном скрыла толпа.

Стол был что надо – в традициях дружной левобережной деревни, где всякая гулянка, по поводу и без, проходит под бдительно-добродушным взглядом кадоку, в его большом деревянном юдзёто[18] под загнутой голубой крышей, в шелковистых сумерках, пахнущих океаном. Золотое мерцание бумажных фонарей, паривших под потолком по всем углам, но не в центре комнаты, наводило еще больше чар. Только зайдя сюда с оживленно болтающими селянами, Харада поймал себя на щемящей тоске.

Ему не хватало такого – гвалта, рыжего тепла большого очага, пестрых светильников, наверняка сделанных ловкими руками жены или внучек кадоку. Не хватало самой возможности поесть не вдвоем. Не вглядываясь в мрачные глаза сестры, не играя весельчака за двоих, не озираясь в поисках лишних ушей. Смешно, еще весной он вообразить не мог, что будет так жить.

Каждый их с Окидой ужин в отряде был шумным, бодрым. И неважно, торчали они в казармах или выдвигались по мелким поручениям господина Никисиру; терлись боками в тесных помещениях или разваливались вокруг лесного костра. Окида, хохоча, ставила палочки на кончик носа, и накручивала на запястье косу, как веревку, и косилась украдкой когда вправо, когда влево, в зависимости от того, где в компании помощников сидел тайи Окубару. Всегда тихий, погруженный в себя и будто чуть нахохленный, но неизменно подмечавший, если кто-то без аппетита ест или не участвует в веселье, разговорах. Он редко участвовал сам, но – как только чуял? – неизменно понимал, чье молчание просто усталое, а чье – от тайной тоски или злобы.

Эти воспоминания, мысли выбивали из колеи. От яркого, чуждого уюта Харада на миг все-таки пожалел, что впервые – за несколько месяцев странствий! – принял приглашение кадоку. А ведь таких пиршеств, особенно пышных, если противником была какая-нибудь съедобная тварь, он оставил позади десятки. Но всегда было одно и то же: они с Окидой, забрав награду и долю от ставок, уходили в следующую деревню или городок. Или ночевали в рогэто[19], где вяло жевали ужин и шли спать. Харада и не настаивал на ином. Вот только с каждым днем он видел в их замкнутом горевании все меньше… смысла? Не так. Казалось, эту чашу – боли по тому, что не вернуть, – он не то почти допил, не то расплескал. Скоро из нее уже не получится черпать силы, чтобы, например, драться. Нужна другая.

Окида думала иначе – и, хотя ее тоже звали, не пошла. Харада догадывался, что она делает, если не легла спать. А легла она вряд ли – слишком красноречиво и злобно встретила факт, перед которым Харада ее поставил: «Ты как хочешь, но я иду есть со стариком и моими новыми поклонниками». «Поклонниками, – только и хмыкнула Окида, тряхнув головой. – Да не все на тебя даже ставили!» И плевать. Что, зря он пристукнул змеюку? Обычай поедать убитых чудовищ вообще-то ему нравился, и сейчас, оглядываясь на проделанный путь, он сожалел о том, скольких странных тварей не попробовал, довольствуясь жидкой рисовой лапшой с осьминогами.

В общем, Харада сам не знал, на чем – на любопытстве, на голоде, на тоске, на злости? – но он принял приглашение кадоку и перестал раскаиваться, едва вслед за всеми плюхнулся на мягкую, вышитую водорослями подушку на полу. Громадный низкий стол вместил тридцать человек, но главное – он был с круглой вертящейся серединой, где и выставили щедрые угощения. Змею приготовили в пяти видах: мясо в медовой заливке, жареная кожа, панированные плавники, салат с печенью, салат с сердцем. Нашлось место и креветкам, и маринованным чаячьим яйцам, и острой морской капусте с грибами, и паровым булочкам с вишней, и жареному редису. А когда открыли сливовое и рисовое вино, тоска и вовсе забылась, Харада не заметил, как его втянули в болтовню. Кадоку, посадив его рядом, подробно выспрашивал, где он успел побывать, кого побеждал, с чем связано единственное его собственное правило – Правило Милосердия, то есть то, что он не убивает противников-людей.

– Не достаточно ли уже смертей? – только и спросил Харада.

Повисла задумчивая тишина, а потом спешно – слишком спешно и неестественно – заполнилась прежним гвалтом. Харада не злился, он сам не желал подобное обсуждать. Достаточно было того, что за столом ни одного человека в черной канкоги.

– Прекрасное правило, славный Харада, на-ай, – сказал кадоку, и они одновременно осушили пиалы. – Может, и мир был бы славнее, если бы все люди делали это – придумывали себе правила, следовали им… Далеко не уедешь на одних Правилах богов.

Пиалы они наполнили уже в шестой раз, так что за языком старик, похоже, не следил. Харада тоже не особо, но даже он чуть не подавился креветкой: такое про высшие силы!

Мир жил так, как жил – много, безумно много веков. И не выжил бы, если бы в древности неотесанные племена с соседнего Западного континента не дерзнули забраться на Святую гору, найти там разные волшебные вещицы и обратить на себя любопытные взоры богов. Это боги помогли людям поумнеть во всем – от разжигания огня до строительства государств. Боги же сделали так, чтобы часть людей рождалась с метками, делающими их сильнее, умнее или талантливее прочих. Так появились волшебники, садовники, целители, законники, изыскатели… многие. Метки проявлялись с рождения, в виде небольшого черного символа под левой ладонью: у волшебников – горящая стрела, у садовников – цветок, у изыскателей – глаз. Метки упростили жизнь, но одаренность имела последствия. Когда люди стали дерзить богам, боги придумали Правила – железные законы мира, карающие нарушителей. Волшебников – за то, что предки их возгордились и взбунтовались, – обрекли рано или поздно сходить с ума от сил. Правителям запретили оставаться у власти больше двадцати лет и короноваться с грехом за плечами, ослушавшийся тут же лишался жизни: под ним вспыхивал трон, сжимала его череп корона или прямо с небес обрушивалась молния. Выброшенный хлеб влек неурожай на поле, плевок в колодец – череду неудач, а как важно для Правого берега Ийтакоса было вовремя благословлять самоцветные вишни… Все жили в бездне запретов. И это неплохо работало: как иначе люди, расплодившись на трех материках и архипелаге, не поубивали друг друга за века сосуществования? Но Хараде все чаще казалось: этого уже мало. Мир летит в пропасть, Правила дырявы, им больше не сдержать некоторые несправедливости, а горные боги подзабросили свою… игру? Или что? И пока каждый человек не научится создавать правила сам для себя, хорошего не будет.

Поэтому он и цеплялся за свое правило: бои боями, зубы выбить можно, пару костей сломать… что ж… – но отнимать жизнь ради потехи толпы? Нет, только поединки до потери сознания или с чудовищами. Бои насмерть ценились, получить за победу в них Харада мог сумму покруглее, но он сразу это отверг. Он убил слишком многих, пока был рядовым, асигару, – особенно в Братской Бойне. Каждая из тех смертей имела хоть какой-то смысл – по крайней мере, он раз за разом твердил себе это, чтобы сравнительно спокойно спать. Или… не имела? Ведь они проиграли, а их отряд, как и большая часть армии Левого берега, перестал существовать.

Кадоку смотрел счастливо, пьяно и улыбался во весь рот. Хараде вдруг стало душно, тошно – и, чтобы от него отстали, он тоже притворился пьяным: икнул и завалился лицом вперед, на собственные скрещенные руки. Старик сочувственно цыкнул и, потеряв к такому слабаку интерес, заговорил с другим соседом. Харада, вспотевший, объевшийся и давший мыслям подернуться теплым туманом, сидел, не разгибаясь, и речи вокруг казались ему гулом волн. Не хотелось шевелиться. Он едва заметил, как совсем перестал улавливать отдельные слова, едва заметил, как у левого плеча стало свободнее: грузный кузнец, сидевший слишком близко и вонявший чесноком, ушел или пересел. А потом Харада просто заснул.

Он продрал глаза уже в потемках. Ого, как сидел, так и сидит. Не свалился мешком на пол, не вскочил в какой-то момент и не снес половину блюд, не начал петь так, что посуда полопалась. Мир и покой. За столом и у стола сопели еще десяток гостей, храп стоял и за ближайшими расписными перегородками, справа и слева. Дверь была раздвинута – заходи кто хочешь, тащи что хочешь! Неразумно, учитывая засилье канбаку с гадкими улыбочками. То есть понятно, старик по Правилу Гостеприимства не мог просто вышвырнуть нажравшихся гуляк на холод, иначе следующие же гости разнесут его дом в приступе насланного богами помутнения… И все же… Харада снова вспомнил канкоги – волосы без цветных кончиков и желтые глаза: полицейские прибыли явно из Центра. С одной стороны, лучше, чем немытые шавки Правого берега, с другой… жадные, развращенные ублюдки, которым лишь бы посмеяться над доверчивым нестоличным людом. Харада укоризненно щелкнул языком, подумывая встать и закрыть дверь или, еще лучше, выйти проветриться: голова гудела. Но сначала…

Он ведь проснулся не просто так. Его кто-то разбудил. Опять взглядом. Боковым зрением Харада подметил, кто это, сразу, и потому даже поначалу не удостоил наглеца вниманием. Главное, что не большеглазый придурок в рюкоги с черепашками. Всего лишь какой-то сопляк.

Он шнырял здесь и на пирушке – прилизанный мальчишка лет тринадцати с бирюзовыми, как у Окиды, концами волос и такими же глазами. Подносил блюда, забирал грязные, обновлял напитки. Судя по тому, как все смотрели сквозь него, отвешивали тумаки за неловкость и посмеивались над большими ушами, парень просто нанялся на вечер. Почему не сбежал домой, едва все повалились спать? Будто тут весело. Харада вспомнил, как самого его отвращали в детстве «потешные» и ярмарочные пирушки. А вот Окида их любила, всегда оставалась допоздна и собирала похвалы своей красоте и веселости. Это сейчас они поменялись местами, и…

– Чего пялишься? – Вырвавшись из очередной мрачной мысли, Харада пятерней зачесал волосы назад и развернулся. Мальчишка сидел по правую руку, на расстоянии, которое покрыл бы задом тот громадный кузнец, и не сводил с Харады внимательных глаз. Будто оценивал что-то. – Эй! Малек! Я с тобой разговариваю, ты язык проглотил?

Он не потупился, не кинулся извиняться, как делал весь вечер, получая тычки и смешки. Смотрел упрямо, а темный платок закрывал нижнюю половину лица. Такие носили чаще на дальнем Диком континенте. Там вообще одевались странно: в спряденные из травяных волокон накидки и в волосы вплетали какую-то дрянь – кости, раковины, бусины. Но мальчишка был местным. Хм. Платок Харада приметил и на пирушке, но решил, что это способ приглушить густые запахи: пищи, пота, пропитанной едким противопожарным составом фонарной бумаги. К слову о фонарях… один, в синей рисовой обертке, все еще горел в дальнем углу у мальчишки за спиной. Фигурка его казалась окутанной голубым водным маревом.

Мальчишка моргнул – и подался ближе, прижимая палец к губам.

– Надо поговорить, Желтый Тигр, – тихо, но без тени робости сказал он и поднялся.

– Э-э-э, – протянул Харада, озадаченно шаря по мальчишке взглядом, ища оружие.

– Я не трону тебя, не бойся, – бросил он.

Не сдержавшись, Харада шумно зафыркал:

– Чего?..

Мальчишка был ему по грудь, весил явно мало. Приглядевшись к темной, без рисунков рюкоги с широким поясом, он обратил внимание на тощие перемотанные ноги и руки. Такие обмотки носили иногда армейские разведчики – асиноби – и кулачные бойцы, но чаще те, у кого просто не хватало денег на утепленную одежду. Мальчишка ничего не ответил, только сделал плавный, почти изящный жест: «За мной». Харада сощурился. Нет, его вряд ли убьет это юное недоразумение, и он, конечно, сам хотел выйти подышать – или вовсе покинуть дом славного кадоку. Окида там, наверное, уже взбесилась…

– Денег нет, сестра забрала, – все же сообщил он. – Нечего красть.

Мальчишка хмыкнул, а когда обернулся, подначки вдруг застряли у Харады на языке. Разбились об умоляющее и упрямое выражение в блеснувших глазах.

– Ты очень нужен мне, Харада Сэки, – вкрадчиво проговорил мальчишка. – Если бы я мог, я бы скорее заплатил тебе, чем ограбил.

Харада, вздохнув, поднялся и переступил с ноги на ногу. Он все еще колебался.

– За что?

– Я искал тебя и твою сестру несколько недель, – вместо ответа сказал мальчишка и, обувшись в самые простые рюсёгэ[20] на низеньких пробковых платформах, выскользнул за дверь.

Харада еще раз огляделся, прислушался. Храп и сопение звучали на тех же нотах, на тех же расстояниях – что ж, хорошо. Мальчишка не совсем дурак, раз испугался лишних ушей. «Ты мне нужен…» Харада задумчиво обшарил взглядом грязный стол. Никакой воды, зато во дворе колодец, тоже ведь повод выйти. А заодно… ладно, можно и поболтать.

Но что если канбаку?..

Харада выругался, отмахнулся сам от себя, затянул пояс, который ослабил, пока обжирался, и все-таки направился на улицу. Мальчишка ждал за крыльцом. Фигур в канкоги поблизости не было – это первое, в чем Харада удостоверился, хоть и понимал: смотрятся его оглядки нелепо. Еще нелепее звучало то, что он сказал – но, увы, такова его новая жизнь.

– Малек, если шавки трутся тут и только и ждут, пока я ляпну что-то лишнее… я сверну тебе шею быстрее, чем они подбегут.

Мальчишка вздрогнул в отвращении. Нахмурился. Обхватил себя за плечи и уставился опять в упор. За спиной его сонно шелестел густой кустарник с какими-то поздними белыми ягодами.

– Это не трусость, это благоразумие, – под острым взглядом уточнил Харада, но получил только равнодушный кивок. Ни «Хорошо пошутил», ни «Ты слизняк».

– Ясно, – только и сказал мальчишка. – Понимаю. Я тоже их опасаюсь.

«Опасаюсь» – не «боюсь»… Это скорее мог бы обронить взрослый, уже знающий ту самую грань между благоразумием и трусостью. Харада опять попытался приглядеться к юному лицу, но мальчишка повернулся так, чтобы на острый профиль падала тень, и опустил подбородок, а платок натянул повыше.

– Принесешь мне воды? – тихо, уже миролюбивее попросил Харада и кивнул вперед: – Туда, к воротам. Я подожду тебя там.

В том, чтобы дать поручение ребенку, не было ничего зазорного, и все же неожиданно Харада ощутил неловкость. Ощутил он и беспокойство: а не опасно ли брать питье из этих рук? Нужно смотреть внимательно, как мальчишка будет доставать ведро. И одновременно нужно ведь, пройдя к воротам, проверить, нет ли там и вправду притаившихся канбаку.

– Да. – Мальчишка пронзил его еще одним взглядом, лишенным красок, и покорно пошел за водой. Только брови приметно хмурились. От досады, смущения, беспокойства?

Харада двинулся по каменной дорожке вперед, быстро достиг ворот и, убедившись, что улица пуста, принялся наблюдать за колодцем. Мальчишка достал ведро намного ловчее, чем возился с посудой в доме, не облился – даже уже наполняя ковш. Вскоре он подошел и протянул посудину:

– Вот, к твоим услугам.

Харада, усмехнувшись, качнул головой:

– Сначала сам.

Мальчишка мог и заранее принять противоядие от того, что подлил сюда, но вряд ли: дорого, шумно, глупо так суетиться ради смерти рядового. Да и ничего подозрительного Харада не заметил. Мальчишка ненадолго опустил платок, сделал из ковша несколько больших глотков и, лишь вернув маскировку на место, вопросительно вскинул глаза.

Харада кивнул:

– Так-то лучше.

Напившись и вытерев губы, он опустил взгляд снова. Мальчишка ждал молча. Какой покладистый… или дело в чем-то еще? Харада нахмурился, протянул руку – и, жестом запретив дергаться, снова спустил к его горлу вылинявший платок. Стоило запомнить, как таинственный бродяжка выглядит. Тонкий рот, твердые скулы, две родинки у носа и шрам на правом виске, эти смешные уши… Вид усталый. Будто с удовольствием бы упал да уснул.

– Как тебя зовут? – настороженно, но мирно спросил Харада.

– Мэзеки, – невыразительно произнес мальчишка, теребя платок, но не спеша снова прятаться – скорее всего, устал дышать сквозь тряпку. Имя ему не шло, но Харада не стал это озвучивать. Окиде тоже не подходили ее нежные журчащие гласные, но, едва услышав об этом, она начинала драться. – Мэзеки Гото. – Тонкая рука забралась под ворот, вынула цепочку и показала: там качалась крошечная золотая подвеска-раковина. Похожие – раковины на Левом берегу, цветы вишни на правом, хризантемы в Центре – носили приближенные императора и наместников, эти регалии выдавались лично. Остальных святое золото, добытое на горе богов, обжигало. Прежде чем Харада, вспомнив, как мечтали о такой подвеске многие его товарищи, что-то переспросил бы, Мэзеки объяснил сам: – Я косё твоего настоящего господина.

Косё… Господина?

Харада, который в этот миг опять пригубил воду, едва не сплюнул ее, не то от злости, не то от омерзения. Хмыкнул, заставил себя собраться и лишь покачал головой, всучая ковш обратно мальчишке. Грубовато: тот даже пошатнулся.

– Ты что-то попутал, малек. Нет у меня никаких господ. – Горечь во рту никуда не девалась. Харада вздохнул и, думая, что она уйдет со словами, закончил: – Ни тайи. Ни наместника. А Желтую Тварь я ненавижу.

Стоило обернуться, прежде чем произносить последнее: вдруг канбаку подошли именно теперь? Но Харада не стал. Во-первых, опять выпятил бы… благоразумие. А во-вторых – проклятье, как же он устал! Устал ходить вприглядку, словно псина, в которую вот-вот непонятно откуда швырнут камнем, устал озираться, прежде чем войти на рынок или в переулок. Устал от липнущего к зубам и подошвам «Как бы чего не вышло». Устал давиться своей… как это называют на Западе… такое умное, длинное слово? Амнистией, вот – жаль, родного варианта нет. Но Временный Император Юшидзу Ямадзаки, Желтая Тварь, чтоб ему собственный меч в задницу вошел, любит иноземные слова. И когда король арканцев – или как там звать жителей бывших провинций бывшей же Гирии – дружески посоветовал Желтой Твари, только-только разгромившему под столицей наместника Никисиру, помиловать сломленные ошметки его армии, Желтая Тварь неожиданно согласился. Но простое «помилование» превратилось в хлипкую «амнистию». Харада уже почувствовал это: только из его отряда, где выжили дюжины три, к осени осталось… двадцать человек? Да, двадцать, считая их с сестрой. Остальные утонули, упали под колеса телег, погибли в найбидо, отравились или угодили под арест за пару резких слов о власти. За слова и мирных-то сажали… а не сажали, так обирали до нитки. И на что может рассчитывать воин, посмевший сказать, что Желтая Тварь не должен был плюхать тощую задницу на трон?

Нет, никакого милосердия. Только амнистия.

– Наместник Левого берега, Никисиру Ямадзаки, в стране. – Хараде показалось, что горькие мысли отравили его слух. Ну не мог же он это услышать? – И его семья – тоже. И я пришел просить помощи в их спасении.

Харада оцепенело молчал несколько секунд, а мальчишка, потупив усталые глаза, изучал воду в ковше. Легонько качал его, перекатывая волны; в темной ряби плясали звезды и луна, плясало и отражение, бледное, какое-то затравленное. Харада, опять чувствуя сухость в горле, смотрел на это ожесточившееся лицо. Смотрел на звезды, смотрел сквозь них и видел даже присохший листок на дне. От очередного качания он оторвался и, кружась, устремился к поверхности.

– Чушь, – наконец пробормотал Харада сквозь зубы. Ноги дрогнули, заныли, казалось, разом все свежие раны и ушибы. – Нет. Я точно знаю. Наместник сбежал.

– В Маджедайю? – Мальчишка… Мэзеки поднял глаза так резко, что Харада почти обжегся. – А. Ну да. Разумеется. – Он осклабился. – Асигару героически вынесли его, раненого, с поля боя, загримировали в старика и помогли добраться до ближайшего порта. А той же ночью к его особняку в провинции Экито приехала черная карета, из нее вышли верные бесшумные асиноби, забрали наместницу Юкино, принца Асагао и принцессу Джуни, доставили туда же и… – Мэзеки рассмеялся. Ледяной смех, как и слово «опасаюсь», не мог принадлежать ребенку. – Гладко звучит, Харада Сэки, вот только скажи-ка, помнишь ли ты, твоя сестра или кто-то из соратников лица тех асигару? Или тех асиноби? Хоть кто-то их знал? Ел с ними у одного костра?

Харада, едва это осознавая, медленно шагнул назад.

– Что… никто? Во всей вашей уцелевшей горстке из разных отрядов? Ты ведь узнавал, я уверен. А не ты, так сестра.

Кулаки сжались, лопатки уперлись в створки ворот. Снова заныли раны, другие. Весенние, глубокие, кое-как зажившие, но на деле вросшие в плоть, как полосы в шкуру тигра.

Никисиру Ямадзаки, наместник Левого берега, средний брат в правящей семье, был предан сестре, императрице Сати. При ней Ийтакос расцвел: Сати, пусть рано взошла на трон и получила в наследство беспорядок и безденежье, одолела их. Она сияла, трудилась и не унывала, старалась такой же воспитать дочь. Увы, несмотря на метку мадзи – а может, как раз из-за нее, – принцесса Рури росла слабой телом и духом. Плохо показывала себя в учебе, танцах и искусстве боя, грубила взрослым, и неважно, прислуге, знати или иноземным королям, едва они отнимали внимание родителей. Часто злилась и плакала, отчего комнаты превращались в руины. Других детей у Сати не родилось, так что принцессу берегли как прихотливый цветок. Не уберегли. Может, окончательно сгубила ее смерть любимого отца – императора Акио, может, тяготы взросления, но минувшей зимой, в праздник Сердцевины, метка вырвалась из-под ее контроля. Пугающе рано: чаще мадзи сходили с ума после тридцати, а то и сорока. Девочка убила мать, свернув ей силой взгляда шею, лишь чудом не тронула никого больше – ее вовремя зарезал младший дядя. Юшидзу Ямадзаки. Так он говорил, и ему верили.

Пока он не явил настоящее лицо.

Законным престолонаследником был господин, но, подавленный горем, он уехал на свой берег. Трон занял Юшидзу – и не отдал, когда господин собрался с силами. На великий праздник весны, Благословение Вишен, он прибыл, но провел его… как император, правобережным наместником же выбрал дальнего родственника. Он был не вправе все менять, ни с кем не советуясь, да еще перед цветением, – и поплатился. Многие плоды не завязались. Больше – не вызрело или опало. И господин объявил ему войну, потому что осознал наконец циничную ложь. Беда пришла к Сати и Рури не случайно. Не сама.

Пока Юшидзу был временным императором, когда станет постоянным, – никто не знал. Его не могло покарать Правило Безгрешности – ни за неурожай, ни за убийство. Наместники короновались наравне с императором и не проходили обряд повторно, если занимали его место. Знак уважения. Доверия. Равенства. И одна из тех самых дыр в Правиле, которая все и погубила.

Уже сейчас Желтая Тварь начал реформы, одна разрушительнее другой. Армию он увеличивал втрое – мол, иначе Маджедайя, соседняя страна, где Ийтакос докупал продовольствие, пойдет войной. А Левый берег из морского региона собрался переделать в земледельческий – чтобы меньше зависеть все от той же Маджедайи и тем более других континентов. Он требовал за год перекопать каменистую, скудную почву. Посадить там вишню, и так заполонившую две трети Правого берега, – наверное, чтобы зарабатывать больше ее продажей. А всех, кто провел жизнь, ловя рыбу и жемчуг, добывая соль, прядя морской шелк[21] и плетя циновки из морского тростника[22], – обязать к уходу за деревьями и работе на полях. Так он «уравнивал». То есть прямо говорил: «Вы, левобережные, трудитесь меньше, я это исправлю». Зато Центр, место обитания знати и полиции, он оставлял свободным от черного труда.

И вот армия Левого берега пошла на Юшидзу – и проиграла: вокруг него объединились и элитные войска Центра, и Правобережные. Разгромленный наместник – по крайней мере, так утверждали и Желтая Тварь, и все вокруг него – с семьей покинул Ийтакос. Растворился в иных краях, бросив верную армию. С убежденностью в этом Харада вслед за товарищами и продолжил жить, когда оправился от ран. Последний бой, полный крови, пыли и… и чего-то, о чем он старался не думать, все еще приходил в зыбких воспоминаниях.

Что же теперь?

Мальчишка продолжал скалиться, жутко и жалобно сразу, не сводя с Харады поблескивающих глаз. Наконец потупился и без слов протянул назад ковш.

– Вид у тебя – будто вот-вот в обморок упадешь.

– Откуда ты-то знаешь? – выдохнул Харада, забирая воду. – Для участия в боях маловат.

Он сам не понимал, что хочет услышать. Лишь бы мутный осадок из страха, злости, сомнения, надежды улегся – и осталось что-нибудь одно.

– Да пошел ты, – просто отозвался Мэзеки. В уголках его рта виднелись морщинки – так сердито он поджал губы. – Говорю же, я – косё. Самый приближенный к господину Никисиру и господину Асагао человек. Первый был мне отцом, второй – братом. И когда… их… – он запнулся, – когда забирали их, забрали и часть приближенных лиц. Служанок, меня…

– Куда? – Харада все не пил. Тошнота раздулась в груди и горле, словно перепуганная рыба-шар. – И кто были те…

Он теперь сам запнулся, уставился не на мальчишку, а в ковш.

Он, обычный асигару, не видел, как что-то, чем воспользовался против брата и левобережной армии Желтая Тварь, показалось совсем близко. Оно, оглушительное и жуткое, смяв несколько передовых отрядов, просто ринулось к нему снизу, а Харада едва успел поднять окикунай. На ногах, груди и глотке что-то сомкнулось, хрустнуло несколько суставов, и он потерял сознание. Пролежал долго. Очнулся, уже когда его нашла и, по ее словам, выкопала Окида, окровавленная и трясущаяся. Харада, даже не поняв, что «выкопали» его в прямом смысле, тогда сглупил, решил, будто она напугана из-за него, и заверил, что он в порядке, но Окида впилась в него, тряхнула и выдавила: «Тайи убили. Всех убили», – после чего сползла на землю и заплакала. Харада осмотрелся. Людей на ногах и правда было мало – все в крови, грязные и оцепенелые. Тогда он еще многого не понял: ослаб, плохо соображал. Ему и в голову не пришло ставить под сомнение услышанное: что наместник спасся, что какие-то воины – волосы с синими кончиками, значит, свои – унесли его из-под града стрел, прочь от беспощадной силы. Он даже обрадовался. Потом – когда заговорили о бегстве – обозлился, тем больше, чем настойчивее скребла мысль: подобная низость совсем не в характере наместника. Своих он не бросал. Теперь же…

– Я не могу сказать тебе точно. – Мэзеки снова поймал его взгляд и скрестил руки на груди. – Если нужны имена и прочее. Это и неважно, просто знай: у Юшидзу всегда много запасных планов. Эти воины – кто-то из ваших перебежчиков или изначально не верных Никисиру левобережных. Кто-то, кому приказали ждать момента, чтобы в пекле боя перехватить его. А потом и…

– …семью, – горько закончил Харада и прочел на лице мальчишки благодарность. Судя по тому, как побелели костяшки сжавшихся пальцев, говорить ему становилось тяжелее. – Страшно было… да?

Мэзеки помрачнел, открыл рот, но через мгновение кривая улыбка вспыхнула на его губах: мол, не нужна мне твоя жалость, дурак. Харада и сам услышал, как мягко и хрипло прозвучал его вопрос, смутился и скорее глотнул воды.

– Я давно мало чего боюсь, – снизошел до ответа мальчишка и вздернул нос. – Не просто так я единственный сбежал из Красного дворца. Не попался. Не подох в канаве. Я воин.

– Воины тоже боятся, да и в канавах мы умираем нередко, – вяло напомнил Харада, но Мэзеки не заинтересовало это уточнение.

– Пусть так, но сейчас не до страхов, – отрезал он и склонил голову к плечу, на лоб упала длинная черная прядь. – Отвечай мне: поможешь?

«Отвечай». Вот так просто потребовать от едва знакомого человека немедленного «да» или «нет»? Не объяснив мотивов, не предложив плана, в конце концов, не посулив что-нибудь? Харада, конечно, понимал: мысли о последнем, когда в опасности страна, – удел жадных соседей-маджедайцев, но все равно было как-то… не неприятно, странно. Чтобы лопоухий мальчишка, покорно носивший ему воду, теперь гордо прожигал взглядом? Захотелось сбить с него спесь.

– А ты умом в темнице, или где там вас держали, не повредился? – вздохнул он. Мэзеки нахмурился. Цокнул языком, потеребил край платка. – Допустим даже, что я тебе верю, но начнем-ка с простого. Почему ты искал именно нас с сестрой? Почему решил, что мы захотим глупо умереть, пытаясь подлезть к Желтой Твари? Верных баку у господина было…

– Немало, да, – перебил Мэзеки. Он не сводил с Харады глаз. – Но почти все живут тише рыб в донном иле. Вы – громкие. Значит, злитесь и печалитесь. Значит, в вас больше решимости.

Харада снова опешил, даже не сразу нашелся с ответом. Проклятый ребенок… Похоже, наместник хорошо его воспитал. Для выводов подобного толка нужен ум.

– Я ведь наблюдал за разными асигару, асиноби, бродячими мечниками, – ровно продолжил Мэзеки. – Даже за отдельными кандзё[23] и ёрикан. Думал и в сторону сброда вроде кулачных бойцов. – Он вздохнул. – Но я кое-как разбираюсь в людях, Харада Сэки. Все, кого я видел, либо слабы, либо недостаточно храбры, либо пытаются ускользнуть от тьмы, которая сгущается вокруг нас, вместо того чтобы смотреть ей в глаза. Я понимаю, как вы пострадали в Братской Бойне. Но понимание пониманием, а мне это не подходит. У меня… у нас будет только один шанс.

Харада молчал, рассматривая его в ответ. Хмурые брови, поникшая голова. «Я разбираюсь в людях…» Скажи это другой ребенок, и Харада бы захохотал и посоветовал хоть первых усов дождаться. Но тут язык не повернулся. Представилось, как вот этим самым бирюзовым взглядом он следит из кустов или толпы за бывшими Харадиными товарищами по службе. Оценивает. Нет, не ребенок, чудовище! Жуть. Вроде бы муж той самой Орфо, легендарный гирийский король-врач Эвер I, был как раз не человеком, а странной и тоже очень проницательной тварью из мира богов. Только тварей вдобавок к Желтой сейчас и не хватало.

– Мне не нужно много людей, – опять заговорил Мэзеки. Сунул руки за пояс, качнулся с носков на пятки. – Двое-трое, если по пути встретится еще кто-то сильный и готовый. И, разумеется, господин не останется в долгу. За спасение…

– Правильно ли я понимаю… – оборвал Харада быстро и, как он сам услышал, нервно, – что ты хочешь их вывезти из… города, получается? И все-таки помочь им покинуть страну?

Глаза Мэзеки расширились, рот опять дрогнул в улыбке – недоброй, обнажающей клыки. Он, щурясь и качаясь, плавно мотнул головой. «Мало». Усилившийся ветер зашелестел и травой, и его волосами, и волосами Харады, хлестко кинув их на лицо.

– Ты хочешь убить Желтую Тварь. – Харада понял, что лучше произнесет это сам. – Убить или хотя бы свергнуть! Чтобы твой господин или кто-то из его детей занял трон!

– Да, – просто отозвался Мэзеки. Поднял руку, медленно убрал за ухо прядь. – Да, только так мы все будем в безопасности и страна перестанет катиться на дно. Может, тогда-то боги вспомнят о своих обязательствах и не дадут больше никакой крови пролиться.

Обязательства. Боги. Харада вспомнил пьяную болтовню с кадоку. Мальчишка нес что-то в том же духе, еще наглее. Все в мире уже поняли: у богов Святой горы нет перед людьми обязательств. Есть легкое любопытство, выливающееся в редких схождениях с заснеженного пика, и не во плоти, а в форме либо знамений, либо Правил. Беречь, жалеть, ободрять? Это давно не к богам, да и тысячи лет назад было редкостью.

– Юшидзу Ямадзаки совершил зверство, – упрямо продолжил Мэзеки. – Против семьи, народа… Если бы ему предстояло короноваться, тиара раздавила бы ему голову, как всем убийцам и предателям, кто пытался занять троны. Но он уже коронован. – Кажется, Харада услышал, как скрипнули у мальчишки зубы. – И продолжит делать что захочет. И не пять лет, оставшиеся от срока наместничества, а все двадцать – потому что, когда наместник берега вынужден занять трон Центра, действует, как ты, наверное, знаешь, Правило Обнуления. И боюсь, – опять он вскинулся, – времени немного. Юшидзу может убить нашу семью когда угодно. Его решения очень порывисты.

Харада кивнул – а что оставалось? И правда… что с того, что господин здесь? Радость быстро сдулась. Да лучше бы, раз такое дело, вправду сбежал! Долго живым он не пробудет.

– Ох, малек. Мне… жаль.

Мэзеки смотрел молча, натянутый как струна. Лицо побелело, потускневшие глаза казались провалами, а в них тлела боль. Харада осекся. Речь об отце этого косё, пусть не родном, и о людях, которых он считает семьей. Легко вообразить, какие ужасы крутятся в его голове.

– Дай мне воды, пожалуйста, – наконец сдавленно попросил Мэзеки и, забрав ковш, почти залпом допил оставшееся. И все же закончил: – В общем, не стану лукавить. Я очень за них боюсь. Хотя… – он чуть оживился, – если разобраться, даже во время публичной казни нам можно будет найти неплохие возможности для…

– Кстати, о возможностях для атаки, – поспешил подхватить Харада. – Я, знаешь, проникся тобой, я потрясен и малодушно рад, что господин нас все-таки не… – Он помотал головой, сердясь на себя за косноязычие. – Ладно, не рад, просто мое разочарование в людях чуть уменьшилось. – Вздохнув, он потер лицо: ужасно не вовремя, но клонило в сон. Тело требовало отдыха, а не захватывающих бесед о грядущем убийстве Желтой Твари. – Ох, неважно… я просто хочу узнать, план-то у тебя есть или сплошные детские мечты?

Мэзеки не огрызнулся, но поморщился, и Харада укрепился в обнадеживающей мысли: все-таки нет, ребенок. Вот, например, не любит, когда в отношении него используют слово «детский».

– План есть, – ровно ответил он. – И твоя сестра, к слову, нашла его неплохим.

– О, отлично, и что… – Харада осекся. Да, соображал он уже туго, некоторые вещи доходили с опозданием. – Стой! – Глаза полезли на лоб. – Что? Окида?..

То есть он успел поговорить с ней?! Наверное, пока Харада дрых. И теперь Окида… она…

– Мы выдвигаемся на рассвете, – так же невозмутимо, будто говорил «На небе светят звезды», сообщил Мэзеки. Харада продолжал на него таращиться. – Что? Если тебе интересно, она согласилась почти сразу. Не выспрашивала то одно, то другое, как ты.

– Она рехнулась? – вспылил Харада и спешно прикусил язык. Он так не считал, но сдержаться не смог. Мэзеки ядовито поднял бровь. – Нет, нет. Не смей ей это передавать.

Мэзеки только дернул плечами. Харада переступил с ноги на ногу, покрутился, выглянул за ворота и, убедившись, что канбаку поблизости по-прежнему нет, схватил мальчишку за локоть.

– Что ты ей пообещал-то? – От волнения он не понизил голос, а дал петуха. Спохватился, прокашлялся. Мэзеки выжидательно молчал. – То есть… я…

– Месть за любимого человека, в первую очередь, ну и по мелочи, – сжалившись и не дав дальше кудахтать, сказал мальчишка.

– За любимого… – Харада хлопнул себя по лбу. Нет, нет, не думать сейчас еще и об этом. Потом надерет сестре уши, если она не убьет его первой. – И это знаешь. А про меня что знаешь?

Мэзеки опять ухмыльнулся, глаза блеснули.

– А в тебе нет ничего особенного, кроме сносных боевых навыков, Харада Сэки. Поэтому тебя, думаю, устроят справедливость, награда и какая-нибудь должность в будущей армии.

– Мелюзга, – прошипел Харада. И не скрыть: задел его этот тон. – Во мне? Нет ничего?

Мальчишка молчал. Ему, похоже, неинтересно было такое обсуждать. Равнодушно позволяя ворчать, он пялился Хараде в лицо и терпеливо ждал того, за чем и сунулся. Ответа.

– Слушай… – Харада шумно выдохнул и разжал хватку. Мэзеки, скривившись, поправил смятый рукав. – Я вижу, ты ловкий верный парень, которому, похоже, совсем терять нечего. Да? – Мэзеки без промедления кивнул. – Ясно. Нам, в общем, тоже. И Окиду я понимаю, и удерживать не стану, да и не смог бы, раз ты уже ее заполучил. Но…

– К слову, – невозмутимо перебил Мэзеки и покрутил в руках пустой ковш, – она для моего плана нужнее, чем ты. Тебе куда проще будет найти замену по…

– Так, стой! – Харада потерял терпение. Не церемонясь, он отнял ковш и замахнулся, думая слегка стукнуть мальчишку по макушке. Тот заблокировал руку поставленным, крепким захватом. Недурно. Харада вздохнул снова, кивком показал, что передумал, и, когда тонкие пальцы разжались, сам понес ковш к колодцу. Мэзеки пошел за ним. – Я имею в виду… если уж ты меня зовешь на такие дела, так уважай хоть немного, а? Ты будто совсем не умеешь чтить старших, хотя тебе подобает.

– Если уж ты, – это походило на шум ветра, но того, который не просто гнет траву, а еще ломает ветки, – поклялся быть верным наместнику до самого конца и ненавидишь Желтую Тварь, так принимай решение хоть чуть-чуть побыстрее, а? Ты будто совсем растерял настоящий дух воина, пока тешил людей на ярмарочных боях, хотя тебе…

– Ничего я не р-растерял! – рыкнул Харада, поборов порыв все же его стукнуть. Надо же так передразнить! – Но подумай сам! Ненавидит Желтую Тварь бо́льшая часть жителей моего берега, и, уверен, кое-кто на Правом, и, еще более уверен, кое-кто в Центре, но много ли смельчаков готовы бросить ему вызов? А ты вот так просто хочешь, чтобы я подорвался.

– А чего хочешь ты? – Они дошли до колодца. Харада, ворча, принялся выискивать злосчастный крюк, где посудина должна висеть. – Почему-то мне кажется, что не прожить остаток жизни под этой властью, зная, что у тебя был шанс бросить ей вызов.

«…А ты его упустил». Продолжение висело в холодном тяжелом воздухе. Крюк отыскался – внизу одной из стенок. Харада водрузил ковш меж двух собратьев, поменьше и побольше, и невольно содрогнулся, поняв это. Да что за издевательское знамение? Что за?.. Мальчишка и это подстроил? Как он там сказал, у Желтой Твари всегда все предусмотрено?

– Ты прав, – повернувшись и сунув руки в карманы, все-таки признал он. – Хорошо подловил меня, малек. Очень. Я хочу справедливости, хочу нормальную жизнь и службу, хочу… – он запнулся. Кое-чего – например, погибших товарищей – было не вернуть, так зачем это бередить? – Ладно. Я не знаю, где ты осел, но пойдем-ка переночуешь с нами. Если Окида не спит, поговорим все вместе сразу, а если спит, то утром. Честно, я тоже подустал… – Опять зевок разодрал рот, не удалось с собой справиться.

– Это «да»? – в лоб спросил Мэзеки. Пришла очередь Харады морщиться.

– Это осторожное «Я склоняюсь к “да”, но мне надо подумать и узнать больше».

Удивительно, но Мэзеки улыбнулся и серьезно кивнул, а затем чуть поклонился, прежде чем спрятаться за платком.

– Я благодарю тебя. И пойду, куда позовешь. Места для ночлега у меня все равно нет.

Ох!.. Харада опять встряхнул головой. В дрожь бросало от этой выучки, речи, гладко подогнанной фразочка к фразочке. Тайи Окубару, всегда собранный, опрятный и умевший договориться с кем угодно, ведь пытался добиться от воинов похожего, только это было – что учить плясать толпу черепах. Старались немногие – Окида, например. Остальные считали, что хорошее оружие, крепкий кулак или отточенный волшебный дар важнее.

– Кстати, где ты нашел мою сестру? – Это Харада спросил, когда они уже выскользнули за ворота и двинулись по улице, меж двух рядов низко нависающих сливовых деревьев.

«В рогэто. Пусть он скажет, что в рогэто».

– На опустевшем берегу, пока ты заканчивал пить, – ровно ответил Мэзеки. – Она сидела на камне и смотрела в волны. Кажется, грустила. Но я ее взбодрил.

О да. Соблазнительное предложение убить человека, лишившего тебя всего и превратившего твою страну из цветущего гостеприимного дома в подгнивающую, полную полиции канаву, просто не может не взбодрить. Харада обреченно кивнул и покривил душой:

– Меня тоже. Ладно, прибавим-ка шагу.

Все еще хотелось спать. А лучше умереть. Впрочем, последнего ему хотелось давно. Так правда… почему бы не умереть, хотя бы попытавшись вернуть украденную нормальную жизнь?

2. Пестрая лента в пальцах бродяги

Еще в полусне, судорожно пройдясь ладонью по подушке, Окида почувствовала: наволочка опять мокрая от слез. Очередное гадкое пробуждение среди ночи, кошмар о земле и крови.

Какое-то время Окида бездумно смотрела на бледный узкий силуэт ладони, замерший на такой же бесцветной ткани, а потом сжала кулак, резко села и сощурилась в темноту.

Брат вернулся. Ну, слава богам, этот гуляка здесь.

Харада сопел на соседнем футоне[24]. Не разделся, даже покрывала не взял – лишь завесился патлами от лунного света, который легко сочился в комнату сквозь хлипкую оконную загородку из дешевой бумаги. Молочно-голубые полосы лежали на синих концах его волос, на плече, на бедре и делали привычную позу – Харада свернулся клубком, подтянув колени к подбородку и обхватив их, – еще тревожнее. По крайней мере, Окида с этой выпустившей когти тревогой ничего сделать не могла. Прежде брат спал иначе – на спине, растянувшись во весь немалый рост, разве что не раскинувшись морской звездой. Это раздражало многих в отряде, Окиду в том числе, – особенно в походах. А потом случилась Братская Бойня. И Харада стал спать вот так, будто зародыш зверя. В этой позе Окида нашла его там, на подступах к столице, израненного и наполовину зарытого в землю.

Нет. Нечего опять думать об этом, ей и так это снилось. Больше земли. Крови. Тел, передавленных и переломанных.

Взгляд соскользнул с брата, и на полу она предсказуемо увидела еще фигуру. Вот оно что, вот почему Харада без покрывала. На грубой шерстистой дерюге, завернувшись в нее же, как кусок рыбы в гороховый блинчик, лежал Мэзеки – его Окида опознала по торчавшим из кокона тонким перемотанным ногам. А вот лицо спрятал. И как только дышал?

Окида вздохнула: зная, через что этот детеныш прошел, она не удивилась бы и другим странностям. Разумеется, он прятал лицо; разумеется, боялся. Бедняга. Даже захотелось разбудить брата, пару раз пнуть и заставить уступить Мэзеки постель. Не убудет, если раз вздремнет на полу. С другой стороны, с чего бы? Мэзеки за свои скитания явно устал, но и Харада устал, он сегодня вообще-то бился. По всему выходит, что футон должна уступать она. Все равно же не спится.

Окида бесшумно скатилась на пол, подползла к «блинчику» и ткнула наугад пальцем. Мазэки подскочил, завозился, скорее всего, ища припрятанный нож, и Окида поспешила успокоить его:

– Лезь в постель, детеныш, а я пойду-ка прогуляюсь, голова разболелась.

Из покрывала все-таки посмотрели сонные глаза. Мэзеки пару раз моргнул, Окида улыбнулась и шепотом велела снова:

– Лезь в мою постель. А то закачу туда. Надо выспаться, у нас впереди долгий путь.

Он пробормотал благодарность и вместе с одеялом уполз на ее футон. Окида невольно отметила: детеныш двигался, даже спросонок, довольно ловко и не шумел. Не скрипнул ни одной половицей – а это сложно, пол в рогэто сильно испортила океанская сырость.

Быстро одеваясь, Окида спиной чувствовала любопытный взгляд. Она терпеть не могла этот навык, вкалачиваемый в асигару и асиноби с юности, – костями ощущать, когда на тебя смотрят. Полезно в бою и разведке, но когда ты полуголая и на тебя таращится ребенок…

– Ты красивая, – прошептал Мэзеки.

Окида зябко повела лопатками и накинула рюхито, пряча и пару шрамов, и рисунок – большого, во всю спину, ската-бабочку. Мотнула головой, не давая волосам влезть под ткань, запахнулась и принялась опоясываться.

– Ты еще и понимать-то в этом не должен, – наконец развернувшись, пробормотала Окида, злясь на себя за смущение – все-таки красивой, да так искренне и восхищенно, ее не называли давно. И прижала палец к губам: – Спи давай, женский угодник. Надеюсь, ты хотя бы не подлизываешься…

Мэзеки улыбнулся глазами и нырнул в свой «блинчик», к счастью, решив не наблюдать, как Окида натягивает штаны. Уже заплетая небрежную косу, она сама на него уставилась. Мда… Все-таки правильно Харада оставил его на полу. Слишком дерзко и непонятно этот детеныш себя ведет, что-то в нем есть странное. И, кстати, лучше бы этот горе-наниматель, вместо того чтобы сомнительно чесать языком, сообщил, что там решил Харада.

Впрочем, ответ был очевиден. Вряд ли иначе брат притащил бы Мэзеки сюда. И слава богам. Чем-то он понравился Окиде. Может, тем, как спокойно сидел на скалах рядом, как посматривал в мрачные волны и как в конце концов просто сказал: «Я вижу, ты несчастная. И мне почему-то кажется, это не пройдет, если ты ничего не сделаешь». Будто маленький старик.

Окида в последний раз обернулась. Теперь за ней осоловело следил Харада – ну разумеется, у брата беспокойный сон после спиртного. Он завозился, хлопнул глазами и открыл рот. Окида отмахнулась: «Нет, я не собираюсь трепаться, лучше проспись, пьяница, завтра долгий день». Харада прочел это по лицу: стыдливо уткнул нос в колени. А потом шустро вытянул руку, сдернул с ног Мэзеки второе покрывало и забрал себе. Окида, хмыкнув, выскользнула за дверь.

Она быстро покинула тихую рогэто, где они были единственными постояльцами, и так же быстро пересекла спящую деревню. Запретила себе сердиться: ну, погуляли и погуляли, осень – жирное время, ярмарочно-урожайное, много и боев, и пирушек. Тем более сейчас: пока не вступил в силу закон об обязательном земледелии, пока не нужно ни скакать вокруг капризных вишен, ни гнуть спины, распахивая скудные поля, люди веселятся как в последний раз. Для кого-то и правда последний: голова полетит с плеч, когда Желтая Тварь не получит того, что внезапно возжелал.

Нет, не внезапно. Наверное, он всегда надеялся отомстить левобережным соседям.

Ийтакос ведь звали Империей Двух Берегов не ради звучности, а за давний, бесхитростный, ясный уклад. На Левом берегу Реки земля бедновата, зато под боком океан, который прокормит; несколько скромных долин дают суходольный рис, и славно растут сливы, редис, горох, желтозубка. Наместнику для благоденствия всего-то и нужно, чтоб люди каждый день понемногу работали да не страшились штормов. Правому берегу сложнее, он трется о горы. В прошлом урожаев хватало с запасом, земля была щедра, но сейчас не дает почти ничего, люди перебиваются подачками соседей. Единственное, что растет хорошо, – вишни. Самоцветные вишни, без которых Ийтакоса нет. Их покупает весь мир, они спасают жизни едва блеснувшие и жизни угасающие: ради этого боги их послали – в мрачные годы, когда ни с того ни с сего слишком много младенцев стало рождаться хворыми и недоношенными, а много стариков рано терять силы и разум. Ягоды вкусны, а как красиво, когда каждое корявое дерево в печальных рощах вдруг усыпают драгоценные камни всех оттенков! Вишни – святыня. Труда с ними много: поливать, обстригать, обирать, кутать… И ради хороших урожаев наместнику нужно, чтобы люди гнули спины. И самому гнуть, подавая пример и орошая землю по́том, и вовремя благословлять рощи, и…

Юшидзу Ямадзаки вряд ли это любил. Окида была о нем наслышана. Высокомерный красавец, мечник, хитрец. Где такому – пусть меченному садовничьим знаком – рыться в земле, воевать с жуками? Но, по слухам, у Сати любимцем был он. И, раздавая земли, она полагала, что сделает младшему подарок. Хотя, по другим слухам, наоборот, наказала его за строптивый нрав.

Окида часто в последнее время уходила в подобные мысли. Понимала: бесконечные рассуждения о родине и ее укладе, попытки найти корни невзгод ничего не поменяют, но остановиться не могла. Ушла и сейчас – и едва заметила, как добралась до шепчущего океана. Ноги принесли ее к тем же скалам, у которых она тосковала вечером и где встретилась с Мэзеки.

Луна, бледная и зыбкая, ласкала воду, дорожкой оставляя на ней светящиеся поцелуи. Звезды казались мелкими, как рыбья икра, зато их высыпало столько, что терялись привычные созвездия. Окида разулась и побрела вдоль кромки прибоя. Камешки стучали под стопами, иногда больно били по пальцам, особенно невзлюбив мизинцы, но было все равно. Окида вдыхала соленый запах, прислушивалась к ветру и думала – уже не о прошлом Ийтакоса, а о настоящем: о том, как Желтая Тварь ловко сбросил вину за погубленный урожай. Мол, если бы предатель Никисиру не сбежал после смерти сестры и не начал распускать слухи, не остался бы бедный Юшидзу на троне. Не было бы спешной смены наместника на кого попало. И бед, и нового указа, и…

Окида выругалась, схватила увесистый камень, плюнула на него и швырнула в волны.

Если честно, она ненавидела обоих братьев Сати: одного за злобную хитрость, второго – за упрямую мягкотелость. В каком-то смысле Желтая Тварь был прав. Господин не смел давать слабину! Если мог доказать вину брата в смерти сестры – должен был остаться в Красном дворце и доказывать! Или не доказывать, пусть затаить подозрения, но так или иначе сохранить трон. Увы. Не такой человек. Весь из себя благородный мешок в духе короля Эвера: слова плохого никому не скажет, пока триста раз не убедится, что слово заслужено. Вот и тут. Объявил брату войну и напрямик обвинил в убийстве только после того, как вишни…

Окида замахнулась, бросила в воду еще камешек и собралась уже сесть на ближайший обломок скалы, но снова почувствовала это. На нее кто-то смотрел.

Воздух оставался спокоен, галька постукивала только от прибоя. Поэтому Окида развернулась – медленно, обманчиво лениво. Одновременно она все же готовилась вмиг скакнуть вверх, прямиком на ближайшую скалу, и спрятаться – от стрел, от сюрикенов[25], от дротов, да мало ли! – за выступом, поросшим корявыми деревцами. Но нет, смотрящий даже шагу не сделал и не вынул рук из-за широкого пояса черной, расшитой серебристыми черепахами рюкоги. На поясе, правда, был меч, но пока юноша не собирался его доставать.

Поза была расслабленная, но твердая: расставленные ноги, расправленные плечи, склоненная голова. Губы не сжаты, ноздри не трепещут, на узких запястьях не играют вены. Непохоже, что злится. Но – можно было догадаться по взгляду, бегавшему где-то в районе Окидиных карманов, – также вряд ли не заметил потери одной маленькой безделушки.

– Ленту, – сухо, невыразительно потребовал он и слегка вытянул ладонь.

Его густым хвостом играл ветер. Красные кончики волос уже стали тусклее, вот-вот уйдут в искристую белизну, знаменуя скорую зиму. Окида посмотрела в осенне-багряные, тоже блекнущие глаза. Боги… ну и жутким будет этот тип, когда они выцветут до оттенка грязного снега. Не повезло жителям Правого берега, с этим их «перекрашиванием» под время года. Такого красавца – изящного, ладного, пусть худого как тростинка, но и в этом что-то есть! – зимняя «масть», наверное, здорово портит.

– Привет, – сказала Окида первой. Стало вдруг интересно завязать разговор. Стукнуть этого типа и раствориться в ночи она всегда успеет. – Знаешь, вообще-то не люблю, чтобы меня беспокоили во время прогулок. И я не понимаю, о чем ты говоришь.

Она даже похлопала глазами. Юноша все стоял как дурак с протянутой рукой. Переливы на его волосах пульсировали, колебались. Волнуется, надо же. Из-за куска пусть недешевой, но тряпки? Хотя, надо признать, симпатичной: таких ленточек Окида и не видела. Серый морской шелк, а по нему – ряд плоских ромбиков-самоцветов в крохотных металлических гнездышках. Кажется, в Хиде такие назывались стразами. Каждый – а тут они еще и шли как цвета радуги – хотелось съесть, точно драгоценную вишенку. Поэтому Окида уже решила: с лентой ни за что не расстанется.

Прежде, если хорошо просили, ну, или обворованный казался миленьким, или начинал, например, лить слезы, она порой возвращала вещи. Нет, не сейчас. Тем более день получился омерзительный: сначала Харада посмел ругать ее как ребенка за эти крохотные подарочки самой себе, а потом еще и пошел обжираться с деревенскими. Да как он мог? Прошло не столько времени, чтоб гудеть на пирушках, всего-то несколько…

– Ты злишься, – тихо прозвучало в шуме прибоя. Окида осознала, что сунула одну руку в карман и сжимает ленту в кулаке. – Хотя вообще-то злиться должен я.

– Пошел ты. – Не самое вежливое предложение, но Окида внезапно сама для себя вспылила по-серьезному. – Нет у меня ничего, слышишь? Проваливай, дохляк!

Этот взгляд, тощие руки с широкими наручами из кожи, дурацкие черепахи – все начинало раздражать. Но раздражением дело не ограничивалось: да, воздух оставался спокойным, но… Окиду, как и всех асиноби, учили хорошо. От незнакомца будто разливался колкий жар. Что за сила? Телесная? Рассудочная? Асиноби он, асигару, кан под прикрытием, а может?..

– Отдай чужое!

Он оказался рядом за два удара сердца, хотя стоял шагах в десяти. Выхвати он меч и будь на месте Окиды кто-нибудь другой, этот кто-нибудь был бы уже мертв. Окида же отпрянула, развернулась, уходя из-под удара кулака, и почти так же молниеносно дернула из-за пояса пару саев[26]. Решила не бить, просто приставить один к горлу, а вторым, если успеет правильно повести серединным зубцом, срезать немного этих пушистых волос. В назидание, мол, не понял? Девушка хочет погулять одна, а ты иди погуляй в другом месте.

Проклятье!..

Танадзаси он все же выхватил, и тоже быстро.

А еще это оказался не танадзаси.

Отскакивая из-под нового удара, падая на гальку и прослеживая взглядом направления, в которых разлетелись трезубцы, Окида все не переставала думать об этом проклятом клинке.

Ситисито! Семь ветвей! Придуманное какими-то чокнутыми семейство мечей, похожих на плоские деревца: широкие прямые клинки, короткие, но безумно крепкие, и отходящие от них цеплючие «побеги»-крючки. Такой меч из-за разлапистости легко выбить, но и им легко разоружить противника. А если такой вгонят тебе… куда угодно, шансов нет – либо подохнешь, либо останешься калекой: «побеги» раздерут и мышцы, и кишки. Еще и из святого, то есть добытого с горы богов, металла. Вроде хоть не живой: не звенит, не поет, лишь чуть светится.

– Ты спятил! – взвизгнула Окида. – Еще бы с вилами на меня пошел!

Просто невероятно! В армейских отрядах эта дрянь считалась оружием либо сумасшедших мясников, либо любителей покрасоваться, и, кстати, долго ни те ни другие не жили.

– Извини. – Незнакомец неожиданно развел руками и… передразнил Окиду: похлопал глазами! – Но давай ты не будешь обижать мой меч. Думаю, ты просто завидуешь.

– А то! – прорычала Окида, схватила примеченный еще в падении увесистый камень и метнула прямо в эту красивую длинноволосую башку.

Она не заметила движения, которым клинок рассек камень. И не пыталась: мгновений ей хватило, чтобы вскочить, метнуться к одному из саев, схватить его и опять ринуться в бой.

Теперь она примерно понимала, чего ждать, и, парируя удар, попыталась поймать противника на обычной для ситисито уязвимости: сместить угол, серединным зубцом зацепить любую из «ветвей» и выдрать оружие из этой хрупкой руки. Они с юношей вообще оказались похоже сложены, разве что он повыше. Харада, тоже не крупный, но еще выше и куда крепче, скорее всего, смел бы его, чихнув. Но прием не удался: юноша немыслимо вывернул меч, так что сай скользнул мимо нужной выемки. Клинок и зубцы скрестились раз, другой, третий. Еще череда ударов. Оружие заскрежетало, столкнувшись особенно громко и выбив искры. Эти искры сверкнули у незнакомца в глазах. А вот его губы тронула улыбка.

– Я не убил тебя сразу, – пугающе миролюбиво сообщил он, оказавшись с Окидой нос к носу, – только потому, что хотел убедиться: ты правда подменила ленты на моем хвосте так быстро, что я не заметил?

– Я тебе этот хвост отрежу, – почти так же ласково пообещала Окида, изогнулась (сражаясь, они подошли ровно куда ей было надо) и подхватила второй сай. – Беги. До самой Хиды!

Ударила она снизу, но – проклятье! – зря: опять мечник извернул ситисито, да так, что оба трезубца попали в выемки «ветвей». Он дернул. Руки Окиды заныли, но она упрямо повела трезубцы на себя, заставляя его поднять клинок. Он не был так уж сильнее – это помогло. Только Окида понимала: это малая передышка. Бить сикисито сверху почти так же удобно, как саями снизу, одно неверное движение – и клинок воткнется ей в живот. Обычно она легко читала по глазам намерения противника: насколько измотан, готов ли убить… Но не тут. Глаза незнакомца были отчужденными. Он действовал как-то… механически, скорее решая задачу на счет. И Окида наконец сделала простой вывод: перед ней всего-то рюдзюцуби. Один из чудаков, которые и в армии-то не служили, но отдали денежки какой-нибудь частной школе боевых искусств, где их худо-бедно поднатаскали махать мечами и выдали соответствующие грамоты. Хорошо, не худо-бедно, этот махал мечом на зависть многим знакомым Окиде асигару. И все-таки…

– О, так ты мирняк, – пробормотала она, и его глаза расширились. – Поверь. Таким, как я, вас сразу видно.

Она увлеклась и оступилась. Как иначе он успел сделать то, что сделал? Одна его рука быстро соскользнула с рукояти меча, дернулась и схватила Окиду за косу, петлей перекинула эту косу вокруг ее горла. Грязно, но хитро, и она сама виновата, что не собрала пучок, пока могла. Окида опять извернулась и, прежде чем удавка бы затянулась, с силой пнула противника в грудь. Голову пронзила боль: он ее не выпустил, потащил за собой, сжимая косу в кулаке!

– Придурок! – прохрипела она, тоже падая и торопливо отпуская трезубцы.

Выбора не было: как бы она ни рухнула, хоть один вонзится этому типу в живот или в грудь, и больше он не поднимется – никогда. Окида не убивала с того проклятого сражения, где лишилась отряда, и нарушить зарок собиралась только ради одного человека. Ну, может, прикончит еще парочку правобережных баку, штурмуя Красный дворец, если придется, но на этом все.

Падая, она понимала, как опозорилась: противник-то даже не поймет, что она буквально поддалась. Вот-вот он вскочит, а в горло ей упрется меч. Унизительнее было бы только молить: «Слушай, ладно, сдаюсь, только не убивай меня, вообще-то я иду свергать Желтого Императора и делать жизнь, в том числе твою, сноснее». В лучшем случае он решит, что она спятила или врет, в худшем – вырубит ее, скрутит и оттащит в участок. Проклятье! А впрочем, дальше она не думала ни секунды, ее как озарило.

Был ведь еще трюк, который мог в ее случае и сработать.

Сработал.

Парень все-таки выронил меч, когда Окида быстро, грубо сгребла его ворот и прильнула губами к губам. А через еще пару мгновений ловко подхватила ситисито.

Она собиралась сразу вскочить, но удача кончилась: парень ее поймал. Непонятно, что там он хотел сделать, врезать ей лбом по лбу или отнять меч, но она почувствовала одну его руку на шее, вторую – у локтя. Губы, даже обветренные, оказались теплыми и нежными; конечно, незнакомец не ответил, но и не сжал зубы. И пахло от него восхитительно – пряной листвой; этот запах, тоже естественный для правобережных осенью, но обычно менее заметный, бил в нос. Буквально на миг Окида поймала себя на забытом желании – зайти подальше. Ну… немного. Оценить языком остроту его клыков, ощупать сколотый правый резец в верхнем ряду, узнать, в каком ритме колотится сердце. Нет. Тут же она поняла, что одна рука незнакомца вот-вот ее придушит, а вторая заламывает ее собственную, ту, где меч. Последнюю ценную секунду она не упустила: все-таки вырвалась, скатилась на гальку, поднялась одним прыжком…

И опять упала, потому что он подсек ее, отнял-таки сикисито и сам откинул в сторону.

– Так. – Он дышал тяжело, но и вполовину не так, как Окида. Будто и не устал. – Ладно. Хватит.

Медленно разжав левый кулак, он показал свою ленту – видимо, выудил у Окиды из кармана, пока…

– Крыса, – без обиняков сообщила она, только теперь почувствовав, что краснеет. Сильно краснеет. Да что у этого типа в голове?

Явно сочтя ответ ниже своего достоинства, незнакомец хмыкнул, сел, быстренько распустил волосы и принялся перевязывать их вновь обретенной лентой. Окида следила. Красные переливы все пульсировали, уже в другом ритме. Она прищурилась. Хотела торжествующе воскликнуть: «О, так тебе понравилось!», – но кинула взгляд на собственную косу, змеей лежавшую на гальке, и прикусила язык. Что сказать, ей тоже. Или у нее просто давно не было мужика, раз она кинулась на первого встречного?

Нет. Просто как-то так ей представлялись поцелуи тайи.

– Очень красивая, – понуро сказала она, подобрав саи и кивнув на ленту. – Где взял?

Он, поглядывая из-за завесы прядей, нахмурился, широким жестом сгреб их все и впихнул в хвост.

– Там уже нет. Нигде нет. Это подарок.

Окида кивнула снова и хмыкнула. Ну да. Вот на памятных-то вещицах она обычно и терпела крах. Из-за них люди переживали так, что не вернуть было совестно; за ними следили так, что даже она, довольно ловкая, попадалась… да вот незадача: к памятным вещицам ее сильнее всего и тянуло. Для Окиды счастливые подвески, платочки, шпильки, ленты, перстни, кинжалы и изящные, украшенные резьбой или гравировкой кисэру[27] словно испускали свет. Она не соврала Хараде, сказав, что «заполняет дыру на месте своего мира». Так она это и чувствовала.

– Почему ты воруешь? – тихо спросил незнакомец, точно прочтя ее мысли. – Ты не кажешься бедной, да и взяла всего-то…

Окида мрачно обвела взглядом его хвост и проворчала:

– Чтоб отучить людей считать чаек.

– Благородно. – Трудно было понять, поверил ли он, но допытываться не стал. – Ну так вот, я их не считал. Я восхищался мастерством твоего брата. Он отличный воин. Как и ты.

– Сейчас растаю, – усмехнулась Окида и стала ощупывать лодыжки: не потянула ли чего. – Ладно… ты тоже ничего. Как хоть зовут?

В его глазах мелькнуло сомнение: представляться он не хотел. А вот Окиде стало вдруг жутко любопытно узнать его имя. Своим потрясением он, конечно, подтвердил, что мирный, а значит, интереса особо не представляет, но боевой стиль впечатлял. Видно, усердный ученик.

– Согласись, это нечестно, – сказала она. – Ты-то знаешь, как зовут нас с братом, да все в деревне знают…

– Ичи, – это будто ветер донес. – Ичи Ру, ловец жемчуга. – Окида не успела даже удивиться, что он это добавил. – Мирняк, как ты выражаешься. И бродячий наемник.

– И чего бродишь? – Остальное она пока решила не уточнять, слишком зацепилась: рюдзюцуби, если не примыкали в конце концов к регулярной армии, каким-нибудь кан или, наоборот, преступникам, редко достигали такого мастерства и изобретательности.

– Несу добро, – все так же просто сообщил Ру и опять улыбнулся.

– В каком, э-э, виде? – Окида насторожилась. Она надеялась, что не в виде ловли воришек.

– Где что придется. – Он задумчиво посмотрел на воду. – Зарубить чудовище в таком же, как ваш, бою, попугать разбойников, поймать дикое животное, вернуть похищенного человека, кого-то защитить или немного поохранять повозку…

– И давно так? – Окида прищурилась. – А жемчуг чего?

– Лет пять, – ответил Ру, теребя в длинных пальцах переливчатые пряди. Опять он выглядел чудным и хрупким. – А жемчуг… ну, не ловится, вот.

Что-то он точно скрывал. Ну и ладно, пусть.

– Поня-ятно. – Окида начала было подниматься, но замерла: заметила, как тонкая рука подхватила кое-что с гальки. – Эй, погоди. Если уж ты меня ответно обчистил, возвращай мою…

Но старенькая грязная лента уже исчезла у Ру в кармане.

– Зачем тебе? – Он безмятежно кивнул на ее косу. – Тебе есть чем завязываться. Будет мне на память.

Окида все-таки вскочила. Сама не поняв почему, сначала рассердилась, а потом смущенно рассмеялась:

– То есть ты захочешь это помнить?

«Меня помнить?» прозвучало бы дурацки.

Он задрал голову, смотря снизу вверх и продолжая чуть улыбаться.

– Почему нет? Моя жизнь довольно бедна на впечатления.

– Учитывая, что ты наемник? – Окида все недоумевала. Он что, издевается? Или совсем плохо с головой?

– В таких вещах нет ничего веселого и увлекательного, – ровно отрезал он и прищурился. – Даже для мирняка. Это работа, она грязная.

Занятно. Окида не удержалась и задала вопрос, по которому обычно отличала своих:

– Так. Королева Орфо или король Эвер? Кто твой любимый гирийский герой?

Вспыльчивая, героичная девушка-воин, победившая злобных призраков своих же предков, или ее спокойный муж, призванием которого было всех умиротворять и не давать жене сигать в самое пекло? Брови Ру приподнялись, а потом он вдруг улыбнулся шире, даже ямочки обозначились на щеках.

– Скорфус. Их говорящий кот-ками. В нем было столько жизнелюбия и остроумия, не говоря уже о пушистых ушах и хвосте… Я завидую ему.

Окида покачала головой. Точно. Ненормальный. В следующий миг ненормальный резко подскочил – и опять оказался вплотную. Окида едва откинула нелепую мысль, что да, момент удачный для еще одного поцелуя, как почувствовала на губах его дыхание, потом – ладонь.

– Слышишь?

В отдалении раздались крики. Много криков. В основном мужские, но постепенно нестройным звоном влились и женские. Небо полыхнуло оранжевым. В одном месте. В другом. В третьем. И загремели взрывы. Окида рванулась: несколько мужских голосов она узнала. Местные канбаку. Они орали во всю глотку. Угрозы. А еще что-то вроде…

«Где он?»

– Кстати. – Хотя голоса были далеко, в деревне, Окида уже прянула за ближайшую скалу, чтобы, оставаясь незамеченной, сообразить, кого ищут. А вот Ру… Ру стоял на месте, на этот раз в позе и вправду безмятежной: расставленные ноги, ссутуленные плечи, руки не просто сунуты за пояс, но лениво постукивают по бедрам. – У меня была еще одна причина тебя найти. Я хотел тебе сказать вот что. То, на что подбил вас мальчишка, – безумие. Вам лучше отсюда убираться, и поскорее, ведь о том, что он сюда пробрался, уже донесли.

– Что?!

Слова он сопроводил легкой, совсем не виноватой улыбкой, да еще моргнул. Окида скрипнула зубами, оставив соблазн опять швырнуть пару камней ему в башку. А еще она догадывалась, как выглядит ее злобная раскрасневшаяся рожа, торчащая меж острых каменных выступов, но уж об этом точно не переживала.

– Почему ты сразу… – начала она безнадежно.

В голове крутилось другое: он подслушивал. Он знает. Интересно, а не он ли…

– Я думал, ты просто вернешь мне ленту, я все скажу, и мы разойдемся! – Ру пожал плечами. – Так что, боюсь, ты сама виновата.

Небо полыхало все ярче. Окида таращилась в это миленькое лицо, но вопросы один за другим осыпались, так и не сорвавшись с языка. Ясно: мирняк и есть мирняк. А у этого голова еще и… странная. Серьезно. Ну кто будет шататься по улицам в одежде, расшитой черепашками?

– То есть ты не понимаешь, как это важно? – все-таки спросила Окида под новую череду криков, лихорадочно в них вслушиваясь, но уже почти не сомневаясь: Ру прав. – Ну, время! То, что мы задумали! Что нас могут вместе с мальчишкой задержать и…

– Я вне политики. – Ру подошел чуть ближе. – И тебе советую туда не лезть.

Он спокойно смотрел ей в глаза. Там, в деревне, уже гремело то, что ломали – скорее всего, двери. Окида ничего не чувствовала: за эти месяцы уяснила, что канбаку Желтой Твари, набранные в основном из правобережных, сполна наслаждаются правом пригляда. Правом захвата, как это зовут левобережные. То есть полностью развязанными руками: за один косой взгляд можешь и дверь выломать, и дом обчистить, и учинить расправу.

– Пошел ты со своими советами! – понимая, что губы едва шевелятся, а глаза – проклятье! – опять предательски наполняются слезами, огрызнулась Окида. – И вообще пошел!

Она думала о кадоку с тоненькими седыми волосами, о славном старике, который мило болтал с Харадой. Если подкрепление канбаку приехало по доносу – а похоже, – они первым делом вломятся к старосте, чтобы выяснить, где искать добычу. Уже вломились? Ру вздрогнул от очередного громкого треска, ближе. Добрались до рогэто? Окида пригляделась. Невысокое здание на холме отделяла от береговой линии жидкая полоска молодых сосен и кустарников.

– Если донес ты – найду и убью! – шикнула она, выскакивая из укрытия.

Хватит терять время. Брат не смог бы проспать такой шум, но…

– Я же сказал, я вне политики, – на этот раз прозвучало раздраженно. Окида, как раз поравнявшаяся с Ру, нервно повернула голову. – И тем более не стал бы доносить на детей!

– Откуда тогда ты… – Окида едва поборола желание схватить его за ворот.

Там, в деревне, орали и гремели, в рогэто один за другим загорались огни, а небо уже не вспыхивало – ровно полыхало. В каких-то домах надерзили, и теперь эти дома горели. Они лили кровь, а этот парень – такой сильный воин! – оставался вялым, как вареная рыба.

– Мальчика ищут давно, – сухо бросил Ру и все-таки подорвался следом, когда побежала Окида. – Когда ты нищий, обращаешь внимание на подобные объявления на столбах и колодцах. За пойманных преступников хорошо платят…

– Если ты… проклятье!.. несешь добро, так беги и помоги людям, которых сейчас избивают! – рыкнула Окида и понеслась вдоль сосен. Срочно обогнуть рогэто. И влезть в свое окно.

– Я… – начал Ру, но Окида отмахнулась. Окно второго этажа маячило впереди, за деревьями. Оно уже распахнулось. За ним темнели два силуэта.

– Знаешь… – уже подгибая ноги, готовясь стрелой сорваться вперед, все же сказала Окида, Ру был за плечом, – времена сейчас такие, что нести добро и быть при этом вне политики трудно. Здорово, что пока у тебя получается… но лучше выбери что-то одно, целее будешь.

Возможно, он и ответил. Возможно, усмехнулся и сказал то, что Окида раньше твердила себе и сама. Вроде «Мир к этому не сводится, начни с себя». Или «Власть меняется, а суть добра, которое ты можешь делать, – нет». Или «Главное сохранить себя». Что-то вполне здравое, многим даже помогающее. Но ровно до дня, когда политика так или иначе приходит за тобой.

Но значения это уже не имело.

На Хараду всегда можно было рассчитывать – и за него не бояться. Окида лишний раз убедилась в этом, уже подскочив ближе: брат несся по крыше, гремя черепицей и волоча Мэзеки под мышкой, как большой мешок. Мешок с пожитками Харада, кстати, тоже не забыл.

К моменту, как он распахнул окно, канбаку уже оцепили здание, поэтому Окида осталась вне видимости. Сейчас они с братом бежали почти параллельно: он там, поверху, быстрым темным росчерком мелькая на фоне лунного круга, а она здесь, вдоль сосен, перескакивая их корни и молясь, чтобы Хараду не подстрелили. Стрелы летели, но, слава богам, канбаку не очень-то жаловали луки. Большинство расхаживали с катанами[28] или хотя бы танадзаси, «благородным» оружием, до которого эти вчерашние землекопы наконец дорвались.

Тупицы даже не пытались влезть на крышу. Единственное, на что хватало ума, – чем-нибудь в Хараду швырять: горшками, камнями… пара канбаку метнула сюрикены. Не на того напали. Брат уклонялся и заслонял Мэзеки. А в мешке наверняка лежала легкая, но плотная броня из черепашьего панциря, в которую он облачался перед некоторыми боями. Но чаще выходил вот так – красуясь в расстегнутой рюхито, являя всем грудь и накачанный живот. Да и сейчас, будь он неладен, красовался: вон как скакал! Но броня, прячась от глаз, все равно выполняла задачу.

Какой-то канбаку выругался, когда Харада сделал то, чего Окида и ожидала, – не спрыгнул на мостовую, а сиганул на соседнее здание, питейную. Крыша здесь была трехъярусная, и Харада заскочил наверх – видимо, чтобы в него перестали швырять вещи. Окида прибавила скорости: сосны кончились. Еще немного – и она вылетела на деревенскую улицу. Заметят. Вот-вот. Окида сжала зубы и проверила саи. Да, после стычки с Ичи Ру прикрепила их нормально, не потеряла.

Ру… Пару раз обернувшись, Окида его не нашла и отчего-то вспылила сильнее. Конечно, сбежал. Что еще он мог сделать? Уже удирает, только пятки сверкают. А может, и сожалеет, что предупредил о доносе? Предупредил… Хм, если не доносил сам, то откуда вообще узнал? И как же неудачно подслушал разговор с Мэзеки… Хорошо, он весь такой честный-равнодушный – но, если попадется, под пытками выдают и не такое. А люди Желтой Твари, если им и правда так нужен беглый косё, могут запытать и всю деревню ради сведений.

Ладно, думать об этом было некогда. Харада бегло глянул на Окиду, а потом так же бегло повел головой, указывая направление. «У дома кадоку. Встретимся там». Окида кивнула и запетляла дворами, перепрыгивая ограды, фонтанчики, огородики, пока брат несся по крышам.

– Лови!

– Здесь!

– Окружай!

– Подсекай!

Крики разлетались эхом, но Окида поймала момент, когда кричать стали еще и ей в спину. В ноги прилетел бумеранг, и пришлось прыгать; сюрикен поранил лодыжку, но, к счастью, ничего не задел; кто-то из увальней неплохо управлялся с гирийским хлыстом – и, сволочь, бежал быстрее всех. Окида рискнула: на бегу извернулась, поймала конец этого хлыста, намотала на кулак и дернула, чтобы хозяин, не разжавший руки, треснулся о ближайшую стену и повалился под ноги товарищам. Окида понеслась быстрее. В висках стучало, злость придавала сил. Удивительно… она все еще злилась не на канбаку, не на Желтую Тварь – она злилась на Ичи Ру.

Он подставил их, навязал ей драку… И ведь, похоже, правда не со зла, а потому что… тупой. Не понимает. Но неужели это возможно, что он правда не ощутил на себе ни капельки ядовитого дыхания Юшидзу Ямадзаки? Конечно, он правобережный… просто, как и многие земляки, решил поискать заработка там, где не обязательно гнуть спину в роще. Хорошо устроился на чужой земле, но даже не пошел за нее воевать, не сражался за господина Никисиру и…

– КРЫСА! – взвыла Окида, но поняла это, только когда брат, соскочив с ближайшей крыши, поставив на ноги Мэзеки и встряхнув головой, аж подпрыгнул.

– Я ничего не сделал!

– Да я не тебе! – Рыча, Окида схватила за руку его, детеныша и побежала. Сзади опять гремел топот.

– А кому? – допытывался Харада.

– Заткнись, – велела Окида, хотела что-нибудь добавить – например, поинтересоваться, в порядке ли Мэзеки, но не успела.

У ворот кадоку в лицо дохнуло едким дымом. Окида скорее почувствовала, чем увидела то, что там творится, еще не заглянув во двор. А когда заглянула, пожалела об этом: люди – видимо, гости старосты – выбегали по выломанной двери кто в чем и лезли из пылающих окон. И если одним выбраться удавалось, то другие сразу попадали на клинки.

Канбаку здесь было с полторы дюжины. Окида остолбенела, наблюдая, как одни люди спасаются – кто бегом, кто ползком, – а другие падают и на одежде их расцветают красные пятна. Воины не выбирали жертв: один рубанул по шее старуху, другой по колено отсек ноги ребенку, третий проломил голову крепкому мужчине. Окида давно не видела столько бессмысленной боли; перед глазами ожил кошмар Братской Бойни. Кровь, кровь, кровь на траве… Асигару, еще живые… Корчащиеся, сипящие, искореженные в плену самой земли…

– Стой, ты! – крикнул Мэзеки.

Но Харада уже швырнул мешок и промчался мимо, на бегу выхватывая из-за пояса оружие. Низко, воинственно завопил, отвлекая внимание от мирных людей. Лезвие вспыхнуло в лунном свете, лязгнуло – и несколько канбаку упали, едва Окида успела моргнуть. Кровь брызнула на стены.

– Верни его немедленно! – взвизгнул Мэзеки. В глазах горела паника. – Нужно… – Но тут он споткнулся взглядом об одно из женских тел в светлой нарядной рюхиби, осекся и сжал кулаки.

– Детеныш, – начала Окида. Не хватало только детских истерик, хотя ее и саму трясло.

– Это же из-за меня, – белеющими губами, словно про себя, тускло пробормотал он. – Из-за меня! – Резко, пугающе голос его окреп и взлетел: – Ну хорошо!

Свистнула цепь: подрагивающая рука дернула из-за пояса сюригаму[29], ловко перехватила тяжелую рукоять покрепче и, размотав цепь, отправила тяжелое ядро в полет. Прямо в еще нескольких канбаку, уже подбегавших к воротам с улицы.

Мэзеки, видно, понимал, что сразу трех мужчин не опрокинет, поэтому шипастый снаряд лишь раздробил нос ближайшему канбаку. Тот отшатнулся, хватаясь за лицо, но товарищи лишь обогнули его. Мэзеки дернул цепь назад, прежде чем ее бы перехватили, обмотал вокруг рукояти и, сжав ее, ринулся вперед. Окиде ничего не оставалось, кроме как метнуться за ним. Путь к отступлению в любом случае нужно было расчищать.

Биться с ним рядом оказалось просто, даже почти не требовалось прикрывать. Хотя выбор оружия для мальчишки с таким статусом был чудноват. Сюригама родилась из полевого серпа – как окикунай родился из лопаты. Ох и везет же сегодня Окиде на людей со странным представлением о боевых искусствах. Но больше удивляло другое: как Мэзеки зверствовал. Вспарывал животы, выбивал глаза. Несколько тел уже упало к Окидиным ногам.

– А ты… – начала она, подрубая ноги очередному канбаку, но не успела закончить. Сквозь другую боевую четверку к ним пробрался Харада, бледный, как морская пена. – Что во дворе?..

Впрочем, она догадывалась. И лишь яростнее всадила сай кому-то под колено, услышав:

– Дом разорен. И, боюсь, живых больше…

– Да за что?! – Окида сама разозлилась, что сорвался голос, но ничего поделать не могла.

– Сыновья старика были среди добровольцев одного из тайи, – тяжело выдохнул Харада, – там. Старые счеты. Боюсь, не поздоровится рано или поздно всем.

Мэзеки бегло глянул на него, завопил что-то и опять отправил в полет цепь. Она обмотала колени какого-то тощего канбаку, худая рука дернула – и мужчина упал лицом в грунтовую дорогу.

– Ого, – бросил Харада, – слушай, а я-то думал, нам придется его…

– Ты точно идешь? – зачем-то выпалила Окида, хотя ответ, особенно сейчас, был очевиден.

– Будто у меня есть выбор, – фырнул Харада, встряхнув головой. – Если только…

Если только их не замкнут в кольцо и не поймают прямо сейчас. К этому шло – Окида уже видела силуэты канбаку на крышах. Ну конечно, они не настолько идиоты. Достаточно умны, чтобы заслать наверх тех, кто чуть лучше понимает в задержаниях.

Три канбаку на крыше ближайшего дома держали на изготовку луки. Если каждый пустит по стреле, если каждый достаточно меток для стремительных мишеней… проклятье! А впрочем, им и так долго везло. А ведь исход битвы мог бы решить один мадзи, случайно затесавшийся в толпу воинов. Вздернуть добычу за горло, вывернуть суставы, впечатать в стену одним взмахом руки…

– Врассыпную, – процедил сквозь зубы Харада. Правильно: если сократить боевое расстояние с теми канбаку, которые тут, внизу, и еще на ногах, их товарищи могут…

Нет, лучникам было наплевать. Окида поняла это, когда пущенная в нее стрела вонзилась в горло полицейскому, мимо которого она как раз проскальзывала. Видимо, приказ был задержать косё любой ценой, с любыми потерями.

Мужчина, хрипя, упал. Рука его, крепкая, жилистая, с грязью под ногтями, впилась в древко стрелы, да поздно. Окида вздрогнула – и рубанула саем по боку другого канбаку, кинувшегося наперерез. Одновременно она пыталась выцепить из толпы Хараду с Мазэки и понять, что там, на крыше. В ярком лунном свете она видела четкие черные силуэты и стрелы – трепещущие перьевые навершия, поблескивающие серебром острия. Выстрел. Мимо. Еще. Еще. Окида кинулась от очередного канбаку, едва ли многим старше Мэзеки, просто чтобы не подстрелили его. В глубокой тени меж двух домов ноги все-таки ее подвели, она упала почти ничком, еле успев сгруппироваться, – а когда развернулась, лучники на крыше выглядели… странно.

У них больше не было голов.

Тела попадали на черепицу; одно, угодив на скат, вскоре рухнуло вниз. Некоторые канбаку застыли… да что там, Окида и сама ненадолго потеряла дар речи. Она все пропустила. Не заметила, кто, когда сделал это. А впрочем…

– Помочь?

Ру выпрыгнул боги знают откуда, но вроде соскочил еще с одной крыши. Приземлился перед Окидой, протянул руку тем же движением, каким недавно требовал ленту. Окида ошалело встряхнулась, заметив, что он улыбается, – в крови грудь под воротом, в крови лицо и обнаженный ситисито.

– Ты… – Она закашлялась: воздух выбило из легких.

– Все это… – Он обвел взглядом… да непонятно что. Здания? Пляшущие тени? Толпу, в которой продолжали сражаться Харада и Мэзеки? Нет. Взгляд его дольше всего задержался на воротах дома кадоку, болтавшихся на одной петле и медленно загоравшихся. – Все это как-то слишком похоже на зло, не находишь?

Какая же чушь. Окида скорее вскочила. По протянутой ладони она лишь мазнула взглядом, опять обратив внимание на дурацкий наруч с тонкой пластинкой из металла; второй такой же – на левой руке. Мда… она бы поняла, если бы они как-то хитро задействовались. Но безделушки? О эти мирные… они часто цепляли на себя бесполезный хлам. Вроде бронекорсетов, защищавших лишь небольшую часть того, что стоит защитить в бою.

– Ты не убиваешь, да? – спросил вдруг Ру. Во взгляде читалось что-то, от чего по коже бежали мурашки. Не упрек, не сожаление. Скорее зависть.

– Нет, – так же тихо ответила она, хотя не собиралась.

– Тебе будет трудно, – это он почти сплюнул, уже разворачиваясь и защищая их обоих от перекрестной атаки двух канбаку. Одного оттолкнул, другого рассек. Окида кинулась на третьего, попытавшегося прорваться мимо: просто двинула ему локтем в нос, уворачиваясь от танадзаси.

– Трудностей не боюсь, главное – выбраться, – бросила она.

Сейчас она по-настоящему радовалась, что влезла в заговор – или как это назвать, переворот? – Мэзеки. Она и прежде хотела мстить: за тайи, за других товарищей, за господина – пусть слабака, но на троне он не допустил бы столь кровавых бесчинств. Теперь Окида горела изнутри вся, горела, как лишь в последнем сражении Братской Бойни. Опять разворачиваясь, она принялась искать глазами брата и Мэзеки. Нашла: синяя рюкоги и ловкая длинная цепь мелькали справа от ворот. Похоже, парни встали спиной к спине.

Ру ударил кого-то снова – отрубил голову, и Окида убедилась: с лучниками расправился он.

– Тогда за мной, – это было все, что он ответил, и Окида подчинилась.

Смахнув с лица волосы, он побежал к Хараде, она – следом, но расстояние не сокращалось. Хараду и Мэзеки оттесняли: решили загнать в ближайший угол и добить там. Окида подхватила с земли пару чьих-то сюрикенов, швырнула, попала, но брату это вряд ли помогло. Окида уже едва видела его клинок; цепь Мэзеки не мелькала вовсе, лишь серп. Расстояние слишком сжалось.

– Эй вы! Вот вам немного добра!

Это серьезно Ру завопил? Но подействовало. Кое-кто из канбаку недоуменно обернулся, отвлекся. А он, еще не приблизившись, со свистом взмыл в воздух, вскинул меч – и все с милой улыбкой, но пустыми глазами. Миг – и он упал в толпу. Опрометчиво, ведь многие успели поднять клинки. Окида готова была зажмуриться: нелепые смерти тех, кто много возомнил о своем мастерстве, она ненавидела, всегда становилось невыносимо стыдно, будто так идиотски сдохла она. Но, падая, Ру сделал неуловимое движение – изогнулся как кошка, – и, когда приземлился, на дорогу рухнуло сразу шесть канбаку, с длинными ранами поперек груди. Словно удар хлыста, а не взмах меча. Хотя Окида вообще ничего заметить не успела.

Харада выругался, а несколько кан, теснивших их с Мэзеки, отпрянули. Парни тут же рванули Окиде навстречу, отступая подальше от опасного тупика между домами. Когда Харада поравнялся с Окидой, она почти услышала, как бьется его сердце. Разгоряченная спина прижалась к ее спине.

– Я потерял наши вещи! – пожаловался он.

– И это все, что тебя волнует? – возмутился Мэзеки.

У него под глазом темнел синяк, но в остальном – в противоположность Хараде, напоминавшему побитого пса, – ни ссадины.

– Это важно, там мои любимые рюхиби в цветочек, – шепнула Окида, просто чтобы голова не поплыла.

Ру… Да что у него за стиль? Откуда столько ярости? Впрочем, вопросы были у нее и к Мэзеки.

– А это… – начал тот, уставившись в спину Ру.

Тот стоял, чуть согнувшись, выставив вперед одну ногу, тяжело опираясь на меч. Волосы трепетали на ветру, но красные переливы казались неподвижнее застоявшейся воды – не пульсировали, ни когда он требовал вернуть ленту, ни…

– Никто, местный сумасшедший, – выпалила Окида. Безумно не вовремя, но щеки загорались. – Ичи!

Он не обернулся. Скорее всего, только его взгляд и удерживал канбаку. Те уже перегруппировались, раскидали с дороги трупы товарищей. Окида быстро посчитала: восемь, десять. Да почему… откуда… зачем их пригнали так много? А впрочем, брат, похоже, был прав.

Амнистия. Конечно. Срок ее годности кончился, как кончается у хлеба, рыбы, фруктов и прочих вещей, которые Желтая Тварь не ценит. Может, чтобы поймать беглого косё, и хватило бы десяти человек, особенно если не знать, как он сражается… Но вот одолеть двух верных воинов наместника так вряд ли возможно, и уж это Желтая Тварь понимает.

– Они за нами пришли, – пробормотала Окида. Харада уставился на нее. – Не меньше, чем за ним. – Она кивнула на Мэзеки, уже раскручивающего цепь. – Ловят трех карпов сразу! Ведь даже если бы сговора и не было, нас можно в нем обвинить.

Харада сплюнул, Мэзеки весь подобрался. Ичи Ру впереди точно почувствовал их гнев. Он молниеносно оглянулся, и глаза его ярче сверкнули алым. А потом он коротко велел:

– Уходите. Немедленно уходите. Окида Сэки, слышишь?

Харада рванул к нему с каким-то возражением – что-то про вину, про то, что не может бросить все так. И про «Да что тебе надо от моей сестры?», разумеется. Ру ответить не успел, а может, и не собирался – так или иначе, канбаку бросились снова, сразу четверо, и в воздухе свистнул меч, а в следующий миг у Окиды из легких опять вышибли весь воздух: спина брата врезалась ей в грудь, и оба они не упали только потому, что поблизости была стена.

– БЕГИТЕ! – рыкнул Ичи Ру.

В этот раз он обернулся мельком, так неестественно и изломанно, словно кто-то попытался свернуть ему шею. Очередной канбаку скрестил с ним клинки, этот бился неплохо, и под его напором Ру проехал подошвами по камням. Хвост взметнулся, самоцветная лента блеснула в лунном свете. Но блеск глаз казался еще ярче. И не сулил ничего хорошего.

– Бегите, – повторил он тише, когда лица его Окида уже не видела. Клинки заискрили. – Или, когда они все закончатся, я убью и вас.

Возможно, Харада просто смыслил в чужих интонациях больше, чем она, а возможно, счел предложение правда разумным. Окида не успела среагировать, когда брат, сунув за пояс оружие, опять подхватил Мэзеки, второй рукой – ее и силой поволок прочь.

– Да поставь ты меня! – завопил детеныш. Окида мимолетно поразилась его благоразумию: он кипел, но даже не брыкался. – Поставь, ты что, не видел, я бегаю получше тебя, дурень!

– Сам дурень, – пропыхтел Харада, но послушно выпустил его и пихнул в спину. – Давай! Давай! Думаю, у океана еще чисто.

Окида была согласна. Бежала покорно, заставляла себя не оглядываться. Но она все еще это слышала – танец меча, с легким треском и шорохом рассекавшего чужую одежду, плоть и кости; рев пламени; гневные вопли и стоны боли. Ноги подгибались, а руки, сжимавшие саи, дрожали и потели. О боги… Этот предсмертный шум… если она подпустит его слишком близко, то вообще не сможет бежать дальше. Мир дрогнул. Но Окида сумела в нем удержаться.

– Харада! – все же крикнула она, когда в конце дороги замаячил океан, запел соленую шипящую песню и стало ясно: их даже не преследуют. Пока. – Мы же бросили его! Того парня! Хотя он…

– Да после того, как ты его обчистила, тебе же лучше, если его пристукнут! – фыркнул брат, ухватил ее за запястье и дернул. – Ну! Кто тут асиноби, я, что ли? Шевелись!

Окида вырвалась, но промолчала. Сжала зубы – и поймала внимательный взгляд Мэзеки.

– Жаль, – тихо сказал он. – Неплохой мечник. Мог бы пригодиться.

– Он вне всего этого. – Окида и сама не поняла, как сорвались с губ эти слова, но сразу почувствовала, как Харада на нее уставился.

– Что-о?

– Отстань, – это было самое идиотское, чем она могла крыть. Мэзеки фыркнул. Или что это еще за звук? – И ты пошел, понял? Оба пошли, или я вас пристукну, в общей горе этих трупов вы все равно затеряетесь.

В горе трупов. Тех, кто еще сегодня, смеясь, болел за Хараду в бою. Людей, которые накидали ему монет к ногам и впустили его в свой дом. Людей, которые всю жизнь просто ловили рыбу, плели циновки и делали нарядные бусы из раковин.

И не просили, чтобы политика пришла к ним.

Окида, стиснув зубы, побежала быстрее. Чтобы никто из двух этих придурков больше не видел ее лица.

3. Волки у океана

У Кацуо Акиро выдалось плохое утро, поэтому теперь он собирался портить день тем, до кого дотянется. В конце концов, это все равно было его работой.

Когда он и дюжина мибу[30], его летучих волков, только прибыли, в небе над океаном занимался тоскливый розовый рассвет, а деревня догорала. Надо сказать, Кацуо впечатлился, идя по грязным улицам и считая трупы – и это он считал только канбаку. С жертвами среди местных решил разобраться попозже, когда хоть солнце покажется. Поэтому отправил волков на грязную работу бок о бок с местными ёрикан – найти, аккуратно сгрузить и уложить всех мертвецов на центральной площади, – а сам пошел разбираться дальше. Внутренне он закипал – в основном от самого факта, что пришлось делать так.

Но если оккупационные дурни сочли нормальным перебить такое количество народа, пусть даже врагов Его Сияющего и Цветущего Величества Временного Желтого Императора Юшидзу Ямадзаки, – они не сочтут зазорным и замести следы, если велеть собирать мирных мертвецов им. Вряд ли они не понимают, кто к ним прибыл. И вряд ли не догадываются, что Кацуо Акиро, новый командир одного из самых могущественных подразделений кандзё Красного Города и бывший ученик легендарного Кадо Сайто, сумеет отличить одни смертельные раны от других и восстановит обстоятельства, при которых эти раны нанесли.

Кацуо мрачно хмыкнул. Все решения он уже принял. Слава богам, ему Юшидзу доверяет – пусть и с оговорками – чуть больше, чем выродкам с красными концами волос. И дает бо́льшую свободу действий. Уже без оговорок, опять же, работа есть работа.

Кацуо всмотрелся в особенно интересную посмертную композицию, украшавшую одну из лазурно-голубых крыш возле разоренного дома кадоку: два окровавленных тела лежат почти одно на другом, их головы и еще чья-то третья откатились к водостоку. Обладателя последней, скрюченного и переломанного, Кацуо нашел за углом заведения, оказавшегося лапшичной. Кстати… кажется, он сегодня не завтракал. Да, точно, мибу двинулись в путь, едва прослышав и о резне, и о том, что началась она из-за косё. При мысли о лапше Кацуо лишь поморщился. Над ним из-за этого посмеивались, но поутру, когда только и хочется умереть, он предпочитал то, чем завтракали чаще нежные девушки, дети и чахлые поэты: фрукты, сладкую выпечку в виде рыб и птиц, в крайнем случае – пять-шесть рисовых колобков без начинки, но с медом. Хотя сейчас он бы и от жареных креветок не отказался. А бодрил его лучше всего черный напиток с Дикого континента – кофе, который за пределами Красного Города не пил почти никто, хоть вози в мешке. И курево, оттуда же. Возить его было практичнее: если кофе не напасешься, то для набивки кисэру на день хватало маленького шарика толченой душистой смеси. Эта тонкая длинная трубка с гравировкой нравилась Кацуо куда больше, чем новые, модные курительные скрутки – по сути просто кусочки бумаги, свернутые и набитые все тем же сухим сбором трав и цветов.

Лапшичная оказалась закрыта: перепуганные хозяева либо убежали, либо заперлись на все замки. Кацуо отвел рассеянный взгляд от крыльца, снова опустил на мертвое тело и, не зацикливаясь на переломах, принялся осматривать шею. Интересно… Не сказать, что много крови вытекло, а как безупречно перерублено… Красивая работа. Еще эти «цветочные», будто зазубренные шматки плоти по краям… Рука сама тянется стряхнуть с красного месива любопытного жука. Но пачкать перчатки было лень. Спасибо, конечно, что черные, а не белые, в какие, поговаривали, облачились кан на других континентах, давая понять: «Наши руки не замараны бесчестьем», – а все равно непрактично. Но какой же удар!..

Кацуо пошел дальше. Над трупами он наклонялся все реже – ему, в принципе, все уже стало ясно. Четверо. Против этой неотесанной… хорошо, частично отесанной – тут же не только вчерашние садовники и землепашцы, – толпы сражались четыре человека. Одна манера увечить и убивать – самая грубая – даже оказалась знакомой. Еще один из четверых тяготел к метанию груза и волоку – и пользовался оружием, сочетающим цепь и клинок. Третьим был таинственный рубитель голов, пользующийся каким-то… извращенским – иного слова не подберешь – мечом, неужели ситисито? И, наконец, четвертый щадил противников: исколотые саями, они обычно начинали стонать и шевелиться, стоило тронуть их. Кацуо быстрее отдергивал руки, оборачивался и раздраженным взглядом подзывал врачей. Их разномастная стайка – два местных и четверо, кого Кацуо на всякий случай выдернул из ближайшего городка, – топталась на почтительном расстоянии.

Кацуо злился: на четверку, успевшую удрать, на идиотов канбаку, устроивших такое из-за вшивого косё, на свою левую руку – за то, что укоризненно жглось под перчаткой, стоило потянуться к очередному раненому. Но эта злость лишь делала мысли острее и холоднее.

Итак, юный косё наконец проявил неосторожность. Может, кому-то показался, может, с кем-то заговорил, может, просто напоролся на человека, внимательно читающего объявления. А дальше? Можно предположить, что мальчишку выручили таинственные воины. Таинственные… ну, один – нет. Как его там звали… дурня из штурмовой пехоты лоялистов? Харада Сэки?.. Да, Харада, господин зверюга… Его любимым занятием было сминать оборону императорского фланга на одной дури в надежде все-таки прорваться. Такой короткий клинок – и никакого трепета перед длинными. Такая тупость – и упертость. Кацуо усмехнулся. Да, как забыть этого парня – худого, но крепкого, лохматого, с синими концами дикой гривы и почти черными, странными глазами. Обычно концы волос и цвет глаз у жителей Ийтакоса совпадают – кроме императорской семьи, чьи пряди сверкают радугой, а глаза – золотом, и кроме жителей Центральной провинции, они все такие, как сам Кацуо: черные однотонные волосы, желто-карие глаза. В глазах Сэки, наверное, есть и синева, впрочем, Кацуо не присматривался. Ну надо же. Жалко. Такой потенциал – а не перестал валять дурака, не добыл нормальное оружие, не стал полезен…

Кому? Может, как раз стал?

Кацуо скрипнул зубами, перешагивая очередное тело. Бегло обернулся – врачи опять семенили за ним в ожидании приказаний. Он покачал головой.

– Думаю, дальше вы сами знаете, что делать. Нужное я засвидетельствовал.

Врачи – в основном старики и девушки, один даже ребенок, – часто-часто закивали. Кацуо отвернулся и скорее пошел вперед. В крови он не измазался, но все равно хотелось к океану. Прямо сейчас: не только чтобы завершить последние, самые омерзительные дела, но и чтобы подышать. Здесь, на Левом берегу, океан был неуловимо другой. Даже пах иначе – куда чище, чем в Красном Городе, где в этот запах вплетались сотни других: от корабельной древесины до пряностей, цветочных масел и свалявшейся шерсти привозных обезьянок с Черных островов.

Так шутил сэнсей Сайто. Кацуо никогда не казалось, что обезьянки пахнут по-особому.

Он все-таки вытащил из поясного футляра кисэру, неспешно раскурил вчерашние, но еще терпимые остатки смеси в чаше. Дым согрел горло и прояснил планы. Итак… Юшидзу не одобрил бы такой резни. То есть одобрил бы – у него счеты с Левым берегом, – но повел бы себя иначе. Да и люди из окрестных деревень вот-вот решат, что их тоже может такое ждать за укрывательство политического преступника. Урок они, скорее всего, усвоят: станут еще тише. Но нет, народ един. На Левом берегу должны знать, что даже воинам Его Сияющего и Цветущего Величества такое не спускают с рук. И обязательно нужно будет обставить все в депешах так, чтобы говорили: «Неотесанных правобережных канбаку покарали за произвол справедливые и мудрые кандзё Центра». Кандзё. А не бродяги из бывших лоялистов. Пока так.

В семи шагах справа Кацуо почувствовал движение, быстро развернулся – но увидел только пролетевшие на ветру сливовые листья, желтые и жухлые. Шел он, кстати, по живописной улице – она была в сливах вся: золотистые и лиловые плоды любопытно выглядывали из-за низких оград по правую и по левую руку. Тут уже не было тел, но попадались кровавые следы – трупы убрали. Кацуо рассеянно подобрал одну сливу, подкинул – и бросил обратно. Красивое место. Да, наверное, еще вчера вечером эта деревня была красивой. Он, горожанин и обитатель Центра боги знают в каком поколении, не мог сполна оценить всей прелести таких захолустий. Но когда захолустья обращались руинами…

– Господин Акиро, господин Акиро!

Этот голос Кацуо уже слышал пару часов назад. Высокий, козлиный – да еще манера глотать гласные так, что речь превращалась в частокол. Кацуо вяло развернулся. В глаза сразу бросились напомаженные прыгающие кудри – искусственно завитые, разумеется, – и красные щеки. К нему спешил, наступая на сливы и кровь, Хигути Янь, командир местных канбаку. Плотный, средних лет, длинноносый и круглолицый, он заискивающе улыбнулся и, сбавив скорость в паре шагов, проблеял:

– Решил поискать вас, вдруг заплутаете! Ну… как?

– Не заплутал, – бросил Кацуо, отворачиваясь и даже без прямого взгляда чувствуя, как Янь мнется. Не смеет сказать: «Я не про это».

– Сильно нас побили… – только и пропыхтел он куда-то в сторону.

Думая о тлеющих мирных руинах, Кацуо затянулся и выпустил дым.

– М-да. Досадно.

Дальше он пошел молча, отрешенно вслушиваясь в перебирание чужих коротких ног. Настороженно-подобострастный взгляд противно щекотал лопатки, ими хотелось передернуть, но Кацуо сдерживался. Скользил глазами по сливам, по небу. Вслушивался и внюхивался в океан, думая о том, что ждет его на главной площади. Смесь прогорела быстро: он затягивался слишком… яростно? Кацуо не без удивления глянул на трубку, тронул пальцами раскалившуюся чашу. Обожгло даже сквозь перчатку.

– Вы идете по кругу, господин Акиро, – раздалось за спиной.

Лопатками повести захотелось сильнее, хотя взгляд все еще выспрашивал и умолял.

– Что? – почти прошипел Кацуо, останавливаясь и предсказуемо слыша шарканье чужих запнувшихся ног. Вытряхнул пепел. Убрал кисэру, сделав мысленную зарубку: надо чистить.

– Ну… вы к площади же спешите? Так короче было бы через рынок.

– Я предпочел океан. – Кацуо изменил тон, старательно подобрав именно тот, за которым мерещится: «А еще я хочу украсить вашими кишками вот эти чудесные сливы». – Я никуда не спешу. Спешить, как мне кажется, поздно.

Получилось. За спиной почти взвизгнули:

– Конечно, конечно! Гуляйте себе на здоровье, дивная деревенька, я заметил и сам, и…

«И вырезал примерно четверть ее населения без особого разбору. Просто потому, что они были лоялистами. И вообще-то получили амнистию».

– Тут вы совершенно правы. Живописно. Впору писать стихи.

Кацуо спрятал руки в карманы канкоги и снова пошел вперед. Трусца сзади стала быстрее: его догнали, немного расслабились, и вот, скосив глаза влево-вниз, он мог уже видеть своего коренастого собеседника, чья довольно густая для такого возраста шапка кудрей прыгала при каждом шаге. Собеседник, впрочем, прыгал тоже – так старался заглянуть в глаза.

– Так вы поэт, господин Акиро? Может, еще и по метке?..

Боги явно ухмыльнулись где-то на своей горе. Кацуо почти увидел эти сияющие улыбки, тихо вздохнул и, прежде чем недоумок попытался бы развить тему, припечатал:

– Никаких меток у меня нет. И, увы, нет времени на поэзию.

– Простите!

Кацуо не ответил, благо повод был: в лицо наконец холодно, солено, искристо дохнул океан. Улица кончилась резко, как, впрочем, часто в левобережных деревнях: буквально уперлась в стадо тучных, но низких, гладких скал, силуэты которых и правда напоминали пасущихся серых овец. Галечный пляж начинался за небольшим, всего в четыре грубых ступеньки, спуском, который Кацуо бездумно преодолел. На гальке он остановился. До воды было шагов десять – он понимал, что будет все-таки странно, если он побежит туда сейчас. Ладно. Потом. Такие прогулки приятнее, когда дела сделаны. Кацуо этого не умел – отдыхать и чем-либо наслаждаться, пока над головой нависает работа. Так что он чеканно развернулся и двинулся вдоль скал.

Камни застучали шагах в двух. В отличие от форменных сапог Кацуо, обувь Яня – что-то тканое, мягкое – не подходила для таких прогулок. Он шмыгал носом, сопел и косолапил, с омерзительным лязгом ножны катаны тыкались в гальку. Такие неуклюжие коротышки – если у них, конечно, были мозги – катаны обычно не выбирали, предпочитая что-то помельче.

– Так зачем же вы и ваши люди вырезали такое количество здешних рю? – Кацуо спросил это, не оборачиваясь, и сразу почувствовал, как изменился преследующий его взгляд. Так смотрит собака, в которую швырнули камнем, а дальше она либо кинется, либо…

– Простите? С чего вы взяли, что это мы?

…все-таки попробует ощериться, не побежит наутек сразу. Что ж, пусть.

– Тут вообще-то, как вам, наверное, доложили, четыре профессиональных убийцы было, двое еще и бывшие лоялисты.

– Вот только трое из них были вооружены не мечами и не луками. У четвертого меч имелся, только оригинальнее, да и махал он им… в несколько иной творческой манере, нежели вы.

Творческая манера. Точнее не описать. Будто спятивший художник – кисточкой, рисуя на большом полотне одной-единственной краской.

– Бросьте. – Кацуо лениво развернулся. Янь, шагах в трех, тяжело дышал и то сжимал, то разжимал пальцы на рукояти оружия: будто это игрушка, которую можно помять для успокоения души. – Правда. Местные ёрикан доложили все исчерпывающе, и вам лучше не искажать факты.

– Местные, – просипел Янь. На круглых щеках выступили красные пятна. Долгожданная злость. В конце концов, рабство отменили триста двадцать два года назад. Отменить бы и раболепие. – Ёрикан.

– Да, нам повезло, что именно в этой деревне нашелся участок, где служат целых… – Кацуо сделал вид, будто припоминает, – три человека?

– Три. – Янь кивнул, сузив глаза. – И я могу сделать вывод, какие у них взгляды, раз человек, передавший нам сведения о косё, обошел этот участок стороной, поехал…

– Вы мыслите весьма логично. – Кацуо уважительно покивал. Губы Яня тоже растянулись, желчно и недоверчиво. – Это ценно в нашем общем деле.

«Почему мы не убили их сразу, с прочими?» – читалось в этом часто мигающем взгляде.

– …Почему же вы не убили их сразу, с прочими? – Кацуо сделал маленький шаг ближе.

Янь не отступил, но лицо опять стало растерянным: глаза округлились, приоткрылся рот.

– Я предпочитаю, – тихо продолжил Кацуо, расслабленно вынимая из карманов руки, – называть вещи своими именами. Особенно в такие неспокойные времена. Согласитесь, нам нет смысла изворачиваться друг перед другом… – Он повел головой, разминая шею. Облизнул губы и с удовольствием ощутил вкус морской соли. – Я служу Его Сияющему и Цветущему Величеству Временному Желтому Императору, точно как и вы. И я прекрасно могу понять ваши и ваших людей обиды и порывы, к примеру, одновременно ловя косё, – кстати, кто его узнал? – подчистить деревню, полную неблагонадежных людей. А ну как этот косё поднимет восстание, скрытые лоялисты его поддержат, а там вернется в страну и Никисиру Ямадзаки?

– Да местный кузнец. – Янь отмахнулся. Поднял руку, вытер лоб. И как он вспотел на промозглом ветру? – Он узнал, он до нас доскакал, встретились на полдороги, мы ехали в другие места, чтобы немного навести порядок. Жалко, ночью бедняга попался под чей-то меч.

Чтобы не выплачивать вознаграждение. Разумеется. Кацуо невозмутимо напомнил:

– Что ж, предназначенное ему можно будет отдать его семье.

Янь покивал, потом склонил по-птичьи голову. Дернул рукой торчащий ворот фукоби[31], оттянул, глубоко и жадно втянул воздух через нос.

– Да. Да, да, разумеется, так и сделаем!

Кацуо опять пошел вперед. Взглядом он скользил от серого океанского полотна к домам, вспоминал, прикидывал. Не хотелось, чтобы Янь опять сказал про хождение по кругу. Это и так неожиданной занозой впилось в разум.

– Часто думаю о том, что они ощущают. – Кацуо легонько пнул камень. – Лоялисты. Все эти лишенные голоса люди, которых бросил тот, за кого они сражались.

– Думаю, погано им, – с готовностью выдал Янь, стуча галькой: он снова трусил за плечом. – Хорошо все-таки быть патриотом, а не лоялистом, да? Служить властителю, а не боги знают кому, без надежд. И боги бы с ними, с надеждами, но когда оказывается, что у твоих господ в других странах друзья, которые, в случае чего, спрячут, в том числе от ответственности…

– У Его Сияющего и Цветущего Величества, если память мне не изменяет, тоже есть друзья, и даже с других континентов, – бросил Кацуо.

Но Янь только рассмеялся:

– Помилуйте, господин Акиро. Его Сияющее и Цветущее Величество Желтый Император Юшидзу Ямадзаки дружит, уверен, с правильными людьми. Которые не лезут в наши внутренние дела и которые, хо-хо, очень, очень, как и большинство в этом мире, любят вишню. В их интересах – чтобы мы трудились и процветали, а не разваливались.

– Что ж, будем молиться об этом, – смиренно ответил Кацуо, вдохнул соленую свежесть и перевел глаза вправо, на новую россыпь серых камней-овец, покрупнее. – Однако интересно, господин Янь. Вы в последней ремарке опустили слово «Временный»…

– И вам, и вам пора опускать! – Оба остановились у подъема в деревню, нога Кацуо замерла на первой ступеньке, и он задумчиво развернулся. Янь даже руками всплеснул. – Нет, ну правда. Кто, скажите на милость, еще может стать нашим императором, а? – Он театрально покрутил головой. – Лично я достаточно сильной руки не вижу! Потомки наместников, что отряжались на Правый и Левый берега в прошлом? Едва ли, они тепло сидят на чиновничьих местах. А может, вы думаете, косё захватит трон? Ха-ха, я бы тоже так подумал, больно уж Его Величество жаждет заполучить парнишку! Но нет же, нет! Мы обречены без…

Кацуо слушал и кивал. Где-то на середине монолога он преодолел лестницу, а Янь, оживляясь все больше, помчался за ним. На твердой дороге поступь его выровнялась, катана перестала стучать, да и румянец говорил уже об удовольствии от беседы, не о раздражении.

– Поэтому я рад вашему пониманию и союзничеству, – немного неуклюже продолжил он, опять пристроившись рядом. Кацуо задумчиво глянул вперед – до площади шагов двадцать. Уже мелькают знакомые силуэты: в черном – канбаку, в бирюзовом – ёрикан и в дымчатом – кандзё. Но больше все же тел, накрытых отрезами ткани. – В смысле, буду честен: перед вашим прибытием волновался, я о вас наслышан и, в ожидании, даже завещание начиркал, чтоб семейство мое не отхватило себе все, что я хотел бы подарить сердечной своей подруге…

Кацуо тихо рассмеялся.

– Да-да, я предусмотрителен, а вы думали? – хохотнул и Янь. – Но правда… летучие волки! Едут сюда! Вы ведь считаетесь среди кан самыми гордецами, хитрецами, людьми чести…

– Всем и сразу? – мягко уточнил Кацуо, украдкой обернувшись. Хотелось к океану. Назад. Хорошо бы ополоснуть лицо и руки. – Как-то эти категории не сочетаются.

– Почему же! – На этот раз Янь улыбнулся снисходительно. Решил, что Кацуо скромничает. – Взять хотя бы Его Сияющее и Цветущее Величество! Горд настолько, что всех соседних крыс держит на расстоянии! Хитер настолько, что придумал все это, ну, заставить, наконец, левобережных по-человечески работать на общий прокорм! И человек чести, раз даже, когда брат начал мутить воду, не убил его, остался на троне и…

Они были уже близко. Кан – почти все – подняли глаза. На тряпках, укрывающих трупы, стали видны кровавые пятна и полосы.

Кацуо лениво развернулся, выхватил из-за пояса Яня катану и всадил ему в живот. Свою пачкать не хотелось.

– Его Сияющее и Цветущее Величество, – шепнул он, проворачивая клинок раз, другой и наклоняясь так, что горячее агоническое дыхание обожгло висок, – весьма многогранная личность, но человек чести… нет, думаю, такое определение оскорбительно. А за убийства мирных людей подлежало бы наказание, даже если бы ты не был таким червем.

Янь лишь свистяще захрипел, когда одной рукой Кацуо схватил его за плечо и потянул вперед. Катана прошла под углом, хрип превратился в бульканье, на щеку Кацуо брызнула кровавая слюна, а скрюченные пальцы последним усилием потянулись к его горлу, но достать не смогли и стиснулись на отворотах канкоги. Что, интересно, кроме смертного ужаса, он ощущал, потрясение или, наоборот, мрачное удовлетворение: «Правильно завещание написал»? Не отстраняясь, спиной чувствуя сразу слишком много взглядов, Кацуо праздно искал ответ и смотрел в окруженные морщинами, осеннее-красные, но уже начавшие блекнуть глаза.

– Это забавно. – Кацуо даже не обращался к Яню, наконец начавшему оседать на колени. Волосы его успели почернеть полностью. – Когда ты умрешь, тебя будет не отличить от них, – он кивнул на площадь, на накрытые трупы левобережных, – и от них, – кивнул влево, туда, откуда, преодолев несколько проулков, можно было вернуться к месту большой резни, – и даже от императрицы Сати, когда остановилось ее сердце… А выводы делай сам.

Там, в Темном Месте, куда уходят все… Возможно, даже в Рое Бессонных Душ – на самом нижнем круге, среди злобных неупокоенных призраков, отвергших право на перерождение.

В Красном Городе Кацуо часто бывал в театрах и много читал, так что знал: играй они постановку, Янь бы из последних сил поднял голову и выкрикнул, что героически умирает, продолжая славить императора. Ну, или хоть стоически дослушал бы поток размышлений о единственном, что уравнивает всех на свете, до конца. Но они были не в театре, и Янь умер где-то на слове «забавно» – по крайней мере, тело его обмякло, и запястье Кацуо заныло, даже хрустнуло от усилившейся тяжести. Он разжал пальцы, выпуская катану, и брезгливо отступил. Вынул платок, обтер лицо. Ничего похожего на удовлетворение не пришло. Скорее наоборот.

«Вы ходите по кругу». О да. И уже давно.

Кацуо задумчиво повернулся к площади. На него смотрело… правда, много глаз. С десяток канбаку, шестеро мибу и трое этих, местных, которые таращились так, будто прямо сейчас к ним медленно, но верно ползет огромный наг или несется, сминая сам ветер, лис-огнехвост.

– И снова здравствуйте. – Кацуо кивнул, преодолев разделявшее их с кан расстояние. Волки смотрели сонно, без тени любопытства и тем более упрека или страха.

– Зд-д-д… – начал, запинаясь, один канбаку. Одна: девчонка, высокая, крепкая и румяная.

– Думаю, не нужно объяснять, почему случилось то, что случилось? – вкрадчиво спросил он, не обращаясь ни к кому. – И думаю, даже если суд в такой форме вас не устраивает и вы попробуете что-нибудь сделать, кончится все быстро, а представлено будет как неповиновение вышестоящим. Нам. – Он стрельнул взглядом в Кику, ближайшего мибу, и тот, улыбнувшись уголком рта, положил руки на парные танадзаси. – Но есть и хорошие новости.

Он только сейчас осознал, что и сам сжимает катану. Пока не тянет из ножен, но к его правой руке приковано несколько пар глаз. Канбаку не смели отступать: то ли вышколили их все же неплохо, то ли ужас разливался от самой фигуры, голоса, мимики Кацуо – совершенно, к слову, безобидной. Что бы там сэнсей когда-то ни ворчал.

«Улыбайся, малыш. Ну давай. А зубы спрячь».

Это он и попытался сделать – улыбнуться помягче. Зря. Кто-то попятился.

– Хорошие новости в том, что вы, по крайней мере сейчас, не будете нести ответственность за выполнение приказа, – продолжил Кацуо и ослабил хватку, а потом вовсе убрал ладонь с рукояти. – Я могу представить, что творится в ваших головах и каким вам все воображается… – Он поймал взгляд Отоки, еще одной мибу. Она смотрела с полуулыбкой, напоминавшей о лукавых ликах верховной богини Гестет. По-кошачьи добродушно, будто грелась на солнце, а вовсе не готовилась в ответ на любое сопротивление сорваться с места и перерубить несколько глоток вихревым взмахом катаны. – Но мне бы не хотелось, чтобы вы учились бессмысленной жестокости. Жестокость должна карать врагов, а не тех, кто мог бы стать и союзниками, если с ними правильно обращаться.

Канбаку понуро молчали. Некоторые потупляли глаза. Один прямо сейчас тер окровавленный клинок о собственную штанину. Но никто, никто не смотрел на тела под запачканными отрезами ткани. Взгляды обегали их, как насекомые обегают лужи.

– Прямо сейчас, – тихо продолжил Кацуо, – вы снимете все эти тряпки. Обойдете трупы, внимательно взглянете в каждое лицо, – он выделил эти слова как можно четче и почувствовал в черной толпе то, чего и ждал. – А потом, когда сюда явятся те, кто их опознает, поможете им их похоронить. Не всех в одной могиле, разумеется, а каждого – как подобает. – Снова он оглянулся на своих мибу. – За всем этим внимательно проследят, от первой минуты до последней. Союзники союзниками… но могил всегда можно выкопать на одну-две больше.

Над площадью висела тишина. От волков Кацуо и не нужны были даже кивки, не то что «Поняли, исполним»; канбаку же вряд ли могли ответить. Они топтались кто где стоял, переглядывались, но в основном все же смотрели вниз, теперь уже не смея отводить глаза от трупов. Наконец кто-то, стоявший достаточно далеко, пробормотал:

– Слушаемся.

Кацуо окинул этого парня, высокого и веснушчатого, взглядом, кивнул и снова пошел вперед. На этот раз интересовали его ёрикан, опасливо мявшиеся ближе к проулку и явно сомневавшиеся, распространяется ли приказ на них. Кацуо покачал головой:

– Вы молодцы. Я благодарен вам за то, что доложили, в свете нынешней расстановки сил это был рискованный поступок.

– Мы благоговеем перед мибу! – выпалил младший ёрикан. Со средним и старшим, даже, пожалуй, старым, они были похожи: длинные лица, чуть курносые носы, торчащие уши. Видимо, отец и два сына. В деревнях полицейская служба часто становилась потомственной. – И знаем: волки-то всегда за справедливость, кому бы там ни… – Брат лягнул его. Умный парень. Младший стушевался: – Ну, в общем, как тут не помочь?

– И честно скажу, вот, – подхватил их отец, скребя щетину. – Сил не было с этими выродками – как появились, так и начали то к девкам лезть, то еду нашу отбирать. Им положено было питаться в лапшичной! А они то в один дом, то в другой, и шатаются, и, мол, «Угощайте!». И это их было трое, и это центровые, а вчера, как правобережные приехали…

Кацуо кивнул и обернулся. Приказ уже выполняли. Немного понаблюдав за тем, как меняются лица живых, стоит склониться к лицам мертвых, он опять перевел взгляд на ёрикан.

– Сколько же могил-то будет… – задумчиво сказал средний, пригладив стриженные горшком, как у Кику, черные волосы с лазурными концами. – Но знаете, все самые звери… они убиты. Эти, – он глянул Кацуо за плечо, – безобиднее, молодняк да чернь, пришли с тем, кого вы зарезали. Я даже не уверен, убивали ли кого. Может, поранили, разве что…

– Но и не помешали, – веско бросил Кацуо.

– Как и мы, – без колебания произнес средний ёрикан и посмотрел ему в глаза.

Кацуо почувствовал ее – боль, пронзившую всех троих от этих слов; она кольнула и его самого, но, не давая боли снова разбудить ярость, он только пожал плечами.

– Таких полномочий у вас нет, а этим местам нужнее вы, чем те, кого могут поставить в случае вашей казни.

Старший ёрикан тускло улыбнулся. Кацуо почувствовал его порыв склониться, возможно, от облегчения, что не придется расплачиваться за смелые ответы сыновей.

– Вы очень добры, господин Акиро. – Нет, гордости оказалось больше. Хорошо.

– Лишь рассудителен и не люблю лишние перестановки. Резня внутри наших сил не нужна сейчас никому, лодка должна плыть.

Они помолчали. Еще раз обернувшись, Кацуо встретился взглядом с Кику и Отоки, опустил глаза на трупы и сам случайно всмотрелся в чье-то широкое лицо, смятое косым ударом кулака. Вспомнил мысли над Янем. Эти мертвецы… теперь их принадлежность к Правому берегу, или Левому, или Центру действительно можно понять лишь по тому, во что одеты, по тому, погибли ли с оружием в руках и с каким. Глаза стали одинаково серыми, волосы – одинаково черными.

Часть его требовала иных решений: просто взять и зарубить всех, кто еще стоял на ногах и имел к ночной бойне хоть какое-то отношение. Другая вразумляла: нет смысла, объяснений придется давать слишком много, а делать это некогда, теперь – точно. А так он отправит с формальным докладом пару мибу. Все равно не собирался тащить их с собой, потому что…

– А его кто-то ведь будет ловить? – голос среднего ёрикан вернул Кацуо в реальность. Он посмотрел на парня, ничуть не удивленный. Ну наконец-то.

– Его – это… – начал он небрежно.

– Чужака с мечом семи ветвей! – благоговейно шепнул младший ёрикан, и его брат поморщился.

– Да-да, этого, бешеного. – Он мрачно переглянулся с отцом. – Полагаю, вам бы что-то выяснить о нем?.. Про остальных вы явно в курсе, раз один из ваших успел побывать в рогэто.

Кацуо сдержанно кивнул. Обыск еще предстояло обсудить с Кику.

– Так мы особо ничего не знаем, – тревожно вздохнул старший ёрикан. – Явился с толпой смотреть бой, где тот знаменитый Сэки морскую змею победил. Нигде не селился, ни с кем не разговаривал, его и приметили-то потому, что одежда чудная, вся в черепахах, и волосы правобережные. А так ходил, улыбался, глазастый, купил у нашей Мэми овощей поесть, и все. Как народ пошел к старосте, чудак пропал. И носа не высовывал, пока…

– Пока не началась резня, – закончил Кацуо и уточнил очевидное: – Тогда он внезапно и стал расправляться с канбаку, защищая вас. Те головы…

– Да-да, невероятно, правда?! – взвизгнул младший ёрикан, получил от брата тычок и под пристальным взглядом Кацуо опять стушевался. – Ну… он же ни одного мирного случайно не задел. И вообще казался таким безобидным…

– Казался, – повторил Кацуо и прошелся взглядом по лицам уже всех троих. – Хм. Осталось только выяснить, куда он потом исчез, да и прочие… гости тоже.

– Тут можем сказать лишь, что он продержался почти до зари, – отозвался старший. – И пропал. Но покидающим деревню его, кажется, не видели, я кое с кем поговорить успел, пока умолял не ходить сюда, на площадь, сейчас, ну, всех, кому…

Кому тоже хочется взглянуть в лица мертвецов, понятно. И найти тех, кто не вернулся сегодня домой с веселой пирушки или просто со случайной ночной прогулки.

– Кстати, надеюсь, вы сможете и дальше удержать народ от… резкости. – Кацуо оглянулся. – Мои люди помогут. Как я и обещал, будут с вами до конца. А потом отвезут соответствующие доклады, по которым судьба этого преступного подразделения будет решена.

Тела все не кончались. Волки следовали за канбаку угрюмыми дымными призраками, но ничего похожего на ропот не было. И только двое канбаку сорвались: одного рвало в углу, второй, осев на колени и занавесившись длинными, почти целиком красными волосами, тихо плакал над тонким, скорее всего, старческим телом.

– Их так мало, – задумчиво бросил средний ёрикан. – Ваших. Я опасаюсь…

Его взгляд бегал по Кику: от прямой челки-шторки к босым ногам. Привычки носить обмотки Кацуо не понимал и догадывался: она вызывает вопросы. Да весь Кику – низкий, круглый и похожий на добродушную капибару – был сплошным вопросом, пока не просыпался в плохом настроении и на очередном задержании его парные мечи не начинали мелькать бешенее ножниц у того серийного убийцы-цирюльника, которого подразделение ловило год назад.

– Смею думать, – Кацуо постучал пальцами по рукояти катаны, – что в ваших краях нет боевой дюжины, которая справилась бы хоть с одним моим волком, а их шестеро. У нее, – Кацуо украдкой кивнул на Отоки, – есть еще симпатичные псы, ждущие тут, неподалеку.

– Да мы знаем. – Ёрикан кивнул, но продолжил хмуриться. – И, что скрывать, после этой ночки мы даже вас немного, при всем уважении…

– А вот это лишнее. – Кацуо спешно прикусил язык. Ёрикан, и отец, и старший сын что-то прочли на его лице: плечи их напряглись. Только младший продолжал дружелюбно переминаться с ноги на ногу. – То есть я понимаю. Кандзё – прежде всего политическая полиция, и, возможно, от нас стоит ждать чего-то похожего на зачистки…

– Мой сын не желал вас обидеть! – быстро выдохнул отец. Кацуо поморщился: он не любил трусость, даже родительскую. Особенно родительскую. – И нет, мы, по крайней мере я, нисколько не сомневаемся, что вы приехали не ради расправы над добрым деревенским людом, а по делам куда важнее.

– И славно. – Кацуо кивнул. Из разговора он выжал все, пора было прекращать. – Так. Точно мечник нигде не останавливался? У него и вещей не было?

– Если только припрятал, да хоть бы и в скалах. – Старший ёрикан пожал плечами. – Мальчишка, ну, косё, кстати, тоже нигде не жил, пришел с толпой, да и попросил у кадоку работенку на вечерок, мол, пара монет ему нужна, чтоб пересечь Реку и съездить к тетушке.

– К тетушке, – невольно рассмеялся Кацуо. Косё не чужда ирония. – Ну-ну. Уточню в последний раз, они все изначально были порознь? Мальчишка, сумасшедший мечник и… близнецы Сэки?

Если правда так, то все донельзя странно. Никакой, получается, ватаги заговорщиков, просто случайная встреча, окончившаяся резней? Хм…

– Сэки, видно, вступились за косё, – вздохнул средний ёрикан. – А мечник… боги его знают. Вроде мы сказали, он тут остался последним. Близнецы и ребенок удрали еще ночью.

Интересно, какова вероятность, что это план и теперь пути четверки снова пересеклись? Так было бы очень удобно: рис, креветки и водоросли в одной корзине.

– И, разумеется, вам неизвестно куда, – подытожил Кацуо, потирая веки. – Вероятно, к тетушке? Всей веселой компанией?

Ёрикан пожали плечами, одинаково и почти одновременно. Но дальше младший задал слишком меткий для своих оловянных глаз и торчащих ушей вопрос:

– Так кого же из них вам велено поймать? Вы тоже гонитесь за косё?

Кацуо помедлил. Что там сказал Янь? «Придерживаются определенных взглядов»? Он прищурился. Нет, можно было не ждать подвоха: никакой ёрикан не полезет к кандзё, а деревенский вояка – к волку из Центра. Да и… они не такие. Не такие, Кацуо это видел. Все, на что их хватило, – честность с тем, кто мог восстановить хоть кусок справедливости: наказать чужаков, разоривших деревню. Да, они доложили, хотя это сделало их врагами оккупационной полиции, но что дальше? Хватило бы их духа, например, чтобы убить кузнеца, знай они о доносе? А можно и задаться вопросом: были ли они в рядах Никисиру в последние дни, когда…

– Я ищу всех, – ровно ответил он и улыбнулся так, чтобы обнажились клыки. – У меня на них большие планы, и любая добыча будет для меня огромной радостью.

Его приказ был именно таким – мутным, растянутым во времени. Очевидно, Юшидзу не расслабился, даже выиграв войну. Чувствовал, что-то с новым, вроде бы хорошо знакомым, «своим» командиром Первого подразделения мибу не то. Он служит, да не так. Природу этого «не так» Кацуо не смог бы описать и сам, он не видел себя со стороны. Но эту высылку – куда угодно, лишь бы за пределы Красного Города – можно было считать чем-то близким к провалу. Как бы ни обещали за достигнутые успехи еще, еще и еще повышения.

Кацуо всегда казалось, он неплохой актер. В его личины верили, но играть для недоумков вроде Яня и для Юшидзу – разные вещи. Юшидзу умен, замкнут и наблюдателен. В отличие от брата, искусства боя и придворной лжи он изучал не потому, что подобало, а потому, что нравилось. Блеск клинка. Танец ума. И теперь Юшидзу явно желал пореже видеть Кацуо рядом. Волков любили в городе, в Братскую Бойню они были верны и неколебимы, а потому он не мог просто распустить их, тем более уничтожить, как сейчас исподтишка уничтожал амнистированных лоялистов. Поэтому оставил самых безопасных – юных, неопытных, – а остальных разослал вот с этим размытым поручением. Оно ветвилось надвое. Во-первых, делать примерно то, что и Янь, только изящнее, то есть проверять настроения и рубить заговорщиков. А во-вторых, присматривать Юшидзу гвардейцев на замену погибшим в войне баку-тай. И то, что… те, чьи следы Кацуо нашел в деревне, могли решить и первую задачу, и вторую. Изумительно. Осталось доложить в столицу, что добыча выбрана, и начать охоту.

Правда, она, точно как все любезности Юшидзу по отношению к Кацуо, будет с оговорками. Яркими, кричащими, почти как оперение Амидэри, старого попугая покойной принцессы Рури.

– Мы можем еще чем-то вам помочь? – оборвал его мысли старый ёрикан. Он тянул шею вперед. – Люди… надо бы нам присмотреть за людьми. Скоро ведь придут искать своих.

– Благодарю, нет, – отказался Кацуо. – Я побеседую еще с хозяйкой рогэто и другими местными. Работайте. Я, возможно, найду вас, прежде чем уеду.

Ёрикан поклонились. Обернувшись, Кацуо увидел женщин и стариков, пока топтавшихся в проулке. По всхлипам и возгласам, все чаще и громче, он понимал: еще чуть-чуть, и они бросятся сюда. Может, кого-то растерзают в отчаянии и горе. Если из вот этих, все еще заглядывающих в лица мертвецов, – мибу велено не мешать.

Расправив плечи, Кацуо быстро пошел от трех фигур в бирюзовых канкоги прочь. Пересек площадь, вернулся к телу Яня, нагнулся – и выдернул катану из его живота.

Хорошему мечу не место в плохих руках и тем более в месиве дрянных кишок, уже облепленном муравьями и мухами. Лучшей могилой для него станут волны.

Он попрощался с мибу уже под вечер: раздав указания, собрался прочь. Отоки привела псов, те рыли землю лапами и скулили от нетерпения, но Кацуо не взял ни их, ни хозяйку. Чудесные чудовища были скорее воинами и ловцами, а беглецы не забыли спутать следы. Обманными ли маневрами, жженными ли травами, грязью ли, а может, помогли дождь с ветром… Значения это не имело, Кацуо все понял, стоило Отоки поднести к паре острых собачьих носов тряпье из рогэто, а затем черепаший нагрудник из найденного на улице мешка. Лишь усмехнулся, сказав:

– Что ж. Тогда жди другого задания. А пока здесь достаточно деревень, где ты нужна.

Он не взял вовсе никого и доверился лишь себе, оживив в уме кабинетную карту местности, с учетом всех последних новостей, полученных в Центре. Да… логично. Логично в своей нелогичности. Шанс не ошибиться довольно велик.

Ему хотелось двигаться вдоль океана, и первое время он позволил себе это, но дальше дорога вела в противоположном направлении. К Реке. Нужно было спешить к Реке, чтобы застать тех, кого Кацуо во что бы то ни стало решил найти сам.

Найти и вырваться из движения по кругу.

Сати Ямадзаки, Императрица Двух Берегов Ийтакоса, – Кацуо Акиро

Милый волчонок. Если ты читаешь это, значит, мои предчувствия все-таки не беспричинны. Надеюсь, боги милосердны и во дворце остался кто-то, кто успел доставить тебе письмо. Таких баку-тай было лишь трое, не удивлюсь, если они уже мертвы. Как и я. И моя дочь.

Прошло ли довольно времени, чтоб правда, хоть в отдельных деталях, словах, событиях, явила изувеченный лик? Может, ты уже что-то подозреваешь? А может, заподозрил раньше, еще когда не стало бедного Кадо? Знаешь, даже сейчас я ощутила тоску, стоило лишь написать иероглифы его имени… «Путь судьбы». Мне ужасно не хватает его.

Милый волчонок, как ни зазорно звать тебя так в таком возрасте, но позволь мне. Мои братья… оба не так чтобы любили нежности, о, эти маленькие мужчины. Ты рано повзрослел и тоже чурался любых попыток тебя отогреть, но надеюсь… надеюсь, тебя хотя бы сделала счастливым наша с Акио сказка. Акио… знаешь, только недавно задумалась, как чудно это звучит – имя твоего брата! Акио Акиро. «Солнце надежды»! Недалеко от правды.

Волчонок, прости. Пишу глупости, вместо того чтобы переходить к делу. Но, клянусь, я сделаю это, сейчас, только соберусь. Ты понял бы меня, думаю, если бы Акио… если бы в те скорбные дни и ты думал о похожем, о том, о чем думаю сейчас я. И снова! Глупая, глупая Сати! Ты мибу, ты, боюсь, думаешь о подобном чаще, чем я. Но одно я знаю: ты никогда не касался своим подозрительным умом моих братьев. Ты вообще старался не касаться нас всех. Как жаль.

Что ж. Думаю, письмо пришло с немалой задержкой: когда многое уже случилось. Так и планировалось, ведь тот, кого я опасаюсь, дальновиден и проницателен. Поэтому я пожертвовала временем: пусть буря отгремит, пусть притихнет, и тогда… И к тому же мне вовсе не хочется, чтобы ты очертя голову бросался нести справедливость, превращая Красный Город в красное месиво. Ведь я могу оказаться глубоко не права и умереть совсем не от руки того, кто…

Нет. Я больше не могу так. Я буду говорить прямо, как бы больно, стыдно и страшно мне ни было. Я должна, если хочу хоть что-то предотвратить.

Я боюсь моего славного, любимого Юшидзу все больше с каждым днем.

Когда и что я сделала не так? Может, сановники были правы в сомнениях? Может, мне стоило поменять братьев местами, отправить Никисиру, с его терпеливой душой, растить самоцветные вишни? А Юшидзу, эту молнию во плоти, послать туда, где поет океан и молчит земля? Не знаю… я не собираюсь оправдываться, почему мне увиделось так. Мне не увиделось, слышишь, не увиделось! У моего – нашего! – выбора есть история. Я даже расскажу, хотя не рассказывала почти никому. Может, это что-то тебе объяснит.

Начну издали, со странного признания. В детстве, балованная родителями, я любила убегать на лотосовое поле, то самое, у Реки. Это сейчас, как ты помнишь, оно огорожено решетками, чтоб люди любовались, но не ходили, а тогда было иначе. Вряд ли ты, с твоей любовью к красоте, не поймешь маленькую меня: даже издали это завораживает – лилово-золотая пляска лепестков в бархате листвы, у хрустальной глади под сверкающим солнцем. Ласковый шелест. Сладкие, влажные земляные ароматы. Мне было хорошо там. Пользуясь тем, что только часть поля в воде, а часть довольна и болотистой прибрежной почвой, я бродила, касаясь цветков и бутонов, я бережно срывала самые чудесные и носила домой. Меня бранили: как же так, принцесса не может гулять где ей вздумается, а если змея или разбойник?! Но я гуляла. И не понимала, что же здесь дурного.

Я поняла, когда меня позвала метка. Мой прекрасный цветок шепнул: «Почему бы не взять немного этих лотосов, не принести в дворцовый сад и не развести там? Легендарная королева Орфо тоже так делала». Легендарная Орфо… о, она мне нравилась. И вряд ли ты удивишься, что в следующий побег к Реке я прихватила садовую лопатку. Я забыла о важном. О том, что принцесса Орфо не касалась лотосов на священной земле, а выращивала их сразу в пруду. Семена же принес Скорфус, ее дерзкий черный кот с золотистым глазом, с островов Игапты. О том же, чтобы тронуть цветы, растущие в таком особом месте, как Река, и не просто сорвать для удовольствия, а потревожить корни… о таком не было и речи. И случилось то, что случилось.

Стоило облюбовать уголок, и присесть, и попытаться подкопать юный саженец, как десятки стеблей стали оплетать мои руки и лодыжки, один стянулся удавкой на шее. А цветы… дивные цветы во всю ширь разинули лепестки и зашипели, зашипели, будто голодные гуси! Я закричала – как же я закричала! – а потом стал заканчиваться воздух.

И вот я хрипела, билась, а стебли тянули меня ниже и ниже. Земля была рыхлая, я быстро почувствовала, что ухожу в топь, забилась сильнее, но уходить стала только быстрее. Видимо, боги очень разозлились. Неспроста поле раскинулось ровно там, где раскинулось: у самой кромки Реки близ дворца, никогда не разрасталось и не уменьшалось. О, если бы я знала, если бы тогда знала, что злые лотосы потом мне еще и отомстят… Но как я могла?

В земле я, безвольно упавшая, была уже почти по подбородок, но прибежали они. Мои славные Никисиру и Юшидзу. Они, оказывается, следили за мной, хотели узнать, куда я убегаю, думали, к какому юноше миловаться, хотели потом меня дразнить и выманивать у меня подарки, деньги, сладости. И вот они подскочили, и тоже закричали, и… Никисиру выхватил из-за пояса нож, и замахнулся, и стал лихорадочно рубить лотосы. Он звал меня и все просил потерпеть, он дрожал от страха, а на щеках его горел румянец гнева и усилия – так спешил он помочь. Не получалось. Стебли, которые я так легко срывала, оружию не давались, только насмешливо извивались и хлестали по лицу то листьями, то бутонами, а потом и потянулись уже к нему… я зарыдала. Горько зарыдала, поняв, что погубила весь Ийтакос! Цветы убьют нас всех. А если убьют, у трона и берегов не остается наследников! А тогда? Что делать отцу и матушке, когда истекут их двадцать лет правления? Они не успеют вырастить нового ребенка, вынуждены будут короновать кого-то из дальней родни! А там много злых, завистливых потомков тех, кто получил наместничество, но был его лишен – за плохие урожаи и прочие неудачи, за то, что вовремя не завел детей, за предательские поступки и попытки отнять императорскую тиару.

Цветы зашипели громче, стебли сдавили Никисиру кисти, и нож упал в топь. Теперь я могла видеть воочию: как зеленые жгуты обвивают его, как опрокидывают сначала на колени, потом на живот, как начинают затягивать – а он рычит и бьется, зовя то меня, то брата. Брата… Маленький Юши, которому было лет девять, стоял чуть в стороне, испуганно грыз костяшку указательного пальца, переминался с ноги на ногу и молчал. «Беги!» – крикнула я, уже задыхаясь, но он то ли не услышал, то ли не понял. «Юши! – у Никисиру было больше воздуха, и голос прозвучал четче. – Юши, спасайся». В рот ему попала земля, он закашлялся, ну а у меня уже хрустели позвонки. Юши стоял. Я видела: и к нему ползут страшные стебли, шевелятся листья, любой из которых может закрыть его личико, как подушка. «Юши!» – закричала я, и это его разбудило. Он вынул изо рта палец, посмотрел на нас, потом на нож, и я уже хотела искать воздух, чтоб запретить ему нас выручать… но опоздала.

Он отскочил чуть в сторону, будто правда хотел бежать, расставил руки… и сгреб в охапку сразу несколько стеблей, листков и бутонов. Просто сгреб и прижал к себе, словно обнимал собаку, которая давно потерялась и тут внезапно нашлась. Глаза его с удивительными длинными ресницами закрылись, лицо просветлело, и засияла метка на тонкой ручке… о, милый волчонок. Как он был прекрасен в тот момент, наш Юши в легкой пестрой коги[32] и со смешными пушистыми хвостами из волос. А главное… он что-то сделал этой доверчивой нежностью. Я почувствовала: хватка стеблей ослабевает, я могу дышать, шевелиться. Отпускали и Никисиру: он первым вырвался из плена влажной земли, помог мне, кинулся к брату. «Юши!» – Но тронуть растения он не решился. А наш брат, отпуская лотосы, серьезно так посмотрел на него, на меня – о боги, представляю, какими грязными и жалкими мы выглядели. Но он улыбнулся как ни в чем не бывало, сам к нам потянулся, и мы, подхватив его за руки, помчались прочь.

Больше я не гуляла на том поле, не думала разводить мерзких лиловых монстров в саду. Я теперь боялась их как огня; Никисиру тоже, и чудо, что Юши – он был очень болтлив – не выдал нас родителям. Так или иначе, мы продолжили жить, и вот прошло пять лет, мне исполнилось восемнадцать, а двадцать лет родителей истекли. Мне пришла пора короноваться. Никисиру к тому времени было шестнадцать, Юши – четырнадцать, но стало уже очевидно: наместники берегов, наши дальние родственники, плохо справляются и будут низложены. Левый и Правый берега достанутся моим братьям, пора думать, какой кому. Я – новая Императрица. Мне решать. Мне… И все это время маленький Юши, усмиряющий лотосы, жил в моей памяти. Жил, хотя подросший Юши стал совсем иным. Забавно, они будто поменялись местами: Никисиру совсем разлюбил оружие и охоты, теперь в свободные часы он чаще возился в саду со мной или читал в беседке; Юшидзу, наоборот, прибрал к рукам сердца учителей по боевым искусствам, да и охот не пропускал. Волки, лисы, тигры… он настигал всех.

Вскоре после коронации вы с братом пришли в мою жизнь. Акио стал моим супругом, и мы забрали тебя, я какое-то время жила в счастливом любовном наваждении. Подумать только, судьба моя ведь пересеклась с судьбой Орфо еще в одном: я вышла за врача! За прекрасного врача, который… впрочем, прости мою нежность, я просто все еще очень люблю мужа. Так или иначе, через год срок выбора подошел окончательно.

Решившись, я позвала братьев и поставила перед правдой: скоро они получат власть. Никисиру – сейчас, Юшидзу – через пару лет. Я боялась их ответов, и не зря. Юши помрачнел, Никисиру опустил глаза. Они переглянулись – о, эти взгляды мальчишек, где девчонке не место. Тишина провисела несколько холодных секунд. Наконец Никисиру сказал:

– Что ж. Я готов забрать берег, где тяжелее. – Глаз он так и не поднял.

Я прекрасно поняла, что он имеет в виду. Я видела: взгляд Юши бегает по моим золотым императорским одеждам, по самоцветному сиянию на кончиках волос. Его волосы тоже переливались, быстро, нервно… Я шепнула:

– Правильно я понимаю, ты готов пойти на Правый берег?

Никисиру кивнул.

– Справишься с вишнями?

Он пожал плечами:

– Можно подумать, есть выбор. Чтобы с ними мучился Юши, я точно не хочу.

Мучился… я была рада, что нас не слышат старые канрю[33] отца, те, кого мы с Акио оставили, потому что не могли пока полностью пересобрать Совет. Они многое высказали бы и брату за такие слова, и мне за то, что не ударила по губам. Оскорбить наше сокровище! Благословение, посланное, чтобы спасти редеющее человечество! Боги доверили саженцы нам, только нам! Не жадной Гирии, не хитрой Игапте, не грязнулям с Дикого континента – нам! От нас это благо расходится, как кровь по жилам, более нигде не приживаясь. Но я не могла поспорить, вишни капризны. И каждый плохой урожай – а урожаи при последнем наместнике были хуже и хуже – бил по казне, ведь больше почти ни в каких наших товарах соседи не нуждались. Точно объяснить беду никто не мог, но все подмечали: от наместника зависит многое. Тот, кто стоял на Правом берегу, троюродный брат матери, был хил телом, уныл нравом и вишни не любил. «Они пьют мою кровь», – вечно жаловался он. И, уверена, вишни слышали. Прошлое подтверждало наши догадки: лучшие урожаи получались при сильных, веселых, жизнелюбивых, добрых наместниках. Никто из приходивших в те края ради денег и власти не приносил Правому берегу счастья.

– Ты повторяешь ошибки, – сказала я тихо Никисиру, и он опять понурился.

– Обещаю, что научусь почтению.

Я колебалась. Снова я посмотрела на Юши – красивого, стройного, высокого Юши, который рядом с более крупным братом выглядел как изящная черноплодная рябина рядом с разлапистой сосной. Юши вплел сегодня ленты в прическу, они переливались так же, как кончики волос. На щеках играл нервный румянец. Я залюбовалась братом, и образ – рябина – резко сменился в голове другим. Нет, нет, Юши сам – вишня. Во плоти. Снова ожило воспоминание: как я умираю в земле, как брат обнимает мерзкие лотосы и спасает меня. И его сверкающая метка, метка, как у меня, но явно сильнее! Боги… боги, почему же он молчит? Хотя понимаю, он не хочет, не хочет…

– Что ты так жалобно глядишь, сестра? – тихо спросил он, и Никисиру удивленно вскинулся. А я, наоборот, потупилась. – Хочешь о чем-то спросить?

– Чего желаешь ты? – выдавила я и облизнула губы. – Юши… ты желаешь пойти на Левый берег, к океану?

Брат рассмеялся. Его чудесные глаза приняли отстраненно-мечтательное выражение, и он игриво подпер рукой голову, пригибаясь к подлокотнику дивана. О, этот диван, как и всю западную мебель, заполонившую некоторые комнаты нашего дворца, он обожал.

– Я желаю… желаю, чтобы наш край процветал. – Тон его чуть переменился. – А вот чего я не желаю, так это чтобы мне уступали легкую работу как младшему. Я, – он улыбнулся краем рта, но сейчас я понимаю, это была не шутливая, а угрюмая улыбка, – буду посильнее тебя, братец. И даже тебя, Сияющая, Цветущая старшая сестрица!

– Нахал! – возмутилась я в шутку и, смеясь, бросила в него тронной подушкой.

Он состроил мне гримасу и, враз превратившись из ленивого кота в ловкую рысь, бросил подушку в Никисиру. Попал в нос, тот заворчал и полез в драку, и вот они уже повалились на диван, грозя сверзнуться на пол. Я веселилась, смотря, как они борются, но в конце концов произошло ровно то, что и всегда: ловкий Юши оседлал брата, вдавил в диван, сжал руки и завел за голову. Да, Никисиру крупнее, но сам помнишь, как он порой неповоротлив. Эти их игрища не менялись со времен, когда оба научились драться.

– Что ты хочешь сказать? – тихо спросил вдруг Никисиру, перестав вырываться.

Юши, красный и растрепанный, наклонился к нему, но глаза стрельнули в меня:

– Ровно то, что и сказал.

Никисиру сильно нахмурился и сдул со своего лица прядь его волос. Я, потеряв терпение, поднялась, подошла и, встав рядом, положила обоим руки на головы.

– Вы меня убьете этим всем. Юши, я…

Он вскинулся, и я осеклась. Провалилась в его взгляд, потерялась… а еще увидела в глубине зрачков свою надежду. Они предстали передо мной – рощи в серебристых нарядах, чудесные превращения цветов в драгоценные камни. Я… сердцем я в тот момент уже знала, как нужно поступить, что лучше для Империи. Но то Империя! Знала я и другое: Юши… Он юн! Ему нравятся охоты, веселье, иностранные гости. Нравятся пиры и прогулки. Больше же всего ему нравятся победы. Что он будет чувствовать на берегу, где в последние лет десять было скверно, где придется исправлять недоработки другого наместника и возвращать волю к жизни и труду? Люди там сейчас понурые, от садовников до канрю. Привыкли: сколько ни выбивайся из сил, ни щедрых урожаев, ни щедрой награды за них не будет.

– Юши… – уверена, звучало скорее как мольба, чем как просьба, тем более приказ. – Юши, если ты правда настолько храбр и стоек, если твои слова не просто слова… я потерплю еще пару плохих урожаев. А потом, когда тебе исполнится семнадцать, я могла бы – только если ты готов! – отдать тебе Правый берег.

Никисиру глянул на нас с удивлением, лицо Юши не переменилось. Он выпустил брата, встал, принялся оправлять волосы и одежду. Никисиру, скрипнув диваном, сел. Я прочла в его глазах упрек. Что бы там ни было, Никисиру всегда пытался отгородить Юши от забот и тревог. И сейчас он, скорее всего, в мыслях ругал меня: ну куда нашего маленького – в такой край, куда ему – оправдывать ожидания, которые оправдать очень, очень сложно? А в меня будто вселился сладкоречивый дух Гестет, нашей прекрасной Старшей богини. Я уже не успокаивалась:

– Я верю, что эта земля по тебе! И владеть ею – огромная честь! У тебя особенное сердце, Юши, ты силен, прекрасен, и, как мне кажется, тебе нужны новые свершения. Я знаю, дворцовая опека тебе все чаще в тягость, учиться ты устал, и…

Юши завел за уши волосы и положил ладонь мне на плечо. Она была тверда и горяча.

– Я услышал тебя. Ты видишь меня там. – Углы его рта приподнялись лукаво-печально. – Правда надеешься, что на моем сердце получатся хорошие урожаи и мы снова пополним казну?

– Не знаю… – пролепетала я. Не хотелось посвящать его в такое, не хотелось самой это проговаривать, но пришлось: – Понимаешь, Юши… казну нужно не просто пополнить. Ее нужно наполнять. Уже через зиму нам будет едва хватать, чтобы купить еду для скудных провинций. Спрос на шелка упал из-за дешевых западных копий, наши дивные мечи и ножи, что куют в Центре и любят по миру, дороги, но их невозможно делать больше без ущерба качеству, да и руд не хватает. Правый берег весь в вишнях, и обычные поля уже совсем не балуют; Левый по-прежнему еще способен прокормить не всех, да и не можем мы есть одну рыбу, нам нужны фрукты, овощи и из злаков хотя бы побольше риса, иначе пойдут болезни. А соседи в Маджедайе сообщили, что поднимают цены! Они ведь знают, мы купим все равно, не с других же континентов везти, так половина сгниет в пути или разграбят физальские пираты, чтоб им!..

Никисиру открыл рот. Я знала, он готов снова предложить себя на Правый берег, но также знала: это бессмысленно. Никисиру терпелив и добр, но к вишням относится примерно как тот, кого мы хотим сменить. Слова «Мучиться с ними» уже дали понять многое. Насильно он вишни не полюбит, его удел – цветы в моем саду. К тому же метка… сколько надежд у меня было на то, что метка Юши особенная! И я приложила палец к губам. Юши меня понял.

Его рука соскользнула с моего плеча, и он прошел мне за спину. Я развернулась – и увидела, что идет он к Малому Трону, месту, где я недавно сидела. Для разговора я выбрала комнату с самыми плотными стенами, обычно канрю приводили сюда иностранных гостей обсуждать планы, точно не предназначенные для чужих ушей. Она выглядела как обычная юхиро[34] в западном стиле: вся эта резная мебель, нагромождения ненужных предметов вроде питьевого фонтана, картин и вытканных тряпок, которые гирийцы, арканцы и физальцы зовут гобеленами. Два гобелена – золото на крови, деревья, смутно похожие на вишни, но зловещие из-за черных плодов – висели и за Малым Троном, куда Юшидзу, подойдя, небрежно опустился. Я не одернула его: да, это было запрещено, но ведь никто не видел.

Я лишь смотрела на него – грациозно раскинувшего руки на подлокотниках, забросившего ногу на ногу, покачивающего узкой стопой. На остром меховом носу его полусапога поблескивал золотой бубенец, и при каждом движении «дзинь» пел в ушах. Никисиру снова открыл рот – думаю, чтобы согнать брата. Я снова велела молчать. Сейчас я понимаю: первый страх шевельнулся во мне в тот мирный миг, вскоре после того, как мои славные мальчики повалялись на диване и помяли друг другу бока. Но тогда мне некогда было заметить в себе это чувство.

Юшидзу хитро сощурился, облокотился о резное дерево, опять подпер рукой голову. Улыбнулся. Радуга в его волосах пробежала от корней к самым-самым концам и замерла.

– Что ж, – сказал он. Золото в глазах чуть искрило. – Что ж, сестрица, плох тот принц, который, будучи в силах помочь, даст своему народу голодать. Я понял тебя, да ты меня и не удивила, я многое вижу и сам. Если казна правда еще вытерпит пару неурожаев, я согласен. Я стану наместником Правого берега. И ты его не узнаешь.

Он говорил решительно, задорно, весь будто светясь изнутри. Никисиру, как и я, не сводил с него глаз, а он уже глядел куда-то поверх наших голов. В будущее?

– Мой дорогой брат! – Я не сдержала чувств, просто подскочила – и опустилась перед ним на колени, как, думаю, древние люди опускались перед богами, когда те являлись дать первые метки и первые Правила. – Юши… у меня нет слов.

– И не нужно. – Он склонился, лбом прикасаясь к моему лбу и освещая мой тревожный мир новой улыбкой. – Не нужно, сестрица, нет. Словами все равно ни за что не расплатишься.

Волчонок, ты не насторожился бы сразу, услышав это? Но я только кивнула и принялась обещать всяческую помощь, поддержку берегу, пока он не поставит его на ноги, и переговоры – с мерзавцами маджедайцами, я по-прежнему надеялась сбить цену хотя бы на фрукты. Юши слушал, закрыв глаза… впрочем, мне все чаще кажется, что вовсе он не слушал. Думал о своем. Выпрямился, только когда подошел Никисиру, приобнял нас обоих и потрепал по плечам, но потом, когда мы немного вместе постояли, велел:

– Так. А ну-ка верни трон сестре.

Юши с улыбкой встал и помог подняться мне. Его рука сжимала мою руку. Твердая, горячая, цепкая – как когти хищной птицы.

– Присаживайся.

Я покачала головой. Что-то во мне надломилось, но я не понимала что. И я лишь сказала:

– Что ж, Никисиру. Значит, тебе – и твоей невесте, и малышу в ее чреве, – время собираться на Левый берег.

– Забавно, – улыбнулся брат. – Все-таки придется Юкино вернуться на родину деда.

В тот же год он уехал, женился на своей детской любви, дочери нашего канрю по торговле, и родилась Джуни. Затем уехал Юши. Я была счастлива и гордилась ими.

Никисиру помогли терпение и сметливость: скромные поля и рощи Левого берега при нем давали те же урожаи, зато ни злака, ни плода не пропадало из-за воровства, пожаров или нерасторопного сбора. Он взял кое-кого из центровых кан и баку, умных, но слишком молодых и неродовитых для высоких должностей в столице, – и поставил начальниками в своих провинциях, чтобы следили за всем этим, чтобы боролись с разбойниками и пиратами. Он же привез с Дикого континента карликовую желтозубку, и в паре провинций она стала подспорьем. Придумал соревнования для рыбаков, корабелов и шелковых мастеров, чтобы и эти люди гордились своими навыками, трудом и вкладом в общее благо.

Юшидзу тоже сотворил чудо: в первый же год его правления урожай вишни мы собрали удивительный. Мы с Акио были потрясены… я никогда не забуду первое Благословение, в котором Юши участвовал, тогда он обнял одно из деревьев, как когда-то обнимал лотосы. У меня захватило дух. Я даже подумала на миг… а нет ли в брате чего-то божественного, тайного? Я не знала. Я лишь чувствовала, как бремя на моих плечах ослабевает. Я знала: Правый берег вот-вот снова станет тем, чем должен быть. Святыней и сокровищницей.

Ну а мы с Акио строили то, чего больше всего не хватало, – больницы, школы и крепкие отношения с остальным миром, в надежде чем-то, кроме вишен, прославить Ийтакос.

Так мы и зажили. У нас с Никисиру уже родились дочери, у брата появился еще сын. Юши семью не заводил, вел образ жизни, похожий на прежний: охоты, гости, ярмарочные бои, праздники, флирт. Я не отчитывала его, понимая: все время между этими яркими точками он трудится с народом, как подобает. А когда не трудится – должен появляться в рощах, ходить по их земле, среди корней. Ну и как могла я осуждать его? На семью тоже нужны силы. Лишь раз я заикнулась: «Юши, но кому ты передашь наместничество, если захочешь оставить его себе?» Я намеренно сказала так: «Ты захочешь», – хотя обычно решение за Императором. Но я не представляла, как могла бы низложить его после всего. Юшидзу лишь улыбнулся: «Могу, как ты. Пригреть какого-нибудь волчонка, только еще и воспитать под себя!» Этим он поддразнил меня, напомнив: воспитал тебя ты сам и немного – Кадо и его кан. Но я скрыла обиду.

Юши стал сдавать и странно вести себя четыре зимы назад. Началось просто: братья, как всегда, приехали к нам провожать год – и я обратила внимание, как плохо Юши выглядит. Он был слишком желтым, даже для нас; волосы потускнели, поредели. На одной из охот он упал без чувств, и во дворец Никисиру вез его на своей лошади, то и дело кидая на меня тяжелые взгляды. Предыдущие наместники тоже падали в обмороки – но обычно в последние год-два своего двадцатилетнего срока, не на середине! Врачи не находили у них недугов, лишь усталость. За это я и уцепилась, сказала брату дрожащим голосом: «Он утомился, в этом году такой хороший урожай…» Никисиру не ответил. Мы привезли Юши, препоручили врачам, сидели с ним сами – как в детстве: тогда мы всегда приходили к постелям друг друга в часы болезни. Вскоре он очнулся. Он уже выглядел лучше, посмеивался и уверял, что мы должны просто еще больше его любить и ценить. «Куда больше!» – проворчал Никисиру, который и руки его все это время не выпускал. Я только покачала головой, поймав их взгляды. Я хотела сказать им: «Вы – мое все», но не смела, боясь, что засмеют. Или что Юши… попросится в отставку?

За праздники он падал в обморок еще не раз, и выхаживать его вызывался сам Акио. Ему тоже было стыдно, он хотел разделить со мной вину и выказать благодарность, но сейчас я понимаю: не стоило. Не стоило ему сближаться с Юши. Не стоило отвечать на праздные, невинные вопросы: как живется Императору, что Император делает. Акио рассказывал бесхитростно: о городах, бодро вырастающих в Центре, о кораблях, спускаемых на воду, о новых больницах и гостях. О прибыли за вишню, об урожаях и улове Никисиру. Ты сам знаешь, таков был Акио: легкий на подъем, готовый на любую работу, не замкнувшийся, в отличие от тебя, даже когда ваша семья… прости. Я лишь к тому, что, не будь он моим супругом, тоже мог бы стать для Правого берега неплохим наместником, о чем Юшидзу ему и сказал, уезжая в тот год, и добавил: «Да. Вот бы поменяться местами… ненадолго». «Вряд ли Сати бы одобрила, – ответил мой добрый муж. – Но, если будешь болеть, пожалуйста, зови, я приеду сам. Помни, мы – семья». Юшидзу улыбнулся и пообещал: «Что ты, нет. Больше я не заболею, обещаю, я вас так не подведу».

Душа моя была не на месте. Что я сделала? Приказала кое-кому из старых слуг, уехавших с Юши, следить за ним и докладывать о его здоровье. Я знала: он будет молчать. Слишком горд, упрям, любит потрясать великолепием, ненавидит слабость. Так и вышло. Он молчал. Молчал, хотя обмороки начались, едва стали завязываться вишневые плоды; молчал, а на меня сыпались депеши: «Пролежал в горячке три дня», «Не ест четыре», «Пошла кровь из носа…». А ягод было много. Еще больше, чем в прошлый год, они наливались спелостью. Я металась по дворцу, пугая Рури плачем, я не знала, как смотреть в глаза Никисиру, если, например, Юши не станет… но первой сдалась не я, сдался Акио – и поехал к нему, не объявляя о визите.

С Юши он пробыл несколько дней, не застал ни одного обморока, да и выглядел брат хорошо. Был свеж, весел, целыми днями работал, а потом гулял. Акио не заметил в Юши ничего странного… поначалу, пока однажды тот не затащил его купаться в озеро близ старейшего на берегу сада, недалеко от дворца. Тогда-то Акио и заметил ее – свежую, большую рану у Юши на груди. Встревоженный, спросил: «Кто напал на тебя?» Юши отнекивался, но сам знаешь: в вопросах здоровья Акио было не переупрямить. Брат сдался: «Я сам. В грозовую ночь перед самым твоим приездом, здесь же, когда тоска и усталость затмили разум. Вот под тем деревом. – Он указал на самую высокую вишню, что нависала над водой, почти купая в ней ветви. – Но я остановил себя вовремя, как видишь. Прошу, не сообщай сестре».

Акио ничуть не утешился, наоборот. Он был потрясен тем, что его славный друг, да и пациент, в котором он видел много света, едва не свел счеты с жизнью. «Как ты мог?» – спросил он. «Даже императоры устают, разве нет? – отозвался Юши, взял его ладонь и приложил к своей груди, точно к ране. – Но все уже в порядке. Слышишь? Даже мое сердце бьется ровно». Акио показалось, что руку его обожгло – так он испугался, так спешно потребовал: «Обещай больше так не делать! Лучше уж я правда займу твое место, славная наследница у нас уже есть!» Юши лишь рассмеялся и больше о плохом не говорил, ну а вскоре Акио вернулся домой.

Как ты помнишь, на следующий день его не стало.

Милый волчонок, мне так больно… Накануне я совсем разгрустилась, и назавтра Акио пообещал мне сюрприз. Ушел поутру из дворца – а через несколько часов его труп нашли в заводи за лотосовым полем. Они утянули его! Утянули с земли и утопили, как чуть не убили меня. Чудовищные следы на горле, руках… ты видел сам, не стану бередить рану. Я написала это, лишь зная: теперь ты сложишь два и два. Предположишь то же, что я: не поделился ли Юши с Акио нашим приключением, не сказал ли, что я когда-то любила лотосы? У Акио не было ни ножа, ни лопатки. Но не решил ли он сорвать мне цветов? Он, конечно, должен был понимать, что после пережитого страха такой сюрприз меня не порадует, но зачем-то он ведь туда отправился? Его могло вести и любопытство, я всегда чувствовала это – его желание правда стать частью нас. Увы, таков удел всех пришлых – жен и мужей, которых выбирают члены правящих семей. Божественное Правило Равнокровия позволяет императору жениться и на нищенке, но нищенка эта, став императрицей, даже в шелках и золоте помнит, кем была. И ей придется много трудиться, чтобы двор и окружение супруга если не полюбили, то хоть приняли ее по-настоящему. Акио… думаю, он был встревожен. И, как и ты в своей работе, решил пойти по следам. Собрать несколько наших воспоминаний и нащупать корни беды. Или… кто-то навлек ее на нас каким-то немыслимым образом? Не знаю.

И вот я осталась вдовой, а братья, поддерживая меня, стали чаще приезжать ко двору. Юши больше не падал в обмороки, Никисиру брал с собой детей: и принца Асагао, и приемыша-косё, Мэзеки, ну а принцесса Джуни вообще большую часть времени жила со мной и Рури, о славная девочка и наша опора. Скорбь точила меня. Рури огорчала скромными успехами и ранней, неразборчивой, так похожей на мою влюбчивостью – но с дядюшками преображалась, старалась казаться лучше, чем есть, ее раненое сердце искало замену отцу. В общем, каждого приезда Юшидзу и Никисиру я ждала как праздника. И не сразу заметила новые тревожные тучи над нашим маленьким миром.

Сначала были тренировки. Юши решил помочь Рури овладеть даром. Ты помнишь ее вечные проблемы с концентрацией, она не могла даже удержать поднятый взглядом предмет дольше пары мгновений, не то что переместить. Зато когда злилась, у нее всё и все летали! Юши придумал забаву – состязание. Такое: он подбрасывал повыше, например, два яблока, и, пока Рури должна была волшебством – не злясь при этом! – взорвать первое, он прыгал и мечом рассекал свое. Либо другое: он удерживал пиалу с молоком на кончике пальца, а она – взглядом. Они считали очки, и проигравший выполнял желание победителя. Нетрудно угадать: поначалу Рури проигрывала все время. Юши, конечно, был милостив и не просил ничего сложнее, чем «Отдай свое пирожное», «Почитай мне стихи», «Обмахни меня веером», но мою девочку и это удручало. Я уже хотела все пресечь… но тут она начала побеждать. Я не верила. Юши добился такого за полгода! Вот только кое-что в тренировках смущало меня сильнее, чем проигрыши дочери. Юши не всегда ограничивался яблоками. Порой в воздух он подкидывал змей, крыс, птичьи яйца. Что-то живое. Я прекрасно понимала: Рури, как и все Ямадзаки, должна уметь сражаться и при этом остаться безгрешной, не убить ни одного человека. Но как же мне не хотелось, чтобы она попробовала кровь в столь юном возрасте! Об этом я сказала и Юши, и, казалось, он понял меня. Увы, к тому времени Рури уже разорвала пару крыс и расплющила пару ядовитых змей.

Потом были цветы. О, цветы… те самые проклятые лотосы, они снились мне, а потом я иногда находила их на подушках, просыпаясь. Я бранила слуг, допытывала часовых, но никто ничего не мог объяснить. Особенно страшно становилось, когда я находила еще мокрые кусочки тины на полу. Не будь наши боги строги к отлетевшим душам, не отправляй их сразу на перерождение или в Рой, я ведь правда решила бы, что это Акио, мертвый Акио передает мне привет. Сейчас, в свете всего, я предпочла бы, чтобы так и было. Увы. Едва ли.

Следующими были поцелуи. О, волчонок, тебе не понять, каково растить дочерей! Говорят, самый трудный возраст с шестнадцати, и так, наверное, у большинства, но наша семья какая-то неправильная. Я была дурной девчонкой в тринадцать, и Рури такая же. Ее дар с обретением женской сути взбесился, сама она снова, как до сближения с моими братьями, стала капризной и беспокойной. Но особенно мальчики, мальчики… Ох… Глаз ее все время на кого-то падал. Ненадолго, и это тоже казалось мне неправильным. Вот она, присев на камешек, мило беседует с сыном садовника, вот пробралась в кухонный черный ход поболтать с поваром, несущим фрукты, вот кокетничает с кем-то из стражи, не разбирая возраста, – а мне остается держать маску спокойствия и радоваться, что эти люди хотя бы не отвечают ей взаимностью, скорее пугаются. Рури, Рури… я бы относилась к этому проще, не скажи она однажды совершенную мерзость. Я ругала ее за очередной флирт, упрашивала быть тише еще хотя бы года три, а там мы подыщем ей супруга! Так знаешь, что она заявила в ответ на шутливый вопрос, за кого бы она хотела замуж? «За дядю Юши!» Тут же, конечно, поправилась, вспыхнув как пион: «За кого-то похожего». Ох… Мы быстро закончили разговор, но теперь каждый раз, когда Рури общалась с Юши или с любым мальчиком, я начинала думать об этом. И обращалась с ней еще строже.

Может, для тебя все это звучит как глупости испуганной, усталой женщины. Ты поднимаешь бровь, думая: «Ну и что?» Может, ты и прав, а я глупа и труслива. Ведь мы все еще здесь: Рури приглядела очередного мальчишку, наконец кого-то достойного – Мэзеки. Я не удивлена, он так похорошел! У него стали такие же тонкие красивые черты, как у Юши, он грациозен, силен и обходителен. Братья и племянники со мной, мы хорошо проводим время, не ведем двусмысленных разговоров, а вот цветы… цветы снятся мне в кошмарах. Да и вишни тоже.

Юши… Юши все так же чарующе красив, мрачен и устал. В обмороки он не падает, но во взгляде его я иногда ловлю что-то пугающее, в словах – боль. А еще он не очень-то уважительно отзывается о богах, заявляя немыслимое: что пора бы им перестать обращаться с нами как с прирученными обезьянками (обезьянками, именно так!). Однажды, под действием вина, он высказался прямее: хорошо бы боги забрали все свои мерзкие разрушительные дары, от Правил до вишен. Хорошо бы они, эти чужаки, всегда жившие на Святой горе, никогда оттуда не спускались и не мешали нам идти своим путем.

О волчонок… ты сам, думаю, понимаешь, какие это все тонкие материи, легенда о нашем с богами сближении действительно далека от трогательных сказок о детях и родителях. Но сравнение с обезьянами… пусть обезьяны – наша родня, пусть наши предки, едва произошедшие от них, и вправду лишь привлекли случайно божественное внимание, забравшись на гору и украв пару ценностей, чтоб обогреть пещеры… Это ведь неблагодарно. Мы всем обязаны богам. Чем, например, был Ийтакос, пока у нас не появились вишни? Непримечательной громадиной на задворках мира, где только и умели ловить рыбу, ткать да сеять рис. Большая мировая кормушка да прялка – так нас звали за глаза и храбрые мореходы физальцы, и игаптяне с их золотыми гротами и плантациями лекарственных трав, и утонченные гирийцы с их чудесными мраморными карьерами, самоцветными островами, пастбищами, оливковыми рощами… и где они сейчас, все эти цивилизации-гордецы? Распались на обломки, которые забыли половину собственных секретов, растеряли сокровища и славу. Я говорю это и брату, но он лишь усмехается. Потерял все уважение к нашему наследию.

Я чувствую: Юши… Юши злится. Да, тут и моя вина: в последние две-три осени я не была с ним достаточно ласкова, я хвалила его за славные урожаи, но позволяла себе просить еще немного больше. Сам помнишь: деньги нужны были нам на новые больницы и школы, потому что население растет; на дороги, корабли и порты, на лекарства, одежду, древесину! Не говоря уже о нуждах кан и армии… Маджидайский мандарин, этот мерзавец, все чаще пишет с теми омерзительными предложениями, о которых я говорила: что не против был бы обладать мной, обладать нами, обладать Ийтакосом (разумеется, он зовет это «священный союз»). Не знай я, что он ленивый жирный трус, – заподозрила бы, что бедного моего мужа убил он в надежде все обстряпать. Ох, глаза бы мои его не видели! Впрочем, это все же ненужное отступление.

Юши надломлен, и душа его, кажется, блуждает во тьме. Я потеряна, не могу поговорить о своем страхе даже с Никисиру: зная их близость, я вовсе не уверена, что мой добрый средний брат не бросится все улаживать напрямую. Что почувствует бедный Юши, услышав: «Сестра теряет доверие к тебе и подозревает, а не хочешь ли ты занять ее место?» Что он почувствует, если я глубоко не права? Не знаю. Не хочу знать. Поэтому буду просто ждать и стараться провести время счастливо. Так, как мы проводили прежде.

Странное письмо, да, волчонок? В нем нет и не будет указаний, потому что… я не знаю, какие дать. Наверное, одно: если я вдруг погибну, и погибну в обстоятельствах столь же странных, сколь Акио, не оставляй это так. Ищи следы. И прежде, чем искать их, например, в Маджедайе, присмотрись к тем, кто остался цел и занял мое место. Я не могу сказать прямо: «Не доверяй Юшидзу». Возможно, он, наоборот, тот, кому стоит доверять. Так или иначе… оставайся зорким. Не обманывайся. Не покупайся на высокие посты, которые тебе предложат, и политические поручения, от которых потом не отмоешься. Тебя захотят сохранить, я уверена. И будут правы.

Ты далеко сейчас, ты весь в своем расследовании, и, может, к лучшему, что я не вовлекла тебя в круговорот страхов раньше… но может случиться так, что после моей смерти ты останешься единственной надеждой нашей семьи. Никисиру добр и стоек, но прост и недогадлив, не удивлюсь, если в темные времена он растеряется и станет пешкой в чьей-то игре. Юшидзу… руководить им может то, что я должна была прочесть много лет назад.

Какой же ценой я получила эти хорошие урожаи, волчонок… возможно, жизнью за них я должна была заплатить намного раньше. Но пока – да пребудет с нами Империя. А если погибнет она – пусть останется то, что можно защитить, исцелить и взрастить заново. Найди тех, кто сумеет сделать это, волчонок. Найди. Ведь это всегда было твоим настоящим призванием.

А предателей утяни в могилу за мной. Все ради Империи.

Я всегда верила в свет твоей опаленной души, помни об этом.

Сати.

4. Недобрая ночь у мертвого дерева

– Ладно, – вяло подытожил Мэзеки, – в конце концов, мы можем убить его на подходе к городу. Или уже в городе.

Скрипнув зубами, Харада переглянулся с Окидой. Та сидела сгорбленная, обняв колени и обернув вокруг них свалявшуюся косу. Во взгляде тускло золотились огни едва теплящегося костерка. Воплощение тоски и тревоги.

– Ты сам видел его в бою. – Харада встретился глазами с мальчишкой. Тот выглядел спокойно и даже запеченную желтозубку грыз так, будто правда мог наслаждаться поздним скудным ужином. – И благоразумно не сунулся! – Он потер ноющий живот. – Не будь у меня таких мышц и реакции, он отбил бы мне печень или вообще что-нибудь разорвал!

– Если ты его тоже знаешь, – Мэзеки едко выделил последнее слово, – зачем сунулся? Сам он с тобой драться не собирался. Бестолочь.

– Эй! – Харада швырнул в него увесистой щепкой. Мэзеки лениво проследил, как она стукнула его по колену. – За языком следи. Именно потому, что я его знаю, ты ребенок, а моя сестра, как ты мог заметить, не убивает, я и…

– Кстати, с этим нужно что-то делать, – оборвал Мэзеки. Харада зарычал и хотел бросить что-нибудь еще, но мальчишка вообще потерял к нему интерес, повернул голову к Окиде. – В моем плане у тебя важная роль. Вероятно, лучший шанс на убийство представится тебе.

– И я убью, – сухо откликнулась сестра. У Харады по спине неожиданно побежали мурашки, пришлось даже дернуть лопатками. Сумеречная улыбка раздвинула уголки губ Окиды. – Я, дружок, почти как девственница. Берегу себя. Для одного-единственного.

Харада нервно фыркнул. Больше чем от этого сального, даже по его меркам, сравнения в дрожь бросило только от ухмылки Мэзеки. Одобрительной. Понимающей. А вот щеки все же покраснели.

– Я рад, но вот про твою личную жизнь знать ничего не хочу, оставь мне детство.

– Ну ты, – проворчал Харада. – Не дури нас: если ты так людей в бою не щадишь, то и в другом смысле на них явно уже засматриваешься. А ну как и девчонка есть?

Мэзеки опять остался невозмутим: лишь скривился и в очередной раз вгрызся в свою желтозубку, после чего отхлебнул супа из поцарапанной деревянной плошки. Глаза насмешливо блеснули из-за упавших волос: «Хорошая попытка, но не со мной».

– Лови, я все равно не буду! – Харада вовремя выставил руки, в которые плюхнулся еще один теплый, подгорелый с одного бока маленький початок. – Я же вижу. Ты не нажрался.

Окида смотрела тепло, но все еще безжизненно.

– И я тебя люблю, – вздохнул Харада, с сомнением крутя желтозубку в пальцах. – Точно?

– Надо есть, – опять влез Мэзеки таким тоном, будто был старше их обоих вместе взятых и еще помножить на шесть. – Ты обессилеешь. Такая ты бесполезна, хотя бы пей суп.

Он кивнул на маленький чан, в котором печально плавало несколько поздних грибов, сжуренная долька лимона, ошметки сушеной морской капусты и шесть-восемь чахлых рыбок.

– Это невозможно жрать без тофу, – поморщился Харада, но Окида неожиданно послушалась мальчишку: взяла плошку, зачерпнула жидкого бульона.

– Тофу пожрешь, когда остановка будет нормальная, – пообещал Мэзеки. – Хотя, если тебе прямо не терпится, можешь еще порыскать по домам. А ну как отыщешь в погребах какие-то не совсем подпортившиеся запасы. Как сказал наш новый друг, эту деревню ведь…

– Пошел он, – прошипел Харада, снова раздражаясь, и все-таки вгрызся в щедро отданный початок. – Я ему вообще не верю, ни одному слову!

– Но факт остается фактом. – Мэзеки допил суп и поставил плошку. Взгляд его мрачно заскользил по обугленным руинам, окружавшим место ночевки с левого фланга. – К нам еще не прибежали. Деревня разорена давно, и, видимо, преследователи правда считают, что мы уже ушли дальше на юг. Окида проверяла – засад в округе нет.

– Пока нет, – вяло поправил Харада. – Что будет ночью…

– Я послежу, не буду спать, – пообещала сестра.

– Будешь, – хмуро возразил он, и на этот раз они с Мэзеки были единодушны. – Кто едва держится на ногах, кто не ест и заражает все живое своим унынием, кто…

– Я не унылая, заткнись, – шикнула Окида.

– Ладно, заткнитесь оба, – мирно посоветовал Мэзеки и повторил ее позу: плотно подтянул колени к груди. Но голова его нервно повернулась, и вот он уже наблюдал за высоким силуэтом, застывшим шагах в двадцати, в единственном пощаженном огнем уголке деревни.

У рыбного прудика, возле которого полицейский по имени Кацуо Акиро вот уже минут десять стирал свои черные перчатки. Ну конечно, стирал, дорогущие же! Плантаций морского шелка – его пряли из нитей особых, довольно редких шелковых рыб-бабочек – на Левом берегу было несколько, эта ткань особо ценилась. Вещи из нее шились только на продажу на Запад, либо для знатных особ, либо для вот таких вот псов власти.

Харада снова потер живот и выругался. В передряге, становящейся все мутнее, его злило одновременно много вещей, и вещи эти только плодились. Дурацкий побег с резней – раз. Странное поведение Окиды – еще более странное, чем все последние месяцы! – два. Погоня, от которой они отрывались трое суток и оторвались только сейчас, сделав серьезный крюк, – три; полная невозможность хоть немного обсудить тот самый план Мэзеки, шитый скверными нитками, – четыре. Ах да, оставшийся позади вооруженный придурок в одежде с черепашками – пять. И шесть – появление этого кан с душещипательной, но еще более мутной историей.

Кацуо Акиро вылез непонятно откуда, непонятно почему – когда они трое, буквально падая с ног и вываливая языки на плечи, добрались до этого поселения. Черное, все еще местами чадящее, оно выросло на пути жутким обугленным призраком, и решение оказалось единодушным: сносное убежище. Даже если не уцелело ни одного дома – а из двадцати пяти не уцелело правда ни одного. Даже если здесь еще есть люди – и люди нашлись, правда, мертвые: трое повешенных на толстых сучьях огромного дуба, прямо в центре площаденки. По какой-то насмешке дерево пощадил пожар. Не пожар… поджог. Об этом Харада мог и догадаться, но ему сказали. Сказал человек в дымчатой форме, в какой-то момент показавшийся из-за руин. «Все выжгли и забрали, хотя схроны можно обыскать. Зато сюда не вернутся, по крайней мере в ближайшее время. Я позаботился об этом дополнительно. Вы можете отдыхать».

Каждая фраза – сухая, как промороженная ветка, но твердая, как стальной прут, – была выверена: не содержала ничего лишнего, зато предлагала все, что Харада, Окида и Мэзеки в тот миг мечтали услышать. Они обменялись взглядами, не зная, что делать… и Харада решил за всех. Рыкнул, ринулся вперед, думая просто снести холеному черноволосому типу, поджарому, но худому, башку – а в следующий миг отлетел. Тип даже катану не достал – прыгнул по безумной спирали, извернулся и заехал Хараде сапогом. Не так сильно и стремительно, как мог бы, – Харада, уже падая, это понял. Зря: Харада вскочил, снова ринулся – и в этот раз получил кулаком в плечо. Хотя и по уху противнику успел заехать. Правда, тот едва покачнулся. «Успокоился? – холодно спросил он. – Судя по виду, ты меня помнишь. Все такой же, господин зверюга».

Запомнил давние идиотские шутки. Ну надо же.

Харада готов был драться дальше и вдобавок недоумевал: почему Окида и Мэзеки…

«Эй, стой! – наконец подал голос последний, и, всмотревшись в его бледное лицо, Харада нашел не страх и даже не удивление. Скорее досаду. – Кацуо? Если думаешь, что после всего я или кто-либо еще из нас станет с тобой разговаривать… ты ошибаешься. Предатель. Приспособленец. Перебежчик!»

Но еще спустя пару минут разговаривать Мэзеки согласился: когда кан спокойно, с поклоном приблизился и показал довольно интересное письмо от самой императрицы – переданное прямо во время одной из последних битв кем-то из ее умирающих баку-тай. А затем заявил, что присоединится к маленькому отряду заговорщиков, хотят они того или нет. Что-то письмо госпожи Сати, конечно, проясняло, вот только…

Вот только все равно. Все равно: как Харада – проклятье! – мог доверять ему? Тому, кто еще летом готов был жизнь положить, но не пустить «мятежников» ни к городу, ни к Желтой Твари. Кто неизбежно оказывался со своими мибу там, где Харада планировал прорывы, потому что, видно, сам прекрасно знал уязвимые звенья в войсках и не упускал ни одного их перемещения. В общем, выглядело все сомнительно. Напоминало продуманную облаву. И, хотя главенство Мэзеки приходилось признавать, дикое решение – взять кан с собой – Харада переваривать не собирался. Окида, судя по мрачности, тоже колебалась: чувствовала силу и угрозу.

– Ладно, повтори еще раз, – прокашлявшись, велел Харада. – Пока этот не пришел. Что вообще ты о нем знаешь и почему считаешь, что он на твоей… – Мэзеки, поморщившись, открыл рот, и Харада отмахнулся: эта дотошность уже утомляла. – Хорошо, почему ты считаешь, что мы можем пока смириться с его желанием к нам присоединиться.

Мэзеки налил себе еще супа, сел поудобнее и только после этого с расстановкой заговорил:

– Кацуо Акиро. Брат покойного императора Акио Акиро. Сирота, их родители-врачи погибли лет пятнадцать назад. Акио принял их дела, Кацуо начал заниматься боевыми искусствами, ну а когда госпожу Сати в одном из путешествий укусила змея и ее завезли в эту маленькую семейную больницу, потому что ближняя по пути…

– Да-да, – усмехнулся Харада. – Искра, буря, простой врач стал императором, а его маленький братец уж наверняка переехал с ним во дворец и получил все лучшее. Тут сказочка ясна. Но я не слышал, чтобы брат императора заявлял о себе, занимал высокие чины и…

– Чины, – рассмеялся Мэзеки и снова покосился на пруд. Скорее всего, он, как и Харада, догадывался: перчатки давно постираны. Кан просто ждет. Либо проявляет вежливость, либо издевается, ища самый неудачный момент, чтобы появиться. – Нет. Кацуо никогда не имел много общего с правящей семьей. Во дворце жить не пожелал, переехал в юцудо[35], где готовили кан. Ну а первый серьезный чин он получил только от Юшидзу. Возглавил отряд, где служил. Скорее всего, это была, как и написала Ее Сияющее и Цветущее Величество, подачка. Кость в зубы. Кацуо Акиро – хороший кан, отличался в последние годы. Думаю, занять должность сэнсея он счел честью, и тут-то гордость ему не мешала. И он понимал: влияние нужно наращивать.

– А ты хорошо осведомлен о делах правящей семьи, их родственников и пришлых, – наконец снова подала голос Окида, до этого тихо пившая суп.

Мэзеки пожал плечами:

– Я часть семьи. Господин Никисиру брал меня с собой, навещая сестру и когда они собирались все втроем. Разумеется, я помню господина Акио. И его брата, хотя видел намного реже. Госпожа Сати… – он запнулся, вздохнул, – да, госпожа правда обожала его. Возможно, видела в нем второго Юшидзу и хотела, чтобы его жизнь сложилась счаст…

– Прекрати, пожалуйста! – одернул Харада, услышав хруст, с которым сжался его же кулак. «Пожалуйста» удалось добавить в последний момент, просто чтобы смягчить грубость. Мэзеки нахмурился. – Правда. Счастливее? Сложилась жизнь?! Ты что, оправдываешь Желтую…

– Я никого не оправдываю, – процедил Мэзеки. Его глаза снова блеснули, уже недобро. – Я лишь пытаюсь объяснить тебе, что было в голове у госпожи, любящей братьев и очень, очень ответственной. Чтобы ты не создавал себе и нам всем проблемы стычками с союзниками.

– Возможными, – сухо напомнил Харада и, повернув голову, увидел: Кацуо Акиро медленно встал. Мокрые перчатки он держал за кончики пальцев, а взгляд устремил на костер. Или на руины за спиной Мэзеки? – Да, по письму похоже, что она доверяла ему. Да, но…

– Но он пару раз набил тебе морду, и поэтому ты злишься, – тихо хохотнул Мэзеки.

– Ай, я тебя уже ненавижу и прирежу, как только мы освободим господина! – так же глухо рыкнул Харада, но мальчишка неожиданно улыбнулся и лениво отвел длинные пряди со лба.

– Ты уже веришь в наш успех. Похвально.

– Серьезно. – Харада вздохнул и пристальнее вгляделся в него. Было бы славно, будь все и впрямь так просто. – Малек, послушай! Это кандзё. Политический полицейский, который принял повышение от твоего врага. Да, он может в свете новых сведений хотеть мести за госпожу. Признавать, что присягнул предателю. Но точно так же может быть…

– …что он лжет, – закончила Окида. – Что плевать ему на письмо. Да, оно может быть подлинным…

– Оно подлинное, я уверен, я и общался с госпожой, и зачитывал ее письма господину в дни, когда он уставал, я бы отличил… – с напором перебил Мэзеки, но Окида, качнув головой, продолжила:

– …Вот только мне интересно, любил ли этот кан Ее Величество. Раз предпочитал жить самостоятельно, не принимал особо знаки участия…

– В письме есть еще важный намек, – напомнил Мэзеки. – Акио Акиро. Похоже, что он не просто так утонул. Юшидзу может быть причастен и к этому.

– А может, ублюдку и тут пле… – начал Харада, но Мэзеки качнул головой: хватит.

Кацуо Акиро шел к ним.

– В общем, – бросил напоследок Харада, метнув в Мэзеки раздраженный взгляд, – помяни мое слово: он к нам липнет, чтобы на подступах к городу почетно задержать при всем народе.

Он не сомневался: его услышали. Он и хотел этого, но, увы, кан не повел и ухом. На скуластом лице, где особенно выделялись острые крылья носа, длинный рот и глубокие тени под тяжелыми надбровьями, цвела удовлетворенная улыбка. Приблизившись, он бросил перчатки у огня, на камень, где Мэзеки уже сушил обувь, размашисто опустился в траву и спросил:

– Что обсуждаем? – Звучало почти игриво, рука уже тянулась к чану и последней плошке. – Почему так смотришь, господин зверюга? Не забыл, что это я поймал вам рыбу? Если это можно назвать рыбой, конечно.

Харада переглянулся с сестрой, с Мэзеки, но никто не ответил. Они молча наблюдали, как Кацуо ест, спокойно выуживая походными палочками все мало-мальски аппетитное. Вообще-то он был прав. Они приняли его помощь: и насчет рыбы, и насчет того, чтобы в принципе найти в паре обугленных домов и дворов уцелевшие… Кацуо назвал это «схронами». Прохладные подземные закутки, намного глубже обычных погребов. Там обнаружились кое-какая еда и утварь на замену всему, что осталось в рогэто. В доме Харады и Окиды такой тоже был, но названия не имел, и никто из шести детей в семье не знал точного места. Родители справедливо боялись, что вечно голодные сыновья и дочери, не беспокоясь о скудных зимах, просто слопают все запасы.

– Мы приняли решение, – сухо начал Мэзеки. Кан с видом вежливого внимания поднял глаза, а Харада фыркнул. Ну почему, почему… проклятье!.. спасать летящую в пропасть страну решился только ребенок и теперь он тут главный? – Ты можешь пойти с нами. Мы не знаем, верить ли тебе, но в любом случае предпочтем иметь тебя на виду, чем крадущимся в тени.

– Иметь меня, – повторил Кацуо, настолько непроницаемо, что можно было не сомневаться в следующем замечании: – Как мило. Кто из вас троих будет это делать?

Мэзеки закатил глаза, кинул едкий укоризненный взгляд на Окиду и будто про себя поинтересовался:

– Неужели все взрослые мыслят между «что-то в кого-то засунуть» и «дать засунуть в себя»?

– Жизнь так и устроена, – не сдержался Харада и, вспомнив о желтозубке, принялся ее догрызать. Остывшая, правда, оказалась куда менее вкусной. – Либо ты ее, либо она тебя…

– Если серьезно, – кан поставил плошку на колени и продолжил вяло ковыряться в ней, стуча палочками о дно: явно пытался что-то выудить, – это разумно, юный косё. Ваше предприятие, сам не знаю почему, кажется мне имеющим шансы. Да, возможно, чуть позже, когда население оправится от всех этих болевых потрясений, связанных с новыми законами, соберутся тайные общества и поумнее, и поорганизованнее, подтянутся иностранцы…

– Мы вообще не общество, нас трое. – Окида поморщилась. Она никогда не любила громкие слова.

Кан открыл рот, но его опередил Мэзеки:

– Позже, вероятно, умрет моя семья. – Он закусил губу, лицо стало таким же ожесточенным, как во время резни у океана. – Мне некогда ждать, пока кто-то оправится, некогда собирать общество, а иностранцы обязательно принесут со своей помощью свои интересы. Я вижу, как все становится только хуже, а ты должен бы видеть лучше, нет?

– Да, – просто отозвался Кацуо, и тени вокруг глаз сгустились сильнее: он нахмурился. – Да, юный косё, хотя бы потому, что мне не дает покоя смерть сэнсея Сайто. След этого дела ведет в Маджедайю, но я все еще сомневаюсь, только ли это их происки. Возможно, Юшидзу расчищал дорогу перед переворотом, убирал серьезных противников, готовых мстить за Сати до конца. Ни мой учитель, ни его ближние кан никогда бы не приняли его сторону…

Он скрыл что-то – скорбно сжавшиеся губы? – за плошкой, из которой снова отпил. Но Харада не смог упустить того, как удачно он открылся для атаки:

– А ты, значит, за деньги – да?

Желтовато-карие, как мутная смола, глаза вопросительно уставились на него.

– За деньги – что? – Кацуо красноречиво сунул одну руку в карман канкоги, пошевелил пальцами. Там ничего не зазвенело.

– Мог продаться. Ну, почему он, вычищая ваши ряды на будущее, не убил тебя, хотя, судя по этому письму, Ее Сияющее и Цветущее Величество тебя выделяла?

– Думаю, он пытался, на нас были покушения, уже в той провинции, где погиб сэнсей. Но это граница с Маджедайей, и поначалу мы не видели многих закономерностей.

Звучало логично, но Харада-то видел в логике бреши.

– Желтая Тварь – сам хороший мечник, он может не всю работу делать чужими руками.

Кацуо моргнул, качнул плошкой и наконец неприкрыто расхохотался:

– То есть думаешь, он мог со мной ласково поздороваться, пожать руку и потом ткнуть катаной в живот? Слушай, господин зверюга, ты либо тупой сам, либо мозги у тебя отказывают строго рядом со мной. – Харада бросил в него обгрызенным початком. Кацуо лениво поймал его и, переломив в пальцах, кинул в зашипевший костер. – С другой стороны, я тебя понимаю. Вещь, о которой ты забыл, я и сам стараюсь не вспоминать. Но все же я брат покойного императора. Будь я безгрешным, мог бы даже претендовать на престол. А пока моя верность прибавляла Юшидзу политического веса. Он нуждался в ней на тот момент: чтобы больше приближенных славной Сати – тут и в соседних странах – протянуло руку ему, а не брату, поверило в его самоотверженность, простило плохой урожай… И я присягнул.

– Почему вот так сразу? – вкрадчиво спросил Мэзеки. Он едва заметно подался вперед.

Кацуо Акиро остался все таким же серьезным и спокойным. Непохоже, что его утомляли бесконечные требования оправдываться.

– Потому что пошел простым путем. Рури вполне могла убить мать. Это обычно для мадзи: терять контроль над даром. А вот то, что предполагал Никисиру Ямадзаки… это не ложилось в отношения, которые связывали императорскую семью. Я, напомню, знал их годами, они все любили друг друга, я постоянно видел их заботу, объятия, всевозможные иные нежности… – Он скривился, будто жевал что-то кислое. – Просто горстка щенят чау-чау.

– Но господин Никисиру куда благороднее и честнее Юшидзу! – запальчиво бросил Мэзеки.

Секунд пять Кацуо Акиро молча смотрел на него и рассеянно теребил рукав канкоги, пытаясь натянуть его на костяшки пальцев. Нервничал? Или подбирал слова, которые уж точно унизят собеседника и выставят дураком? Очень в его духе.

– Я кан, юный косё, – наконец напомнил он. – Нервная должность. Одно из главных моих пространств для неверных выводов – больше доверять тем, кого не страшит самая сложная работа. Возможно, потому что сложная работа часто достается мне самому. Но еще раз… – он снова взял плошку, ловко выудил оттуда кусок гриба и отправил в рот, – я тоже ошибаюсь. Юшидзу не взял ответственность за страну, а узурпировал власть. И, возможно, я действительно сейчас охотился бы на вас со всем усердием, не будь того письма. Но, к счастью, я принял его всерьез и уже строю планы в соответствии с ним. Ведь вы в планировании далеко не безупречны.

– Да ты вообще, что ли, обнаглел? – рявкнул Харада. Серьезно. Как ловко он все вывернул, еще и самым разумным себя выставил! – То есть нет, правда! Уверен, ты именно охотишься, а один ты здесь лишь потому, что засада готовится, или…

– Стой, стой. – Кан приподнял руку снова. Его ухмылка становилась все шире, обнажая крупные, острые желтоватые зубы. – Я передумал. Мне не нравится слово «охотиться», потому что вы уже попались. Можно я лучше буду пастушьей собакой, которая пригонит вас: одну овцу, одного ягненка и одного нечесаного бестолкового барана – прямиком в руки к моему господину?

– Да пошел ты. – Харада, не найдя, как еще выразить негодование, плюнул в костер. Больше его разозлили только усмешки, которыми украдкой обменялись Мэзеки и Окида. – А вы что? Вам смешно? Может, вы уже верите ему? И, подождите, баран – это я?!

– Пойдемте-ка поспим, – мирно, опять убийственным тоном отца, которого ужасно утомили не самые сообразительные дети, предложил Мэзеки. Встал, отряхнул колени и махнул рукой на дом, задний двор которого они выбрали убежищем. – Курятник выглядит надежно. И просторно, все поместимся. Интересно, сколько тут держали кур…

Последнее он произнес так печально, что Харада даже смягчился. У него тоже все внутри болело с момента, как они решили тут остаться. Деревенька, в отличие от приокеанской, была крохотной: полукольцо домов, пруд, площадь с дубом да орехово-рябиновая рощица поблизости. Но все, начиная от крепких построек и россыпей щепок под ногами, заканчивая ровной дорогой и обрывками цветных лент, трепетавших на ветвях рядом с висельниками, кричало: тут жили хорошо. Прежде. Вот только почти все поддержали господина Никисиру, воевать за него пошли и мужчины, и подростки, и несколько женщин. Большинство даже вернулись. Получили амнистию. Амнистию, увы, – это подтвердил Кацуо Акиро. Трупов, уверил он, было больше, просто этих троих – казненных отдельно – не успели снять, а потом сюда долго никто не добирался.

Окида тоже поднялась, к удивлению Харады. Быстро же передумала. Да, он сам отправлял ее спать, но почему-то безоговорочное подчинение мальчишке рассердило.

– Кацуо? – вкрадчиво окликнул Мэзеки, но тот, как и Харада, остался сидеть, наоборот, развалился на траве вольготнее. Огонек весело заплясал на его лице.

– Не желаю вас смущать, ночь сегодня прекрасная. Потом поищу себе другие руины.

Мэзеки нахмурился. Ну наконец-то и в нем зашевелилась осторожность.

– Я не хотел бы терять тебя из…

– Спи иди, – оборвал Харада. Лучше так, чем лихорадочно изобретать меры предосторожности на сонные головы. – Я за ним присмотрю. И пристукну, если что.

Кан омерзительно ухмыльнулся, заталкивая в хвост упавшие на лоб волосы, но промолчал. Подтянул к себе походный хифукими, сброшенный еще до ужина, укутался и поднял ворот к самому носу. Вид этой дорогой вещи, сверкающей иероглифическими блямбами-оберегами и подбитой коротким мехом морского оленя – такой ни с чем не спутаешь из-за перламутрово-серого оттенка и россыпи крохотных пятен, – говорил, что греет она на совесть, хоть ночуй в ледяных горах. Кан всегда обмундировывали хорошо, тратили на них куда больше, чем на баку: страна уже лет двести не воевала. Харада вздохнул и задавил желание передернуть плечами. Он подмерзал. Оставалось только переползти ближе к костру.

– Держи! – в спину прилетела какая-то дерюга и обдала кисловатым… мда, не самым приятным запахом. – Думаю, этим накрывали клетки с курами… или не знаю… Там таких несколько.

Мэзеки успел проверить будущие покои и вернуться. Он стоял шагах в пяти и смотрел так довольно, будто собирался отдыхать как западный король – на тройной перине. Окида рядом с ним была явно настроена противоположным образом. Харада грустно засопел, подобрал дерюгу и уверился в трех приятных вещах: она плотная, не промокает и не слишком вымазана птичьим дерьмом. А еще достаточно большая, чтобы завернуться, даже при его росте. И все же…

– Прекрати улыбаться. Тошнит уже от твоей радости, – напрямую сообщил он.

Нет, правда, это он учился и служил почти десять лет, он мотался то гонять разбойников, то помогать с морскими чудовищами, пиратами или разборками ворья в провинциях. Ему не привыкать к лишениям, такое не стереть за несколько месяцев жизни в праздной роли ярмарочной потехи. Но сейчас хочется выть. А этот мелкий будто и не замечает ничего.

– Ты путаешь радость с надеждой. – Улыбка Мэзеки не померкла, но он отошел на полшага и задумчиво посмотрел в сторону домов. Нет, явно сквозь них. На висельников. – Я надеюсь на спасение семьи. Эту надежду подарил мне ты. Я улыбаюсь тебе. Что тебя не устраивает?

«Что, если ты ошибся? Если мы просто сдохнем с тобой за компанию?» Вот что вертелось на языке. С другой стороны… мальчишку Харада понимал. И радовался, что в нем осталось хоть что-то детское.

– Будешь улыбаться, когда мы залатаем дыры в том, что ты задумал, – сказал он.

Кацуо Акиро внимательно смотрел на них, но молчал. Достал из узкого поцарапанного футляра с большим золотистым иероглифом «Здоровье» трубку, разжег, безмятежно задымил. А вот по глазам читалось: каждая деталь, каждое пойманное слово, взгляд и жест укладываются в этой голове в нужный ящик. Мда… Сложно будет сохранить секреты от него.

– Завтра обсудим, – пообещал Мэзеки, кивнул и слегка поклонился им обоим. – Доброй ночи. Когда перестанете валять дурака, приходите в курятник. В конце концов, подозрительно и злобно друг на друга таращиться можно и там.

Они с Окидой скрылись. Проводив их взглядом, Харада вздохнул и завозился, кутаясь в куриную тряпку. Кан был прав: погода стояла чудесная, но даже в самую чудесную погоду просидеть целую ночь на улице, вот так, в одной рюкоги, будет сложно. Как жаль плащ…

Кацуо лениво наблюдал за ним, то крутя кисэру в пальцах, то дымя быстрыми, глубокими затяжками. Подпер рукой подбородок и осклабился, явно намереваясь снова завязать беседу. Беседу… на беседу едкие помои, прежде вырывавшиеся из его рта, не тянули, даже до разговора недотягивали.

– Что тебе нужно? – в лоб спросил Харада, решив не ждать.

Кан вяло приподнял брови, повел глазами из стороны в сторону, будто не до конца веря, что обратились к нему. Наконец хмыкнул, потер тяжелые веки и отозвался:

– Слишком масштабный вопрос, господин зверюга. – И снова трубка качнулась в пальцах. – Что ты имеешь в виду? Сейчас? В ближней перспективе? Тактически? Стратегически?

Харада поморщился. Еще и давит умничаньем!

– Давай напрямую, – он смог даже не зарычать. – Ты наскребешь немного мозгов и сам посмотришь на все со стороны. Когда компания заговорщиков идет в столицу страны, чтобы… э-э… совершить некие политические действия, и по пути к ним вдруг присоединяется кан, и не просто кан, а кандзё, это…

– Примерно так обычно и работают перевороты. – Кацуо пожал плечами и опять выпустил дым. – Вряд ли у тебя хорошие знания по истории, но для общего развития: когда примерно десять веков назад Ийт, королевство Правого берега, и Акос, королевство Левого, объединил левобережный король Танаро Ямадзаки, ему помогли кан Правого берега, перешедшие на его сторону. И, как ты помнишь, это была почти аннексия, пусть с династическим браком. И, разумеется, когда трон занял Юшидзу…

– Вы к нему примкнули, – отрезал Харада и снова вспомнил встречи в бою. – И, должен сказать, бились против нас зверски.

Кацуо медленно отложил в траву трубку, потянул к костру ладони, потер их, потом сцепил.

– Еще раз: мы лишь хотели сохранить порядок. Мы видели толпу запутавшихся и озлобленных людей, готовых ворваться в Красный Город и разнести все.

– И теперь полюбуйся! – Не удержавшись, Харада махнул рукой в сторону домов. – Как украшено дерево, да? Как уютно в этой деревне, как уютно на моем родном берегу, какой везде порядок и как мягко его навели в тот последний день наших боев…

В памяти опять это ожило: земля, разверзнувшаяся под ногами. Ломота и жжение в медленно раздавливаемом чем-то теле. Крики. Кровь на траве, тянущиеся вверх скрюченные руки и распахнутые в воплях ужаса рты. Хруст костей, вкус земли…

– Если ты, – ровно заговорил Кацуо, он смотрел туда, куда Харада показывал, стеклянным усталым взглядом, – ждешь от меня какой-нибудь глупости вроде «Ты не понимаешь, это другое», то не дождешься. Я представления не имел, что на Левый берег заявятся столько канбаку и получат такие полномочия, что мне придется ехать проверять их работу, потому что…

– Потому что Желтая Тварь не особо расстроится, если тебя прибьют, ему бы тебя подставить. – Этот довод в защиту кан был очевиден, Харада не стал его отрицать. Но и довод против напрашивался: – Зато, если ты ему нас притащишь, он точно поверит в твою лояльность.

– Патриотизм, – криво улыбнулся Кацуо, оставляя без внимания остальные слова. – Лоялистами канрю и писаки зовут тех, кто сражался за Никисиру.

– Так кто ты? – Харада, впрочем, сам понимал, что звучит странно.

– Лоялистом побыть не успел, патриотом быть перестал, – все так же ровно отозвался Кацуо и, увидев, что трубка погасла, убрал ее. – Поэтому назову себя просто… миротворцем.

– Громко, – усмехнулся Харада. – Особенно вспоминая, как ты зверствовал в бою.

Кацуо не ответил. Легко, почти незаметным движением встал и, сбросив плащ, начал прохаживаться вдоль костра. Тень заплясала на траве. Харада задумчиво вглядывался в его угловатое лицо, в волосы, черные как уголь. Кацуо в своей серой канкоги, с длинным, тяжелым, тугим хвостом, казался воплощенной бездной, поглощавшей любой свет.

– Я все равно тебе не верю. – Харада снова решил говорить прямо. – Ты явно мастер двойной игры.

– О, поверь, не я один в вашей маленькой компании. – Кацуо вдруг засмеялся и раскинул руки, будто разминаясь. – Не то чтобы я беспокоился… но присмотреться стоит не ко мне.

Харада нахмурился.

– Да. – Не дожидаясь ответа, кан обошел костер и встал над ним. – Да, я, если тебе интересно, поделился с вами почти всеми секретами. Подумай лучше… откуда в тринадцатилетнем ребенке такая жажда крови и такой талант воина. И почему твоя собственная сестра, ходившая недавно на разведку, не сказала, что на самом деле за нами следят.

Он говорил равнодушно и смотрел на свои ногти, словно прикидывая, не пора ли их почистить. Не изменил позы, даже когда Харада вскочил, – только вопросительно взглянул исподлобья:

– Что?

– Это грязная игра, – отрезал Харада, злясь на себя за желание обернуться на курятник. – Боги, я не понимаю, даже если ты пастушья собака! Хочешь нас поссорить? Тебе же будет…

– Не хочу, – отрезал Кацуо, шагнул ближе и, прежде чем Харада бы поднял кулаки, подался к его уху. – Но повторю, я кан. И предпочел бы знать, за что… нет, ладно, с этим ясно… за кого буду умирать. Тебе, как баку, это знание тоже не помешает. Если прошлого раза не хватило.

Харада резко отступил, поскользнулся на траве, но устоял. Кацуо все смотрел на него, чуть кривя рот в улыбке. Да что… Харада встряхнул головой. Да пошел он! Мэзеки, может, и кажется слишком взрослым и осведомленным; может, за ним, вопреки словам, даже кто-то стоит – например, бывшие друзья Никисиру: маджедайцы, дикари? Не помогают людьми, не желая лезть в войны, но что-то подсказали, чему-то обучили? Да только что с того? Даже лучше! Пока Мэзеки против Желтой Твари, любая помощь бесценна. А вот Окида…

– В общем, хватит чесать языком, – отбрасывая эти мысли, пробормотал Харада. – Мэзеки – хитрый парень, которому, справедливо, плевать на мою жизнь, в его игре я фигурка. Но скажешь еще что-то о сестре…

– И тебя даже не интересует вопрос слежки? – Кацуо вернулся на место и сел.

– Если ты говоришь о ней так спокойно, нам вряд ли есть о чем беспокоиться. – Теперь Харада медленно пошел к нему, растирая плечи. Без дерюги они мгновенно замерзли. – Плюс, возможно, ты лжешь, чтобы я ушел проверять. А ты пока расправишься с жителями курятника.

– Осмотрительности и логики ты все же не лишен, – опять засмеялся Кацуо. Харада вслушался в этот сухой, чуть надтреснутый смех и предостерегающе хрустнул кулаками. – Ладно, ты прав. Вероятнее всего, мы в безопасности. Пока.

– Нет никакого «мы», – отрезал Харада, но Кацуо его проигнорировал.

– Красивая ночь. – Он таким же медленным перетекающим движением, каким встал, разлегся на траве. Перекатился на спину и стал смотреть в небо. – Довольно сложно поверить, что она одна и та же: для тех стран, чьи жители сейчас мирно спят в своих постелях, и для тех, чьи деревни и города жгут или обстреливают.

– Думаешь… – Харада не хотел отвечать, но вырвалось само: – Думаешь, сейчас это происходит еще где-то поблизости?

– Возможно. – Кацуо пожал плечами. – Хотя на словах несколько отрядов вроде моего должны в ближайшие недели призвать канбаку к порядку. Объяснить, что зачистки кончились и амнистия должна быть помилованием. Начинается мирная, братская жизнь…

– Мирная! – выплюнул Харада, представив, как покачиваются на дереве трупы. – Братская!

– Понимаю твою злость, – ровно отозвался Кацуо. – Поверишь ли, эта политика покачнула мою веру в Юшидзу еще до того, как я получил письмо. И все качалось, качалось… а окончательно рухнуло в день, когда погиб твой отряд и многие другие.

Харада вздрогнул и осознал, что вряд ли владеет сейчас лицом. Кацуо, глядящий на звезды, все равно, хоть боковым зрением, мог заметить его круглые опустевшие глаза. Харада себя не видел, но уже знал, во что превращается, стоит только упомянуть…

– Ты видел это в тот день? – тихо спросил он.

Кацуо перевел на него взгляд и сухо кивнул.

– А ты?

Харада быстро зажмурился, одновременно расправляя плечи до хруста и выпячивая грудь. Он не знал, для чего эта бравада, но надеялся так стряхнуть липкую, ползучую хватку ужаса. Она началась с ног, поднялась к животу, к груди, к горлу и лишила дыхания. Харада молчал, зная, что выглядит это унизительно. Самой настоящей слабостью. И это перед бывшим… или нет!.. врагом.

– Понятно, – прозвучало в тишине, так бесцветно, словно Кацуо начертал одинокий иероглиф углем на белой стене.

– Я почти сразу потерял сознание, – все-таки сорвалось с губ. Харада с трудом открыл глаза. – Кажется, было больно.

– Думаю, очень. – Кацуо не сводил с него взгляда, сочувствия там не было. Как и злорадства. – Это убило нескольких моих людей, находившихся в бою с твоими. Может, случайно, но могло быть и продумано, как убийство моего учителя. Не знаю.

Харада стиснул зубы. Он ведь спрашивал, пару раз пытался выяснить подробности у бывших сослуживцев. Ничего внятного они рассказать не могли. Только то, что их тоже что-то схватило, сдавило и поволокло под землю. Как и всех. Наверное, чтобы понять, нужно было видеть со стороны, с какого-то расстояния…

– Твоя сестра определенно тоже помнит, – глухо проговорил Кацуо. – У нее было странное лицо в тот момент, когда мы читали один из эпизодов письма.

Харада покачал головой. Конечно. Окида просыпалась от кошмаров почти каждую ночь.

– Мы не то чтобы говорим об этом, но да. Первое время она только срывалась и плакала. Потом заикалась. Так что, думаю, она испугалась истории с лотосами. На нас тоже будто напала сама земля…

Кацуо медленно сел. Его руки, упиравшиеся в траву, напряглись.

– И ты совсем не боишься туда возвращаться? Центр и без таких чудес – недоброе место. А Юшидзу готов к заговорам и переворотам.

Возможно, впервые он казался удивленным. Харада только пожал плечами:

– Я устал жить так, как живу. Бродяжничать, ждать, когда моя «амнистия» протухнет. – Он запнулся и посмотрел в сторону пруда, потом площади. – Я лучше хотя бы попытаюсь что-то изменить, раз выпал шанс. Или сдохну и перестану наблюдать за тем, как мы теряем свободы и лицо. А земля сама решит, что делать, когда у нее появится выбор между двумя правителями.

– Если так, то мы, вероятно, обречены, – но Кацуо произнес это довольно скучающим тоном. – Потому что хотим убить того, кому она уже помогла. И все из-за этих вишен. Вокруг которых у нас, кажется, строится слишком много.

«Например, на деньги с их продажи пошит твой плащ». Но Харада вдруг понял, что не будет этого говорить.

В чем-то он был согласен – может, из-за молодости? Он знал: людям в расцвете лет, коих большинство, вишня и не нужна, только как лакомство; их она не лечит. Это старикам и чахлым детям – таким, как принцесса Рури – живительные ягоды несут шанс на жизнь. Но ведь как-то и раньше жили? Веками готовили лекарства, выхаживали доходяг. Денег и почета у Империи было меньше, зато все – собственные. Еда – своя. Впрочем, эти разговоры считались дурными и порожденными ленью. Их не поощряли, за них снимали с должностей.

– Ты странный для полицейского, – не удержался Харада и тут же поймал усмешку.

– И это говорит воин, который вместо нормального оружия размахивает скатом.

– Пошел ты! – Рука сама потянулась к поясу, провести по широким плетеным ножнам окикуная. – Этот «скат» пробивал твою оборону! И не дал тебе меня пристукнуть несколько раз!

– Не очень-то и хотелось. – Кацуо все так же снисходительно смотрел снизу вверх. – Кстати, может, это развеет твои опасения. Я вообще не убиваю для забавы, от этого много грязи. Смерть от моей руки нужно еще заслужить.

– Я не заслуживаю? – Харада, изображая оскорбленную гордость, наклонился и упер руки в колени. – Я, до боев с которым ты снисходил лично, хотя я и командующим не был? Даже интересно, чем же еще я должен отличиться, господин благородный кан…

– Хм… – Бледная рука дернулась навстречу и отвесила ему болезненный подзатыльник.

– АЙ! – Это даже атакой не было, но перед глазами взорвалась пара звезд. И вполовину не таких живописных, как те, что подмигивали с неба. – ТЫ ЧТО?

Кацуо брезгливо отряхнул пальцы, лицо стало мрачным. Очень мрачным.

– Думаю, тебе не грозит, – тон, которым он это бросил, тоже изменился: заледенел. – Скорее капибары и черепахи научатся летать.

– Да ты… – Харада потянулся сгрести его за воротник, но Кацуо только стукнул его снова, уже по запястью, и всем видом дал понять: в следующий раз ударит мечом.

– Ты меня утомил. А дни, в которые я вас преследовал и пускал по ложным следам своих дорогих сослуживцев, вышли тяжелые, и дальше будет не легче. Дай мне поспать.

– Мы не договорили, – отрезал Харада. Сейчас ему правда так казалось, пусть он даже и не понимал, к чему вел разговор. – Вот, например, про землю? И прочее? Ты боишься?..

– Лично я договорил все, – возразил Кацуо и… просто лег, опять подняв с травы плащ. Подстелил. Закутался.

– О да. Предрек, что нас может прибить, и ложишься дрыхнуть?

– Предпочту выспаться до того, как меня прибьют. – Снова взгляд ненадолго задержался у Харады на лице. – И склоняюсь к мысли, что даже это лучше бесед с тобой. Вдобавок завтра у меня кое-какие дела, встать мне придется раньше, чем тебе. Шел бы ты в курятник.

– Сам шел бы… – начал Харада, но прикусил язык.

Нет. Нет уж. Двойная игра все еще вероятна. Стала вероятнее: если Кацуо знает о странных штучках, которые вытворяла земля Центра, если уже предрекает провал, значит, точно не собирается во всем этом участвовать. Доведет и сдаст. Спасет шкуру, продемонстрирует верность.

– Какие дела? – запоздало спросил Харада.

Тишина. Кацуо уже лежал бездвижно, с закрытыми глазами и будто вылепленным из желтого воска лицом. Он правда казался очень усталым, но жалеть его Харада не собирался.

– Не спущу с тебя глаз, – мрачно пообещал он, вернулся на свое место и принялся возиться с куриной тряпкой в попытках соорудить более-менее теплое гнездо. Не так чтобы получилось, но хотя бы с мокрой от ночной росы травой он больше не соприкасался.

Кацуо не ответил. Харада все пялился. Он не сомневался, что выполнит обещание. И также не сомневался, что Кацуо, как и все хорошо обученные воины, не может не почувствовать взгляд сквозь такую ерундовую преграду, как сомкнутые веки.

В траве стрекотали последние цикады, воздух пах пеплом, кувшинками и водой. Где-то слева, возле пруда, летал светлячок. Наполовину выжженная, но наполовину еще живая земля двора казалась безопасной и безобидной, готовой стать уютным местом для сна и покоя…

Но Харада давно забыл, как можно так доверчиво на ней лежать.

5. Между мангустом и коброй

Изморозь рановато оплела землю белым зыбким кружевом. Но это успокаивало.

Трава хрустнула под ногой Окиды, изо рта вырвалось облачко пара, призрак ночного кошмара обжег – и растаял непойманным. Зато от взгляда не укрылось другое: костер потух, и бросили его явно давно. Ни Харады, ни тряпки, в которую он кутался, не было, как не было и странного полицейского, Кацуо Акиро. Зато на дальнем берегу рыбного пруда, посреди узенького луга, возле рощи, маячило то, чего накануне Окида не заметила.

Три довольно больших плоских камня.

Плеская себе в лицо водой – еще не промерзшей, но уже ледяной, – Окида все всматривалась в серые силуэты. И на них ранний холод успел нарисовать переливающийся узор. Первым порывом было подойти, разглядеть ближе, но разум его отмел. Могильных камней Окида видела достаточно. Несколько самых дорогих раньше навещала часто – пока не кончились деньги и не начались убийства сослуживцев; пока отец с матерью не указали робко на дверь родного дома. «Ваши братья и сестры в это не замешаны. Пусть так и будет, это ненадолго ведь, все уляжется, тогда и вернетесь». Все уляжется. Окида с Харадой ушли, и если братом двигало искреннее желание обезопасить семью, то Окидой – скорее разочарование. Желтая Тварь не нравился отцу и матери. И никто из братьев и сестер на сторону патриотов не перешел. Просто Сэки всю жизнь думали: «Наверху сидят не дураки, все, что они решают, к лучшему». Интересно… что они подумали, когда узнали о грядущей обязанности заботиться о вишнях? За гибель саженца полагались штрафы и плети.

Окида встряхнула головой. И все-таки что за могилы? Их точно не было вчера. В закатном свете они отбросили бы приметные, длинные тени.

Но пропажа брата была важнее. А куда делся кан? Только бы им не взбрело в головы подраться. Окида не встречалась с этим человеком в бою лично, но в целом асиноби с мибу сталкивались: те словно имели нюх на разведчиков, а их белые и черные инубаку[36], быстрые и поджарые, были просто чудовищами. Ликвидировать хотя бы одного летучего волка в отряде считалось за подвиг. Сама Окида получала задания попроще: подобраться к часовому или связному, убить, подать знак – верный своим или ложный врагу. Звеном в подготовке крупных атак ее не назначали. Тайи Окубару знал: там выше риск погибнуть. Знал и…

Тайи Окубару. Сото.

Окида закрыла глаза и почти почувствовала под своими заледеневшими пальцами его гладкие короткие волосы и теплую кровь с виска. Увидела его облегченную улыбку, просветлевшие глаза, ощутила ответное касание… и удар о землю, оглушительный, но недостаточно. Может, не все случилось бы так ужасно, если бы в тот самый день она не ослушалась приказа, не…

«Ты должна делать все, чтобы выжить, потому что императора нужно будет защищать».

Он видел в ней будущее. А в итоге оба они стали прошлым.

Окида выдохнула и, кинув последний взгляд на три камня, пошла в противоположную сторону – вглубь деревни. Не тратя времени на обход, она прошмыгнула между курятником, где ночевала, и соседним домом, притиснутым так, что о закопченные стены пачкалась одежда. Скользя по этому узкому лазу, Окида зажмурилась и вдохнула прогорклый, кисловатый запах, где смешались пепел, стылость и подгнивающее дерево. Это окончательно вернуло ее к реальности и даже заставило криво ухмыльнуться внезапной догадке – о том, чем ее удивит деревенская площадь. Какое благородство. Какое благочестие. Какая глупость.

На старом дубе остались только грязно-красные, грязно-рыжие и грязно-желтые ленты – следы давнего праздника, наверное, Первых Дней Сбора. Трупов – ни старика-врача в серебристой рэйкоги[37], ни мужчины и женщины в бирюзовых канкоги – и даже обрывков веревок не было. Какое-то время Окида просто стояла, подняв голову: смотрела, как дрожит на ветру последняя дубовая листва и вьются концы лент. Не верилось, но, похоже, Харада правда потратил на это часть времени для сна: снял и похоронил последних защитников деревни, казненных, когда все остальные жители уже горели в запертых домах.

Окида развернулась и быстро нашла глазами ближайший более-менее целый дом. У него сгорела и провалилась только половина. За крыльцом густился сонный мрак, но в нем тускло мерцал рыжий глаз маленького очага. Окида видела его сквозь полуприкрытую дверь, а подойдя еще чуть-чуть, увидела и другое.

Эти двое, Харада и Кацуо Акиро, мирно дрыхли, прислонившись к стене рядом. Что с руками у кан, Окида не видела, а вот пальцы брата, хорошо так перемазанные в земле, различить могла. Ого! Вчера Харада прибить этого типа был готов, а тип всячески давал понять, что ждет большего ума от крабов. Но нет. Устроились – словно пара полинявших бродячих псов.

Окида пристальнее вгляделась в кан. Бледный, некрасивый, с высоким хвостом и странными чертами: будто неумелый резчик долго мучил деревяшку, пытаясь повторить чеканный лик бога-судьи, Арфемиса, а потом махнул рукой и оставил как есть. Может, так падали тени, но вид казался измотанным. У Харады тоже не очень, еще и патлы занавесили всю физиономию и – Окида ясно отследила это – только что на них шлепнулся большой паук-крестовик. Вспомнилось другое: Кацуо Акиро… а ведь когда они только зашли в деревню, Кацуо Акиро даже называл имена повешенных. С искренней печалью. И не подумаешь, что на самом деле скользкий, ядовитый гад. Правда, Окида вслушиваться не стала. Живым она помогать была готова, а вот мертвецов ей хватало своих, на всех не напасешься жалости и сил.

Окида хмыкнула и занесла ногу над ступенькой. Парочку стоило разбудить, хотя бы чтоб посмотреть на круглые глаза Харады: даже клубком не свернулся, зато привалился плечом к вчерашнему врагу! Настолько устал? Ну не мог же чувствовать себя в безопасности рядом с ним. Но в тот же миг она отвлеклась – поймала едва уловимое движение за спиной. С дуба сорвался лист, кажется, с подветренной стороны. И ветка скрипнула, будто…

Окида порывисто развернулась. От сердца немного отлегло, впрочем, только на миг.

– О, – отступая от дома и ускоряя шаг, бросила она. – Опять ты. Не думала, что меня стоит так бояться. Да и я ведь все равно достану.

Ичи Ру, прислонившись к древнему стволу, сидел на нижней ветке дуба. И хотя ростом он Окиде не уступал, больше всего в эту минуту – лохматый, мятый, но чем-то довольный – он напоминал воробья. Раздражал один его вид – особенно полный ожидания взгляд. Чего он хочет? Приветствий? Улыбочек? Благодарности за помощь в береговой деревне? Вот нахал… пусть скажет спасибо, что она не прибила его, заметив вчера на хвосте их с Харадой и Мэзеки маленькой компании, и даже не раскрыла. А почему? Этого она не знала и сама. Ну так-то знала: потому что из засады видела, как он расправился с несколькими идущими по следу канбаку. И все же это не значило ничего. В день знакомства Ичи Ру признался, что зарабатывает на жизнь в том числе ловлей преступников. Конечно, зачем ему делить награду с полицией?

Это его «Я убью и вас» на прощание… после такого вообще не поймешь, как общаться.

– Знаешь, твоя слежка начинает утомлять, – произнесла Окида, подойдя поближе и задрав голову. Становиться точно под веткой она опасалась: было бы сложнее отбиться, реши этот ненормальный ее атаковать. – Не представляю, чего тебе надо, но это точно стоит прекратить. Лучше тебе с нами не болтаться, для твоего же блага…

Ру продолжал смотреть сверху, по-птичьи склоняя голову то к одному плечу, то к другому. Пушистые волосы он перекинул через плечо вперед и раз за разом пропускал между длинных, по-девичьи тонких пальцев с неухоженными обломанными ногтями – будто изображал одну из тех морских тварей, что в надежде заманить рыбаков и матросов обращались в обнаженных красавиц и усаживались примерно в такие позы на камни. Окида закатила глаза. Вот же…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Носилки для транспортировки раненых и мертвых (ийт. «бережно нести»).

Вернуться

2

Дворцовая стража (ийт. «элитные воины»).

Вернуться

3

Запашная (традиционно на Востоке) либо пуговичная (фасон, возникший под влиянием Запада и популярный у знати) верхняя одежда с утепленной подкладкой, аналог манто либо крылатки, с высоким воротом и часто капюшоном, с ложными швами, скрывающими карманы (ийт. «утепляющая накидка»).

Вернуться

4

Садовник. Метка на запястье выглядит как цветок (ийт. «ухаживающий за прекрасным»).

Вернуться

5

Волшебник. Метка на запястье выглядит как горящая стрела (ийт. «проклятая сила»).

Вернуться

6

Здесь: паж (ийт. «доверенный друг»).

Вернуться

7

Гасители. Люди, чья метка выглядит как потухшая стрела (ийт. «ослабляющий проклятия»).

Вернуться

8

Здесь: аналог фамильяра, термин объединяет животных-полукровок, родившихся от связей зверей и птиц со Святой горы с обычными, смертными зверями и птицами. Могут частично заменять гасителей во взаимодействии с волшебниками, отсрочивать действие проклятия (ийт. «священное существо»).

Вернуться

9

Комплект из двух повседневных вещей у гражданского населения Ийтакоса (ийт. «гражданская одежда»). Как правило, запашная рубашка или жакет с широкими рукавами рюхито (ийт. «гражданская верхняя ткань») + длинные штаны в складку или пышная юбка рюхиби (ийт. «гражданская нижняя ткань»). В дешевом варианте пара шьется из ткани одной расцветки, в дорогом – из двух разных.

Вернуться

10

Ярмарочные и прочие бои «на потеху» (ийт. «искусство уличных ударов»).

Вернуться

11

Короткое холодное оружие на деревянной рукояти, форма плотного острого клинка действительно напоминает спину ската. Популярно на Левом берегу, имеет «гражданское» происхождение, проще говоря, мать его – садовая лопатка (ийт. «большая лопата для удара»).

Вернуться

12

Староста деревни (ийт. «мудрый старик из деревни»).

Вернуться

13

Аналог мундира, как правило, тоже состоит из двух предметов: форменных штанов менее свободного кроя и плотной, грубой рубашки или куртки. В отличие от рюкоги, имеет нашивки, шлевки для пояса (часто кожаного, а не тканого) и иногда карманы. Различается по цветам у разных родов полиции (ийт. «полицейская одежда»).

Вернуться

14

Полиция на местах.

Вернуться

15

Капитана, командира.

Вернуться

16

Кукуруза.

Вернуться

17

Меч с клинком длиной до 50 см. Существуют также мастера, работающие сразу двумя такими клинками (ийт. «маневренный меч»).

Вернуться

18

Дом (ийт. «любимая верная крыша»).

Вернуться

19

Гостиница (ийт. «крыша и надежда для странника»).

Вернуться

20

Гражданская обувь – как правило, состоит из платформы, кожаного верха разной закрытости и фиксирующих ремешков. Словом «кансегэ» называют сапоги.

Вернуться

21

Тонкие нежные ткани, которые прядут из нитей морского шелкопряда – особого вида рыб-бабочек. Всегда остаются прохладными и бывают синие, красные, золотые, персиковые и белые.

Вернуться

22

Подвид крепких водорослей с широкими, полыми внутри стеблями. Почти полный, но еще более гибкий и износостойкий аналог сухопутного тростника.

Вернуться

23

Политическая полиция.

Вернуться

24

Напольный матрас для сна, набитый чаячьим пухом вперемешку с водорослями (ийт. «удобный камень для сна»).

Вернуться

25

Метательные металлические орудия в виде звезд (ийт. «метать звезду»).

Вернуться

26

Боевые трезубцы.

Вернуться

27

Курительная трубка, состоящая из маленькой металлической чашечки, полой деревянной трубки и мундштука (ийт. «дом для дыма»).

Вернуться

28

Длинный двуручный меч с прямой рукоятью, длина клинка до 75 см (ийт. «клинок судьбы»).

Вернуться

29

Еще одно «крестьянское» оружие, метательно-рубящее, состоит из серпа, к которому с помощью цепи крепится ударный груз. Клинок серпа перпендикулярен к рукояти, заточен с вогнутой стороны (ийт. «метать, защищаясь»).

Вернуться

30

Мибу – элитные столичные отряды политической полиции. «Летучими волками» прозваны в народе (ийт. «хищное существо»).

Вернуться

31

Нижняя рубашка, обязательный элемент полицейской формы, так как сами канкоги шьются из более плотной, грубой и некомфортной ткани, чем гражданская одежда.

Вернуться

32

Повседневный комплект одежды у представителей императорской семьи, состоит из тех же элементов, что и рюкоги.

Вернуться

33

Сановники (ийт. «гражданская справедливость»).

Вернуться

34

Гостиная (ийт. «любимое убежище в доме»).

Вернуться

35

Боевая школа с проживанием (ийт. «дом, где учат боевым техникам»).

Вернуться

36

Боевые псы.

Вернуться

37

Дословно: «врачебная повседневная одежда»; состоит из тех же двух элементов, что и рюкоги, но, как правило, светлых оттенков и дополнительно имеет капюшон-балаклаву.

Вернуться