Элизабет Бэр
Прах

Elizabeth Bear

DUST

Copyright ©2007 by Elizabeth Bear

Опубликовано с разрешения автора и его литературных агентов: Литературное агентство Дональда Маасса (США) при содействии Агентства Александра Корженевского (Россия)

© М. Головкин, перевод на русский язык, 2025

© ООО «Издательство «Эксмо», 2025

1
Свет из высокого окна

Знать все – это значит не все прощать, а всех презирать.

Квентин Крисп

В углу окна полупрозрачный паук плел паутину. Наметанный взгляд Риан заметил паука и то, как лучи света отражаются от его плетения. Но Риан не стала рвать нити и сметать паутину тряпкой. Она прижалась к стене между окном и дверью, словно паук, и затаила дыхание, молясь, чтобы ее не заметили, – ведь леди Ариан Конн и ее рыцари привели обнаженную пленницу из Двигателя.

Судя по ее цепям, пленница была благородных кровей. Их петли, похожие на растекшиеся капли ртути, извивались на ее запястьях. Это была древняя колония нанотеха, дорогая – дороже рубинов – и редкая, позволявшая бороться с любыми нежелательными трансформациями.

Никто не стал бы тратить такие цепи на плебея, когда подошли бы и дешевые прессованные. О высоком происхождении пленницы говорило и ее поведение; она шагала уверенно, бесстыдно, заставляя нанотех лететь по полу за ней, словно шелковые фестоны. Об этом же свидетельствовала и ее бело-голубая кожа цвета кислого молока.

Высокая худая девушка казалась почти бесполой; она не вызывала никаких эротических чувств, несмотря на то что на ее теле не было ничего, кроме цепей, потеков синей крови и слоя грязи. Если не считать подбородка и скул, широкими у нее были только мускулистые плечи и грудь. Даже ее голые ступни казались узкими и изящными.

Руки пленницы закрывали изгибающиеся цепи, но Риан решила, что они должны быть такими же. Более того, пленницу сопровождали полдюжины рыцарей Ариан; на абляционных панцирях висело лучевое оружие, а лица воинов были скрыты за темными щитками шлемов. Девушка – не старше чем Риан, но куда более величавая – принадлежала к одной из Семей.

Крутя в руках тряпку для полировки, Риан вернулась к другим горничным с верхнего этажа – и вздрогнула от неожиданности, когда ей на плечо легла ладонь Головы. Изогнув шею, Риан краем глаза заметила угловатый профиль Головы и длинные морщины, протянувшиеся вдоль его носа.

– Война будет? – прошептала она.

Голова стиснул ей плечо.

– А когда ее нет? Не бойся, девочка. Мы ниже солдат, нас это не касается.

Рот Риан округлился.

– А кто она тогда?

Ладонь Головы скользнула по плечу Риан и задела ее локоть.

– Это сэр Персеваль. Они хотят, чтобы в камере ее хорошо кормили.

Огненный взгляд закованной в цепи девушки пролетел по комнате, словно луч прожектора. Заметив его, Риан опустила голову.

Голова откашлялся.

– Ты справишься.

Уход за пленницей. Работа не для горничной с верхнего этажа. Работа не для простой девушки.

– Но…

– Тихо, – сказал Голова.

Слова у Риан все равно закончились – ведь когда девушка-рыцарь, сэр Персеваль, прошла мимо – спина прямая, подбородок задран, глаза расширены, – Риан вдруг увидела то, что не заметила раньше.

Из двух глубоких резаных ран между лопатками девушки по ее спине и хребту тянулись, словно что-то нащупывая, два лазоревых каната крови. Они извивались каждый раз, соприкасаясь друг с другом, словно колонны муравьев-разведчиков.

Их усилия были напрасны, ведь крылья, которые они искали, кто-то срезал под корень. И, судя по выражению лица Ариан, дочери лорда, которая шагала рядом с пленницей, то увечье останется с девушкой навсегда.

О ногу Ариан на каждом шаге шлепал антимеч, висевший у нее на поясе. Этот меч называли «Невинность», и он был очень древний.

Риан подняла руку ко рту и прокусила кожу до кости, а искалеченную демоницу из Двигателя повели по коридору, а затем вниз по лестнице, прочь.

Когда что-то защекотало кожу в ямке ключицы, поначалу Персеваль решила, что звенья серебряного ожерелья, которое она всегда носила на шее, изогнулись, облегая кость. Но затем она пришла в себя и вспомнила, что она в плену у Дома Власти и ожерелье отняли у нее вместе с одеждой. Тогда она подумала, что ее щекочет локон. Но когда она повернула голову, по ее шее и плечам ничего не скользнуло. Ее обрили: еще одно унижение, и далеко не худшее.

Руки Персеваль заковали в кандалы у нее над головой, и когда она перенесла на них вес тела, ощущения быстро вернулись к ней. Цепи не были холодными и твердыми, но могли растягиваться, словно смоченный маслом шелк. Сражаться с ними – все равно что с рекой, словно ребенку бороться со взрослым.

Но она все равно должна сражаться.

Она согнула руки в локтях, потянула за узы, за листы нанотеха, которые приковывали ее ноги к полу.

Ей было больно, хотя теперь ее вес уменьшился вдвое, хотя ее плечи были обстрижены и стали такими же голыми, как и ее голова. Гравитация в Доме Власти была высокой. Мышцы плеч и груди рефлекторно напряглись; раньше после этого движения прозрачная, нагретая кровью мембрана обхватила бы воздух, но сейчас Персеваль лишь ощутила, как повернулись обрубки костей в недавно зарубцевавшихся ранах.

Забытое щупальце крови, все еще разыскивающее отрезанное крыло, защекотало ей горло.

По крайней мере, здесь был свет – свет из высокого окна; теплый и пыльный, он падал на ее голову и плечи. Персеваль знала: он, как и ветерок, который гулял между прутьями решетки, нужен лишь для того, чтобы поиздеваться над ней, но она все равно считала это небольшой удачей. Если ей суждено умереть, то, по крайней мере, перед смертью она будет видеть солнца, и их сила напитает ее кости.

Она обхватила пальцами листы нанотеха, напряглась, чтобы сомкнуть онемевшие пальцы, стала сжимать и разжимать кулаки. Ощущения вернулись к ней – вместе с иголочками, покалывающими кожу, электрическими разрядами, бегущими по усмиренным нервам.

От усилий струпья на ранах треснули, и кровь снова потекла вдоль позвоночника, повторяя очертания ягодиц. Кровь была горячее солнечного света.

Она не будет плакать по крыльям. Здесь она вообще не будет плакать.

Она снова потянула за цепи и остановилась только тогда, когда до нее донеслось эхо шагов на лестнице.

Риан спускалась по спиральной лестнице, сделанной из поликарбоната; одним локтем она опиралась о стену, чтобы не потерять равновесие, поскольку в руках она несла поднос. Сквозь лестницу пролетал солнечный свет, и поэтому Риан отбрасывала тень на металлический пол в семи этажах под ней. Ее туфли позвякивали по ударопрочному пластику, и этот звон отражался от крыши и стен.

Пленница поймет, что Риан идет к ней, и на это, конечно, и был расчет.

У основания лестницы находился арочный дверной проем, а за ней – короткий коридор. Двери здесь не было: того, кто может вырваться из наноцепей, физические барьеры не остановят. Риан прошла мимо закрытого на ключ и защищенного ловушками пункта управления и оказалась в просторном, хорошо освещенном подземелье.

Персеваль висела на своих узах, словно марионетка, – голова опущена, пальцы обмякли. Она не шевелилась, но Риан показалось, что ее глаз быстро блеснул.

– Я принесла еду, – сказала Риан и поставила поднос на раскладывающуюся подставку у двери.

Она принесла пленнице кашу из приготовленной на пару квиноа с медом и соевым молоком и кувшин с мятным чаем. Простая пища, но питательная: сама Риан ела на завтрак то же самое, правда, сейчас еда уже немного остыла.

Риан взяла миску, прозрачную пластмассовую ложку и впитывающую салфетку и подошла к висящей на цепях пленнице, силуэт которой очерчивал падающий свет.

– Подними голову, – сказала Риан, стараясь, чтобы ее голос звучал сурово. – Я знаю, что ты не спишь.

К счастью, миска была прочной. Потому что когда пленница подняла голову, мигнула (ее глаза были такого же цвета, что и мятный чай, и столь же прозрачные) и сказала: «Привет, Риан», – служанка уронила миску.

Прах закрыл глаза и откинулся на спинку кресла, стоявшего рядом с наколдованным огнем. Настоящий огонь, разумеется, здесь разводить нельзя; он – ужас, который сожрет незаменимый кислород и наполнит герметизированные пространства убийственным дымом, но мерцание, тепло и свет запрограммированной подделки подойдет Праху, ведь он сам – подделка.

Он положил ноги на стол и прислушался к ливню, который заливал крепостные стены. Вода текла по окнам из поликарбонатов, стекала в сделанные с предельной точностью примитивные водосточные желоба, собиралась на покрытых мхом камнях и грохотала, падая на покатые плечи дома Праха.

Над головой скрипело небо – видимо, где-то в чреве мира сломалась схема. Дождь, не соответствующий времени года, будет идти и дальше – до тех пор, пока кровь мира не залечит рану; анкор Праха омоет вода, которая, несомненно, сейчас нужна в дальних трюмах и доменах. Солнечный свет в ядро не проникал, если не считать того, который отражался от оснащенных длинными линзами и зеркалами каналов в коже мира, а вот воды было в избытке. Через небо Праха, извиваясь, текла половина рек мира.

Он вдохнул холодный воздух и улыбнулся. Дождь, омывающий его дом, щекотал его – воспоминание о ласковом прикосновении к коже, которая не испытывала ничего подобного уже несколько веков.

Он потерял значительную часть мира, когда утратил остальную часть себя, но все, что произошло здесь, он знал. Это знание он сохранил, хотя и изменился.

Зацепившись перстнем за карман серебристо-белого парчового жилета, Прах нащупал часы. Серебряная цепь под пальцами была холодной, словно дождь тек и сквозь них.

Когда Прах поднял часы к глазу, он не стал ни поднимать веко, ни обнажать кристалл. Ему не нужны были часы, ему не нужно было смотреть на них, ему не нужен был этот жест. Он знал время; оно текло внутри его с атомной четкостью. Но сама церемония тем не менее доставляла ему удовольствие.

– Скоро полночь, – сказал он, обращаясь к пустой комнате. Его голос зазвенел, отражаясь от каменных стен и тихих, сплетенных вручную ковров. Прах сел прямо, открыл глаза и убрал часы. Белые рукава раздулись, когда он встал и подошел к окну, где отраженный свет солнц храбро, но тщетно пытался пробиться сквозь толщу воды.

– Уже почти полночь, – сказал Прах и небрежно провел пальцем по запотевшему стеклу. Дом подался навстречу его ладони, отзываясь на ласку. – А еще столько дел.

Словно фокусник, он извлек из воздуха бокал бренди и покрутил его перед носом, втягивая в себя аромат напитка.

У бренди был острый аромат дождя – такой, какого у настоящего дождя не было, – и шоколада. Распыленные молекулы защекотали рецепторы Праха, и он с улыбкой сделал глоток.

Он разговаривал с дождем так, словно тот его слышит, хотя и знал, что мир давно оглох. Но у Праха была только память; все, что у него осталось, – это память и ритуал, а также склонность к театральным эффектам, доведенная до совершенства в ходе многовековой практики.

– Клянусь стихиями, клянусь десятью сторонами света, я не забыл. Меня зовут Иаков Прах, и я не забыл.

При желании Прах мог бы заглянуть за стену дождя, дотянуть свои органы чувств до кожи мира. Он мог бы удлиниться, расшириться, врасти в туман и подлесок, вцепиться невидимыми пальцами в прозрачную шкуру мира, добраться до точек за его пределами, до холодной и пустой тьмы, где горит свет звезд и временных солнц. Он мог погладить огромную, покрытую воронками шкуру, ее искореженные солнцезащитные козырьки и солнечные панели, старые раны и травмы, для ремонта которых просто не хватало ресурсов. Он мог бы дотянуться до многочисленных трюмов, анкоров и владений, до камер и хранилищ мира. Если ему не мешали, то в определенных местах он мог бы даже добраться до давно остывших двигателей и разорванных ядер реакторов, пройти сквозь жилища плебеев и аристократов во дворцы Двигателя и Власти. Но не все пути были открыты; часть из них ревностно охраняли его братья.

Однако он мог погладить по щеке отправленного в ссылку принца, и принцессу, которая станет капитаном, и закованную в цепи Персеваль в ее подземелье.

И об этом узнают только ангелы.

Но мир был огромен и в значительной части сломан; он уныло полз по орбите вокруг этих звезд. А Иаков Прах, как и мир, сейчас уже был совсем не таким, как прежде. Он мог бы сделать все это, если бы захотел, но это истощило бы его. А здесь были те, перед которыми он боялся демонстрировать свою уязвимость. Пока боялся.

2
Те, кто живут на тихих кухнях, знают всё

В доме Отца Моего обителей много. А если бы не так, Я сказал бы вам: «Я иду приготовить место вам.

И когда пойду и приготовлю вам место, приду опять и возьму вас к Себе, чтобы и вы были, где Я».

Евангелие от Иоанна 14:2

Часть молока и каши пролилась, когда Риан уронила миску. Еда забрызгала лодыжку Персеваль, и ее цепи выгнулись навстречу пище, готовые перейти к обороне. Но, попробовав пролитое на вкус, они отступили – и Персеваль невольно подумала о том, что произошедшее потрясло их и сбило с толку.

– Прости, – сказала Персеваль. – Я не хотела тебя пугать. Это мне, Риан?

Девочка замялась, глядя во все глаза на Персеваль. Она была маленькой, хрупкой, с изящными чертами лица. Безумная пена ее вьющихся черных волос была обрезана на уровне плеч и собрана воедино с помощью дешевых, но симпатичных заколок – пластмассовых паучков с цветными глазами. Паучки сплели между собой прозрачную сетку для волос.

Девочка была совсем не похожа на мать, но, с другой стороны, кто вообще на нее похож?

– Это тебе, – выдавила она и нагнулась за миской. К счастью, миска не перевернулась.

Она подняла с пола и ложку, а затем вытерла ее подолом бурой блузки. Как будто сейчас Персеваль могла расстроить грязная посуда.

Когда Риан снова посмотрела на Персеваль, та развела руки в стороны, демонстрируя свою беспомощность. Персеваль, закованная в цепи, не могла есть самостоятельно: напряжение, словно жидкое пламя, текло по ее шее и плечам, и это причиняло ей даже больше боли, чем отсутствие крыльев. «Ариан Конн», – сказала себе Персеваль и почувствовала себя немного глупо. Она не выйдет на свободу и не сможет сразиться с леди Ариан, даже если произнесет ее имя хоть тысячу раз.

И в любом случае Ариан – старшая из живых и общепризнанных дочерей Аласдера Конна, который был Командором с тех пор, как умер последний Капитан. Почти пятьсот лет, почти с тех пор, как закончилось движение. Она – птица совсем другого полета.

Вот только здесь – совсем без присмотра – оказалась эта девочка Риан; ее, похоже, без какой-либо задней мысли отправили прислуживать Персеваль. Для нее, инженера из Дома Двигателя, это было настоящее чудо. Возможно, даже здесь, во Власти, у нее есть друг.

Персеваль встала на подушечки стоп, чтобы уменьшить давление на руки.

– Я накормлю тебя, – сказала Риан, словно заметив жест Персеваль.

Она зачерпнула ложкой кашу и подняла ее – Персеваль нужно было лишь сдвинуть подбородок вперед, чтобы добраться до еды.

Разумеется, в кашу могли что-то подмешать, но, с другой стороны, ее же заковали в наноцепи. Если они хотят допросить, отравить или убить ее, в их распоряжении есть более простые методы.

И Персеваль не сомневалась в том, что эти методы будут использованы.

Даже после такого небольшого движения ей захотелось охнуть от боли, но она заставила себя лишь слегка зашипеть. Но Риан это заметила и, скормив Персеваль ложку каши, обошла вокруг нее, чтобы посмотреть на ее спину.

Отсутствие одежды не заставляло Персеваль ощущать свою наготу, но сейчас, когда служанка из Дома Власти глазела на ее обрубки, Персеваль действительно почувствовала себя униженной. Она все равно вздернула голову и прожевала кашу, прежде чем ее проглотить. Распаренные зерна затрещали у нее на зубах. У меда был цветочный вкус. «Тимьян и лаванда», – подумала она.

Какое счастье, что Риан к ней не прикоснулась. Но, судя по ее голосу, ей этого хотелось.

– Почему твои раны не зажили?

Персеваль содрогнулась, словно слова Риан были рукой, которая провела по щетине на ее затылке.

Ее раны не зажили, потому что мысль об исцелении была ей ненавистна. Она не могла признаться себе в том, что больше никогда не будет летать. А это был самый жуткий вид глупости.

Ей не нужно было закрывать глаза, чтобы исцелить себя. Она просто дотянулась до симбиотической паутины, которая тянулась через ее мозг, текла по ее венам, сплелась с плотью и мускулами. Силой воли Персеваль заставила раны заживать.

Она ощутила покалывание и зуд; она почувствовала, как извиваются корочки, как растут клетки, как закрываются раны.

Она позволила цепям снова принять на себя ее вес, хотя при этом у нее закружилась голова от боли. Процесс исцеления лишил ее сил.

Риан все еще стояла у нее за спиной. Персеваль представила себе Риан, которая, открыв рот от удивления, смотрит на то, как затягиваются глубокие раны, нанесенные антимечом. Персеваль подумала о том, может ли она на самом деле ощутить спиной тепло ладони – или же она лишь просто нафантазировала себе, что Риан хочет коснуться ее и едва сдерживается.

В любом случае сейчас Персеваль отчаянно нуждалась в пище.

– Кашу, – сказала она, и Риан, ахнув, забормотала извинения и поспешно взяла ложку и миску.

Персеваль съела все и выпила чай. А когда Риан уже уходила, Персеваль выпрямилась и натянула цепи. Будь у нее крылья, они бы сейчас развернулись, поддерживая равновесие…

Но вместо этого нежная новая кожа треснула, и по ее спине снова потекли тонкие, словно перья, струйки крови.

Риан, дрожа, поднималась по лестнице. Пустая миска дребезжала на пластмассовом подносе, а обувь щелкала по прозрачным ступенькам. Эхо – летящее по коридорам, в которых царила странная тишина, – возможно, было отзвуком голоса Персеваль, словно пленница звала ее: Риан, Риан, Риан.

Когда Риан принесла грязную миску на кухню, Голова учил Роджера руководить работой посудомоек. Роджер был худощавым и темноволосым мужчиной с крючковатым носом и ямочкой на подбородке – полная противоположность коренастому мускулистому Голове. Голова поднял взгляд, когда Риан зашла на кухню, и быстрым движением пальцев приказал ей подойти. Слегка потеснив Роджера, Риан наклонилась, чтобы спустить посуду в посудомойки: розовые и пенистые, они потянулись вверх, чтобы смягчить падение предметов и покрыть их моющим раствором.

Голова шагнул к Риан и ущипнул ее за щеку, чтобы она улыбнулась.

– Отчего тревожна?

Странно, что он шутит, ведь он сам казался взволнованным. Но таким был Голова. Если верить ему, он служил кастеляном и домоуправителем семьи Коннов с тех самых пор, как Тристен и Эфре были малышами в ползунках.

Возможно, что Власть выросла вокруг него, словно дом – вокруг конька крыши.

У Головы не было необходимости подтверждать свою власть с помощью ударов и увещеваний. А сирота Риан не знала человека, которому она доверяла бы больше, чем ему.

– Голова, она знала мое имя.

Голова зацокал языком и коснулся локтя Роджера, чтобы привлечь его внимание к посудомойкам: они обрабатывали один и тот же участок снова и снова, застряв в петле обратной связи.

– Говорят, демоны знают кучу всего, – сказал Голова, не глядя на Риан. – А если то, что выползает из Двигателя, – не демоны, значит, в мире их нет.

Риан фыркнула, и вот за это удостоилась косого взгляда.

– У вас есть точка зрения, мисс Риан?

– Нет, Голова.

Но Голова быстро улыбнулся, и, прежде чем снова посмотреть на обшарпанные носы своих ботинок, Риан улыбнулась в ответ. А затем Голова засунул руку в карман и протянул Риан сжатый кулак.

Но на подставленные ладони Риан лег не подарок, а смятая полоса черного крепа.

– Пока ты была в подземелье, Командор ударил леди Ариан из-за пленницы, – сказал Голова, – и принцесса приказала принести точильный камень. Тебе стоит приготовиться.

* * *

Услышав звуки шагов, Риан отступила в тень галереи, крутя тряпку в руках. Тряпка была слегка засаленная, и от нее пахло лимонным маслом.

Если бы она закрыла глаза и прижалась к стене, то могла бы убедить себя, что чувствует этот аромат, а не едкий, похожий на запах машинного масла, аромат благородной крови. Она могла бы убедить себя, что золотисто-черная рама из железного дерева, в которую вставлен портрет Командора – старого Командора, – достаточно глубока, чтобы не только закрыть тенью изображение Аласдера I, но и спрятать ее, Риан.

Картину еще не украсили черной лентой, хотя противостояние назревало уже давно. Свежевыглаженную полосу крепа Риан засунула за пояс за спиной, а в кармане ее фартука уже лежал молоток и шестнадцать длинных гвоздей.

Восемь из двадцати портретов в галерее – принцев Тристена, Сета, Финна, Ниалла, Гюнтера и Барнарда, а также принцесс Эфре и Авии – уже пересекали символы смерти. Тристен и Эфре были старшими, и Эфре погибла на войне с Домом Двигателя еще до рождения Бенедика и Ариан. О них сложили песни, и часть из них Риан знала. Они были не только братом и сестрой, но и любовниками, и Тристен умер совсем недавно, хотя и ушел еще до того, как Риан появилась на свет. Значит, без своей возлюбленной он прожил несколько веков. Плебейка Риан, которая могла рассчитывать в лучшем случае на сто лет жизни, подумала о том, каково ему было. Можно ли найти другую любовь? Или ты просто страдаешь в одиночестве, как поется в песнях?

Ей показалось, что это слишком пафосно.

На девяти из остальных двенадцати портретов, еще не снабженных черными метками, улыбались или хмурились Бенедик, Ариан, Ардат, Дилан, Эдмунд, Джефри, Аллан, Челси, Оливер. Риан больше всех нравился Оливер, и его раму она полировала с особым тщанием. Последние три портрета были приколочены лицевой стороной к стене. Риан не знала, кто на них изображен, но, по слухам, их зарубили за попытку мятежа.

Какие бы лживые слова она ни повторяла, запах крови не ослабевал. И звуки шагов приближались.

Четкие звуки шагов; жесткие женские сапожки и поблескивающие серебряные шпоры. Риан заставила себя открыть глаза, развернула тряпку, которую держала в руках, и начала тереть украшенный завитками край рамы; пока она работала, ее пальцы меньше дрожали.

Тут не было никакой позолоты, от которой одни проблемы, одна лишь масляная полировка, которая за много веков шлифовки приобрела мощный глянец. Словно паук на окне (когда Риан пришла его проведать, то оказалось, что его паутину уже смахнули), она не поднимала голову, не останавливалась и старалась не привлекать к себе внимания.

До тех пор, пока позвякивающие шпоры не подошли ближе. Тогда она повернулась спиной к картине, опустила глаза – закрыла глаза, если уж начистоту, – снова скрутила в руках жалкую тряпку и поклонилась так низко, что у нее заныли колени.

Шаги остановились.

Риан задержала дыхание, чтобы не чихнуть от зловонного запаха гардений и смерти.

– Девочка.

– Леди?

– Твою тряпку, – сказала принцесса Ариан, и ее шпоры зазвенели, словно кристалл, который уронили на пол, – она слегка перенесла вес тела с одной ноги на другую. Риан знала, что Ариан протянула руку. Набравшись храбрости, Риан приоткрыла глаза, нашла руку и положила засаленный кусок желтой замши на мозолистую ладонь принцессы.

Леди Ариан Конн из Дома Власти никогда бы не приняли за плебейку. Ее волосы были черно-каштановыми, глаза – желто-зелеными. Ее ключица начертила прекрасную линию над изгибом обтянутых бархатом керамических сегментов силовой брони. Ее щека была бы гладкой, словно пахта, если бы не темно-сливовые, с зеленой каймой, очертания пальцев перчатки; на фоне синяка виднелись крошечные корочки цвета ночи в тех местах, где кожу зацепили острые края.

Корки извивались: леди Ариан лечила себя.

Леди Ариан положила клинок своего антимеча на замшу Риан и вытерла клинок сначала с одной стороны, затем с другой. Она поскребла немного в том месте, где лезвие соединялось с рукоятью, наклонила меч, поднесла его к свету, потыкала в него ногтем, опасаясь прикасаться к острой кромке, – и снова заскребла. Кровь на клинке была алой, не синей – антимеч уже поглотил всю благородную сущность, которая в ней была.

Когда результат наконец удовлетворил Ариан, она вернула «Невинность» в ножны, почти не придерживая их.

– Вам угодно еще что-нибудь, леди?

Ариан выпятила губы, а затем улыбнулась. При этом ее более распухший глаз закрылся, но она не поморщилась.

– Командор мертв, – ответила она. – Прекрати полировать портрет старого ублюдка и повесь на него креп.

Риан пыталась смотреть только на руки принцессы, на бледную кожу цвета морской волны. Выпила ли она уже кровь старого Командора? Покалывают ли ее его воспоминания, влияя на все, что она видит своими модифицированными глазами? Риан знала, что члены Дома Власти смотрят на мир и думают совсем не так, как плебеи. Их глаза, их мозг, их слух изменились – как и их кровь.

Ариан собиралась отвернуться, но остановилась, услышав, как откашлялась Риан.

– Да? – спросила принцесса.

– Я… Леди, я забочусь о пленнице.

Молчание. Риан украдкой бросила взгляд на леди Ариан, но та никак ей не помогала, только нетерпеливо ждала, положив руку на рукоять антимеча.

Вздохнув, Риан сделала еще одну попытку:

– Леди, она знала мое имя.

– А как тебя зовут, девочка?

– Риан.

Риан показалось, что принцесса наклонила голову, словно от удивления. А затем ее улыбка стала шире; припухлость вокруг глаза уже уменьшалась, а синяк на щеке начал выцветать.

– Не бойся, Риан. Утром я ее съем. И после этого она тебя уже не потревожит.

3
Воскрешенная немая

Лир.

Ничто родит ничто. Скажи еще раз.

Корделия.

Я так несчастна. То, что в сердце есть,

До губ нейдет. Люблю я вашу милость,

Как долг велит: не больше и не меньше.

У. Шекспир. Король Лир[1]

Прежде чем кто-то снова пришел в подземелье, между миром и солнцами прошел щит-затенитель, и дом власти остыл в сумерках между днями. Для Персеваль, раздетой, раненой и – как и все ее крылатые родичи – вынужденно щуплой, холод стал суровым испытанием. Она не могла ни согреться, закутавшись в крылья, ни поймать даже призрак тепла, прижав колени к груди.

Она сосредоточилась на том, чтобы запомнить все детали своей камеры; она вычисляла число ступеней, ведущих к вершине башни, считая шаги Риан. Даже здесь, в темноте, Персеваль могла вызвать в памяти и картинку, и геометрию пространства. Этот дар достался ей вместе с крыльями – но не покинул ее вместе с ними.

Поэтому она стояла, сгорбившись, наклонив голову и дрожа всем телом; зубы она сжала, чтобы они не стучали. Она услышала, что кто-то спускается по лестнице, и попыталась поднять голову, но застывшие мышцы шеи не позволили ей это сделать.

Возможно, к ней идет Командор или снова Ариан. Ариан, которая встретила Персеваль как равную на поле боя, а затем, когда Персеваль сдалась, все равно отрубила ей крылья. У Ариан нет представления ни о чести, ни о милосердии.

Персеваль пыталась поверить в то, что когда-нибудь научит ее, по крайней мере, смирению.

Она повисла на цепях и постаралась не сжиматься в комок от страха.

Но посетителем оказалась та девочка Риан: она принесла бинты, а также пищу и напиток, которые поначалу Персеваль не могла есть самостоятельно из-за слабости. Девочка – девушка или молодая женщина (Персеваль не знала, как они определяют это здесь, во Власти) – сначала одним движением включила свет, а затем теплой водой и едким мылом вымыла плечи Персеваль, цокая языком при виде потрескавшихся, бесполезных корочек на ранах.

– Я думала, ты их залечила, – сказала Риан.

– Зачем? – спросила Персеваль и подивилась тому, насколько пара часов, проведенных в цепях, надломили ее дух. – Ваш Командор все равно меня сожрет, и притом очень скоро – ведь вечно держать меня в оковах он не сможет.

Риан хихикнула, выжимая свою тряпку.

– Нет никакого Командора, – сказала она и икнула. Эта икота стала знаком, который был нужен Персеваль: он подсказал ей, что это не нервный смех, а подавленная истерика.

Нет никакого Командора.

– Но я видела его, когда меня привели сюда.

Мягкая тряпка потерла нежные края ран Персеваль. Опустив голову, Персеваль попыталась вытянуть шею, впитать в себя тепло воды и ненадолго унять дрожь. Скоро вода на коже начнет высыхать, и холод вернется.

– Он умер, – сказала Риан, и по ее голосу было ясно: она поняла, что проболталась. Она бросила тряпку в ведро, и та с громким всплеском упала в воду. Затем Персеваль почувствовала, как теплые полотенца вытирают ей спину, ощутила прикосновение теплых рук, измерительной ленты и марли.

Персеваль сделала глубокий вдох, чтобы успокоить свои сердца, которые внезапно забились от ужаса в ее глубокой, широкой груди. Если Аласдер умер, значит, Ариан его убила. А если Ариан убила Командора, то у Персеваль нет никаких шансов выйти на свободу.

– Забудь, – сказала Персеваль, отстраняясь от бинтов.

Но Риан постаралась не обращать внимания на ее протесты – и продолжила мазать ее мазью, измерять, заклеивать пластырем. Она прикасалась к ней по-хозяйски, и Персеваль подумала, что это чувство – как и неловкая доброта Риан – ей знакомо.

– И когда она придет за мной? – со вздохом спросила Персеваль.

– Она сказала – утром.

Преодолевая ноющую боль в шее, Персеваль изогнулась и бросила взгляд на высокое окно. Оно причиняло ей больше страданий, чем темнота, – ведь благодаря ему Персеваль могла видеть, как жизнь утекает прочь, словно песок в часах. Край щита-затенителя был линией разреза; небо за ним все еще оставалось черным, но уже смягчилось.

Риан похлопала Персеваль по спине ниже повязок, а затем снова встала перед ней. Используя свои онемевшие, горящие руки в качестве рычагов, Персеваль заставила себя выпрямиться.

– Но ты все равно тратишь на меня еду? А еще воздух, повязки и воду?

– Воздух стоит дешево, – сказала Риан – удивительная дерзость для служанки. Услышав эти слова, любой инженер сделал бы жест, защищающий от зла, и вздрогнул. – А иногда леди берется за дела позже, чем собиралась.

Это означало, что, возможно, Ариан не сумеет уничтожить Персеваль так быстро, как ей хотелось бы.

– Можешь удлинить мои цепи? – спросила Персеваль, когда Риан, по крайней мере, накормила ее супом и занялась уборкой в комнате. Пища тем временем начала оказывать свои волшебные восстановительные свойства. – Чтобы я могла сидеть на полу или лечь?

Если внимание Ариан действительно было так рассеяно – а это вполне возможно, если она пытается взять под контроль правительство своего отца, – то Персеваль может провести здесь несколько дней. Цепи будут причинять ей все больше боли, а Риан – невозмутимо смывать нечистоты с пола в сливные желоба струей пара. Никаких допросов не будет; в них нет смысла, если Ариан собирается просто поглотить пленницу в ходе соответствующей церемонии.

Персеваль почти мечтала о том, чтобы все это закончилось.

– Я спрошу, – ответила Риан.

По крайней мере, после уборки в комнате стало тепло и влажно. Риан закутала Персеваль в одеяло и скрепила его у нее на груди с помощью застежки. Одеяло было мягким и белым. На нем будет видна кровь.

Кроме супа Риан также принесла хлеб и растительное масло, а также соевый сыр. Аккуратно разломив хлеб и сыр на кусочки, Риан скормила их Персеваль. Персеваль брала еду с рук Риан, словно ручная птица. Если ей суждено умереть, то пусть она умрет в том комфорте, который ей доступен.

Взяв очередной кусок, Персеваль поцеловала пальцы Риан в знак благодарности.

Отдернув руку, Риан отпрыгнула назад. Она смотрела на Персеваль, а Персеваль – на нее; отличие заключалось в том, что Персеваль еле заметно улыбнулась и слизнула с губ последние капли настоянного на травах масла.

– Откуда ты знаешь мое имя? – сдавленным голосом спросила Риан.

Персеваль моргнула и поняла, что в этот миг выглядит столь же потрясенной.

– А почему я не должна его знать? Разве мы не сестры?

Не Риан осторожно отставила в сторону тарелку с хлебом. И не Риан протерла губы Персеваль влажной тряпицей и смахнула крошки с ее щеки. Это сделал кто-то другой – другой человек, облаченный в тело Риан.

Другой человек, которого демоница из Двигателя назвала сестрой.

Она молчала, но не могла уйти, и в конце концов Персеваль откашлялась и заговорила снова:

– Риан? Ты злишься?

Риан не злилась – сейчас она не испытывала вообще никаких эмоций. Но она задержала дыхание, словно в горле у нее застрял камень.

– Ну так что? Ты потрясена? Тебя воскресили? Воскресшие тоже не могут говорить.

Риан слышала такие легенды, но ни разу не видела воскрешенного. Она не была уверена, что верит в них.

Она захлопотала, фокусируя внимание на работе, а когда вся посуда была поставлена на поднос, а все полотенца – сложены, Риан дважды сглотнула и заставила себя посмотреть в глаза Персеваль.

– Ты лжешь.

– Нет, не лгу! – с жаром ответила Персеваль, словно она не стояла в подземелье, обнаженная, закованная в цепи, с пустым от боли взглядом. Ее реакция убедила Риан. – Ты – дочь моего отца. Как ты вообще могла об этом не знать?

Риан бежала – позорно, забыв о чувстве собственного достоинства. Оставив поднос на стойке рядом с дверью, она нашла дорогу вверх по лестнице, ориентируясь только по люминесцентным полоскам на стенах.

К счастью, ужин уже прошел. Дом Власти затих в вечерней тени, и на эти восемь часов дел у плебеев не было – они должны были просто спать.

Риан не думала, что сможет заснуть.

Но она могла вернуться в камеру, которую делила с Джодин, Шарой и лохматой девушкой-посудомойкой, которая почти всегда молчала. Она могла залезть в свою незапертую «гроб»-койку – в других, крепко запертых, женщины спали или стремились обеспечить себе немного личной жизни – и закрыть крышку. Освещение в «гробу» было связано с таймером – на тот случай, если его обитатель задремлет во время чтения или игры, но Риан выставила самый большой интервал и, подложив руки под голову, уставилась на покрытую завитками зеленовато-синюю полупрозрачную крышку.

Конечно, у Персеваль были причины, чтобы солгать: Риан ухаживала за ней. Другое дело, что Риан никак не могла – да и не захотела бы – ее спасти.

Кто ей Персеваль?

Но она вспомнила спину, покрытую веснушками, и окровавленные раны, и темные круги под карими прозрачными глазами Персеваль и подумала: «Кто, в самом деле, ей Персеваль?»

Не друг. И не сестра, что бы ни говорила Персеваль.

Да, все так, но…

…но что еще у нее есть? Она словно нашла раненую птицу. Такое в жизни Риан уже было. Она перевязала ей крылья ниткой, чтобы птица не била ими и не травмировала себя, и устроила ей гнездо в комке шерсти рядом с очагом – чтобы она жила там до тех пор, пока она не умрет либо снова не сможет летать.

Только вот шансы взъерошенных вьюрков попасть в общий котел были невелики.

Задумываться об этом бесполезно. Персеваль обречена. Утром она умрет, а с ней умрет и вся ее ложь. А с ними исчезнут фантазии Риан о том, что она чем-то обладает и что-то защищает.

Так уж устроен мир.

Но Риан все равно смотрела на крышку своего «гроба», а когда свет погас, она уставилась в темноту.

* * *

Ночь в Доме Власти была не очень темной. Даже в своем подземелье, в камере с одним-единственным, высоко расположенным окном, из-за панелей-затенителей проникало достаточно света, чтобы Персеваль могла различать очертания предметов. После того как Риан ушла, включенный ею свет, связанный с таймером, погас. Как бы она ни похвалялась расходом воздуха, ресурсы здесь все-таки экономили.

Персеваль подозревала, что Риан вернется, она на это рассчитывала. Так и случилось. В самый холодный час, когда даже наброшенное на плечи белое одеяло уже не могло победить дрожь и когда медленно текущая кровь свернулась и потрескалась на грудной клетке и бедрах Персеваль, она услышала на лестнице несмелые шаги.

Это был уже не уверенный цокот каблуков, как днем, а поспешное движение, даже бегство. Звуки прикосновения мягких голых подошв к поверхности. Но Персеваль все равно знала, что это Риан. Она уже дважды слышала, как та спускается, и ей этого было достаточно.

– Привет, Риан, – негромко сказала Персеваль еще до того, как служанка повернула за угол у подножия лестницы.

– Думаешь, они за тобой не наблюдают? – спросила Риан, не заходя в камеру. – Разве они не следят за всем, что ты делаешь и говоришь?

– Конечно, следят, – ответила Персеваль.

Ее цепи, как и раньше, были натянуты, и она уже не могла стоять. Она обмякла, согнув колени; весь ее небольшой вес давил на ее плечи и запястья. Голову она не поднимала.

Утром все закончится.

Возможно.

– Какая разница? Все, что я им скажу, они уже знают.

А когда Ариан ее съест, то узнает и все то, что Персеваль не смогла удалить из себя.

Риан – маленький неуклюжий силуэт – встала в дверях и одной рукой оперлась о косяк.

– Что ты хотела сказать, когда назвала меня сестрой?

– То, что мы сестры, – ответила Персеваль. – Я – дочь Бенедика Конна. И ты тоже.

Узкая тень прошла сквозь сумрак, и хотя Персеваль из-за боли не могла поднять голову, она вполне ясно увидела, как ее щеки коснулась ладонь Риан – серая на сером фоне. Прикосновение было человеческим, мягким, похожим на благословение.

– А как тогда я оказалась здесь?

– Как ты стала служанкой в великом доме? – Персеваль захрипела и закашлялась так, что боль в шее и в районе почек показалась ей невыносимой. Риан принесла воды и подержала голову Персеваль, чтобы та могла попить. – Тебя не обижают?

– Голова обращается со мной по справедливости и не скупится, – сказала Риан, и Персеваль решила, что это тоже своего рода ответ. – Скажи, почему я здесь?

– Ты – заложница, – ответила Персеваль. – Видишь ли, я тоже была заложницей, но в Двигателе. Твоя мать – женщина из Двигателя, и мы с тобой с рождения должны были стать комплектом – сочетающейся и сбалансированной парой.

Риан погладила Персеваль по волосам и убрала руки. Голова Персеваль снова повисла.

– А теперь?

В таком положении Персеваль не могла пожать плечами – даже мысль об этом заставила ее ахнуть от боли.

– Ариан все равно хочет начать войну, верно?

– И для этого нужна ты?

– О! – воскликнула Персеваль. – Когда моя мать узнает о том, как я умерла, этого будет достаточно. Риан, ты нашего отца видела?

– Нет, – ответила Риан. – Во Власть он не приходит.

Персеваль хмыкнула и даже не потрудилась добавить: «И я догадываюсь – почему».

4
Конечно, она упала

Нет мудрости, желанья благ:

Мы все по смерти – только прах!

Уильям Шекспир. Цимбелин[2]

Риан разбудила пульсация ее «гроба»; она с удивлением обнаружила, что вообще спала. Она открыла замок и неуклюже встала – все равно раньше, чем ее соседки, – одним неловким движением скинула с себя одежду, помогая себе локтями, и первой добралась до очистителя. Он снял с нее слой грязи и отмершей кожи; звуковые волны заставили ее зубы лязгать. А затем Риан вышла, обтерлась салфеткой, пропитанной вяжущим средством, и не спеша оделась – на самом деле она даже тянула время, надеясь, что придет на кухню уже после того, как состоится казнь. Тогда она сможет утешить себя холодной мыслью о том, что ничего не могла сделать.

Тогда она, как и многие сироты, сможет сказать себе, что она – всеми забытая принцесса, что ее с кем-то спутали и что совсем скоро настоящие родители ее спасут.

Но оказалось, что Голова ее ищет, а у двери стоит поднос, на котором стынут яйца, поджаренный хлеб и кофе.

– Ты опоздала, – сказал Голова и всучил ей поднос.

– Мы и сегодня должны ее кормить? – спросила Риан.

– Должны, – ответил Голова. – Казнь отложена. Леди Ариан уехала по делам. – Он помедлил, что было совершенно на него не похоже, и вытер широкие ладони о штанины белого кухонного комбинезона. Затем Голова понизил голос, бросил взгляд через плечо и помедлил. Пауза затянулась ровно настолько, что Риан задумалась, зачем он собирается открыть ей столь страшную тайну. А затем Голова сказал:

– Ты оказалась права, девочка, и старый Командор – тоже. Двигатель пришел мстить за пленницу. Ариан развязала войну.

Риан тоже заговорила тише и опустила подбородок, прикрывая рот волосами и плечом.

– Значит, она отпустит Персеваль.

Но губы Головы превратились в твердую линию.

– Вряд ли. Я думаю, что она… вернувшись, она сделает то, о чем думала с самого начала. Она хочет править – но не только Властью. По-моему, она собирается захватить весь мир и стать не только Командором, но и Капитаном. А как только ее братья и сестры поймут, что она задумала, им это тоже не понравится.

Рот Риан округлился, как и ее глаза. Она ощутила, как их ткани натягиваются и придают себе новую форму. Она почувствовала, как легкие растягиваются от глубокого вдоха.

– Ты сказал, что война нас не затронет. Что на нас не обратят внимания.

– Возможно, это была моя ошибка, – признал Голова и похлопал Риан по плечу. – А теперь иди и покорми пленницу. Она должна жить до тех пор…

До тех пор, пока она не понадобится леди Ариан.

– Голова, – сказала Риан, прежде чем понести поднос к двери, – цепи причиняют ей сильную боль. Она не может ни сидеть, ни сдвинуться с места.

Голова, как обычно, тщательно обдумал ее слова, а затем кивнул и достал из кармана пульт управления и ключ. Вставив ключ в пульт, он поднял его к Риан, чтобы он ее понюхал. Потом Голова вытащил ключ и протянул пульт Риан.

– Оставь его за дверью, – сказал Голова. – Тогда ты не сможешь ее освободить, даже если она тебя схватит.

– Да, Голова, – ответила Риан.

Голова положил пульт на поднос рядом с кофе и яйцами.

В подземелье уже начало пованивать, и Риан поначалу не понимала, что делать. Она, разумеется, оставила поднос у двери, но если она удлинит цепи Персеваль, то она просто упадет в свои собственные нечистоты. Риан не знала, сможет ли она как следует промыть незажившие раны, и поэтому не хотела рисковать. Даже Голова, отличавшийся добротой, не станет тратить антибиотики на врага.

Риан закрыла глаза. Ей вдруг стало ясно: она думает, что Персеваль проживет целую неделю.

Но судя по тому, как Персеваль висела на цепях, она вряд ли протянет еще один день. И если Риан не сможет подойти к ней с ключом в руках, то и не смягчит ее падение.

Риан решила, что сначала уберет в камере и принесет постель. И если для этого Персеваль придется еще немного повисеть… ну, Риан не была уверена в том, что Персеваль сейчас в сознании.

Но пока Риан занималась уборкой, Персеваль все-таки подняла голову и попыталась выпрямиться. Но когда встала и перенесла вес тела с плеч на ноги, она заплакала.

– К счастью, я могла летать, – сказала она, слизывая слезы. – Я не такая тяжелая, как другие. Ты принесла мне последний ужин, Риан?

– Это всего лишь твой завтрак, – ответила Риан.

Когда она закончила уборку, ей пришлось снова подняться на два этажа за постелью, но за это время вымытый пол успел подсохнуть, и, с другой стороны, еда и так уже остыла. Правда, Риан все равно постаралась управиться побыстрее.

Персеваль с легким недоумением наблюдала за тем, как Риан раскладывает у ее ног матрас из открытопористой «пенки» и наполненные волокнами одеяла, но, похоже, она либо была готова поверить ей, либо боль и усталость настолько одурманили ее, что она уже не могла поставить под сомнение действия Риан.

– Я тебя уложу, – сказала Риан, возвращаясь к двери за ключом. – Постарайся упасть на матрас.

Персеваль расставила ноги так широко, как позволяли цепи, и сосредоточилась.

– Я не упаду, – сказала она.

Но конечно, она упала. Нанотех расслабился, цепи растянулись, и Персеваль рухнула, словно мешок со стираной одеждой. Она упала на матрас, выставив руки перед собой, чтобы смягчить падение, хотя Риан и не была уверена, что суставы Персеваль работают как нужно.

Синяя кровь и желтый гной, вытекшие из-под белого одеяла, приклеили его край к коже Персеваль. Риан содрогнулась, увидев эту картину, но все-таки осторожно убрала одеяло, не обращая внимания на стоны и конвульсии Персеваль. Повязки под одеялом промокли, и, сняв их, Риан увидела, что все корки и нежные ткани под ними порваны.

– Твои кости продолжают двигаться, – сказала она. – Тут вообще ничего не зажило.

Но, по крайней мере, раны были открытыми, и внутреннего воспаления не было. А как только Риан сняла повязки и проветрила раны, запах стал не таким ужасным.

Она дезинфицировала раны и промыла их, думая, что если они не затягиваются, то все ее усилия напрасны. Персеваль невозмутимо терпела, а может, провалилась в горячечный бред. Ее руки неловко, беспомощно повисли. Цепи теперь не натягивались под ее весом, а потянулись за ней, словно шлейф.

Риан принесла с собой бинты, и теперь, когда мышцы Персеваль расслабились, Риан смогла лучше ее перевязать. Когда она закончила, Персеваль уже хватило сил, чтобы сесть и самостоятельно съесть половину завтрака. Риан помогала ей, придерживая ложку.

– Не понимаю, почему я до сих пор жива, – сказала Персеваль наконец, глотая холодный кофе. Она потерла губами друг о друга, словно втирая жир из сливок в потрескавшуюся кожу. – Почему вы тратите пищу на обреченную?

Риан точно не знала. И она могла бы успокоить Персеваль, соврать, что, может, ее и не казнят. Но, подумав, она покачала головой и сказала:

– Потому что у Головы доброе сердце.

– Да, видимо, она добрая, – ответила Персиваль и, отставив чашку в сторону, растянулась на постели.

– Голова – кант, – ответила Риан. – Бесполый.

– Добрый, – отозвалась Персеваль. – И Риан тоже.

– Риан славится своей добротой, – сказала Риан.

У нее заурчало в животе; завтрак она наверняка уже пропустила, но, возможно, ей удастся выпросить что-нибудь у Головы, Роджера или кого-то другого из тех, кто сейчас на кухне. Риан встала, и в ту же секунду Персеваль протянула руку и, словно случайно, коснулась хрупкими пальцами ее колена.

– Ты вернешься, сестра? – очень тихо спросила Персеваль.

Риан прикусила губу и разжала зубы лишь тогда, когда решила, что голос ее не дрогнет. Но оказалось, что она ошиблась.

– Если доживешь до ужина, – сказала она, – я вернусь и позабочусь о тебе.

Но она не вернулась.

Леди Ариан позвала своих братьев и сестер домой, и они вернулись вместе со своими свитами – по крайней мере, так поступили Дилан, Эдмунд, Джефри, Аллан и Оливер. Ардат прибыла одна – высокая и мускулистая, с длинной черной косой и пиратским изумрудом, поблескивавшим в мочке уха. Челси нигде не было видно, и – хотя Риан затаила дыхание в предвкушении – Бенедик тоже отсутствовал. Бенедика она видела только на портрете и помнила только то, что у него впалые щеки, окаймленные жидкими прядями черных волос.

Эти черные, словно космос, волосы и пронзительный взгляд были отличительными чертами всей семьи Коннов, за исключением Тристена-мутанта. Они, возвышенные, могли выглядеть именно так, как хотели, и то, что они, в определенных пределах, сделали себя похожими на отца, говорило о многом. О многом, по мнению Риан, говорило и то, что самый старший сын и самая младшая дочь не желали иметь ничего общего с Ариан.

Воссоединение семьи объединили с военным советом, и поэтому нужно было устроить пир. Приготовления к нему заняли всю вторую половину дня. Риан лучше прислуживала за столом, чем Роджер, ухаживать за Персеваль отправили его.

Риан знала, что протестовать бессмысленно: этим она лишь возбудит подозрения Головы, и у нее навсегда отнимут Персеваль.

Она пыталась не думать о том, что это все равно произойдет, – так же как она пыталась не думать о ранах Персеваль. Она просто прислуживала за столом и притворялась, что не слушает разговоры обедавших членов Дома Власти.

Ариан сидела во главе стола, но не на стуле отца – пока. Его стул отставили в сторону и закрыли красным бархатом, чтобы на него никто не сел, а на его место поставили другой, поменьше. Слева от нее сидел Дилан, второй по старшинству из присутствующих, – высокий и сильный мужчина. Его титановый экзоскелет, покрытый позолотой и радужной филигранью, плотно прилегал к коже. Когда Дилан двигался, экзоскелет не издавал ни звука, но придавал его движениям жуткую текучесть и плавность, словно он был не более материальным, чем Персеваль.

Дальше по обеим сторонам стола расположились средние и младшие братья: Эдмунд с коротко подстриженной бородкой, в коричнево-алой одежде; Джефри – невысокий, стройный и учтивый, он ел с помощью шпажки и ножа; Аллан в тонком белом свитере под украшенным вышивкой синим жилетом, подстриженный так коротко, что виднелись хрупкие кости черепа; и Оливер – младший. Когда Риан поставила тарелку перед Оливером, он подмигнул ей, а она подмигнула в ответ. Он еще был дома, когда Риан выросла настолько, что уже могла работать за пределами кухни и понимала, кому они служат. Кроме того, он всегда с пренебрежением относился к любым границам между возвышенными и плебеями.

Нет, он не считал себя менее достойным, чем его родственники. Он просто вел себя более вежливо.

Ардат сидела в одиночестве в дальнем конце стола; похоже, именно она больше всех возражала против предложения Ариан захватить Двигатель и съесть инженеров. По словам Ариан, настало время Преобразования, время, когда все должны вернуться в Семью. Время, когда мир снова должен сняться с якоря.

Риан казалось, что Ардат выдвинула хорошие возражения. Как оправдать завоевание с точки зрения морали? Что делать с вопросами логистики – кто именно из Дома Власти станет локусом Преобразования? Иными словами, кто будет пожирать врагов, кто возьмет на себя ответственность за то, чтобы поглотить их воспоминания и программы и обеспечить к ним доступ? И что делать со свободными элементалями, с дикой нанотехнологией, с искусственным разумом и искусственной жизнью? Кто займется поисками и как он поймает и соберет все это? Во всех уголках мира существовали домены, трюмы и анкоры, как населенные, так и пустующие, и между большинством из них не существовало ни надежного сообщения, ни надежной связи. Наступающим придется штурмовать мир камеру за камерой, каюту за каютой.

Им придется захватить весь мир.

Что произойдет, если они победят и соберут всех? Как они исцелят мир, который даже первые инженеры и первые Конны объявили не подлежащим ремонту? Как они помирятся с ангелами, без помощи которых у них нет шансов снова привести мир в движение?

А когда все это будет сделано, как они выберут направление? В прошлом из-за этого тоже вспыхивали войны.

Это были великолепные вопросы.

Но Ариана ответила на каждый из них. И в конце концов, когда Ардат задала самый сложный вопрос – как мы починим то, что не смогли восстановить даже Капитаны древних времен? – Ариан улыбнулась и, пожав плечами, сказала:

– Когда дело дойдет до этого, мы посмотрим, какие ресурсы у нас есть. Возможно, они просто были недостаточно жестоки. И в любом случае у нас нет выбора.

– Нет выбора? – спросила Ардат и подалась вперед, поставив локти на стол, покрытый камчатной скатертью.

– Верно, – ответила Ариан. – Милая сестрица, война начнется в любом случае, хотим мы того или нет. Видишь ли, войска Двигателя уже на марше.

5
За пределами Власти

Не объявляйте об этом в Гефе, не плачьте там громко;

Но в Доме Праха покрой себя пеплом.

Книга Михея 1:10. Новая эволюционистская библия

Когда после ужина слуги занимались уборкой, в кухне было тихо. Вечером должны были пройти уроки, но голова, который стоял посреди кухни, засунув пальцы за ремень, отправил тех, кто помоложе, в свои комнаты. Риан подумала, что никогда не видела голову напуганным. Если бы ей рассказали нечто подобное, она бы не поверила.

Позднее Риан легла в свой «гроб», но заснуть не могла. Она ворочалась, потягивалась, лежа на спине, сворачивалась клубочком, прижимала пальцы к губчатой крышке и чувствовала, как та заполняет пространство между ее пальцами. Она считала с тысячи до нуля – по крайней мере пыталась: мысли ее постоянно путались, стоило ей перейти через «девятьсот».

И она продолжала одной рукой ощупывать карман, который тянулся вдоль заднего края «гроба»; она сжимала острые края кубического пульта, управлявшего цепями Персеваль, и проводила большим пальцем по кнопкам.

Это же ее обязанность, верно? Даже если сегодня вечером Голова сказал, что Роджер ее заменит.

Роджер не мог справиться даже с посудомойками. Голова не доверял ему даже заботиться о корабельных кошках. И, кроме того, Риан беспокоили постоянно воспаляющиеся раны Персеваль. Знает ли Роджер, что нужно сменить повязки?

А если знает, захочет ли он этим заниматься?

Она стиснула ключ в кулаке и досчитала до двадцати – на этот раз с нуля до двадцати, и на этот раз у нее это получилось.

А затем она отперла замок, выключила свет (на тот случай, если одна из соседок не спит) и с огромной осторожностью открыла крышку «гроба». Она натянула на себя мягкие черные брюки, доставшуюся от старших майку из эластичной ткани (ей пришлось завязать узлы на лямках, чтобы она не спадала) и зеленый кардиган. Ночь, скорее всего, будет прохладной, но Риан не стала выкапывать башмаки, которые были надежно упрятаны в сетки, прикрепленные к боковым стенкам ее «гроба».

Никто не должен подумать, что она куда-то собралась.

Холодная палуба заставила ее выгибать стопы и семенить, но только поначалу, а потом ее подошвы и пальцы онемели. Ехать на лифте – слишком шумно; Риан просто поднялась по лестнице на двор, слегка хромая; пульт в кармане на бедре летал из стороны в сторону. Джодин выпало стоять в ночном дозоре, и Риан помахала ей, когда они встретились под эвкалиптом. Воздух был наполнен его мощным, тяжелым ароматом.

Риан почти чувствовала, как вяжущие вещества эвкалипта покалывают ее кожу. Она сосредоточилась на этом ощущении. Она не делает ничего плохого. Она просто идет проверить пленницу, за которую отвечает, – и Джодин это известно. Джодин ничего не заподозрит, увидев, что Риан бродит поздно ночью. Время от времени они даже бродили вместе.

В Доме Власти уже настал максимальный уровень темноты. Щит-затенитель был обращен к солнцам: его задняя сторона впитывала ценную солнечную энергию, а передняя временно закрывала окна мира. В системе мира Власть находилась в центре солнечной стороны и, если бы не щиты, была бы ярко освещена и днем и ночью. Поэтому Риан шла не в темноте, а в синих сумерках, в которых силуэты сливались, а края становились нечеткими.

Проходя мимо стены, она провела пальцами по широким листьям плюща, чем напугала какую-то птичку, которая немедленно упорхнула. Она слышала, что на великой Аллее ласточки вили гнезда и стаями летали по пустым пространствам, но сама она ничего подобного не видела.

Риан ни разу не была за пределами Власти.

У входа в башню с обеих сторон стояли на страже два оливковых дерева; плоды на одном из них были еще совсем зеленые, а на другом – более созревшие. Риан погладила мощный, словно сплетенный из канатов, серый ствол ближайшего дерева, почувствовала, какой он влажный от росы, и вытерла мокрые пальцы о затылок.

Она вообще не верила Персеваль, не верила, что они – сестры. Это просто детская фантазия, уловка пленницы. Риан вцепилась покрепче в эту мысль, пока топала вниз по лестнице с ключом в руке.

На этот раз эхо ее шагов не звенело. Босые ноги не издавали звуков, прикасаясь к поликарбонату, и лишь слегка прилипали к полу на каждом шагу из-за влажной и жирной кожи на подошвах. Но у основания лестницы Риан остановилась, так как до нее донесся какой-то шорох.

Риан выглянула из-за дверного косяка и увидела, что Персеваль расхаживает по кругу, который позволяли ей очертить цепи. На белом одеяле, в которое она снова закуталась, пятен крови не было – либо Роджер сменил повязки, либо во второй раз Риан наложила их получше. Но когда Персеваль повернула коротко стриженную голову к двери и прикусила губу (с тревогой? Слышала ли она, как Риан спускается по лестнице?), Риан увидела голубые тени под глазами и кожу, натянутую на скулах.

А затем Персеваль неуверенно спросила:

– Риан?

– Тут только я, – ответила Риан и внезапно поняла ее страх. Незаметно следить за пленницей рано утром можно по разным причинам, и наблюдатель почти наверняка не желает ей добра. Риан вышла на свет, одергивая кардиган, и направилась к Персеваль.

– О! – воскликнула Персеваль. – А я-то думала, почему тебя не видно?

Она села на постель и обхватила руками колени, морщась при каждом движении. Кто-то аккуратно застелил постель, и Риан сомневалась, что это сделал Роджер.

Риан села на корточки рядом с ней. Ее брюки были сшиты из такого количества ткани, которого хватило бы на пару юбок, поэтому они растеклись лужей на полу вокруг ее ног. Не глядя на пленницу, Риан положила левую ладонь на ее руку и была потрясена тем, какая у нее сухая, дряблая и горячая кожа.

– Они остановят войну, если ты вернешься в Двигатель? – спросила Риан.

Она сама не понимала, в чем заключается ее план, пока не произнесла эти слова.

Персеваль надолго застыла. А затем она повернулась – жилы растянулись на длинной шее – и сказала:

– Ну, тут возможны варианты. А что случилось?

Риан быстро и тихо все рассказала. О том что, казнив и искалечив Персеваль, леди Ариан приступила к осуществлению своего плана. О том, что она, несомненно, с самого начала собиралась свергнуть своего отца и начать войну с Двигателем.

И о том, что Двигатель поступил так, как предполагала Ариан.

Персеваль, горевшая от лихорадки, выслушала ее. А затем положила костлявые руки на колени; цепи образовали серебристо-голубой шлейф по бокам от нее. Персеваль положила подбородок на узкую кисть.

– Это неважно, – сказала она, пожевав губу. – Домой я не вернусь, верно?

Не веря тому, что она это делает, Риан засунула руку в карман, в глубины мягкой раскачивающейся темной ткани, и достала пульт.

– Но я не знаю, как выбраться из Власти, – сказала она, когда глаза Персеваль наконец-то сфокусировались на нем.

– О! – воскликнула Персеваль. – Это не страшно. Я знаю.

Когда цепи соскользнули с запястий и лодыжек Персеваль, ей показалось, что от жжения в глазах она ослепнет.

Она содрогнулась, положила голову на руки и чуть не заплакала.

А когда Персеваль набралась храбрости, она уперлась руками в постель и резко встала.

– Мы пойдем к отцу, – решительно сказала она. – Риан, можно я возьму ключ?

Риан помедлила, но, похоже, приняла решение. Она отдала Персеваль пульт, и с его помощью Персеваль превратила обвернутые вокруг нее цепи в платье-футляр без рукавов – то, что задержит тепло рядом с кожей. Одеяло она без колебаний сбросила и, поморщившись, подняла руки, чтобы надеть платье. Хотя от прикосновения ткани по ее коже побежал холодок, ей было приятно, что платье отделило ее от внешнего мира.

– К отцу, – сказала Риан. – К лорду Бенедику.

– К кому же еще?

На миг Персеваль захотелось раздавить пульт, заблокировав платье в этой форме до тех пор, пока не появится возможность перепрограммировать колонию. Но всегда существовал шанс, что у кого-то во Власти есть другой пульт, и ей не хотелось отказываться от столь полезного инструмента.

– Разве это не… – когда Персеваль повернулась к Риан спиной, та нахмурилась, подыскивая нужное слово, – бесцеремонно?

Персеваль прикусила губу. Сейчас, скорее всего, не самое подходящее время признать, что сама Персеваль совсем не близко знакома с Бенедиком, но врать ей не хотелось.

– Его дочери не имеют права обратиться к нему за помощью в тяжелый час?

Возникла пауза. Риан надолго задумалась, а затем покачала головой.

– Ты говорила серьезно. Про то что мы – сестры.

– Да, – сказала Персеваль.

Увидев, что Риан просто смотрит в одну точку, качая головой, Персеваль схватила ее за руку и потащила за собой.

Идти по лестнице оказалось совсем непросто. У Персеваль был жар, и ее кровь – еще не отошедшая от шока, вызванного антимечом и ампутацией крыльев, – не сражалась с лихорадкой так, как следовало бы. Она проходила десять-пятнадцать ступенек по спиральной лестнице, а затем была вынуждена отдыхать, упираясь рукой в стену. Но после третьего такого раза Риан, похоже, пришла в себя, и начала поддерживать Персеваль.

Тогда дело пошло быстрее.

Когда они добрались до уровня двора, все вокруг еще было окрашено в сине-фиолетовые вечерние тона. Риан остановила Персеваль, положив ей руку на плечо, и сама пошла вперед. На пороге она замерла и осторожно посмотрела по сторонам – так же непринужденно, как охотящаяся кошка, но говорить ей об этом Персеваль не собиралась. Затем Риан шагнула вперед.

Если тут есть ночная стража – а в любом нормальном владении она должна быть (кто доверит свою жизнь одной лишь автоматической сигнализации?), – то она где-то в другом месте.

По крайней мере, Персеваль на это надеялась. Но потом они прошли под огромным деревом, которое, должно быть, посадили в момент создания мира, свернули в боковой коридор и столкнулись лицом к лицу с молодой женщиной, у которой в руках была светопалка, а на поясе – шокер.

– Риан?..

Девушка была плебейкой, розовокожей и медлительной. Пожалев ее, Персеваль лишь сломала ей запястье и сильно ударила в грудину, чтобы вырубить ее. Затем она протиснулась мимо Риан и выхватила у охранницы шокер. Быстрый разворот оружия, запах озона, дуговая искра – и охранница упала на землю.

Хорошая техника. Гораздо менее опасная, чем все, что Персеваль могла сделать голыми руками.

В ее голове мелькнула мысль об убийстве. Ее руки мечтали пустить кому-нибудь кровь. Но эта кровь – совсем не та, которая ей нужна.

– Беги, – сказала она и снова схватила Риан за руку. – Беги! Веди меня к шлюзу. Беги!

Риан уставилась на нее, моргнула, снова моргнула, глядя на женщину, лежащую на полу, – а затем сама вцепилась в руку Персеваль и потащила ее.

Отлично. Отлично. Именно это и нужно было Персеваль – чтобы ее взяли за руку и тащили. Ей нужна сила другой женщины, которая не дает ей остановиться. Своего импульса у нее не было. Каждый шаг она делала, словно вытаскивая ногу из каши. Гравитация тянула ее, словно руками.

Они бежали девяносто три с небольшим секунды по атомным часам Персеваль, когда завизжали сирены.

– Ох, космос, – выругалась Риан и тут же прикрыла рот ладонью.

Неужели здесь, во Власти, так строго следят за речью?

Персеваль заставляла свои ноги подниматься, падать и снова подниматься, а тем временем жидкость пропитывала ее повязки и смачивала внутреннюю поверхность непроницаемого платья.

– Они отключат гидравлику, – сказала Риан. – Мы не сможем открыть шлюз. И я все равно не могу выйти наружу. У меня нет костюма. У нас нет выходного комплекта.

– У нас есть мое платье, – сказала Персеваль. – Его нам хватит.

– Я не умею дышать вакуумом.

Риан отпустила пальцы Персеваль и привалилась к стене коридора.

Персеваль, шатаясь, прошла два шага мимо нее и, едва не упав, ухватилась за изгиб трубы.

– Где шлюз? – спросила она, глядя в глаза Риан.

– Ты не слушаешь меня, что ли?

– Риан.

Риан закатила глаза, смахнула пряди волос с лица и кивнула в сторону бокового коридора:

– Здесь.

– Идем.

Персеваль снова потащила Риан, но, повернув за угол, сразу увидела массивную дверь шлюза. Это придало ей сил. Они были одни в коридоре, хотя вой сирены и стук аварийных огней по ее сетчатке заставляли дрожать от адреналина.

Персеваль ухватилась за огромное, отполированное до блеска от частого использования колесо на двери шлюза и повернула. К ее удивлению, Риан тоже взялась за колесо и напрягла все силы.

– Я же говорила, – сказала Риан, когда тяжелая дверь оказала ей сопротивление. Но затем ахнула, нажала на колесо сильнее, и – под давлением Персеваль и даже без помощи механизмов – замок начал поворачиваться.

Может, Персеваль, словно призрак, сделанный из веточек и проволоки, и не обладала большой массой. Но она была возвышенной, дочерью инженеров и Дома Коннов, и в ее крови была сила машин. За спиной у них затопотали бегущие ноги. Когда кто-то начал стрелять по переборке из иглострела, Персеваль пригнула голову и закрыла Риан своим телом.

Кожа на ладонях Персеваль, лежащих на стальном колесе, треснула. Но эта сталь уступила, и дверь, которая была шире ее самой, открылась дюйм за дюймом. Одной рукой Персеваль обняла Риан и потянула ее в шлюз.

Закрыть дверь оказалось легче. Она думала, что почувствовала, как ее собственные руки борются с ней, но рядом оказался аварийный выключатель, и она ударила по нему. Пружинные керамические засовы стремительно встали на свои места, и звук от удара заставил стены мира задрожать.

Чтобы открыть дверь, ее придется резать.

– Мы в безопасности, – сказала Персеваль и ненадолго привалилась к стене, забыв про раны, но боль от прикосновения к стене заставила ее отпрыгнуть. Она оступилась и упала бы, если бы Риан ее не поддержала. Лишившись крыльев, Персеваль стала неуклюжей и легко теряла равновесие.

– Мы в ловушке, – ответила Риан и, повернувшись к внешней двери, ссутулилась и сплела пальцы. – Мы не храним костюмы в шлюзах. Я же говорила.

– Костюм тебе не понадобится, если ты мне доверишься.

– В чем доверюсь?

– Я возвышу тебя, – сказала Персеваль и погладила руку Риан. Кожа под кардиганом показалась ей прохладной, но Персеваль решила, что дело в ее собственном жаре.

– Ты меня заразишь? – Риан резко и легко развернулась и попятилась. – Ты хочешь меня колонизировать.

Персеваль пожала плечами.

– Твоя кровь может поддержать колонию. Ты должна была получить колонию много лет назад. Она не даст тебе умереть… – она указала на внешнюю дверь шлюза, – во Внешнем мире.

Риан повернулась спиной к Внешнему миру. А по внутренней двери ритмично застучали.

– А если это не так?

– Что не так?

– Если я не твоя сестра? – Риан покачала головой, и ее волосы задвигались по шее так же, как когда-то – волосы Персеваль. – Если я не дочь Бенедика?

Персеваль не смогла больше сдерживаться. Она развела руки и наклонила голову набок.

– Ну, значит, она убьет тебя, плебейка.

– И они тоже, – сказала Риан, показав куда-то за спину Персеваль.

– Да.

– Ну тогда ладно, – сказала Риан с напускной храбростью и шагнула в объятия Персеваль.

Риан думала, что ей будет больно. Ей казалось, что инициация – сложный процесс, что у нее возникнет какое-то ощущение трансформации, мощное, словно лесной пожар, чувство, свидетельствующее об изменении.

Но все было не так.

Персеваль обняла Риан, и та почувствовала запах крови и антисептика. Казалось бы, с этой проблемой должна разобраться колония Персеваль, но, с другой стороны, она, возможно, слишком занята другими делами.

Риан показалось, что обнимать Персеваль – все равно что держать в руках веревочную лестницу…

Она смущенно хихикнула, сделала шаг назад…

…и внезапно почувствовала себя не за пределами себя, а скорее внутри себя. Она внезапно увидела идеальную картину себя и осознала каждый свой нерв и каждую клетку. Она почувствовала, что колония установила с ней контакт, приняла ее и с каждым ударом сердца помчалась вместе с насыщенной кислородом кровью в каждую конечность.

На удивление, это показалось ей весьма естественным.

– Ой, – сказала Риан.

– Дыши глубже. – Персеваль крутила в руках ключ, превращая платье во что-то другое. В двигательную установку. – Дай колонии столько кислорода, сколько она может впитать. У нас будет минут пятнадцать. За это время я вытащу нас из Власти и верну обратно внутрь.

Если это была просто пустая похвальба, Риан не хотела это знать.

– А как же холод? – спросила она. – И эбуллизм?

– Не волнуйся, твоя колония сможет поддержать нужный уровень давления. Она не даст твоим глазам обледенеть, а твоим жидкостям закипеть. Прежде чем все это произойдет, у нас уже давно кончится кислород.

– А, ну тогда я спокойна.

Персеваль рассмеялась.

– Держись за мои ремни. Сейчас я вскрою дверь. Пока будем снаружи, я не смогу говорить с тобой, так что… ради всех твоих предков… когда окажемся там – просто держись.

«Держись. Дыши глубже».

Все просто.

Но когда массивная дверь распахнулась и облачко вырвавшегося наружу воздуха торжественно понесло их в искривленный солнечный свет между огромными, сплетенными в сеть кабелями мира, Риан забыла обо всем, кроме холодного, черного, усеянного крошечными огоньками сейфа вселенной, уходящего в бесконечность, и вращающегося мира, который обрамлял вселенную с обеих сторон.

6
Зверь в сердце мира

В поте лица твоего будешь есть хлеб,

доколе не возвратишься в землю,

из которой ты взят,

ибо прах ты, но, очистившись от праха,

ты возвысишься.

Книга Бытия, 3:19. Новая эволюционистская библия

Все остальные забыли, или им запретили помнить, что, в общем, было одно и то же. Прах никогда не был человеком, но он помнил.

О том, как быть человеком, он помнил больше, чем сами люди. Он содержал в себе романы и пьесы, актеров и певцов, истории, которые уже давно перестали рассказывать. Он хранил в себе истории, которые умерли тысячу земных лет назад. По крайней мере, умерли для мира.

Это одно и то же. То же самое.

Никто в мире не видел одно желтое солнце, не погружал пальцы в комковатую природную почву, не чувствовал, как по лицу течет кислотный дождь. Прах тоже ничего из этого не видел, не ощущал и не пробовал на вкус. Но он все это помнил.

Строго говоря, он вообще не мог видеть, чувствовать, ощущать вкус. Но он умел выполнять приблизительные расчеты. Для обоняния просто нужна способность определять и сортировать плывущие в воздухе молекулы. Для зрения просто нужна способность определять и сортировать отраженный свет.

А то, что Прах не мог аппроксимировать, он мог вспомнить.

– Этот мир мой, – сказал Иаков Прах. – Мой. На нем мое имя.

Никаких споров.

Никаких ответов.

Он на них и не рассчитывал.

Прах, принявший форму множества мягких нитей, висел в атмосфере всего своего домена. Вода теперь в основном превратилась в пары; мир залечил свои раны. И поскольку потребность Праха в объектах роскоши, необходимых углеродным видам жизни, была невелика, он не стал тратить силы на то, чтобы возвращать состав атмосферы в исходное состояние.

Кроме того, избыток кислорода в воздухе просто заставит смертных и немодифицированных разыскивать Праха.

Прах верил, что ресурсы нужно экономить. Энергия поступала от солнц – огромной алой сферы и крошечного белого карлика, которые летали вокруг общего центра масс, и их период вращения составлял всего несколько часов. Их связывало светящееся знамя, которое вытягивалось из первого солнца и растворялось во втором. Материальные ресурсы были более ограничены: только то, что есть в мире, и то, из чего мир состоит. Но Прах прожил уже немало лет, и повышенная яркость солнц подсказала ему, что его безопасное существование подходит к концу. У звезды-карлика начался период конвекции. В любую минуту могла начаться фаза воспламенения, в ходе которой будут сливаться атомы углерода, а затем кислорода.

Поскольку структурная целостность карлика зависит от давления вырожденного газа в ядре, а не от теплового давления, он, в отличие от звезд главной последовательности, не сможет увеличиваться в размерах и остывать, чтобы поддерживать стабильность в ответ на повышение тепловой энергии.

За несколько секунд значительная часть углерода и кислорода внутри звезды превратится в более тяжелые элементы. В ходе этого термоядерного события температура ядра – если применить совершенно неадекватную метафору – взлетит, словно ракета, увеличится на миллиарды градусов, вызвав дальнейший синтез ядер.

Звезда вырвется на волю.

Белый карлик взорвется, внешние слои оторвутся от него в ходе апокалиптической конвульсии, и возникнет ударная волна, движущаяся со скоростью, почти равной трем процентам от световой. Мир погибнет в яркой вспышке, которая будет в пятьдесят раз ярче, чем свет целых галактик.

Солнечный свет, согревающий Праха и кормящий всех его обитателей, предвещал появление печи, которая его сожжет.

И через этот солнечный свет летела пара не вполне взрослых женщин, за которыми Прах следил с радостным изумлением и – отчасти – с одобрением. Пока ангелы были заняты другими делами, он мог воспользоваться тысячами их глаз, рассеянных по всей коже мира.

Эти глаза показали ему Персеваль и Риан в ее объятиях; девушки беззвучно скользили через центр вращающегося мира. За маршевым комплектом на спине Персеваль тянулись струйки пара – ручеек реактивной массы. Великому холодному Врагу обычно такие жертвы старались не приносить, но в экстренной ситуации можно было сделать исключение. Это была жертва. Жертвоприношение, которое совершили во славу Энтропии.

Она, как и большинство богов, эту жертву не заметила.

Прах отличался от других богов, и он не особо вникал в то, кому предназначалась эта жертва. Она привлекла его внимание – хотя, если честно, эти девушки появились в его поле зрения уже давно, – и этого было довольно.

Дотянуться до колонии Персеваль Прах не мог. Она его не увидит; она его не услышит. Она останется слепа и глуха к его льстивым речам. Он не мог смотреть ее глазами, говорить ее губами. Она обладала всей полнотой власти над своей колонией. Доступ к дочерней колонии, недавно созданной внутри Риан, скорее всего, Праху тоже был запрещен, и этот запрет станет лишь сильнее со временем, когда Риан научится повелевать колонией и наложит на нее отпечаток своей.

Но цепи, сначала ставшие платьем, а теперь превратившиеся в простую двигательную установку, из которой вылетала струйка воздуха… У этой колонии не было направляющего ее интеллекта.

Прах потянулся к ней, используя беспроводные подключения и негромкое гудение телеметрии, в которой плавал мир. Он увидел то, что видит колония, – правда, строго говоря, глаз у нее не было. Он узнал, какова на вкус кожа Персеваль, почувствовал ее жар (она была очень смелая и очень больная), почувствовал, как прижимаются ее кости и кожа к маршевой установке – так же как мужчина чувствует хребет любимой женщины, прижавшейся спиной к его груди. Он почувствовал, как руки Риан сжали лямки ранцевого двигателя, когда она вцепилась в грудную клетку Персеваль, дрожа от страха.

Словно человек, которому нужно разбудить ребенка так, чтобы тот не заплакал, Прах пощекотал края колонии маршевой установки. Это была дурацкая, тупая, искусственно ограниченная система. Он сделал ее целостной, чуткой, сообразительной. Она была предназначена только для того, чтобы выполнять приказы. Прах дал ей своего рода автономию.

Персеваль и Риан пролетели под кабелями; поскольку тут не было атмосферы, которая могла отразить или смягчить свет, тени кабелей оставались резкими, словно бритва. Они пролетели мимо центра мира, где находился дом Праха и где истлевал брошенный мостик. Глаза Риан задвигались: она прочла черные с золотом буквы, выведенные на корпусе.

«Лестница Иакова».

Слова были нарисованы на фоне двойной спирали, окрашенной в зеленый, желтый, красный, белый и синий цвета.

– Это мой мир, – сказал Иаков Прах, когда Персеваль и Риан, находящиеся в руках его новорожденного сына, оказались над кожей его домена. – Мой мир. Мое имя.

Фантомная боль.

Это просто фантомная боль. Но на самом деле у Персеваль ничего не болело. Ей скорее казалось, что ее крылья изгибаются, растягивая напряженные, оскорбленные мышцы ее груди и спины.

Должно быть, все дело в прикосновении холодного космоса к незажившим ранам, в перерезанных нервах и в перепрограммирующем уроне, нанесенном антимечом. Рана все еще кровоточит, а кровь и колония Персеваль все еще пытаются дотянуться до ее пропавших членов и отрубленной плоти. Ей придется каким-то образом остановить кровотечение. Нужно залечить рану, которая не поддается лечению.

Она не обманывала себя и не верила, что когда-нибудь заменит то, что отрезало такое оружие, как «Невинность».

Поэтому она сосредоточила внимание на Риан: та сжалась в комок и дрожала от холода, но при этом крутила головой во все стороны, стараясь увидеть как можно больше. Персеваль сосредоточила внимание и на том, что находится вдали от Риан, – на противоположной стене мира, до которой оставалось еще полпути. Там должен быть люк или шлюз. Там должен быть способ проникнуть внутрь.

Хотя она и была возвышенной, хотя она и могла частично чувствовать крылья, которых лишилась, но ее пальцы уже теряли чувствительность. Между ней и Риан не скопилось тепло, это произошло даже в самом холодном воздухе. Но здесь не было ничего, кроме Врага – он окружал их, лишая тепла и сил. Их всех поджидала великая пустота.

Нельзя допустить, чтобы сейчас она поглотила Персеваль.

Риан задвигала челюстью, упрямо сжав губы. Правда, сейчас она все равно ничего не могла сказать – Враг просто украл бы ее слова, а с ними и еще одну частицу тепла. Поэтому Персеваль порадовалась тому, что Риан хватило ума заткнуться и просто держаться за ремни.

Им нужно больше ускорения. Это система требовала тонкой настройки: с одной стороны, Персеваль не хотела врезаться в дальнюю часть центра, обладая гораздо меньшей инерцией, чем он. С другой стороны, им нельзя пролететь мимо, а затем пытаться вернуться. Персеваль такой маневр, возможно, переживет, но колония Риан сейчас была совсем новой и уязвимой.

Если они пролетят мимо цели, Риан превратится в ледышку, и, даже если Двигатель вернет ее к жизни, ее мозг, возможно, будет поврежден. А может, удастся воскресить только ее тело, но не личность.

Персеваль нравился голос Риан. Ей не хотелось, чтобы Риан его лишилась.

Когда они приблизились к гигантской тени дальнего края мира, Персеваль поняла, что есть еще одна проблема: необходимо учесть движение относительно мира. Мир вращался величаво, но, когда они пересекли его центр, направление этого движения, казалось, сменилось на противоположное. Иными словами, если стена, из которой они вышли – стена шириной в несколько километров, а они вышли у ее вершины или обращенного к солнцу края, – вращалась влево, то стена впереди вращалась вправо, и они плыли не в ту сторону, чтобы выбрать ту же скорость, что и у нее.

Персеваль надеялась, что у них достаточно реактивной массы, и она внесет свой вклад. Возможно, ее нужно экономить… Но когда они заскользили вдоль молчаливых, вращавшихся на дальней стороне кабелей толщиной с тело человека, ей понадобилась маневренность. Она должна была подготовиться. Медленно, чтобы не пугать Риан, Персеваль ослабила хватку на плечах своей сестры. Пальцы Риан, вцепившиеся в ремни, побелели. Персеваль рискнула оторвать взгляд от стремительно приближающегося корпуса и увидела, что кожа на пальцах Риан треснула, но она продолжала держаться за Персеваль и прижиматься к ней.

Персеваль уже не чувствовала свои пальцы. Жестокая ирония заключалась в том, что холод жалил призрачные кости ее крыльев, которых у нее уже не было.

Рядом с центром мира кабели были короче и вращались медленнее. За них легче ухватиться, об них не так опасно тормозить. Но ползти вдоль них к краю будет слишком долго. «Дилемма подняла меня на рога», – подумала Персеваль и почти усмехнулась, представив себе двухголовое животное с похожими на шипы рогами. Других доказательств того, что у нее началось кислородное голодание, ей не требовалось.

Здесь царила такая тишина. Персеваль слышала, как гудит кровь ее в ушах, и слышала какой-то звон, который, как ей казалось, связан с незадействованными нервами. Она выставила перед собой руки и загнутые пальцы ног на длинных ногах – пальцы летучего существа. Корпус мчался на них, словно вращающееся лезвие пилы, и каждый его выступ и вырост повышали шансы смертельного исхода.

Перепрограммировать маршевый комплект на лету Персеваль не успевала, но включить обратную тягу было достаточно просто. Ей нужно было лишь воспользоваться струйными рулями, чтобы повернуть себя спиной к краю мира. Риан смотрела ей за спину; из ее широко раскрытых глаз текли слезы, которые примерзали к ресницам так, что их приходилось стряхивать.

Персеваль надеялась, что Риан все понимает.

Но они замедлялись; Персеваль чувствовала это внутренним ухом, своими костями, своими зубами. Сейчас? Нет. Сейчас?

Вдруг Риан дернула за ремни, и Персеваль почувствовала, как что-то больно ударило ее по ступне. От удара Персеваль развернуло, и, пока она вращалась, вытянув конечности, словно сюрикен, она заметила какую-то антенну, которая медленно проплывала мимо.

Именно Риан ухватилась за нее, а другой продолжала цепляться за ремни. Резкий рывок, от которого закружилась голова, – и они пришли в движение. Персеваль обхватила эту деталь коленом, и они поворачивались вместе с кораблем до тех пор, пока им не начало казаться, будто они вообще не движутся. Теперь вселенная вращалась вокруг них, а они висели, уцепившись за край мира, неподвижные и безупречные.

Персеваль хотелось обнять и расцеловать Риан, но она чувствовала, как на ее собственной коже растут кристаллы льда: находившаяся внутри ее колония терпела поражение в битве. Переставляя руки, Персеваль спустила себя и Риан по мачте, а затем, таким же образом, – по перекладинам, прикрепленным к корпусу. Впереди находился шлюз – круглый, обведенный зеленой краской, с темными гнездами для давно погасших ламп.

Дверь шлюза оказалась заперта, но Персеваль была возвышенной. Мир всегда открывал перед ней свои двери.

А затем они очутились внутри, где было жарко и влажно; воздух примерзал к их коже, и она отваливалась в виде огромных хлопьев при каждом движении. Оттаивающая плоть причиняла невыносимую боль. Колени Персеваль сложились, и она – тоже; раскинув ноги в стороны и положив голову на ладони, она автоматически повалилась вперед – так, словно у нее все еще были крылья.

Риан закашлялась, и на губах у нее появилась кровь – яркая, пенистая, насыщенная кислородом. Это кровь из легких, и она все еще скорее красная, чем голубая; должно быть, она пыталась задержать дыхание. Но это уже не имело значения – они уже были внутри. Колония ликвидирует любой полученный Риан урон.

Но сейчас Риан смотрела не на свою кровь на полу, а на Персеваль. Хриплым, треснувшим голосом она сказала:

– Персеваль. Твои крылья.

Ей повезло. Персеваль хотела назвать Риан всеми словами, идеально подходящими к данному случаю, но не успела; она посмотрела ей за спину и увидела их отражение во внутреннем люке шлюза. Они развернулись за спиной Персеваль – но сделанные не из полых костей и мягкой мембраны, а словно сотканные из тени, тумана и шелка. Жемчужные, черно-серебристые, они раскачивались из стороны в сторону, словно тонкие ноги жеребенка. Пара призрачных крыльев.

7
Взмахи крыльев-паразитов

Когда, погаснув, как зарницы,

уйдя от дальней красоты,

во мгле, в ночи своей отдельной,

истлею я, истлеешь ты.

Руперт Брук. Прах[3]

Пол в шлюзе показался Риан холодным; у ее собственной крови был острый вкус морских водорослей и мяса, и к нему примешивалась незнакомая горечь. После того как она поговорила с Персеваль, Риан не могла отплеваться. У ее ног образовалась лужа крови.

Она вздрогнула, когда Персеваль коснулась ее плеча.

– Не выплевывай ее, – сказала Персеваль, и просвечивающие крылья зашевелились у нее за спиной. – Глотай. Это же твой симбионт.

Приложив усилия, Риан выполнила указание Персеваль. Ее горло болело, словно она глотала жесткую щетку.

Когда Риан смогла наконец выпрямиться, она посмотрела на Персеваль и решила обойтись без слов: она подняла правую руку и закрутила кистью.

Персеваль, похоже, поняла ее и развернулась.

Риан заметила, что концы крыльев слегка приподнялись, чтобы не угодить в лужу слизи на полу. Она старалась держаться от них подальше, но подумала, что в случае чего спрятаться от них в тесном шлюзе будет невозможно.

Маршевый комплект исчез. Бледная, покрытая веснушками спина Персеваль была обнажена – от щетины на затылке до узких ягодиц. А там, где раньше были раны, появились полупрозрачные, шепчущие крылья.

– Что ты видишь? – спросила Персеваль.

Когда она повернула голову, жилы натянулись на ее шее, вплоть до уха.

– Мы в Двигателе? – спросила Риан.

– Нет, – ответила Персеваль. – Мир вращался, так что, где мы, я точно не знаю. Но мы не во Власти, а это уже немало. Что ты видишь?

– Это цепи, – сказала Риан. – Наноколония. Она превратилась в крылья.

– И?

– И слилась с тобой, – неохотно закончила Риан. Следующие слова она произнесла поспешно, жалея о том, что не смеет прикоснуться к Персеваль: – Идем. Нужно выбраться из шлюза и понять, где мы.

– И как добраться до отца, – добавила Персеваль.

Она решительно повернулась, и крылья ловко, словно настоящие, уклонились от столкновения с Риан. Одной рукой Персеваль ударила по механизму управления шлюзом, а другой рукой достала пульт управления колонией нанотеха. Пока замок шлюза вращался, уже начала что-то делать с пультом.

Риан не заметила какого-то видимого эффекта, но промолчала.

Она шла по шлюзу позади Персеваль; ее сбивало с толку отчетливое, мимолетное ощущение того, что симбионт лечит ее легкие и кожу. В детстве Риан, как это часто бывает с детьми, разбила себе голову, и то, что она чувствовала сейчас, напомнило ей о том, как швы тянули кожу, в которую вкололи обезболивающее. Однако на сей раз процесс шел на микроуровне. Шлюз позади них закрылся, и они оказались в теплом воздухе коридора.

Персеваль потянулась рукой через плечо и провела кончиками пальцев по спине. Большим и указательным пальцами она ухватилась за кость – за то, что было бы костью в живом крыле, – и, жутко изогнув кисть, потянула; мышцы предплечья и крепкие бицепсы сократились; грудные мышцы напряглись, поднимая грудь.

Крыло не подалось. Персеваль сумела лишь сдвинуть плечо вперед.

– Ой, – сказала она.

Здесь, в коридоре, было светлее, чем в шлюзе, и Риан увидела, что свет действительно падает сквозь крыло, словно оно – трехмерное изображение, которое кто-то воплотил в реальность. Персеваль обреченно опустила руку.

– Мне кажется, что оно сделано из наноструктур. И связано с моими обрубками.

– Ты его чувствуешь?

Сначала Риан решила, что Персеваль не ответит: вопрос, если подумать, был очень грубым. Она поморщилась, извиняясь, но Персеваль, похоже, не сочла слова Риан проявлением назойливости.

– Да, – ответила она. Ее губы превратились в тонкую линию. Вдоль линии подбородка Персеваль ритмично задергался мускул: похоже, это был какой-то тик. – Мне больше не больно.

Риан вспомнила голые кости под повязками. В ее горле поднялась желчь.

– Это отвратительно, – сказала Риан и накрыла ладонью руку сестры – это все, что она могла сделать. – Нам нужно узнать, где мы.

– Здесь тепло, – заметила Персеваль. – Значит, тут живут люди. Но в мире есть куча частей, про которые я ничего не знаю. Ты запомнила какие-нибудь схемы мира?

– Я никогда не выходила за границы Власти, – сказала Риан.

Даже это было преувеличением. Она никогда не выходила из дома Командора и даже не видела контейнеры с водорослями.

– Ну неважно.

Персеваль изогнула шею, оглядываясь. Пульт все еще был у нее в руке, она вцепилась в него, словно в бесполезный талисман. Разве инженеры суеверны? Затем она судорожно повернулась и разбила пульт об стену. Его части упали на пол. Персеваль отвернулась, дернув головой, словно от испуга.

Риан открыла рот, все еще чувствуя вкус крови и машинного масла. Но Персеваль задумчиво нахмурилась и подняла руку. Что бы ни собиралась сказать Риан, она заставила себя умолкнуть.

И поэтому услышала топот бегущих ног.

Персеваль тоже их услышала, но оглядываться ей было некогда. Они были одни, почти голые и безоружные.

Натянувшаяся на щеках кожа подсказала ей, что она задумчиво выпятила губы – привычка, над которой ее мать всегда подшучивала. Она отвлекала Персеваль от ее новых невесомых крыльев, которые создавали у нее мощное чувство ужаса.

Схем всего мира не было ни у кого. Насколько знала Персеваль, такая ситуация сложилась еще в эпоху полета. Схем всего мира не было ни у кого с тех пор, как двигатели и мозг мира вышли из строя, оставив людям только фрагменты карт и их бумажные копии. Но историю она помнила – рассказы о кораблях-мирах, которые, словно жадные пальцы, потянулись по пустому морю Врага; экипажи этих кораблей не уступали в храбрости неэволюционировавшему дикарю, вышедшему в Тихий океан на плоту, они просто обладали чуть более точными картами. Это была своего рода превосходная слепота, человеческое стремление исследовать окружающий мир и расти.

А может, все было не так. Ведь, в конце концов, тем же мог заниматься любой вирус. Ее симбионт, искусственно созданный и не обладающий интеллектом, прямо сейчас колонизировал неизвестные берега – тело Риан.

И все-таки Персеваль была человеком, и поэтому ей можно было простить этноцентрические суждения. Кроме того, ее тело подверглось процессу форсированной и ускоренной эволюции, а также тщательно спроектированной протезотомии. Она видела карты и, следовательно, могла их вспомнить. И она могла выяснить, где они, хотя бы в самых общих чертах.

Изображения в ее сознании мигали, поворачивались, сменяли друг друга. Четкие и точные, заложенные с помощью машинного обучения: она в отличие от своего отца не была врожденным эйдетиком. Но в ее арсенале был один трюк, недоступный ему: она накладывала один слой на другой, она поворачивала их и сравнивала.

У нее было естественное ощущение пространства, более острое, чем у обычных крылатых существ, и у нее было эхо, которое летело по коридору, – оно приближалось и уже вылетало из-за поворота. Все это создавало образ, географию. Карту.

Она знала, где они.

Персеваль предполагала, что ее окликнут или прикажут остановиться, но услышала тихое шипение пневматического оружия.

Рефлексы Персеваль были ускорены до предела, где начиналось снижение эффективности. В стрессовой ситуации думающие чипы управляли конечностями вместо нее; на то, чтобы довести электрический сигнал по нервам, понадобилось бы слишком много времени. Она могла оценивать ситуацию и действовать с такой скоростью, о которой неспроектированное существо могло лишь мечтать, – несмотря на то что это не вполне можно было назвать «мышлением».

Среагировать она не успела.

Крылья-паразиты раскрылись и развернули ее. Персеваль почувствовала себя беспомощным ребенком, которого крутит сильный взрослый. Одно крыло обхватило Риан, подтащило ее поближе. Персеваль поймала сестру и втиснула ее в изгиб своего тела; нос Персеваль погрузился в сальные темные волосы Риан. Риан завопила, и что-то начало швырять их из стороны в сторону. Вибрации от крика Риан проникали сквозь грудную клетку Персеваль, и она подумала о том, какую боль, должно быть, испытывает Риан, если так не щадит пострадавшие от вакуума легкие.

Персеваль захотелось закрыть глаза. Но если она и была готова признаться себе в трусости, времени на это у нее почти не было.

В коридоре стояли четверо, двое в каждом конце – перекрестный огонь. На них были черные комбинезоны с узорами, которые ярко светились в ультрафиолете, и поэтому Персеваль подумала, что эти люди – возвышенные.

Не задавая вопросов, не говоря ни слова, они выстрелили – и продолжили стрелять. Мимо Персеваль и Риан полетели дротики, кусочки пропитанного препаратами или просто смертельно опасного пластика, которые не представляли угрозы для хрупкого корпуса мира.

Никто не стал бы применять внутри мира взрывчатые боеприпасы – это было слишком опасно. Если не считать огня, то Враг был самой главной опасностью для всех – как для плебеев, так и для возвышенных.

Дротики почти бесшумно воткнулись в паразитические крылья – никакого пафосного звона или глухого стука, лишь шлепки – подобные звуки могли бы издавать капли воды, падающие с трубы. Они не прошли насквозь: каждый раз, когда дротик летел в Персеваль или Риан, на пути у него вставали крылья.

А затем они снова задвигались, не полетели, ведь коридор был слишком узкий, а потолок – слишком низкий, но плечи Персеваль рванулись, словно во время полета. Крылья… Она ощущала их, чувствовала, как они ползут вдоль переборок и пола, словно пауки, чувствовала, как гнутся кончики перьев, ощущала напряжение между ними, которое удерживает ее ноги над полом, она чувствовала напряжение в их распорках. Это было совсем не похоже на ощущения от плоти, мембран и костей.

Сначала было четыре крыла, затем их стало шесть, девять. Дротики стучали, словно сильный дождь. Персеваль могла лишь крепко вцепиться в Риан, ноги которой волочились по полу, сплести свои руки с ее руками и прижаться губами к ее волосам.

Они добрались до обороняющихся. Одна из них нырнула вбок: сетчатка Персеваль сфотографировала ее – руки вытянуты, оружие отброшено в сторону.

Через второго противника крылья прошли насквозь.

Будь у Персеваль свободная рука, она бы закрыла глаза Риан. Может, они и одного возраста, но Персеваль невольно думала о сестре как о ребенке, который нуждается в защите. Пальцы Риан впились в запястье Персеваль, и появилась кровь – синяя, яркая, темнеющая под воздействием воздуха, остро пахнущая. Риан зарыдала.

Обороняющийся превратился в кусок мяса, и препятствий на пути Персеваль и Риан больше не осталось.

Как только они повернули за угол, стук дротиков по крыльям-паразитам резко прекратился. Они прошли через двери шлюза и оказались в заброшенной части мира, где воздух был спертым, а переборки излучали холод. Крылья уже не прилагали усилий для того, чтобы оторвать ноги Персеваль от пола. Здесь не было ни силы тяжести, ни света; Персеваль видела в инфракрасном диапазоне и, кроме того, ориентировалась по слабому, прохладному свечению зеленовато-голубых грибов, которые росли на сварных швах между стенными панелями.

Их никто не преследовал. Персеваль почувствовала, как последние капли крови – подрагивающие шарики – легко скатываются по чужим для нее крыльям и прилипают к стенам коридора, превращаясь в пищу для грибов. Крылья снова сложились, заключив Персеваль и Риан в кокон, в котором было теплее, чем снаружи.

– Кто это был? – наконец спросила Риан тонким, но удивительно спокойным голосом.

«Может, она притворяется?» – подумала Персеваль.

– Я ничего про них не знаю, – призналась она.

– А… – Возникла пауза, а затем Риан откашлялась и продолжила: – А я знаю.

– Что?

Риан дрожала, и ее пальцы впивались в кожу Персеваль, оставляя на ней синяки, но Персеваль не жаловалась. В конце концов Риан взяла себя в руки и сказала:

– Тебе не кажется, что они в боевой готовности? Что они ждут вторжения?

– Да, кажется, – ответила Персеваль. – По-моему, войну ведут не только Власть и Двигатель. И я знаю кое-что еще.

– Ты знаешь, где мы?

Персеваль кивнула. Риан должна почувствовать, как ее лицо прижимается к волосам Персеваль.

– Мы очень далеко от дома.

Одним из реликтовых воспоминаний Праха был любимый им древний идеал галантности. Наблюдая за Персеваль и Риан, он вызвал его из памяти.

Он был настоящим джентльменом и поэтому не мог незаметно пробраться в сознание крыльев Персеваль, когда они так крепко обхватили ее и ее сестру. Они, похоже, функционировали нормально, и ему этого было достаточно.

Он немного последил за девами, которые прижимались друг к другу внутри его подарка, а затем отвернулся.

Не следует отвлекаться на милых девочек, когда нужно очаровывать злодеев. Он может каким-то образом выдать себя – намеком, текстурой, фрагментом образа, – а ведь никак нельзя допустить, чтобы Персеваль и Риан хотя бы на секунду оказались в опасности.

Скоро к Праху прибудет гость-соперник, и он совсем не должен знать, откуда будет нанесен удар.

Дверной звонок известил о прибытии посетителя. Но зазвучали не колокола Праха: проклятый Самаэль выбрал звук своей собственной трубы. Он решил прибыть во всем блеске, словно адмирал. Стоит ли удивляться тому, что Прах терпеть его не мог?

Дверной звонок был лишь данью вежливости. Самаэль начал проявляться в комнате Праха почти мгновенно: это было не полное воплощение, но все-таки нечто более материальное, чем голограмма. По-настоящему вежливый гость подождал бы, пока его пригласят, но Самаэль славился своей надменностью.

Прах тешил себя мыслью о том, что мог бы помешать Самаэлю войти. Но возможно, лучше казаться слабым, держать что-то в запасе…

То, что он потерпел поражение в предыдущем споре с Самаэлем, не значит, что он будет проигрывать и дальше. Нет, конечно. И все же вежливость – это добродетель.

Вздохнув, Прах перевел одно из своих щупалец в материальное состояние и встретил Самаэля на полпути.

Когда рядом с ним из воздуха возник Прах, аватар Самаэля стриг ногти – нарочито, используя точную копию перочинного ножа с перламутровой ручкой. Отрезанные ногти, упав на пол, выпускали волосатые корни и превращались в ползучий побег, украшенный бледными, сильно пахнущими цветами.

Прах растоптал побег черным, начищенным до блеска ботинком.

– О своих правах на территорию будешь заявлять в другое время и в другом месте.

Как бы мягко ни говорил Прах и куда бы ни был устремлен взгляд его брата, Прах знал, что внимание Самаэля сосредоточено на нем – по крайней мере, в ходе данного взаимодействия. Прах сложил руки в черных рукавах на жилете, украшенном серебряной парчой – прекрасно понимая, что она сияет, словно кольчуга или латы, и обратил свой взор на Самаэля.

Брат Праха выбрал для себя бледное лицо аскета; длинные светлые локоны обрамляли узкое лицо, похожее на морду бассет-хаунда. Самаэль хмурился, и от этого его взгляд казался мягким, но Прах знал, что это обман – такой же, как и рубашка с воротником-стойкой, синие джинсы, босые ноги и фрак из зеленой парчи с бархатными лацканами.

Самаэль смущенно убрал нож в карман, а затем снял нитку с плеча. Ее он на пол не бросил, а засунул в карман. «Это уже что-то», – подумал Прах.

Он полагал, что Самаэль укорит его за холодный прием, но Самаэль просто засунул большие пальцы за пояс.

– Я хочу поменяться, – сказал он.

Прах смахнул невидимые пылинки с аватара Самаэля, но, судя по реакции последнего, на этот ласковый жест – или проверку – он обратил не больше внимания, чем на дуновение ветерка.

– Поменяться?

– Я же Ангел смерти, верно? – Узловатые руки развернулись ладонями вверх. – А ты – Ангел памяти. Так обменяй крупицу знаний на капельку жизни. На небольшую приостановку смерти, если угодно.

– Не смеши меня, – сказал Прах. – Никакой ты не ангел.

– Они нас так называют – и не только нас. Старую команду даже считают ангелами и демонами.

– А-а… – протянул Прах, заставляя пальцы замереть, хотя им хотелось теребить рукава. – Но мы же лучше знаем, верно? Кроме того, если бы мы действительно стали ангелами, то ты был бы ангелом… служб жизнеобеспечения.

Он провел ботинком по настилу, оставив зеленый развод хлорофилла, словно знак препинания.

– Это не очень поэтично, – разочарованно сказал Самаэль.

Прах пожал плечами. Ему нравилась только его собственная поэзия.

– И в любом случае, – продолжал Самаэль, презрительно отмахиваясь от слов Праха, из-за чего рукава рубашки и фрака поползли вверх по костлявому запястью, – посреди жизнеобеспечения мы находимся в смерти, о брат мой.

Прах разделил свое внимание между всеми частями своего анкора: Самаэль, вероятно, хочет, чтобы Прах перестал следить за границами.

– Твое предложение больше похоже на угрозу, чем на справедливый обмен.

Самаэль пожал одним плечом и наклонил голову набок, словно двенадцатилетняя девочка, и этот образ встревожил Праха.

– По-моему, ты проявил интерес к одной девушке из Двигателя, – сказал он. – А что, если я могу ей помочь?

– К девушке из Двигателя? – отозвался Прах, думая, что вряд ли сможет соревноваться с Самаэлем в неискренности.

Когда-то, в незапамятные времена, они бы провели эту встречу в каналах аналитических машин мира, но эти машины давно стали недоступны. Сейчас же если они и встречались, то только в металле. Самаэль втянул все свои части внутрь, словно кошка, свернувшаяся клубочком на ковре, так что Прах не мог даже прикоснуться к его микроповерхностям и проверить, не вытекает ли из него электромагнитный разум.

– Персеваль Фуко Конн, – сказал Самаэль. Подстригать ногти он уже не мог, но мог их разглядывать.

Как странно, подумал Прах, целый век прошел с тех пор, когда у них были поводы взаимодействовать со своими создателями, но они все равно сохраняли человеческое обличье.

– Она и ее сводная сестра попали в ловушку на палубе «эпсилон», и блуждать там они могут довольно долго, – продолжал Самаэль. – Кроме того, Персеваль страдает от сепсиса и вирусной инфекции, и поэтому ее симбионт испытывает сильную нагрузку. Она нуждается в тепле, пище и медицинском обслуживании.

– И ты предлагаешь помощь?

– Для этого меня и создали, – сказал Самаэль.

– И в чем состоит вознаграждение?

Подвох всегда в этом, верно? Все они действовали с позиции силы; каждый из них обладал уникальной специализацией. Когда Ядро умерло, мир постарался поместить как можно больше своих функций в симбионтов. Он спас себя, защитил, но ни одна из колоний симбионтов не могла вместить в себя весь разум мира.

Они – фрагменты. Специалисты. И у каждого из них был свой собственный план.

Они редко ладили между собой.

– Штурманские журналы, – ответил Самаэль. – Звездные карты. Скажи мне, где мы были и куда направлялись.

– Это бесполезно, – сказал Прах.

У них не было двигателей. Не было никаких способов заставить мир двигаться.

– Я хочу знать, где мы, – сказал Самаэль. – Дай мне эти сведения, и я пощажу твою любимицу.

Настал черед Праха разглядывать свои пальцы.

– Она не моя любимица.

– Марионетка. Простофиля. Неважно.

Фрагмент Праха, который находился внутри подаренных Персеваль крыльях, оставался в контакте с основной колонией и обменивался с ней закодированными сообщениями. Он чувствовал, как она прижимается к Риан и дрожит в прохладной атмосфере, созданной крыльями. Если бы она была ближе, если бы ему не пришлось разрывать контакт фрагмента с покоренной колонией, то Прах, возможно, погладил бы ее обритую голову.

«Немного любви ребенку не повредит», – подумал он.

– Создатель, – с нежностью сказал Прах. – Изобретатель и дочь изобретателей.

– Ересь.

– Тем не менее, – возразил Прах. – Ее народ изобрел нас.

– Как такая, как она, могла изобрести такого, как я?

– И тем не менее именно это и произошло, – ответил Прах.

– Ты лжешь.

– Нет, – поправил его Прах. – Я вспоминаю.

Он отвернулся – отвернулся его аватар, но его внимание ни на миг не рассеялось. Прах продолжал следить и за тряпичной «куклой» Самаэля, и за границами своих владений.

– Штурманские журналы, – сказал Прах.

– Да.

– Это все, что тебе нужно?

– Пока.

– Помоги девам, – сказал Прах. – И я поделюсь с тобой журналами.

Брезгливый Прах предпочел бы не прикасаться к Самаэлю. Для его собственной системы было бы менее рискованно отрезать от себя пакет и передать его – но он не желал терять такую часть своей колонии и не хотел принимать взамен даже малую часть Самаэля. Он совсем не собирался давать брату такое большое количество знаний о своей программе.

Поэтому он наклонился и «поцеловал» Самаэля «в губы».

Слияние программ, но лишь поверхностное. Быстрое рукопожатие и передача данных, ничего больше.

Когда они разорвали контакт, успешно обменявшись информацией, воспоминание о «поцелуе» наполнило все летучие наночастицы Праха болезненным ощущением пустоты.

8
Ангелы яда

Падут пред ним жители пустоты, и враги его будут лизать прах.

Псалтирь 71:9. Новая эволюционистская библия

Как ни старалась Риан засунуть ноги под одеяло, они все равно мерзли. Она обхватила руками колени и плотно прижалась к ним лицом, но никак не могла понять, почему ее спине так жарко. И почему она не может дышать. Воздух был неподвижным, затхлым, со вкусом пота. Возможно, ее «гроб» вышел из строя. Она открыла глаза, ожидая увидеть энергосберегающую темноту, и вытянула левую руку, чтобы нащупать выключатель таймера.

Кончики ее пальцев коснулись прохладной наносетки крыла-паразита Персеваль. Охнув, Риан отдернула руку и пососала пальцы, словно обжегшись.

– Персеваль?

Да. Проснувшись хотя бы наполовину, Риан вряд ли забудет, где она. Сердце колотилось у нее в горле – это была адреналиновая реакция на панику; но как только Риан идентифицировала ее, ее новые внутренние чувства – ее колония, ее симбионт – изменили уровень тревоги, превратив ее во что-то более осмысленное и обоснованное.

– Ох, космос, – сказала она и надавила на руки Персеваль.

Она должна выбраться наружу. Это не она. Ее держит какой-то пришелец, но, что еще хуже, пришелец есть в ней самой, и он принимает решение за нее. Не бойся, шепнул ей симбионт.

И это, как и следовало предполагать, напугало ее еще больше.

Кожа Персеваль была какой-то не такой – хрупкой, похожей на бумагу, горячей. Риан показалось, что если потянуть за нее, то кожа соскользнет и треснет, словно корка на мозоли. Персеваль застонала. У ее дыхания был приторный запах.

Она была больна, и Риан не знала, что делать. Она забилась. Крылья-паразиты Персеваль удерживали ее на месте, но Риан ударила их слишком сильно и покатилась кувырком по коридору. Она врезалась в стену, размазав люминесцентные грибы по панели; ее левая рука онемела от кисти до плеча, а затем в ней вспыхнул огонь, и она снова ожила. Слезы жгли Риан глаза; ускорение заставляло их разделяться на части и распределяться по коже. Риан вытянула правую руку и ноги, широко развела их, хотя это и противоречило здравому смыслу, – и замедлила свое вращение.

Риан умела действовать в условиях микрогравитации, но это было что-то другое. Она стала лучше и быстрее, траектории и скорости появлялись в ее сознании, словно кто-то выводил их на экран. И в ее сознании строилась какая-то модель или структура, схема прилежащих коридоров, которые протянулись далеко за пределы того, что она могла себе представить. Эхо, подумала она. Как у летучей мыши.

Она отскочила от еще одной стены, повернулась к дальнему концу коридора и сумела удариться в стену согнутыми коленями и тем самым уменьшить свою скорость. А затем она отправилась обратно к Персеваль, но на этот раз это был более медленный и управляемый полет.

А Персеваль была закреплена на месте.

Риан обеими ладонями ударила по крыльям Персеваль. Левая рука выгнулась, но это помогло поглотить часть удара. Перья оказались мягче пола, и Риан удалось ухватиться за край крыла.

– Космос и пепел, – сказала Риан.

Персеваль висела посреди коридора между длинными крыльями; ее тело свернулось в позу эмбриона внутри еще одной пары крыльев, словно в прозрачной раковине моллюска. Эти крылья были похожи на дым, но когда Риан потянулась к сестре, то обнаружила, что у них гладкая и очень прохладная поверхность.

Но даже через кокон, в который превратилась колония, Риан видела блестящее от пота лицо Персеваль и красные полосы воспаления, которые, словно паутина, окружили те места, где крылья крепились к спине. Риан потянула за крылья, но у нее не было ни одной точки опоры, если не считать других крыльев Персеваль; в данный момент их было шесть – четыре перекрыли собой коридор, и еще в двух она спала. Поэтому все усилия Риан были напрасны.

– Ну пожалуйста! – взмолилась она. – Ее нужно доставить туда, где есть вода и пища.

Крыло сдвинулось под рукой Риан, расслабилось. Внезапно она поняла, как ей холодно; во сне она вспотела, а теперь пот на ее коже остыл и кончики мокрых волос обледенели. Может, крылья Персеваль и сохраняли тепло, но сами по себе они были такими же холодными, как и воздух в коридоре. А на Риан не было ничего, кроме широких вязаных брюк, майки и кардигана.

– Ну пожалуйста, – повторила она, испугавшись того, что ответ ей просто померещился. – Персеваль, у тебя карта. Ты нужна мне. Раскрой эти чертовы крылья.

Когда «раковина» приоткрылась, находившийся в ней теплый воздух вылетел наружу в виде свитка, состоявшего из тумана и чешуек инея. Персеваль бесшумно парила в воздухе, а тем временем третья пара крыльев бесшумно слилась с массой крыльев-паразитов. Потянувшись, Риан коснулась щеки Персеваль.

Щека была горячей и влажной, и тогда Риан почувствовала, что от ее пальцев пахнет болезнью.

– Персеваль. – Ее собственный умоляющий голос мог с тем же успехом принадлежать кому-то другому. – Вот так, золотко. А теперь открой глаза.

Так мог сказать Голова. Голова действительно говорил так, когда Риан была маленькой и болела. Возможно, на Персеваль подействовал страх в голосе Риан, а может, смысл ее слов, но в любом случае Персеваль прижалась щекой к ее ладони.

Крылья постепенно расслабились еще больше и неторопливо – совсем не так, как прошлой ночью, – понесли Персеваль и Риан вперед. Концы перьев – ну, то есть у настоящих крыльев это были бы концы перьев, – сгибались, встречаясь с переборками. Риан и Персеваль плавно летели вперед, словно их нес огромный, четвероногий механический паук.

Риан отпустила передний край крыла и схватила Персеваль за плечо, прижимаясь к ней, чтобы было теплее. Сделать это в условиях микрогравитации было легко.

Крылья-паразиты несли их по коридору минут пятнадцать, и за это время глаза Риан, привыкшие к темноте, не видели ничего, кроме Персеваль, пластин пола и зелено-голубого свечения грибов. И еще она заметила плывшую по воздуху стайку корабельных рыб – полдюжины дышащих кислородом падальщиков; они были прозрачными, словно стекло, если не считать глаз, внутренностей, зубов и ярких голубых и алых полосок на теле. Облако из рыб на секунду зависло, а затем исчезло, сверкнув крылоплавниками.

От холода и низкой концентрации кислорода у Риан кружилась голова. «Возможно, рыбы, споры и атмосфера проникли через одну и ту же щель?» – подумала она. Ей совсем не хотелось быть ястребом-перепелятником, который вынужден ловить этих рыб себе на ужин.

В конце концов крылья остановились перед люком, похожим на десятки других, которые остались позади. Жгучая боль в левой руке Риан немного стихла, превратившись в периодические острые вспышки, характерные для ушиба. Не отпуская плечо Персеваль, Риан схватила ее за подбородок и потрясла.

– Здесь?

На ресницах Персеваль засохли желтые корки. Она дрожала, и ее остро пахнущий пот пропитал одежду Риан насквозь. Симбионт Персеваль явно вел тяжелый бой с инфекцией.

– Открой его, – сказала она треснувшим, липким голосом. – Возможно, там неопасно.

Риан приложила ладонь к сенсорной панели, но люк – в отличие от предыдущих – не отозвался. Поэтому она отдраила его вручную, убедилась, что крылья Персеваль поддерживают ее, второй рукой открыла люк.

По крайней мере, она знала, что за дверью нет Врага. Избыточное давление вжало дверь в ее ладонь.

Громкий болезненный щелчок в ушах Риан заставил ее вскрикнуть.

Атмосфера, которая вылетела, окружая их, была теплой и влажной, она приятно пахла хлорофиллом и богато удобренным суглинком. Пели птицы; по внутренней поверхности люка тянулись лозы, на которых висели тяжелые грозди незрелого винограда, и жужжание насекомых нарушало то, что – как теперь поняла Риан – было гудящей, механической не-тишиной холодного коридора. За дверью была гравитация, и Риан, раскачавшись, бросила свое тело вперед, чтобы оказаться внутри и ощутить силу тяжести.

Корабельные рыбы прилетели не отсюда.

Риан закрутилась снова, используя крылья Персеваль в качестве турника. Набрав достаточное ускорение, она перелетела через порог и приземлилась босыми ногами на покрытую мхом почву. Выдавленная из земли вода залила пальцы на ногах Риан.

Она обхватила себя раненой рукой и шагнула вперед.

– Персеваль, – сказала она. – Ты нашла то, что искала.

Позади нее не раздалось ни звука. Риан повернулась; Персеваль все еще плавала среди угольно-черных очертаний паразитических крыльев. Ее глаза, прикрытые ресницами, были похожи на застекленные прорези.

– Крылья, – сказала Риан, чувствуя себя глупо, – пожалуйста, следуйте за мной.

Они двинулись вперед, гладко и грациозно, со скоростью и уверенностью гигантского паука. Последнее крыло провело по заросшему лозой люку, и Риан услышала глухой стук закрывающихся засовов.

Затем раздался шелест крыльев – не таких больших и жестких, как у Персеваль. Что-то белое, словно звездное сияние, размером больше петуха опустилось перед ней, отчаянно размахивая крыльями.

Эти крылья были длинными, чуть больше ноги Риан, и настолько прозрачными, что текущая внутри их кровь окрашивала их в голубой цвет. Когти животного напоминали рыболовные крючки, а на длинной шее сидела голова с гребнем, словно у какаду, и блестящим черным клювом – кривым и мощным. Но его глаза были крепко зажмурены, закрыты морщинистыми веками, похожими на кожу на шее старика. Тело существа было покрыто чешуей, по которой тянулись серебристо-голубые и белые узоры. Оно сидело на ветке, обвивая ее хвостом.

– Я Гэвин, – сказал василиск. – Добро пожаловать в этот рай, дочери Бенедика.

Риан не знала, что бы сделала Персеваль, но она могла себе это представить.

Она встала между василиском и сестрой. Ветка, на которую приземлился василиск, все еще раскачивалась, и он слегка развел крылья в стороны, чтобы сохранить равновесие. Он напомнил Риан раскачивавшегося на качелях попугая, которого она видела у какого-то паяца.

Она не знала, что будет делать, если василиск бросится на нее. Его пальцы и когти вместе были длиной с ее мизинец; его клюв выглядел так, что сможет с легкостью этот мизинец откусить. Когда василиск поворачивал голову из стороны в сторону, Риан была уверена, что он измеряет расстояние между ними, – и то, что его глаза были закрыты, не имело значения. Она присела, вытянула правую руку – левая по-прежнему двигалась с трудом – и пошарила в мокрой опавшей листве, пытаясь найти камень, ветку… хоть что-нибудь.

– Я вежливо тебя приветствую, – сказал василиск. – А ты стараешься найти камень. Вот, значит, как вы встречаете незнакомцев в Доме Власти? Мысль об уровне вашего гостеприимства меня пугает.

Самым странным был его клюв: он двигался, словно рот марионетки, – так, словно клюв и толстый черный язык могли издавать звуки человеческой речи…

Риан вспомнила попугая и закрыла рот, но не выпрямилась и не встала на колени. Добрые слова или нет – все равно; после того что произошло за последние часы, ей не очень хотелось доверять чужаку.

– Прошу прощения, – сказала она. Локтем, словно согнутым крылом птицы, она указала себе за спину, на Персеваль: – Вот как мы обращаемся с гостями во Власти. Не рекомендую тебе туда идти.

– Да уж. Но я – ваш проводник по раю, и, если ты пойдешь со мной, я выясню, что мы можем для вас сделать.

– А если я не пойду с тобой?

Василиск сложил крылья; маховые перья скрестились над его спиной. Риан заметила, что блестящие чешуйки хвоста образуют серебристо-белые узоры между голубыми и серыми чешуями, под которыми просвечивала кровь.

– Твоя сестра больна, – сказало существо. – Если ты не пойдешь со мной, то что ты будешь делать?

Василиск подождал минуту, словно действительно рассчитывал услышать ее ответ. Она промолчала, и тогда он развернул хвост с изяществом крупной змеи; нижняя поверхность изогнулась, стягивая широкие чешуи. Существо взлетело, сделало круг – над головой Риан, но не пролетая над Персеваль, – а затем развернулось.

Замахав тяжелыми крыльями, василиск пролетел десять метров вдоль голой тропы, на которой сплелись корни деревьев. Пауза, затем еще десять, и снова остановка. Риан следила за ним.

Он не оглядывался.

Риан потянулась назад, нащупала безвольно повисшую руку Персеваль среди крыльев-паразитов и шагнула вперед. Конструкт задрожал и, похоже, хотел осторожно отступить. Риан подумала, что он старается держаться подальше от василиска, словно испуганный пес, который надеется, что его не заметят.

– Прекрати. Идем. Быстрее, – сказала она.

И крылья-паразиты – а теперь скорее паучьи ноги – неохотно зашагали вслед за ней, словно Персеваль была их поводком.

Еще один шаг, а затем еще один. Если она не хочет упустить василиска из виду, то ей нужно принять решение. «Раз уж пошла, так иди», – подумала она, и целеустремленно двинулась дальше – меж деревьев и мимо заросшей плющом стены, вслед за слепым чудовищем. Крылья… «Крыло», – твердо сказала себе Риан; если дать им имя, это поможет отделить их от Персеваль, а Риан хотела четко разделять их в своей голове. Крыло семенило рядом, и Персеваль висела под ним, словно перезревший плод на дереве. Здесь была гравитация, и поэтому Персеваль больше не парила в позе эмбриона. Теперь ее руки и ноги болтались, а голова раскачивалась, как бы плавно ни двигалось Крыло.

Риан вышла на тропу, и земля под ее ногами стала ровной, утрамбованной и теплой; ноги многочисленных путников содрали кору с корней. И все же это была не лучшая дорога для босых ног, и, пару раз ударившись пальцем о корень, Риан заскулила.

А когда василиск повернулся к ней, она прикусила губу.

Возможно, остановка слегка пробудила Персеваль; она что-то невнятно мяукнула и капризно оттолкнула руку Риан.

– Она очень больна, – сказала Риан, когда василиск уставился на нее крепко зажмуренными глазами.

Он кивнул.

– Тогда, пожалуйста, поспеши.

И он снова двинулся в путь – вдвое быстрее, чем раньше.

Персеваль все еще было больно, но теперь боль изменилась. Это была не боль незалеченной травмы, а ноющая боль натруженных мышц на отдыхе – скорее напоминание о недавно полученном уроне, чем сам урон. Плащ из крыльев согревал ее, и она спокойно лежала в тени.

Она смутно помнила переход, головокружение, тошноту и озноб. Но сейчас у нее были мягкая постель, и зеленые листья, и чистый запах воздуха.

Должно быть, Риан привела их в безопасное место. Боль была почти приятной.

Персеваль перекатилась на спину и вспомнила, что обворачивающие ее крылья – чужие. Ее живот сжался. Неужели мысль об этом будет каждый раз так ранить ее?

Но теперь она была одета – широкие брюки и топ с длинными рукавами, завязанный на талии, дарили ей благословенное тепло впервые с… впервые с тех пор, как ее взяли в плен. Она была на поляне, на постели, лежащей на мягком слое мха, и над ней на веревках к ветвям деревьев кто-то подвесил плетеные зонтики. Сквозь отверстия в них падали осколки света. Звенела цикада. Кроме того, Персеваль услышала обрывки музыки – звуки флейты и гитары.

А Риан нигде не было видно.

С бешено бьющимся сердцем Персеваль села, и ее чуть не стошнило; к мерзкому вкусу во рту добавилась еле заметная нотка желчи.

Ее веки покрылись корками, зубы были отвратительными. Она не понимала, какая задача могла так отвлечь симбионтов, чтобы они настолько пренебрегли гигиеной. А вот ее кожа была чистой и пахла мылом; кто-то ее вымыл. Рядом с Персеваль на невысоком подносе стоял кувшин; вода в нем была комнатной температуры, и, судя по запаху, в нее добавили измельченные листья мяты.

Персеваль окунула пальцы в воду и протерла глаза, лицо, запекшиеся губы. Она вытащила листья мяты и пожевала их, а затем села, скрестив ноги и сгорбившись между крыльев-паразитов. Зажав кувшин между лодыжками, она наклонилась к нему, чтобы напиться. Она пила так до тех пор, пока вес кувшина не уменьшился настолько, что она смогла поднять его – и после этого она пила, держа кувшин в руках. Он был тяжелым, его металлические стенки запотели, но у воды не было привкуса алюминия; внутренний слой кувшина был сделан из стекла. Все его содержимое отправилось в нее – кроме двух ручейков, которые текли с ее подбородка на рубашку.

Она могла бы выпить больше.

Почувствовав себя лучше, Персеваль поставила кувшин на землю, собралась с силами и встала. Свое собственное тело казалось ей слабым и хрупким. Когда она шаталась, крылья разворачивались и подхватывали ее.

Это странно – понимать, что при этом они не причиняют ей боли. Персеваль потянулась и потрогала корень обрубка, то место, где когда-то росли ее собственные теплые крылья. Новые крылья неощутимо сливались с ее телом; гибкие в точке контакта, они становились прохладными и твердыми ближе к периферии.

Ткани, поврежденные антимечом, не регенерировали и поэтому не должны были объединяться с протезом. Подобные раны затягивались очень неохотно и часто кровоточили, словно стигматы, в течение многих лет. Иногда более глубокая ампутация стимулировала более качественное исцеление. Иногда.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Пер. М. Кузмина.

Вернуться

2

Пер. В. Шершеневича.

Вернуться

3

Пер. В. Набокова.

Вернуться