Мария Дьяченко
Гусёнок

Часть 1. Сугроб

Моя фобия началась много лет назад. Как-то неожиданно и странно. Наверное, так оно и бывает. Живешь себе, как полагается, легомысленным дурашливым мальчишкой, не думающем особо ни о чем, не зацикленным на будущем, беспечно радуешься каждому дню, солнцу и случайным сладостям. А потом вдруг происходит что-то из ряда вон и уже не помнишь, как оно было раньше.

Сейчас как будто, почти, наверное, всё хорошо. Уже давно, как я перебрался на юг, живу незамысловато, зато спокойно, насколько это слово вообще применимо к моему существованию.

Если кратко, то я боюсь зимы. Точнее того, что она приносит – сугробов. Наверное, звучит глупо или, по крайней мере, смешно, но что уж тут поделать. Моя личная фишка. Конечно, не о такой жизни я мечтал пацаном. Думал, вырасту – летчиком стану, ну или по крайней мере кем-то рядом – авиаинженером или, может, диспетчером, а вышло как-то не очень. Мне скоро тридцать, а я еще даже не начинал жить. Точнее, закончил в тринадцать.

***

Это случилось сразу после моего дня рождения. Зимой. Я решил прогуляться по заснеженному поселку, где мы тогда жили с мамой, в сторону парка. Мне казалось, что гулять, делая серьезный задумчивый вид – именно то, чем периодически занимаются загадочные взрослые. И раз уж мне стукнуло целых тринадцать лет – самое время начать это делать: идти с непонятным выражением в глазах, будто б в жизни есть что-то ещё, кроме этой самой прогулки.

Вечерело. Шел крупный неторопливый снежок, будто б мирно зависающий на воздушных невидимых нитях. Создавалось общее сказочное впечатление узорчатой, едва колышущейся занавески, легкой, манящей. На улице – ни души: только я и добродушный снежок. Это и понятно. В длинные посленовогодние праздники – все по домам: никаких тебе спешащих с работы людей или орущих школьников. Тишь да гладь.

Я брел, забирая снег подошвами, тщетно пытаясь смотреть в себя, слегка потягивая морозный воздух колючими ноздрями, и думая о том, что уж очень похолодало, и зря я не взял перчатки. Как вдруг увидел в парке на скамье незнакомого мальчика немного младше меня, с ярко-голубыми распахнутыми глазами, раскрасневшимся от мороза лицом и соломенной непослушной шевелюрой. Он сидел в легенькой курточке и одной перчатке со снежком на волосах и ресницах, будто б нахохлившишь от холода. В целом, он был похож на гусёнка.

Было странно, что я его не знал: в нашем районе редко встретишь незнакомое лицо. Всё это в купе с его забавным внешним видом заставило меня приубавить и так медленный шаг. Я будто б замешкался и, сам не зная почему, точно смутился своей полуостановкой. Чего не скажешь о «гусёнке», который тут же весь подтянулся, энергично замотал ногами и пристально уставился на меня, широко растянувшись в улыбке и засветив щербинку между зубами.

Я тут же подумал, чему он радуется в такой трескучий мороз. Мальчик сидел весь такой беззаботный на обледенелой скамье, цыкая щербинкой, и, казалось, ждал меня:

– Мечтаешь, – то ли спросил, то ли констатировал он. Это звучало будто б мы старые приятели.

Позже я много думал об этом. Почему-то в тот момент мне не показалось такое поведение странным. Почти как во сне, когда, находясь внутри, ты считаешь всё естественным, и только просыпаясь осознаешь нелогичность происходящего.

– Думаю, – пробормотал я, всё-таки намереваясь пройти мимо.

Мальчик опять цыкнул и вскочил со скамьи, видимо довольный тем, что я ответил на его вопрос. Не спрашивая разрешения, «гусёнок» поплёлся за мной:

– Вот и я думаю, – ещё больше заулыбался он. – Зимой хорошо думать. Снежинки, как маятники, – успокаивают.

– Слушай, пацан, я очень хочу тишины, – я попытался отделаться от него, но не тут то было.

– Я вот об этом и говорю, – не унимался он, игнорируя намёк. – Зима, тишина, снег. Просто я люблю снег. Он – мой друг.

– Видно, настоящих друзей у тебя нет, – я начинал грубить, слегка прибавив шаг, но «гусёнок» продолжил искренне глядеть мне в глаза, не обращая на это внимания. «Вот уж увязался».

– А снег разве не настоящий? Очень даже. Надежный, молчаливый друг, всегда вовремя. Я иногда думаю, вот бы стать сугробом.

– Что? – не сдержался я, засмеявшись над очевидной глупостью.

Сейчас я думаю, что не стоило мне тогда усмехаться. Ну была у человека такая мысль – что ж теперь поделать. Кто-то мечтает быть президентом или мореплавателем – никто ж не против. Сугроб так сугроб. Каждый имеет право на своё мнение. Но тогда я расхохотался.

– Сугробом, – без тени смущения повторил он. – Вот было б чудесно! Представляешь, днём на солнце искришься, ночью под фонарём. Мир и покой. Просто чудо!

– Ну, а если нет фонаря? – «вот же чудик».

– А луна на что? Да и вообще, когда сугробы – ночью вон как светло и без луны.

Мы добрели до конца парка и повернули обратно по другой аллее. Вокруг всё было в застывших на полпути перьях снега: он падал такой плотной неторопливой пеленой, что казался летящим снизу вверх, а не наоборот.

– Ха, первый раз вижу пацана, который сугробом быть мечтает. Ты точно не бился недавно головой?

«Гусёнок» будто б не слышал вопроса:

– Не хочется быть как все. Вот стану сугробом – буду растения от ветра, мороза защищать, жуков греть. Сугроб – это сила, мощь, ты даже не представляешь какая! – продолжал вдохновенно доказывать он.

– Ой не могу. А весной умирать что ли? – снова подтрунил я.

– А нет ли разницы когда? Сугроб хотя б умирая землю поливает, а ты умрёшь – какая польза? Плюс, не забывай, следующей зимой сугробы возвращаются – вечная жизнь.

– Так то будут совсем другие сугробы. Прошлогодние уже того…

– А вот не факт, круговорот воды в природе никто не отменял.

– Ну послушай, человек – живой организм, с мыслями, процессами, а сугроб – так, водичка, – продолжал я, пиная снег ногой и не веря, что вообще всерьёз это обсуждаю.

Мы снова подошли к лавочке, где я его встретил. Он было хотел повернуть снова в парк, но я остановился, намереваясь уйти домой.

– А человек – не водичка? Просто форма другая, а суть та же, – не унимался мальчишка, то снимая, то надевая синюю потрёпанную перчатку. – А мыслей в ином человеке не больше, чем в сугробе, зато не то что пользы, вреда сколько!

– Ну всё равно человеком быть точно лучше: есть воля, действие. А сугроб никак свою жизнь не направляет: выпал, где выпал, лежит смиренно ждет, когда кто-то в него нагадит.

– Просто сугроб понимает неотвратимость дерьма в нашей жизни. Будто б в мире человека этого нет. Полно! А вот насчет выпал, где выпал: «где родился, там и пригодился» слышал? Люди тоже выпадают, где выпадают, а большинство из них тут же и «лежит» всю жизнь. Да даже если свалил куда подальше, весь такой в белых кедах и асфальте, то деревня-то всё равно с тобой навсегда, вот здесь, – он постучал себе по виску. – Я б так не хотел. Сугроб – свободен и живет как хочет без всех этих условностей, – мальчишка снова громко цыкнул между передних зубов, задумчиво взглянув на верхушки деревьев.

– Ну и дурак! Нельзя ж всерьёз думать, что сугроб – лучше человека. Человек может стать кем угодно! Я точно лётчиком стану, буду везде-везде летать. А ты кем? Дворником? – с издевкой спросил я.

– Как кем? Во даешь! Я с кем битый час разговариваю? – нервно произнес он. – Сугробом я стану, каждой зимой буду к тебе являться. Вот увидишь! Буду прям как ты… – на этих словах мальчик сорвался с места и побежал снова вглубь парка, как мне показалось, по-злому цыкнув напоследок.

– Как я что? – крикнул я вдогонку, желая ещё немного позлить малыша.

Он был от меня уже довольно далеко, но повернулся (потом я много раз представлял себе этот момент) и крикнул так звонко, что эхо пролетело по заснеженному парку:

– Везде-везде…

Я не успел спросить его имя, и откуда прибыло в наш район такое чудо. Мне было невдомёк, говорил он на полном серьёзе или придуривался. Недолго понаблюдав за его удаляющейся сквозь снежную пелену фигурку, я не спеша побрёл домой. Обдумывая услышанное, я твёрдо решил назавтра вернуться в парк, чтоб доказать несмышлёнышу, что он окончательный и бесповоротный дурак.

Утром мальчика нашли мёртвым. В парке. Он замёрз в сугробе.

***

Я никому не рассказывал об этой встрече. Тогда это было очень страшно. От ужаса бросало в пот, накатывало оцепенение. Несколько раз я замирал, слыша чьи-то шаги, думая, что сейчас последует стук в дверь. Я понимал, узнай следователи о нашем разговоре, меня затаскают по допросам, заставят снова и снова пересказывать тот вечер и в конце концов прикажут на опознании взглянуть в глаза мертвецу. Как ребенок, коим я и являлся, может уговорить себя пройти через это? Никак. Да и зачем? Никто не знал о той встрече с мальчиком, так должно было и оставаться впредь.

Столичные следователи обвязали парк лентами, допрашивали чиновников, местных жителей. Инцидент был отнесён к несчастным случаям и считался нежелательным для репутации посёлка. Поэтому официальной информации никакой не последовало, будто б не было и мальчика. Поползли слухи, что некий заезжий бабушкин внучок из соседнего поселка, столичный тихоня-ботаник без особых примет, то ли сбежавший от жестоких родителей, то ли от школьных преследователей, решил схорониться в сугробе на ночь, как выживатель из какого-то реалити в качестве доказательства своей стойкости. Короче говоря, всё в кучу, а где правда – поди поищи. Несколько дней все говорили только об этом, а я боялся даже дышать, чтоб не навести подозрений. В сторону парка, конечно же, я даже не смотрел.

После новогодних праздников наступила учебная пора. Сказать, что я был в унылом состоянии – ничего не сказать. Меня терзали мысли о замёрзшем мальчике, я раз за разом воспроизводил наш разговор, почти сошёл с ума, вспоминая детали того вечера: внешность «гусёнка», его фразы, странности.

В первый же вечер после каникул я шёл из школы по протоптанной дорожке вокруг сугробов, которых до весны никто никогда не убирал. Проходя мимо старого покосившегося забора, где снега было особенно много, я услышал осторожный хруст. Остановившись, я обернулся и заметил боковым зрением какое-то движение, едва уловимое, тихое, ползущее. Снег, который давил на забор, медленно, но сильно и настойчиво накатился, резко прижав старые доски к земле. Так и застыл, будто б хищник верхом на жертве. И снова звенящая безмятежность: ни ветра, ни шороха. Почему он упал именно сейчас, я тогда не понял, но мне стало не по себе.

На следующий день по дороге домой на меня враз свалился с дерева ком снега, прям на голову, почти сбил с ног. От неожиданности я отскочил в сторону, снял шапку, принялся брезгливо трясти, будто б от грязи. В этот самый момент моего слуха коснулся едва уловимый звук – до боли знакомое цыканье. Я так и замер, с несбитыми сугробиками на плечах. Холод прошёлся по телу, стало тяжело дышать. На миг остолбенев, в следующую секунду я уже мчался домой. Так быстро мне ещё бегать не доводилось. Будто б наперегонки с тем, кого не обогнать, казалось, в никуда, стремительно на месте. Не знаю, за сколько я добрался до дома, зато помню, как дрожащими руками закрыл за собой дверь и прислушался. Тишина. Абсолютная. Тяжёлая. И только кровь в висках «тук-тук», «тук-тук».

На утро я прикинулся больным. Мама, прямо скажем, не сильно любила оставлять меня дома без веских причин, а именно без температуры. Но я так стонал и уговаривал, что в итоге она сдалась, разрешив не ходить в школу до выходных.

В понедельник все мои страхи улетучились, мне казалось, ничего глупее выдумать нельзя. Что за бред бояться сугробов, только потому, что какой-то незнакомец что-то там про них вещал. Ну да, замёрз он в итоге, что ж теперь пугаться снега и каждого шороха, не вылазить из дома до весны? В ходячих мертвецов я не верил, считая себя в высшей степени разумным человеком. Дабы окончательно убедить себя в иррациональности моего страха, я твердо решил прогуляться в парке после школы. А что тут такого, парк как парк – старый дружище, с которым я провел всё детство, где я знаю каждую ямку и бугорок, тропинку и камень.

В парке было светло, несмотря на вечернее время, снега даже прибавилось (с того самого дня снегопады шли не переставая). В какой-то момент мы даже решили, что объявят чрезвычайное положение и разрешат не ходить в школу. Но нет, снег снегом, а уроки по расписанию.

Как назло, сугробы были повсюду. Большие и поменьше, они застилали весь парк. Сквозь них вела лишь вытоптанная узкая колея. По ней я и пошёл, почему-то стараясь не касаться снежных стенок дорожки. Проходя мимо лавочки, тоже щедро посыпанной снегом, я заметил на спинке бугорок в том самом месте, где сидел мальчик. Сердце ёкнуло, но быстро взяв себя в руки, я смёл сугробик варежкой и побрёл дальше.

Всё шло хорошо. В парке было тихо, пахло морозной свежестью, страшно уже не было. Привык. Даже, наоборот, неожиданно легко и спокойно. «Зима – бескомпромиссная красота», – по-взрослому размышлял я. В вечернем свете снег придавал действительности невероятную чистоту и яркость. "Насколько ж всё-таки светло зимой, когда мир покрыт снежной шапкой", – невольно вспомнились мысли «гусёнка». В свете фонаря снег искрился, переливаясь огнями зимы, завораживая. Я вглядывался в это сказочное сияние, как зачарованный, пытаясь разглядеть каждый лучик. Белый свет фонаря на снегу рассеивался на мириады оттенков, вбирая всю палитру мира, обещая безграничное счастье. Вдруг я услышал мамин крик. Она бежала ко мне из темноты через парк, вся какая-то растрепанная, странная.

– Сынок, – набросилась она на меня, ощупывая. – Слава Богу! Что ты здесь делаешь? Боже мой!

Мама плакала, вытаскивая меня из сугроба своими тоненькими, но цепкими руками. Она обнимала меня, грела ладонями щеки. А я смотрел на неё безвольно, по пояс в снегу, ничего не соображая и не ощущая. И вдруг как щелчок, мир включился, резко, будто кто-то открыл дверь и выключил свет. Я понял, что не чувствую ног и рук, что весь дрожу. Вокруг всё разом зашумело, закрутилось, но главное – стало темно. Я услышал голоса приближающихся людей, я увидел ночь, глубокую, непроглядную. А как же фонарь? Откуда этот мрак? Фонарь не горел.

Тело своё я не чувствовал, поэтому прибежавшие молодцы потащили меня из парка на руках, что-то говорили, потом кутали в одеяла, причитали. Но я не слышал ничего. Я мог лишь думать о сиянии сугробов в свете фонаря.

Потом мне рассказали, что провёл я в парке много часов. На морозе. В сугробе. В это было сложно поверить. Я же только зашёл и почти сразу увидел маму. С трудом вспоминая подробности того вечера, я не раз думал о фонаре. Со временем мне стало казаться, что свет мне всё-таки привиделся. Испокон веков в нашем парке фонари оставались побитыми, с чего бы это им гореть в тот день? Я не смог никому и себе в том числе объяснить, что я делал в парке всё это время, почему не пошёл домой, и, самое главное, зачем сидел в сугробе, не слыша сигналов тела, о чём думал. Меня подспудно терзали мысли о «гусёнке», но я упорно отвергал любые иррациональные доводы, а рациональных не находил.

Мама была в шоке. Она то злилась, не получая от меня ответов, то рыдала, тряся за плечи, после – бесконечно роняла вещи, а то и странно замирала с чашкой кофе в руках. Мне было её жалко, но что я мог сказать? Что меня заворожил сугроб, бывший когда-то мальчиком, над которым я посмеялся? Я и сам этому не верил, всячески запрещая себе об этом думать. Однако, чем ближе был конец моего двухнедельного больничного, тем больше я понимал, что обволакивающее безумие становится для меня реальностью.

К «счастью», эта пытка закончилась в понедельник, когда я должен был снова вернуться в школу. Выходя из дома, я почти знал, что с понедельника новая жизнь не начнётся, а, скорее, наоборот. Вы когда-нибудь ощущали плотность пространства, когда оно становится слишком осязаемым и выпуклым? Все предметы видятся отчетливее, рельефнее, ярче, так, наверное, в стрессе работает наш мозг – видит всё сразу в мелких деталях. Страх не просто сковал руки-ноги: меня била сильная дрожь. Весь вспотевший, я едва мог переступить порог дома. Как только нога коснулась земли, я почувствовал снежный холодок, прям сквозь сапоги, будто б кто-то просачивался через подошву, по ступне всё выше и выше. Белые мурашки ползли по ногам, я их не только ощущал, но и, казалось, видел собственными глазами. Вдруг я услышал голос соседки:

– Здравствуй! Ты в школу? – я смог только кивнуть. – Как удачно я тебя встретила! Помоги, пожалуйста, газеты донести – хочу отдать их на макулатуру.

Никогда в жизни я не был так рад этой пожилой тётушке, уже забыл как её звали. Не спеша, мы добрались до школы, она то и дело спрашивала об оценках и строгих учителях, а я бурчал что-то в ответ, периодически оглядываясь по сторонам, но всё было вроде б спокойно. Переступив школьный порог, я понял, что на этот раз избежал расправы. Я смотрел сквозь окно на белые сугробы, казавшиеся такими умиротворенными. Они были везде-везде. И они ждали меня.

После школы я не дал себе опомниться, а как можно скорее помчался домой. Сквозь сугробы, по протоптанной узкой дорожке, вглубь снежного коридора, бежал я как дичь на открытом пространстве под дулом охотника. Я всем нутром чувствовал свою незащищенность, уязвимость, я знал, что опасность подстерегает повсюду. Почему-то я начал петь: «Вдруг как сказке скрипнула дверь…»

Я проскочил под большим деревом, с которого мне на голову когда-то упал снежный ком, мимо завалившегося деревянного забора, мельком взглянул в сторону парка, где одиноко покачивались фонари-старожилы, и оказался на финишной прямой: до дома оставалось всего полсотни метров. «Сколько лет я спорил с судьбой…». Но легче не становилось. Мне везде мерещилось какое-то шевеление. Вокруг, незаметно для остальных, но не для меня, бурлила жизнь, постоянно сменяя декорации. Я чувствовал, как нечто бежит на шаг позади, мы гнались с наперегонки. Мне казалось, ОН вот-вот схватит меня за лодыжки. Я так больше не мог: не выдержал, оглянулся и… споткнулся.

Падая, я инстинктивно выставил руки и по локоть увяз в снегу, постепенно углубляясь всё сильнее. Не чувствуя опоры, я продолжал проваливаться в сугроб, как в зыбучий песок, словно под ним зияло черное бесконечное пространство. Говорят, тонущий человек не кричит, а только нелепо барахтается и уходит под воду молча. Я же «тонул» не молча. Но быстро. Поэтому единственное, что успел выкрикнуть: «Мама!». В следующую секунду сугроб с головой проглотил моё отчаянно сопротивляющееся тело. Последнее, что я услышал перед погружением, было звонкое отчетливое «цык». Этот понедельник я запомнил как мой последний день в школе, мой последний день нормальной жизни.

Когда меня нашли, я лежал без движения в собственноручно разрытой яме, с разбитыми в кровь ладонями. В отчаянной попытке выбраться наружу, я буквально вгрызался ногтями в промерзлую землю, превратив сугробы вокруг в кровавое месиво. Они сказали, что я пребывал в шоковом состоянии, не моргая, не двигаясь, а только смотрел невидящим взглядом, издавая странные щёлкающие звуки. Я понимал, о чём они говорили. Выглядело это всё, прямо скажем, как сумасшествие. Странно, пугающе, необъяснимо. Я б и сам ужаснулся, став свидетелем подобного зрелища.

А дальше всё по накатанной: будто б уже когда-то с кем-то всё это было, будто б вселенная знала, как действовать дальше. Местные провинциальные «специалисты» обрадовались чему-то новенькому в моем лице, хотя, по правде говоря, они абсолютно не знали, что со мной делать. Особенно в свете того, что я продолжал молчать о сути моей проблемы, боясь еще больше усугубить ситуацию, устраивал истерики при любой попытке вытащить меня на улицу. Слух о новоявленном сумасшедшем быстро разошелся по району, нас с мамой стали сторониться. Меня тут же перевели на домашнее обучение: кому нужен подросток «с сюрпризом», да я и сам был этому рад.

Несколько лет до окончания школы каждой зимой меня ждали либо южные неврологические санатории, либо четыре стены моей зашторенной комнаты. После девятого класса меня окончательно записали в психи, навеки освободили от армии и выпустили на вольный учет у психиатра с обязательной ежегодной комиссией. Мама в этой связи постаралась договориться со всем миром и в конце-концов выпросила для меня место у знакомой владелицы небольшой гостиницы на море, так сказать, быть на подхвате за еду: работу без перспектив, без денег, без снега.

***

Сейчас у меня, можно сказать, всё отлично. Особенно я ощущаю, как жизнь бьёт ключом в такие теплые деньки, как сегодня. Несезон на морском побережье – отличное время года. Люблю, боготворю! Птицы щебечут не переставая, почти нет туристов, море волнуется, но без перегибов. Дурман вечнозеленых витает во влажном воздухе, проветривая мысли и освежая чувства. И никогда-никогда в наши края не приходит снег, что делает это местечко раем на земле.

Работать, конечно, в такие дни ох как лень, зато постояльцев не много. Сегодня – всего одна семья. А вот, кстати, и хозяйское такси подкатило с очередными. Как всегда, классическая парочка, с ребёнком лет шести. Мамаша бестолково суетится, неразборчиво тараторит, в то время как папаша, глаза да борода, периодически отвешивает фразы типа «красота тут у вас», звучно вдыхая воздух и улыбаясь сквозь обильную растительность на лице. Мальчик же отстранённо играет сам с собой, забравшись с ногами в тележку для багажа, которую я скоро качу по территории.

– Так, мы на месте, – говорю я своим подопечным, заношу их чемоданы в номер. – Хорошего отдыха!

Я сразу удаляюсь, не ожидая чаевых. У нас это не принято, да и нужно торопиться: через полчаса меня ждут для разгрузки продуктов на кухне, а до этого нужно успеть навести марафет в хозяйской машине. Убирая в салоне, на заднем сидении вижу нечто, похожее на Петрушку, видимо, потеряшка того мальчонки. Делать нечего, несу находку в номер. Стучу в дверь. Тишина. Стучу снова – открыто. Заглядываю: в комнате – никого, и только слышен шум воды в ванной.

– Извините, – кричу я с порога и дверную щель. – Игрушку вашу принёс.

– Вечно теряется! – слышу раскатистый мужской голос. – Подождите минуту.

Нетерпеливо мнусь в коридоре, с несуразным шуршащим сизым скоморохом в руках, рассматривая игрушку от нечего делать. Похоже, самодельная, вся в нитках. Очень хочется побыстрее слинять, дел невпроворот, а постоялец тянет резину. Уйти уже нельзя, ещё нажалуется хозяйке. Наконец, из проёма высовывается лохматая голова.

– Вот спасибо, дружище! – смеётся мужчина (я его с трудом узнал!), чисто выбритый, помолодевший лет на десять. Чем-то тревожно знакомым отдает его наружность, но думать об этом некогда. Тороплюсь. – Еще минуту, пожалуйста. Я отблагодарю.

Я отнекиваюсь, что это пустяки, но он не слушает, возвращается в номер, оставив дверь нараспашку, попутно рассказывая, что игрушка ценна как бабушкин рукодельный подарок (я так с самого начала и подумал). Пока он копошится в чемодане, я чувствую себя неловко, но не могу оторвать взгляд от его профиля. Странная шевелюра, похожая на стог сена, длинные, почти женские ресницы, водянистые глаза, изгиб губ будто б в постоянной ухмылке. Меня пронзает гадкая мысль, что этот тип очень похож на… И тут он цыкает!

Вы знали, что существуют бесконечные коридоры? Я не знал. Вмиг гостиничный коридор, вопреки всем законам физики, удлиняется подобно тесному чреву удава, а в внутри я, испуганный, затравленный зверь, попавший в невообразимую смертельную ловушку. Я бегу, кажется, падаю, встаю и снова бегу. Будто б не было всех этих лет. Будто б я – снова мальчишка среди сугробов, мчусь по заснеженному лабиринту, боясь упасть и увязнуть с головой. Мне не скрыться, не уйти от него на этот раз. Нет больше правил, а ОН есть. Близко, совсем рядом! Я знаю, я ощущаю затылком, мочкой уха его знакомое ледяное дыхание. Злосчастный коридор мне не преодолеть никогда. Мысли пургой проносятся в голове, ноги словно прилипают к ковролину. Руки трясутся от смертельного холода, в ушах – беззвучный ледяной крик.

Страшно встретить призрака, особенно там, где не ждёшь. Страшно до безумия! Одно дело зимой, среди сугробов, я давно смирился с этим, но здесь – вечное лето. Как это возможно? Что изменилось? Что ОН за существо, которое так запросто может быть «везде-везде», несмотря на отсутствие снега? «Бежать», – только и крутится в моей голове. – «Уезжать, куда глаза глядят. Прятаться. Скрываться до конца своих дней».

Спотыкаясь, задыхаясь, трясясь, невероятным усилием воли я гоню шатающееся тело, без оглядки, без отдыха. Не помню, как оказываюсь в своей каморке. Дышу. Смотрю на запертую дверь. В окне никого. Надо собрать вещи, документы. Сумка. Бросаю в неё всё, что попадается под руку. Снова гляжу в окно и тут же невидимый, но ощутимый удар в сердце: ОН с женой и сыном не спеша идёт на обед в столовую. Как ни в чём ни бывало. У него, видите ли, обычный семейный выходной, не более того. Непринужденно улыбаясь, он держит мальчонка за руку, а жену – за хрупкие плечи. Милая семейная идиллия, какой ещё поискать. Не похоже, что кто-то собирается за мной гоняться. То есть как это? Может, это ловушка? Ничего не понимаю.

Сажусь на кровать подумать, не отрываясь от окна. Мне точно надо успокоиться, всё взвесить. Постепенно паника ослабевает, сменяясь сильным недоумением. Может, я ошибся? Может, это кто-то другой? Или память на пару со страхом проделывают со мной злую шутку? Не бывает, чтоб человек воскрес. Бывает, что он умер и стал сугробом. Бывает, когда сугроб пытается отомстить, сделав из тебя себе подобного или что-то в этом духе. Но стать обратно человеком – это уж слишком. Ну, знаете ли, я – не сумасшедший. Нет, по документам как раз-таки такой. В своё время мною интересовалось немало разного рода «специалистов», пытавшихся задушить мою логику в крепких профессиональных объятиях. Но диагноз – это формальность, в данном случае явная ошибка, никак не отражающая суть происходящего. Я-то знаю, как обстоят дела на самом деле. Этот тип – точно кто-то другой, немного похожий на того мальчика, «гусёнка». Надо успокоиться и понаблюдать, без спешки, без безумных решений. Кругом люди, я – уже не ребёнок, могу за себя постоять. Если рассуждать здраво, то здесь я как будто, почти, наверное, в безопасности. Звонок! Вздрагиваю!

– Ало! Ты куда пропал? Идешь на разгрузку? – жужжит в ушах всегда раздраженный голос повара.

– Извините, бегу, – бормочу я, слыша, как с той стороны уже повесили трубку.

Пожалуй, некоторые в гневе будут пострашнее сугробов.

***

Весь день я наблюдаю за ним издалека. Сначала ОН спокойно обедает с семьей, о чем-то шутит, таскает хмурого сына на плечах. Мальчик же без особых эмоций вертит любимую игрушку в руках, не обращая внимания на все старания отца, временами зыркая в мою сторону, впрочем, как во все остальные тоже. Затем они шагают к морю, а я украдкой провожаю их взглядом, пытаясь увидеть во всём тайный смысл. Если и есть в них что-то странное, так это, пожалуй, слишком идеальный вид счастливой семьи. Не раз я наблюдал парочки, стремящиеся на людях быть образцовыми, но на поверку являющими собой что-то совсем противоположное. Может, здесь именно так?

Ближе к вечеру меня припахивают намывать окна в холле первого этажа. Сквозь стекло снова вижу новых постояльцев, идущих на унылое вечернее кино. Полируя окна, слежу за их отражением за моей спиной. Мальчик с мамой устраиваются на креслах, периодически теряя попкорн на пол, а ОН отделяется от своей маленькой компании и устремляется в мою сторону. Вижу в стекле его приближение, но он сворачивает чуть влево, к столу, чтоб налить себе чашку чая. «Тянет, зараза». Слежу за ним боковым зрением, изображая, что мытьё окон – дело моей жизни. Знаю, чувствую, он смотрит на меня, видимо, думая с какой стороны подкатить.

– У вас всё хорошо? – слышу у себя за спиной. Началось.

Сердце ёкает и, видимо, больше не бьётся. Вдвойне усерднее тру и так кристально чистое стекло. А я, было, понадеялся, что на обдумывание ситуации у меня будет ещё ночь. Ну, или на побег. Что делать? Скоро оглядываюсь – вокруг другие постояльцы, случайные прохожие за забором, под деревом собака чешет ухо. Мир выглядит почти дружелюбно, как и мой собеседник.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.