Александр Кириллов
Новые горизонты 1

Глава 1. Гардемарин

Я летел по просторам небытия, когда передо мной из эфемерной трубы выскочил светлый энергетический сгусток, стукнулся об меня, ойкнул и полетел дальше. От неожиданности я тоже «ойкнул», отвлёкшись от своего курса, отчего эфирный ветер подхватил меня и занёс в канал, соединяющий мир мёртвых с миром живых. Когда я открыл глаза, понял, что нахожусь в воде, причём, уверенно приближаюсь к песчаному дну. Сверху под лучами солнца переливалась водная гладь и чернела какая-то громадина.

Из великого "ниоткуда" появился ангел:

– Здорова, Саня! Купаешься?

– Здорова! Ангел, куда это я попал?

– 18-й век. В гардемарина, которого угораздило сорваться с корабельной реи и бухнуться в море.

– Отличный выбор.

– Скажи спасибо, что не на палубу, а то бы костей не собрали.

– Дружище, ну, сколько можно меня селить в эту "до революцию". Я хочу нормально принять ванну, посмотреть телевизор, летать на курорты самолётами, а не тарахтеть месяц на лошади.

– Я старался, а ты опять недоволен.

– Надоело! Понял? Надоела мне седая старина. Хочу современную цивилизацию.

– Современную, говоришь? Есть один вариант. Как тебе Европа 21-й век?

– Вот, можешь же подобрать, когда захочешь. Полетели!

– Хочу сразу предупредить, что имеется один нюанс.

– Да ладно, на месте разберёмся.

– И всё же! Твой реципиент – представитель ЛГБТ, причём, в этом деле он «дама». В общем, Саня, чего там долго говорить, полетели!

– Подожди, подожди! Куда ты так торопишься? Если подумать, то в 18-м веке есть своя романтика – дворяне, прекрасные дамы, императорские балы.

– Зато нет цивилизации. Всё, Санёк, хватит нудить, полетели. Оформлю тебя по-быстрому и пойду смотреть кино с твоим участием. Или решил остаться?

– Ангел, дружище, знаешь, я всё-таки решил остаться.

– Сам не знаешь, чего хочешь! Я уж представил себе, как ты в новый образ входить будешь. Ты же рядовым участником не останешься, обязательно в передовики выбьешься.

– Умеешь ты убедить в правильности выбора. Ладно, брат ангел, спасай меня, а то, похоже, что гардемарин окончательно захлебнулся.

Неведомая сила подбросила меня вверх, и я вынырнул на поверхность моря. Надо мной нависал борт парусной шхуны, на палубе которой столпились гардемарины, кадеты, матросы и офицеры из преподавателей. Они стали кричать и тыкать в меня пальцами:

– Вон он, живой!

– Штормтрап за борт. Гардемарин Михайлов, хватит принимать морские ванны, быстро поднимайтесь на борт!

Я схватился за болтающуюся верёвочную лестницу с деревянными ступеньками и быстро поднялся по ней на палубу. Падения матросов на парусных судах были нередки, поэтому, удостоверившись, что я в норме, экипаж корабля продолжил работу. Я получил приказ снова лезть на рею и завершить задачу по установке паруса.

Постановка парусов – зрелище необыкновенное. Матросы должны были по вантам подняться на соответствующий марс – площадку на стыке двух колен мачты, затем перебраться на рей и бежать по нему босыми ногами, придерживаясь за слабо натянутый трос – леер. Добежав до своего места, садились верхом на рей и сразу же спускались ниже, чтобы встать на подвешенный под реем канат – перт. За рей держались левой рукой, слегка перевешиваясь через него, а правой рукой либо развязывали "концы" фала, либо завязывали, ставя или убирая парус.

Забравшись наверх, по натянутому тросу полез к самому краю реи, обходя сокурсников. Когда добрался до своего пролёта, принялся развязывать фалы, отпуская парус. Мой сосед, здоровый и рослый юноша, тихо зашептал:

– Что, Карась, хорошо искупался?

– Паршиво. Почему я карась?

– Ныряешь хреново. Я тебя так классно столкнул, а ты в море бухнулся, словно килька на тарелку.

– Слышишь ты, дебил маринованный, так это ты меня столкнул?!

– Я, ха-ха! Хотел поглядеть, как тебя от палубы "отшкребать" будут, да ты мимо пролетел.

– Ах ты, жаба волосатая! Спустимся – урою!

– Спустимся, Карасик, так я тебе вмиг сопатку раскровяню.

Снизу послышался свисток боцмана, а затем окрик вахтенного лейтенанта: «Михайлов, Бурович, отставить разговоры. Что вы там копаетесь? Поставили парус и спускайтесь вниз».

С видом заправского моряка я соскользнул по фалу вниз, перебирая руками и регулируя скорость «съезжания» ногой. Бывалым матросам считалось позорным спускаться по вантам, поэтому они съезжали по различным вертикальным снастям. Новички, естественно, обдирали кожу на руках, потому что нельзя было скользить, а надо было быстро перехватывать снасть руками. Всё это требовало огромной ловкости и физической силы, так что не надо думать, что каждый моряк парусного флота летал по вантам словно птичка. Побывав в тёмные времена пиратом, я не был асом в постановке парусов, больше занимаясь капитанской и штурманской работой. К тому же парусное вооружение тогда было проще, но определённый опыт у меня имелся. Так что я лихо соскочил на палубу по верёвке.

Ко мне обратился вахтенный офицер:

– Гардемарин Михайлов, покажите руки?

Я повернул ладони, показывая целую, не содранную кожу.

– Отменно. Вижу, что хватило ума перебирать руками.

– Так точно, господин лейтенант.

В это время по вантам спустился остальной молодой народ. Офицер по фамилии Лангман прошёлся по ним:

– Что, черепахи, наконец-то, слезли? Учитесь у Михайлова, как надо с рея на палубу возвращаться.

Вокруг, посмеиваясь, стояли несущие смену матросы и боцман. Мы разошлись по палубе, народ занялся другими морскими делами, а я с размаху засадил кулаком Буровичу в морду. Он схватился за лицо, а я добавил ещё. Парень был старше и крупнее меня, но от ударов присел на попу. Раздались крики матросов и гардемаринов, останавливающих или поддерживающих драку, только я не обращал на это внимание, молотя кулаками курсанта по голове. Меня схватил крепкий матрос и оттянул в сторону. В это время Бурович вскочил на ноги и в ответ накинулся на меня с кулаками. Я дёрнулся, вырываясь из объятий матроса, но тот держал меня крепко, отчего мой противник заехал пару раз кулаком мне по лицу. Такое дело мне совсем не понравилось, поэтому, применив приём, каким надо вырываться из захвата, вывернулся и заломил моряку руку. Тот отпустил меня, и я снова ринулся в рукопашную против Буровича. Попав несколько раз ему в грудь и лицо, опять свалил парня на палубу.

В это раз меня скрутили двое моряков, а лейтенант заорал: «Гардемарин Михайлов, тридцать ударов розгами. Извольте следовать на экзекуцию. Гардемарин Бурович, умойтесь и приведите себя в надлежащий вид!»

Меня повели на бак – носовую часть судна, где разложили на палубе. Пришлось снимать портки, и матрос отгрузил мне по заднице 30 ударов розгами. Что же, свою карьеру в новой реальности я начал весьма ярко. Натянув штаны, вместе со шмыгающим разбитым носом Бурович, я стоял перед вахтенным офицером. Заговорил лейтенант:

– Господа, прошу примириться.

– Я не буду мириться с человеком, который столкнул меня с реи.

– Не понял, Михайлов, что означает "столкнул"?

– А то и означает, что столкнул. Хотел посмотреть, как меня от палубы отскребать будут. Я его убью, чтобы он никого больше не столкнул или ещё чего не придумал.

– Хм, Бурович, это правда?

– Нет. Врёт он все!

– Вы же сами нас окрикнули, когда он хвастал, что столкнул меня.

Стоящий рядом народ: что гардемарины, что матросы, что офицеры – сурово насупился. Такое не прощают. Офицер скомандовал: «Разойтись по местам, продолжаем учение. Бурович, сядь на шканцах. Подумать надо, как с тобой теперь быть».

Бурович сидел в уголке возле бизани, а я с разрисованной попой, которая очень щипала – кровь-то из лопнувшей кожи текла по-настоящему, продолжал изучение матчасти корабля. Оказалось, что не все матросы лазили наверх. На военных кораблях не более 30% команды работали на высоте и назывались «марсовыми». Марсовые были элитой экипажа корабля, по возрасту являясь ещё молодыми, но уже достаточно опытными матросами. А вот на самом верху работали 14-16-летние юнги, потому что они были легче, бесстрашнее и быстрее добирались до верха мачты. Конечно, всё это было крайне опасно, и падение матроса с реи, увы, являлось повседневностью парусного флота. Потерял концентрацию, "щёлкнул клювом", сорвался и полетел вниз. Хорошо, если упадёшь в воду – есть шанс выбраться, а если матрос свалится на палубу с десяти метров, то нет матроса. Завернут его тело в холст, прицепят к ногам груз и скинут в море на вечный покой.

Мы, гардемарины первого года, проходя практическое обучение, выполняли обязанности "неполноценных" матросов – юнг, а гардемарины старшего курса – полноценных матросов 2-й статьи. Матросами 1-й статьи как раз являлись марсовые и ветераны. Такой матрос на ощупь знал весь такелаж, поскольку ночью никакого освещения на судне не было, кроме как в компасе и на шканцах от фонаря с углями, где находились вахтенные офицеры. И если ночью происходили парусные манёвры, то матрос в полной темноте должен был правильно управляться с такелажем. При столкновении в эфире сгусток энергии – душа настоящего гардемарина Михайлова, передала мне свою память, так что мои прошлые знания плюс новые позволили спокойно ориентироваться в названии такелажа – я понимал, о чем идёт речь, когда вахтенный орал в рупор, чего надо «подтянуть», а чего «отпустить».

Наибольшая путаница такелажа была на носу судна – баке, потому что здесь проходил такелаж фок-мачты, такелаж бушприта и частично такелаж грот-мачты. Поэтому самые старые матросы, которые уже не могли лазить по вантам, но обладали большим опытом, переводились в «баковые». В это время во флоте, как и в армии, служили пожизненно. Те, кто по старости или увечью не мог ходить на корабле, переводился в «береговые» или денщики в офицерские семьи. А «более зелёные» матросы работали в центральной части судна с такелажем грот-мачты или на корме у бизань-мачты. Командный состав традиционно находился на квартердеке или шканцах, расположенных между гротом и бизанью. Соответственно, молодняк был под контролем офицеров. Когда гардемарин поднимался на мачту для работы с парусами, офицеры уже не могли его контролировать, поэтому на нашем учебном судне на марсах стояли мичманы.

Вскоре меня взял в оборот старый матрос 1 статьи с серьгой в ухе, которого звали Макарыч. Было ему где-то за сорок – подтянутый, с жилистыми руками, седыми волосами и серьгой в ухе. Насколько я знал, серьга означала, что он был единственным сыном в семье. Видать, остальные родные – девахи. В общем, пока меня не касались команды, я рассмотрел и ощупал, откуда и куда какой фал идёт, какие паруса под моим управлением имеются и угомонился. За мной все время наблюдал "моя нянька" Макарыч. Зато когда офицер проорал новый приказ, я лихо справился с косыми стакселями, поставив их в рабочее положение.

«Ловко ты, Михайлов, управился. Помогло, видать, купание»,– тихо проговорил матрос, показав мне большой палец вверх. Я козырнул ему. Естественно, что вахтенный лейтенант так же заметил мои потуги, глянув на песочные часы, чтобы увидеть затраченное мной время. После окончания 4-часовой вахты пришло время отдыха, и на смену заступила следующая группа гардемаринов. Сейчас в нашем учебном походе вечерняя смена была самой спокойной, потому что из-за неумения нас не нагружали ночными манёврами. Несколько парней подошли и поинтересовались, как я себя чувствую, но не более. Я взял их на заметку, но сделал вывод, что друзей у Александра Михайлова здесь нет.

Вечером в кубрике, лёжа в своём гамаке и покачиваясь в ритме волн, я обратился к памяти погибшего юноши, которая передалась мне после столкновения наших душ. Кем же я оказался в этот раз, и куда меня занесла "нелёгкая"? На дворе стоял 1753 год, время правления малограмотной, сексапильной и сумасбродной императрицы Елизаветы Петровны. В императорском дворце два раза в неделю проходили балы, зачастую костюмированные. Последней модной «фишкой» было переодевание дам в мужские наряды, а кавалеров в юбки и платья. В общем, развлекались дворяне, как могли. Деньги на увеселения лились рекой. Единственно, что она хорошо умела делать, это отменно говорила на французском языке, отчего в стране началась повальная галломания – подражательство всему французскому.

На фоне балов и разгульной жизни высшего света в лидеры государства и армии выдвинулись достаточно умные деятели: Румянцев, Пётр Салтыков, Пётр и Иван Шуваловы, Разумовский и другие. Ещё из положительного нужно было отметить, что в Россию хлынули иностранные архитекторы и прочие строительные мастера, и началась активная застройка столичных городов. В частности, Петербург отстраивали молодые итальянские мастера Росси и Растрелли, создавая великолепные дворцовые ансамбли в роскошном стиле барокко и рококо.

От общих воспоминаний перешёл к тому, что касалось меня лично. Родителей и близких родных у меня не было, так как мать умерла от болезни, а отец, служа в звании поручика в пехотной части Петербургского гарнизона, являлся повесой и картёжником. В итоге он проиграл свою деревеньку в сотню душ, стрелялся на дуэли и был застрелен. Меня, как сироту, в 11 лет определили в Морской корпус на подготовительный курс. Был я тогда полным неучем, даже писать не умел. На этом курсе я «отмотал» два года, пока не перешёл в кадеты младшей группы. Курс в любой группе обучения состоял из двух лет. Однако если кадет не тянул учёбу, то годовую программу можно было пройти за два года. Обычный курсант проходил курс за два года, а тупой курсант – за четыре. Несмотря на изначально слабую подготовку, мой реципиент проявил усердие, окончив курс младшей кадетской группы в положенный срок, после чего был переведён в кадеты старшей группы, где также отучился два года.

И вот в июне по результатам экзаменов меня зачислили на старший, гардемаринский курс, как его здесь называли. В статусе гардемарина мне предстояло проучиться два обязательных года на морском и инженерно-артиллерийском курсах, а, по желанию, ещё год на управленческом. Гардемарины так же учились от двух до четырёх лет на обязательных курсах, и год или два – на управленческом. Получалось, что в одной роте были как 16-17 летние юноши, так и 20-летние лбы, а то и старше, просидевшие на каждом учебном курсе вместо двух лет – четыре. Отличники получали лейтенантов, хорошисты – мичманов, а тупые, либо бездельники выпускались унтер-офицерами, канонирами или плотниками.

Поскольку я оканчивал курсы в отведённое время, сдавая экзамены с хорошими оценками, то мне было всего лишь 17 лет. Тарахтеть три года я не желал, отчего решил первый год присмотреться, а на второй попытаться окончить третий курс экстерном. Если же так не получится, то и хрен с этим дополнительным курсом. Как говорится, важно не, сколько ты окончишь учебных заведений, а как сможешь пристроиться. К тому же звание выше лейтенанта все равно не получишь, а «тёплые» места займут отпрыски из благородных семейств. Я же хотя и был дворянского происхождения, но являлся сиротой, да ещё и нищим. В связи с этим находился на полном государственном обеспечении, получая три рубля в месяц стипендии на личные нужды. С такими думками я и уснул.

Проснулся от всеобщей побудки, когда происходила пересменка. Быстро пролетело время, отведённое на гигиенические процедуры и завтрак, после чего мы приступили к утренней уборке. Лично я драил палубу шваброй, но не так, как надобно, за что получил от унтера чувствительную зуботычину. Простимулированный таким внушением, я исправился и стал намывать деревянный настил как следует.

Затем заступил на смену, где, выполняя команды начальств, гардемарины продолжили совершать над парусами различные надругательства. С каждым днём я всё шустрее управлялся с поручениями, да и в ночную смену довольно сносно ориентировался в частях «бегущего» такелажа. Макарыч докладывал мичману, а тот лейтенанту, что гардемарин Михайлов зело борзо проявляет усердие при выполнении своих обязанностей по судовому расписанию, показывая при этом хорошее умение.

Когда моя смена окончилась, я решил заняться тренировкой мышц: совершил несколько подходов отжиманий, бега на месте, качания пресса, а на камбузе у повара выпросил нож и разделочную доску. Тот, колдуя над обедом со своими помощниками, поинтересовался:

– Зачем тебе нож? Зарезать кого удумал?

– Делать мне больше нечего, как в Сибирь на каторгу попадать. Могу здесь тренировку устроить и сдать инвентарь.

– А ну, покажь, что у тебя за тренировка.

Я закрепил доску, подержал в руках мощный кухонный нож, прикидывая его балансировку, размахнулся и вогнал оружие в доску.

– Однако, малец! А ещё сможешь?

– Руки отвыкли, надо бы потренироваться, а потом по-разному смогу метать.

Вот так и повелось, что перед сном я разминался полчаса на артиллерийской палубе, а на кухне метал нож, а потом точил его. Посмотрев, как я это сделал, кок поручил мне наточить топор и все ножи, имеющиеся на камбузе. Несколько гардемаринов приходили и смотрели на мои потуги. Так прошла последняя неделя нашего месячного учебного похода на Ладожское озеро. За время похода мы побывали на Валааме и заходили в порт крепости Шлиссельбург (Орешек), учась маневрировать в портовых акваториях. С Буровичем я до конца плавания не пересекался, а ему подниматься на реи больше не поручали.

После посещения Орешка судно вернулось в Петербург, а мы в свои казармы. В кабинете директора училища, капитана второго ранга Нагаева, проходил доклад о походе гардемаринского курса первого года обучения. Докладывали капитан учебного корабля и наставники рот. Естественно, было доложено о произошедшем инциденте.

– Господин директор, вот такое в нашем походе приключилось происшествие.

– Печально. Гардемарина Буровича отчислить и отправить "бурбоном" в Кронштадский гарнизон. А что Михайлов?

– После купания проявил недюжинные способности в учении. Исполнителен, стал пользоваться авторитетом среди кадетов, простите, гардемаринов. В свободное время, когда все отдыхали, час проводил в физических упражнениях.

– И что он совершал?

– На руках отжимается от палубы, выжимает мышцы живота и скачет на месте – бегает и прыгает в высоту, словно на скакалке. А ещё выпросил у кока нож, держит в руке и крутит кистью, а затем метает в доску. Отменно метает, доложу вам. Целые представления устраивает, а народ сидит и смотрит, как он уродуется.

– Такие изменения с ним после купания начались?

– Так точно, купание совершенно изменило его. Я сам не узнаю гардемарина. Вместо робкого, обычного юноши он стал каким-то отстранённым от всех и не по годам серьёзным.

– Ну и хорошо. Скоро начнутся занятия, пусть учится с усердием.

Наступил июль месяц, что для нас и преподавателей означало начало летних каникул. Большинство кадетов и гардемаринов разъехались по домам, так что казармы стояли полупустыми. Мне было некуда ехать, поэтому все лето я собирался провести в Корпусе. В кубрике нашей роты осталось человек пятнадцать, кому так же было некуда ехать, либо слишком далеко. Это сейчас за несколько часов из Петербурга в Москву доехать можно, а тогда пешком месяц приходилось добираться. Разве что у тебя подменные лошади, тогда 80 километров за сутки проскачешь и в пару недель можно уложиться.

Делать мне было нечего, так что я отправился к куратору нашей роты лейтенанту Лангману:

– Евгений Аристархович, прошу выдать мне учебные пособия для нового курса, саблю и дать разрешение ходить в тренировочный зал для проведения учебных экзерсисов. Хотелось бы узнать, могу ли я поработать в мастерских при Корпусе, делая какие-либо изделия? Денег совсем нет и где их взять – не имею понятия.

– Не утомишься, гардемарин Михайлов?

– Смена занятий уже есть отдых.

– Отменно мыслишь, гардемарин. Хорошо, похлопочу о тебе перед начальником Корпуса.

Так что я получил доступ в зал в любое время дня, где стояли мачты, были развешены реи и остальные прибамбасы парусного оснащения. Здесь я занимался общефизической зарядкой и на скорость лазил по вантам. Во втором зале были сабли, пистоли и мушкеты, которые мы учились заряжать, разряжать и чистить. Занимаясь с саблей, я не столько рубил и колол, сколько крутил кисть, держа в ней оружие, причём, делал это для обеих рук. Одним словом, просто готовил мышцы к большим нагрузкам. Потом метал нож и переходил к огнестрелу. Возня со всеми этими мерными пороховыми стаканчиками, пыжами и разбегающимися по столу круглыми дробинами, явилось для меня полнейшей нервотрёпкой. Тем не менее, час в день я уделял заряжанию мушкета и пистоля. После этого к тренировке статической силы мышц – держал по несколько минут пистоль на вытянутой руке, а мушкет – уперев в плечо. Уже через три недели тяжеленое оружие не дрожало в руках несколько минут, и я мог точно прицелиться. Стрелять мне не разрешали, так что, закончив тренировку, сдавал инвентарь нашему кладовщику, которого во флоте называли баталёром. Завершив физические занятия, приступал к освоению учебников по алгебре, геометрии, тригонометрии и физике. С этим было легко, а вот с учебниками по фортификации и русской словесности пришлось повозиться.

В делах очень быстро пролетел месяц. В мастерские меня не пустили, отчего я решил самостоятельно на основе транспортира сделать дальномер. Пусть я не сделаю его в металле, но бумажный макет изобрести мог. Оказалось, что в это время артиллеристы всех стран полагались на свой глаз и опыт, а не на приборы, которых просто не было. Так что я вырезал макет из картона. Вот здесь мне пригодилась тригонометрия. По известному углу, который я выставлял на дальномере, с помощью косинусов, синусов и тангенсов, а так же известной длины сторон дальномера, вычислял реальное расстояние до объекта. Затем на основе расчётов тригонометрических функций я составил таблицу дальности, которую перепроверял, лотлинем измеряя реальные расстояния. Погрешность расчёта была незначительной, связанная с грубой градуировкой транспортира.

В этом деле моим первым помощником и товарищем стал невысокий, спокойный и независимый паренёк по имени Самсон Алексанов, который, также как и я, остался на лето в Корпусе. Вторым товарищем оказался рослый парень по имени Сергей Медакин. Тот больше тяготел к оружию. Увидев, что я занимаюсь с саблей и метаю нож, который мне подарил на память кок нашего учебного судна, он присоединился к моим тренировкам. И теперь мы ходили и измеряли расстояния, «вылизывая» таблицу дальности, после чего с Сержем рубился на тренировочных деревянных саблях. Он был физически сильнее меня, но устоять в бою против арабского корсара и мастера сабельного боя начала 20 века не мог. Единственно, что сейчас я быстро уставал. Ничего, благодаря тренировкам через несколько месяцев мышцы окрепнут, и я всем местным хамам навешаю тумаков.

За занятием проверки прибора в действии нашу троицу застал Лангман. Осмотрев наше творение, произнёс:

– Господа гардемарины, чем это вы занимаетесь?

– Испытываем прибор "Дальномер Михайлова, версия №1", господин лейтенант.

– И как успехи?

– Отменные, погрешность на сотне метров – не более метра, и то по причине неточности конструкции.

– А какова дальность дальномера?

– Насколько видит глаз человека.

– Показывай, Михайлов!

– Выберите объект.

– Водонапорная башня.

Установив прибор на метровую треногу с ровной площадкой, сделанной местным плотником из брусков и разделочной доски, замерил, сверился с таблицей дальности и назвал цифру 100 метров.

– Каких метров?

– Французских, как наиболее точных единиц измерения (Я совершенно забыл, что французы введут метрическую систему в 1790-х годах).

– Не слышал о такой. А в футах это сколько будет?

– Фут примерно равен 30,5 сантиметрам, то есть метр будет длиннее в 3,3 десятых раза.

– 330 футов, значит. Хорошо, Михайлов, пойдёмте проверять.

Мы измерили, после чего офицер воскликнул:

– Якорную цепь мне в одно место, точно! А ну, давай, измерим до казармы.

Я установил прибор вновь, произвёл замер и вычисления по таблице.

– Это будет примерно 540 футов.

– Пошли мерить.

В итоге все вместе мы провели ещё десяток испытаний, затем Лангман лично провёл замеры и вычислил длины. Погрешность на расстояния до километра была не более 5 процентов.

– Возможно, если выполнить всё из металла, то есть сделать конструкцию более жёсткой и точно проградуировать, погрешность уменьшится. У меня шаг пять градусов, а надо делать градус.

– А как ты градусы измерил?

– Как? Прямой угол с помощью карандаша и линейки разделил пополам, затем полученные углы в 45 градусов поделил на три части – получил сектора по 15 градусов, которые снова разделил на три части, вот пять градусов и вышло, а далее «на глазок» по градусу получил. У меня же нет другого измерительного инструмента и денег нет, чтобы купить готовальню с транспортиром.

– Так, Михайлов, погоди ты со своей готовальней. Это твои помощники?

– Так точно, господин лейтенант. Идея и расчёты мои, а парни помогали мне её проверить на практике.

– Давай сюда своё изобретение, и все ждите меня возле кабинета директора.

– Есть всем ждать.

Лейтенант убежал с инструментом, даже не поручив никому из нас тащить подставку, а мы переглянулись и потопали следом. Несмотря на то, что сразу после знакомства он прописал мне 30 розог, наш ротный был нормальным мужиком из военно-морской династии. С нами, нищими слушателями, он не выделывался и «через губу» не разговаривал. А к тем, кто хорошо учился или проявлял ещё какой-нибудь талант, относился с уважением. Через десять минут он вышел и пригласил всех нас в кабинет.

Нагаев так же был не кабинетным червём, а реально плавал по морям, занимался составлением географических карт. Довелось ему в нескольких войнах. Он сразу перешёл к делу:

– Показывайте ваше изобретение, господа гардемарины.

Мы снова вышли во двор и провели десяток измерений.

– Хм, надо же! Отменно, господа! Сие изобретение будет весьма полезно во флоте и в артиллерии. Надобно его в надлежащий вид привести, а после этого проведём полноценные испытания. А тебе, Михайлов, с твоими помощниками можно готовить документы на привилегию.

– У меня нет денег на оплату патента.

– Да-с? Ах да, я же сам запретил тебе подрабатывать в наших мастерских, дабы по неумению ты себе чего лишнего не отрезал. Если сей прибор пройдёт наши испытания, лично оплачу твою привилегию, гардемарин Михайлов.

– Так, может, я её и буду делать в мастерских или консультировать токарей?

– А руки не порежешь?

– Не порежу, вашвышбродь!

– Хорошо. Евгений Аристархович, организуйте изготовление в нашей мастерской с привлечением Михайлова и остальных помощников.

На следующий день мы втроём были допущены в мастерские, где вместе с грамотным токарем по имени Валерий Тимкин приступили к производству дальномера. Делали прибор из бронзы, чтобы не ржавел, а шкалу проградуировали до градуса. Я подготовил таблицы расчётов в футах и формулу пересчёта, которые Тимкин выгравировал на медных листах. В итоге прибор был представлен на суд начальства, а за неделю были сделаны ещё два экземпляра.

После этого нашей троице разрешили работать в оружейной мастерской: ремонтировать казённую часть мушкетов и пистолей, подзорные трубы и прочие механические изделия. Если можно было что-то сделать, мы исправляли, а если истончался ствол, то мушкет разбирали и ствол отправляли на переплавку. Кроме этого ребята отливали пули и готовили бумажные пыжи для стрельб. Нам дали план со сроками, который мы пытались выполнить. За работу каждому из нас «положили» жалование в 20 рублей в месяц. Это были хорошие деньги даже для матроса 1-й статьи.

Между тем жалование матроса 1 статьи было намного выше, чем у обычного. На военных кораблях любые матросы считались элитой, ведь кроме них там служили канониры и солдаты морской пехоты, которые воспринимались как грубая тягловая сила. В русском флоте 18-го века матрос первой статьи получал 24 рубля в месяц. Это было много! Оклад гарнизонного служаки начинался от 6 рублей. В полевом выходе рядовой солдат получал примерно 11 рублей в месяц. Сержант сухопутной армии (которых полагалось двое на роту, то есть на 120–150 солдат), получал 17–18 рублей в месяц.

К концу августа казармы наполнились гомонящими голосами: к началу учебного года съехались юные 12-летние новички с подготовительного курса, кадеты и гардемарины, среди которых попадались 16-летние вундеркинды и 25-летние лоботрясы. Так что в среде гардемаринов со своими 17-ю годами я был «молодым щеглом». На каждом курсе была рота слушателей численностью в 63 человека, состоящая из двух взводов, каждым из которых командовал наставник в звании мичмана или лейтенанта. Лангман был нашим комроты.

А затем начался учебный год. Кроме образовательных и специальных предметов очень много было шагистики. На плацу мы ходили парадным шагом и совершали всевозможные перестроения. Что было хорошо в этом деле, все мы по очереди командовали нашим взводом, приучаясь к тому, что «выйдя в люди», сразу могли управлять подчинёнными. Кроме строевых экзерсисов были тренировки с оружием, практика на макете мачты с парусами и занятия, требующие напряжения мозга: черчение и технические науки. Оказалось, что гардемарины учили французский язык. Наконец-то я дожил до изучения этого языка официально. В памяти Михайлова хранились некие знания данного языка, но не очень глубокие, я так же получил в своё время определённые знания этого языка, но говорил не идеально. Так что в отличие от знания ряда других европейских языков, моё "парле ву франсе" оставляло желать лучшего. И вот на занятиях по этому языку какой-то гражданский штафирка, который вёл у нас русскую и французскую словесность, опрашивал наши знания – не улучшились ли они, часом, за время каникул.

Разговор зашёл о заработке, и учитель выдал очевидность:

– Господа гардемарины, ежели вы не будете учиться, то вылетите с курса. И тогда вместо присвоения почётного звания офицера русского флота получите обычных унтеров, а то, вообще, придётся сидеть на паперти и просить милостыню, чтобы содержать семью. Кто переведёт фразу: «Месье, же не манж па сис жур". Вижу, что это будет Михайлов. Итак, гардемарин, ваша версия?

– Месье, можно, на жопе посижу?

– Как-как вы сказали? Оригинально. В целом смысл фразы вы передали точно, но это вольный перевод, а нужен правильный. Гардемарин Михайлов, ставлю вам кол. Кто переведёт фразу: «Дайте, пожалуйста, несколько копеек на кусок хлеба».

Тут я, вспомнил Кису Воробьянинова с его фразой и сделал примерный обратный перевод:

– Жё не па манже дёпюи сис жур.

– Так, снова Михайлов? Видно, что вы всё лето готовились просить милостыню. Ставлю вам четвёрку. Так сказать, исправлю ваш кол.

Многие мои сокурсники, особенно из богатых семейств, говорили вполне прилично, а я – весьма посредственно. Вот только раз уж попал в это время нищим дворянином, требовалось хорошо знать французский. Пришлось в свободное время брать учебник, уходить в укромные уголки двора и бубнить этот самый язык. Мне взялся помогать Самсон, имеющий хорошие способности к языкам. Правда, он уже басил, отчего немного хромало изящество произношения. Ничего, я пересказывал вслух прочитанные тексты, а с Самсоном разговаривал только по-французски.

Глава 2. Новогодний бал

С началом учебного года мы снова схватились с отдохнувшим за лето 20-летним Буровичем, который попёр на меня буром. За два месяца ежедневных тренировок я немного раскачал мышцы, так что чувствовал себя более комфортно, дубася кулаками и ногами нападавшего на меня крепыша. Тот махал не меньше меня, но я уклонялся, а он мазал, отбив себе кулаки о двухъярусные кровати. Кто-то «стуканул» и в кубрик ворвался дежурный мичман. Увидев, в чём дело, произнёс: «Господа гардемарины, прошу пожаловать на экзекуцию. Обоим надлежит получить по пятьдесят розог. Будете у меня знать, как кулаками махать».

Вымоченные в воде розги лихо свистели в руках двух списанных с плавсостава пожилых матросов, ныне служащих при Корпусе. Если поначалу попа успевала восстановиться, то после 20 попадания кожа лопнула, отчего стало намного больнее. Короче, с непривычки я еле встал, не представляя, как я буду сидеть на занятиях или на обеде. Правда, Буровичу было ещё хуже, у него ещё и рожа была разбита.

К слову говоря, на обеде и занятиях не только мы одни стояли или сидели на краешке стула – во всех ротах народ исправно пороли за малейшие провинности. А после заседания совета Корпуса Буровича отчислили, отправив служить унтер-офицером или "бурбоном" в Кронштадтский гарнизон.

В сентябре прошло заседание учебного совета, после которого были проведены испытания дальномера «в поле» и на судне. Наша троица так же участвовала в этом действии, отчего пропускала занятия. А это очень не любили офицеры, ведущие курс, даже если это делалось с разрешение директора. Зато испытания прошли успешно, и мой дальномер был направлен в столичное патентное бюро.

На улице стоял октябрь – дождливое время в городе на Неве. По утрам мне приходилось вставать за час до всеобщей побудки, чтобы заниматься своими тренировками, а вечером полчаса во дворе метал нож в деревянный щит. Офицеры и мичмана меня не трогали – раз имеет усердие, пусть этой блажью мается. После занятий и обеда у народа начиналось время самоподготовки, а мы втроём шли в мастерские, работали там четыре часа, и только после этого выполняли домашние задания. Набив руку, я выполнял выданный мне план по заготовке пыжей или свинцовой картечи и пуль для мушкетов за пару часов, а затем помогал товарищам. Когда это увидел мастер, мне стали платить за сдельщину, так что моя зарплата увеличилась ещё на 10-15 рублей. Я привык жить намного быстрее, чем жили люди этого времени – размеренно и обстоятельно. Куда тут за час сотню пыжей сделать – с таким объёмом до обеда бы управиться. И, всё-таки, несмотря на молодой и здоровый организм, я тоже уставал.

Вечера гардемарины проводили по-разному. Одни брали в "библиотике", как её называли курсанты, любовные романы и зачитывались ими при свете свечи, другие играли на деньги в карты и прочие азартные игры, а третьи ничего не делали. Я же подтягивал французскую или русскую словесность, а бывало, просто сидел в уголке и дремал. Обычно я сторонился богатеньких гардемаринов, учащихся в нашей роте, но бывало, что находился в комнате, где народ совместно что-нибудь обсуждал. В один из таких вечеров я отлупил своего сокурсника Ваську Голицына, который приходился близким родственником главной ветви семейства Голицыных – его дядя был президентом Адмиралтейств-коллегии.

На следующий день меня встретили трое гардемаринов со старшего курса. Они подозвали меня и, когда я подошёл, один из них произнёс:

– Ты чего сказал против Голицыных?

– Ничего.

– А за что отлупил нашего родича?

– Потому что он на меня с кулаками полез.

– Понимаешь, щегол, есть те, на кого ты, нищеброд, даже смотреть должен с благоговением.

– На портрет императрицы я смотрю с благоговением, а кто вы такие, понятия не имею. Может, вы самые нищие нищеброды в корпусе.

– Пётр, этот козел над нами издевается. Надо проучить парня.

– Вижу, Андрей, сейчас проучим.

Говорящий, видать, именно он был старший в компании, шагнул ко мне и вытянул вперёд руку, желая схватить меня за рубаху. Я сбил её и врезал парню в челюсть, а следом подсек ему ногу, отчего заводила грохнулся на пол. Не раздумывая, отоварил кулаками Андрея и Ивана. Пока отбивался, заметил, что за меня вступился курсант из моего взвода Медакин. В общем, драка получилась знатной. В итоге после занятий впятером мы провели в карцере до вечера.

Лангман слушал доклад ротного стукача:

– Андрон, рассказывай, как было дело.

– Васька, что Голицын, сказал, что одни люди избраны Богом, чтобы повелевать, а другие, чтобы прислуживать им. При этом улыбается и смотрит на Михайлова. А тот отвечает, мол, когда-то был удалой да умный предок, который стал командиром отряда, другой умный предок возвысился ещё больше. Родители, раз сумели преумножить семейные богатства, тоже умными людьми оказались. Да только Бог устал и решил отдохнуть, отчего получился Васька – малограмотный и придурашный бездельник. А ещё сказал, что о таких, как Васька, очень метко высказалась Фаина Раневская.

– Кто такая и что сказала?

– Не могу знать, а Михайлов не пояснил. А сказала она, что под каждым павлиньим хвостом прячется обыкновенная куриная жопа.

– Ясно. Что было дальше?

– Васька вскинулся в драку, а Сашка, что Михайлов, его кулаками по морде раз, два. Да так приложил, что Васька упал и не шевелится. Думали, помер. А Голицын вскоре зашевелился, поднялся и убег. А на следующий день брат Голицына с товарищами Нарышкиным да Хвостовым, что со старшего курса, подошли. Они на Михайлова напали, но за Михая Медяк вступился, то есть гардемарин Медакин. Вот они впятером и подрались.

– Отменно.

На еженедельном докладе у директора этот случай так же разбирался. Когда привели аллегорию Раневской, Нагаев произнёс:

– Ах, сукин сын, что он себе позволяет. Надобно эту шутку при случае в разговоре ввернуть. Евгений Аристархович, узнай, что это за Фаина Раневская. Уж не родственница ли она генералу Раневскому?

– Слушаюсь, господин директор.

Пришлось и мне держать ответ о Фаине.

– Нет-с, ваше благородие, не родственница. Это мещанка, кою я на базаре встретил, когда в увольнительную ходил.

Про себя же сделал вывод, что в группе есть стукач. Вот только кто он – примитивный, но очень хитрый троечник Андрон Калинкин или Альберт Абрамсон – прилизанный, словно приказчик, парень из семьи купцов. В общем, это кто-то из них. А может, они оба "дятлами" работают, втихаря «стуча» на своих.

В связи с изменениями, произошедшими с моим характером, в роте произошло некое перераспределение акцентов. Несколько гардемаринов образовали независимую от богатеньких отпрысков группу со мной во главе. Нас оказалось «семеро смелых»: физически здоровый Сергей Медакин, крупные Коля Тропинин и Миша Лобов, невысокие, но подвижные Самсон Алексанов, Сашка Ларин и Савва Дмитриев. Все мы были выходцами из небогатых офицерских семей, так что кроме человеческих качеств нас объединяло равное материальное положение. К сожалению, эти ребята учились неважно, зато все устроились на подработку в мастерские.

А ещё нашим любимым делом стало ходить в увольнительные, которые давались раз в месяц, а бывало, что и чаще, в качестве поощрения отличникам. Поскольку я имел по всем предметам отличные оценки, кроме «хорошо с натягом» по французскому, то получал их практически каждое воскресенье. Взводный Лангман так мне и говорил:

– Михайлов, ты и так пашешь за двоих – за что же тебя малых радостей лишать. Желаешь сходить в город?

– Желаю, вашбродь.

– Выпишу тебе документ.

– Спасибо, Евгений Аристархович.

Я гулял сам, а ребята собирали увольнения на последнее воскресенье месяца и тогда шли всей толпой. Заработав денег за два месяца, я решился пошить себе пару манишек, гражданский фрак с брюками и зимнее пальто. В одну из таких увольнительных я зашёл в ателье, выбрал дорогую ткань и сделал заказ. Я решил шить вещи «на вырост», чтобы они сидели на мне свободно, а приталено, как шили согласно русской и европейской моде. Офицеры в таких мундирах напоминали мне пришпиленных на булавках бабочек и жучков, когда руку нормально не поднимешь и в туалете не присядешь, как следует.

Меня обмерили, затем мы немного поспорили с мастером, но заказчик является более правым, чем исполнитель, поэтому заказ приняли согласно моим пожеланиям. Наконец-то в этой жизни у меня появятся первые личные вещи: костюм и пальто, ведь кроме казённой повседневной и парадной формы у гардемарина Михайлова ничего не было. Ещё я заказал нижнее бельё, а на рынке собирался купить хорошие портянки и шерстяные вязаные носки. Зимы в Питере холодные, поэтому ноги в казарме могли мёрзнуть.

Я не называл сроков, поэтому в ателье особо не торопились. Но в середине декабря мой заказ был пошит, я его примерил и по-настоящему порадовался. Материал был добротным, и пошито было выше всяких похвал. Портной осматривал меня и приговаривал:

– Господин гардемарин, на вашей фигуре фрак изумительно сидит. Он на размер больше, но я даже не предполагал, что в нём вы будете так элегантно выглядеть.

– Это проверено временем, мастер. Слишком приталенная одежда кажется куцей на мужчине.

– Удачи вам, господин гардемарин. Если понравилась моя работа, прошу пожаловать-с ко мне с новым заказом!

– Решу ещё пошить, обращусь именно к вам.

Обновку показал друзьям, после чего сдал в гардероб, повесив в своём шкафчике. Естественно, её видели многие сокурсники.

В это же время была оформлена Привилегия на изделие "Дальномер Михайлова", о чём меня известили присланным патентом. Нагаев, как и обещал, оплатил патентные сборы из своих средств и распорядился к Новому году выдать мне из бюджета Корпуса премию в 50 целковых. Мои помощники получили по двадцатке. Я ожидал, что прибором заинтересуются морское, да и артиллерийское ведомство, и мне потекут патентные отчисления в несколько десятков, а то и сотен рублей в год. Увы, никому в России эти приборы оказались не нужны. Точнее говоря, он был нужен морякам и артиллеристам, но в нём не видели нужды стоящие у вершин власти командиры. Глянешь на аристократические лица президентов военных да морских коллегий типа Долгорукова, Трубецкова, Михаила Голицына, командующих армиями Апраксина и прочих Меньшиковых, смотрящих с развешанных на стенах Корпуса портретов, и ничего, кроме вопроса: "И где же тут аристократизм и ум", – не возникает. Сытые и самодовольные люди высокомерно взирали на курсантов. В итоге я сделал 7 дальномеров для себя, три для учебного заведения и успокоился.

Правда, просто так мне было скучно жить. Задумался, как нынешней артиллерии угол подъёма ствола менять, да противооткатное корабельное устройство получше, чем имеющиеся, сделать. Потом подумал, что в моих условиях это нереально и плюнул на это дело. Будет возможность в будущем – вернусь к идее, а нет, так что мне, больше всех надо лбом о стену чиновничьей тупости биться! Вместо этого я усиленно занялся французским и современным русским, потому как это были единственные предметы, которые я не знал «на отлично».

Незаметно пролетело полгода с того момента, как я оказался в этом времени. Мой организм рос и укреплялся: появилась сила, чтобы «махать» саблей, уже не дрожали от напряжения руки, когда я целился из мушкета или пистоля, на бицепсах появилась жилистость, появилась рельефность на животе. Из хлипкого подростка я превращался в развитого и видного юношу. В роте меня больше не задевали Голицын и его компания высокородных гардемаринов, а моя компания держалась от них обособленно.

Дело шло к Новому году. А что это было за время? Начинались недели гуляний и праздников. А для гардемаринов это было время, когда нас приглашали на городские балы. Молодые девицы на выданье могли познакомиться и выбрать себе жениха, если он понравится родителям и будет соответствовать по статусу. Впрочем, девушка так же должна была удовлетворять требованиям родственников со стороны жениха. В празднованиях участвовали не только мы, но и кадеты сухопутных корпусов. Я решил сходить и примерить свой костюм. Примерил…

– Саня, а что это у тебя за пятно на животе?

– Где, Самсон?

– Да вот же! Его раньше не было.

Я снял фрак и увидел, что на нём, как и на брюках стоят чернильные пятна.

– Вот паскуда!

– Кто?

– Голицын.

– Думаешь, он поставил?

– Не сам, а подговорил кого-то из своих прихлебателей.

– Бить будешь?

– Не пойман, не вор. Нет, не буду.

На выходных я попросил дать увольнительную.

– В город хочешь сходить?

– Очень надо, Евгений Аристархович.

– Что за нужда?

Я принёс костюм и показал. Офицер поглядел и произнёс:

– Вот скоты! Только прошу без рукоприкладства. Не стоит тебе иметь таких врагов. Бери увольнительную.

Я отправился в ателье, где с коллективом портных решали, что можно сделать. Портной посоветовал отдать на ткацкую мануфактуру, где одежду могли покрасить заново. Так я и сделал. Они что-то выбеливали, а затем снова покрасили костюм и пальто. Я принял работу, так как это было лучше, чем ничего. Если хорошо при свете дня приглядеться, можно было увидеть отличие цвета, а тому, кто не знал, да ещё в полумраке свечей, вообще ничего не было видно.

27 декабря от роты в числе двадцати лучших по успеваемости я, Серж и Самсон наняли извозчика на санях и под перезвон бубенцов с шиком доехали к зданию Адмиралтейства. В его холле проводился новогодний бал для морского начальства. Все родовитые гардемарины за пару дней до бала были отпущены по домам, отчего прибывали на бал в своих экипажах. На бал были приглашены офицеры, служащие в Адмиралтейств-коллегии и на судах Балтийского флота, базирующихся в порту Петербурга, чиновники от морских ведомств и крупные флотские подрядчики.

Большинство почтенных глав семейств присутствовали с супругами и взрослыми детьми, в основном, женского пола – надо же было смотрины невест провести. Среди женихов на первых ролях были молодые офицеры из богатых семейств, половина из которых являлись городскими «повесами». В их тени пребывали менее родовитые «рабочие лошадки» с кораблей и морского ведомства. Тот же Васька Голицын с братьями и прочими родственниками чувствовал здесь себя, словно рыба в воде – ну ещё бы, если его двоюродный дядя служил президентом Адмиралтейств-коллегии.

Мы были дворянской голытьбой, поэтому скромно пристроились в уголочке зала в своей казённой, отчего слегка маловатой, парадной гардемаринской форме. Все было, как обычно бывает на торжественных мероприятиях: бравурные речи, награждения непричастных, но важных людей, затем фуршетное застолье в соседнем, более мелком зале, и сам новогодний бал. Я и ребята от души наедались стоящими на столах деликатесами – когда ещё удастся "от пуза" покушать осетринки, икорки и прочих вкусностей. Все съеденное периодически запивали бокалом вина, с умным видом смакуя его вкус. Настоящее, а не порошковое вино, очень даже хорошо вливалось в наши желудки.

Пока мы были заняты поглощением, объявили открытие новогоднего бала. Молодёжь, а следом и люди постарше, потянулись в соседний зал. Впереди всех двигались мамаши, ведя за собой своих дочерей. Мои спутники стали нервничать:

– Слышишь, Санёк, может, и мы пойдём?

– А может, ещё немного покушаем? Гляди, место у центра стола освободилось. Печёнкой чую, там ещё много вкусного лежит.

– Вот ты проглот, Сашка. Пошли, разомнёмся, чтобы в животе место освободить.

– Ну, пошли.

Мы двинулись в соседний зал, где начался быстрый танец типа мазурки. С набитыми животами народ скакал в модном ритме, к концу танца напоминая взмыленных лошадей. Тем не менее, многие из присутствующих подпирали стенки зала. В основном это были мамаши, но и девицы, что пострашнее, оказались неразобранными. Затем оркестр сыграл медленный полонез, во время которого у стен снова стояли и горько вздыхали слишком страшные в своей красоте девицы.

Что можно было сказать о контингенте? Времена диктуют свои правила моды. Елизавета Петровна была женщиной в теле, отчего ценились румяные и пухленькие дамы. Мало того, что требовалась пышкообразная фактура, так ещё свою лепту вносили сложные причёски. Одним они шли, а других уродовали до безобразия. И самое печальное, что дамам высшего света требовалось соответствовать моде, несмотря на тот факт – красили их эти причёски и наложенный макияж или уродовали. Вот и стояли в гордом одиночестве такие модные красотки.

Осматривая подпирающих стены девушек, взгляд остановился на одной юной фее. Девушка с копной волос пшеничного цвета была стройная, невысокая и худенькая, а бледная кожа говорила о чём? Да хрен его знает, о чем она говорила, начиная от того, что она мало бывает на солнце, и заканчивая генетикой. В общем, в стандарты нынешней красоты она никак не вписывалась. Закончилась полька, и церемониймейстер снова объявил медленный танец. Парни почесали затылки и отправились приглашать выбранных ими дам из неразобранных богатыми кавалерами. Я же двинулся к этой «кнопке». Она стояла с довольно миловидной мамой, с которой я очень даже прошёлся в танце. Увы, сделай я так, окружающие меня бы не поняли. Впрочем, на мой вкус и дочка была очень даже хороша. Я остановился напротив потерявшей надежду потанцевать девушкой и грудным голосом произнёс:

– Мадам, разрешите пригласить вас на этот танец.

Девушка захлопала глазами и пропищала:

– Сударь, я мадемуазель.

– Тем более, сударыня, составьте мне партию в танце.

– Извольте, сударь.

Мы закружились в медленном вальсе.

– Вы хорошо танцуете, сударь.

– Вы тоже. А как зовут прекрасную леди?

– Мария, а как вас? А что у вас за форма?

– Александр, я гардемарин Морского шляхетского корпуса. А чем занимается сударыня?

– Ничем не занимается, кроме как изучает разные дамские науки с гувернанткой и приходящими преподавателями. Учусь управлять имением.

– Весьма похвально.

– Ах, сударь, кому нужны эти умения.

– Вот зря ты так, Маша. Ведь если ты понимаешь, как надо делать, так тебя никто не обманет. И сама ты будешь чувствовать себя не домашней кошечкой, которая ничего не может, кроме как сидеть на диване, а человеком.

– Призвание женщины – растить детей.

– Одни вырастят дураков, а другие воспитают образованных и доброжелательных детей, которые станут настоящими гражданами своей страны. Основа этого – дети живут в любви и взаимопонимании с родителями. А для этого нужно, чтобы сами родители были достойными. В семье дегенератов или бандитов из ребёнка не вырастет умный или порядочный человек. Окружающая жизнь сделает мальчишку или девочку такими же, как их родители, ибо окружающий социум определяет сознание, особенно в детском возрасте.

– Вы так думаете? То есть вы поддерживаете мои стремления стать образованным человеком?

– Однозначно! Давайте я расскажу вам весёлые истории, а то спросят, о чем вы говорили в танце, а вы и ответите, что обсуждали воспитание детей и принципы управления имением.

Танцуя, я успел рассказать пару лёгких анекдотов, а затем снова пригласил девушку на быстрый танец. Эх, сейчас бы рок-н-ролл сбацать, а не польку, от которой у меня закружилась голова. Затем девушка попросила вернуть её к стенке возле мамы, видать, от кружений её тоже укачало. Оставшись один, отправился к своей банде, члены которой не преминули съязвить:

– Сударь, да вы, однако, ловелас, если два танца подряд ангажировали одну и ту же даму.

– Серж, месье Ловелас ангажировал бы двух за два танца, так что, наоборот, я консерватор.

– И кто она?

– Маша «с Уралмаша».

– И это все, что ты о ней узнал?

– Самсон, я же не в Тайном приказе работаю, чтобы девичью подноготную выпытывать. В любом случае она из слишком благородных, так что мне с моими доходами тут ловить нечего. У вас как дела?

– Познакомился с дочерью интенданта из адмиралтейства. Вроде легко пообщались.

– А ты, Серж?

– С дочкой капитана фрегата "Готланд" танцевал.

– Ну, брат, держись её. Глядишь на "Готланд" устроишься, а это кругосветки – мир повидаешь, профи станешь.

– Саня, наши моряки только по Балтике, да в Архангельск ходят. Какие тут кругосветки.

– Не знал…

Мама так же поинтересовалась у дочки о кавалере, с которым та протанцевала дважды подряд.

– Мама, он поддержал меня в моем желании учиться управлению хозяйством и бухгалтерии. И вообще, он очень умный.

– Это ты так от его ума смеялась?

– Нет, это он анекдоты рассказывал.

– И кто он?

– Гардемарин.

– Это я поняла и, если судить по его мундиру, довольно небогатый.

– А что у него не так с мундиром?

– Маловат на него.

– Я не знаю, не спросила.

– Ой, Маша, надо думать обо всём, а не только о развлечениях.

– А мне с ним интересно, и я вовсе не хочу думать о его доходах.

Через пару танцев я снова направился пригласить девушку, когда к семейству подошёл его глава в мундире с эполетами вице-адмирала. Пришлось вытягиваться по стойке смирно и докладывать, что гардемарин Михайлов просит разрешить пригласить адмиральскую дочь на танец. Мужик кивнул головой, и мы убежали танцевать. Пока пригласишь даму с соблюдением всей уставной ерунды, так половина танца пройдёт.

– Это мой папа.

– Не поверишь, но я догадался.

– Какой ты умный, гардемарин Михайлов. А вот мою фамилию ты не знаешь.

– Ростовцева, наверное.

– Точно! А как ты догадался?

– Сам не знаю, просто взял и догадался.

На самом деле контр-адмирал Ростовцев проверял наш корпус в сентябре этого года, вот я его и вспомнил. Получается, что вице-адмирала ему недавно присвоили. Тут мои размышления своим тарахтением прервала девица:

– Папу недавно произвели в вице-адмиралы.

– Поздравляю. Давай в воскресенье в 12 часов встретимся у Адмиралтейства?

– А что делать будем?

– В театр сходим или на выставку.

– Можно.

Тут мимо нас протанцевал с какой-то здоровой девицей Голицын, на ходу крикнувший мне:

– Нищеброд себе скелетину нашёл!

Пришлось отвечать:

– Как был ты, Голицын, дебилом, так им и помрёшь.

Затем мы оттанцевали в другой конец зала. Было видно, что девушка расстроилась.

– Маш, чего плачешь? Расстроилась, что я тебя выбрал, а не лошадь, с которой этот придурок танцует?

Девушка сквозь слезы рассмеялась.

– Чего смеёшься?

– Это графиня Жеребцова с ним танцует.

– О, как я угадал! А Ваську и его брата этой осенью я до крови отлупил. Придётся ещё раз ему портрет поправить.

– Не надо, Саша. Голицын – президент морской коллегии. Ежели разозлится – в Сибири сгноит.

– В Сибири люди вольно живут. На каторге, конечно, потяжелее будет.

– Не боишься Сибири?

– Нет. Мне все равно, где жить, лишь бы свобода была. И терять мне нечего – нищий сирота я. В этом Голицын прав. Пока нищий, а там видно будет.

После танца я отвёл девушку к родителям и под зорким взглядом её мамаши вернулся к своим товарищам. Я видел, как маманя, периодически посматривая на меня, разговаривала с дочкой:

– Чего это ты так рассмеялась?

– Рассмешил меня гардемарин.

– И чем же?

Девушка рассказала об инциденте. Папа философски заметил:

– Говоришь, гардемарин Михайлов Голицыным морду бил. Завтра же заеду в корпус и узнаю, что это за гусь такой, который лупит племянников самого президента коллегии.

– Машенька, думаю, что тебе надо воздержаться от танцев с ним. Может, кто-нибудь ещё пригласит?

– Маменька, ты лучше глянь, какой он видный и ладный.

– И все же, дорогая. Борис, дорогуша, ты завтра обязательно узнай об этом гардемарине.

Начался следующий быстрый танец, парни снова пошли попрыгать, а я посматривал на семейку. Отец куда-то умёлся, а мамаша отвернулась от меня, начав рассматривать танцующий народ. Девушка тоже отвернулась, немного ссутулившись, нет-нет, да посматривая в мою сторону. Так я и простоял всю польку у стенки. Закончился быстрый и начался медленный танец. Я ещё раз поглядел на Машу. Девушка смотрела на меня, но когда я сделал шаг в её сторону, отвернулась. Я понял, что её родители меня не оценили, и девушка показала, что подходить нежелательно. Став вертеть головой, взгляд наткнулся на стоящую у стенки с мамашей миловидную, но высокую и нескладную девушку. Недолго думая, взял и пригласил её на танец. Девица благосклонно соизволила, и мы сделали несколько кругов по залу. Я что-то рассказывал, а девушка слушала или отвечала. Когда музыка закончилась, подвёл её к маме. Девушка скромно сказала:

– Благодарю, сударь, с вами было очень интересно.

– А с вами, сударыня, очень легко танцевать и общаться.

Я бы не сказал, что мне было очень легко с ней танцевать из-за её комплекции, но пусть у девушки останутся приятные воспоминания от праздника, несмотря на то, что это пока был её единственный танец за вечер. Затем я решил направиться в зал с накрытыми столами и поесть. Здесь снова было людно, потому, как многие почтенные и возрастные гости переместились сюда, за бокалом вина беседуя о делах великих. Рассматривая адмиралов и запихивая в рот очередной бутерброд, оказался застигнутым врасплох за этим важным делом.

– Сударь, вы танцам предпочитаете еду?

Я повернулся, увидев подошедшую "жирафу", которая была даже выше меня. Хотя, что я со своими 170-ю сантиметрами выделываюсь – мелкий «клоп». Может, с возрастом вытянусь ещё сантиметров на 10-20. Между тем девушка продолжила разговор:

– Меня зовут Валентина.

– Матвиенко?

– Нет, Приходины мы. Папа служит в Адмиралтействе, он капитан 2 ранга.

– А я гардемарин Сашка Михайлов, нахожусь на гособеспечении, так как сирота.

– Пойдёмте, ещё потанцуем, а то тут совсем скучно.

– Скука – вещь относительная, потому что всё зависит от личного настроя. К тому же, даже стоя у стены в одиночестве, можно делать интересные наблюдения.

– Замечать ошибки танцующих?

– Нет, ошибки бывают у всех, тем более мы не мастера танцев. Можно наблюдать за людьми и смотреть, на каких животных они похожи. Ведь это может многое рассказать о характере человека. Видишь, стоит мужик с адмиральскими эполетами, а лицо у него, словно у крысы.

– Точно, а вон офицер напоминает молочного поросёнка.

– Где? Ага, похож. Только мне кажется, Валя, что это не поросёнок, а целый свин. А вот мужик на собаку похож.

– А эта дама на белку.

Мы простояли, разглядывая народ, затем прошлись в танце, а затем просто болтали в зале с едой. Когда Валя подошла к своей маман, высокой и худощавой женщине, та точно также поинтересовалась у девушки об ангажировавшем её морском кавалергарде. Затем она нашла своего мужа, и они обсудили выбор дочки:

– Хм, сирота, это плохо. Разве что пристроить парня на хорошее судно. Если с головой, так и карьеру сделает. Надобно узнать, что за гардемарин такой.

– Конечно, узнай! Ему бы чуть подрасти.

– Вытянется ещё. Видишь, какой он крепенький.

В танце глянув на родителей Валентины, увидел ту же картину, которой занимались практически все присутствующие здесь мамаши. Все они оценивали шансы своих дочерей, а кто-то и не одной, продолжить знакомство с приглашающими их гардемаринами или молоденькими офицерами. Наконец, вечер закончился, и народ стал расходиться. По очереди я подошёл к одной и второй девушкам, поблагодарив их за прекрасный вечер и танцы.

Было поздно, мела метель, и извозчики давно сидели по домам. Так что пешком мы добрели до нашего учебного заведения. Ночью в кубриках училища только и было разговоров, как о бале. Одни рассказывали, а те, кто не попал, слушали и завидовали.

Глава 3. Кандидат в женихи

На следующий день в кабинет Нагаева, который только что закончил составление весьма полезной книжки «Лоция или морской путеводитель, содержащей в себе описание фарватеров и входов в порты в Финском заливе, Балтийском море, Зунде и Скагераке находящиеся», и теперь с умилением разглядывающим своё детище, пожаловал вице-адмирал. Нагаев встал по стойке смирно, поприветствовав старшего по званию, а затем пригласил адмирала присаживаться в кресло. Налив по бокалу коньячку и, нарезав лимончика, господа стали беседовать:

– Алексей Иванович, что за гардемарин у тебя учится? Михайлов его фамилия.

– Отличник, к наукам зело прилежен, в наших мастерских зарабатывает копейку, даже привилегию на прибор морской оформил. Пришлось лично помочь парню финансово – уж больно хорошим прибор получился – прост и надёжен.

– Говоришь, работящий и в учёбе прилежен?

– Так точно-с, господин вице-адмирал.

– А что у него с Голицыным приключилось?

– Да так, юношеский возраст. Повздорили и немного подрались. Чего в молодые годы не бывает.

– Из-за чего повздорили? Ты, Алексей Иванович, не переживай, я для себя узнаю, не для расследования.

– Вот так дело было, господин вице-адмирал.

– Сорванцы! А Михайлов, получается, парень «не промах».

Поговорив ещё немного о гардемарине, а затем о делах в Корпусе, Ростовцев поблагодарил Нагаева за рассказ и откланялся. Приехав домой, Борис Борисович рассказал домашним о том, что выяснил:

– Молодец, гардемарин. Если так продолжит заниматься, толк из него получится.

– Дорогой, может, дочке более перспективную партию поищем? Девица-то на выданье, а Михайлов когда ещё станет солидным офицером.

– Ищи, дорогая.

Через пару дней в Корпус заехал Приходин. Он пообщался с нашим ротным, лейтенантом Лангманом, и так же убыл домой доложить о полученных разведданных по Михайлову. В этом семействе из-за более низкой должности и звания на жизнь смотрели проще, так что выбор дочки одобрили, дав добро на встречи с гардемарином. Самое интересное, что я был совершенно не в курсе того, что мне надо встречаться с Валентиной с целью сватовства.

Когда наступило первое воскресенье нового 1754 года, ровно в 12 часов в новом пальто я был у Адмиралтейства, однако девушку не дождался. Прождав на морозе часа полтора, ушёл гулять по Невскому – всё равно увольнительная была до вечера. Из-за угла здания домой отправилась худенькая девушка, улыбающаяся чему-то своему. Я же зашёл в пельменную, где от души откушал русских пельменей. Подумав, заглянул в кондитерскую, заглянцевав мясное блюдо пирожными с чаем. Уже вечером в столовой корпуса я снова буду кушать постную перловую, пшённую или гречневую кашу.

Неожиданно на выходе из заведения столкнулся с румяной от мороза Валентиной:

– Александр, это вы!

– Угадали, Валентина, это я.

– Пойдёмте, пирожных покушаем.

– Пойдём.

Пришлось вернуться и откушать ещё, а затем провожать барышню домой. Жила она на Васильевском острове, так что мы хорошо прогулялись и поболтали, пока я довёл её домой.

– Саш, зайдёшь в гости?

– Нет, Валя, мне в Корпус пора, увольнительная заканчивается.

Тут к доходному дому, в котором Приходины снимали квартиру, подошёл «ейный» папаня.

– Здравия желаю, вашвышбродь!

– Здравствуй, гардемарин. Чего это вы в дверях топчитесь, проходите домой.

В общем, я оказался в гостях, где был организован полдник с чаем и купленными отцом очередными пирожными. После приветствий и расшаркиваний отец девушки поинтересовался:

– Молодой человек, не поделитесь своими планами на жизнь?

– Окончу морское училище, приложу все силы, чтобы выйти из него лейтенантом, получу назначение и буду трубить вахту морского офицера. Попрошусь направить меня служить на Азовское море.

– Отчего же на Азовское?

– Там тепло, фрукты и море.

– А что думаете о женитьбе?

– Семья – дело хорошее. Только рано мне о ней думать. Женюсь, когда решу, что чего-то добился в жизни. Жениться не хочу, разве, что по большой любви и желательно на той, кто ниже меня по богатству и положению.

– Отчего же так? Многие, наоборот, ищут выгодную партию.

– Не желаю, чтобы меня попрекали тем, что всё для меня сделали, а я оказался неблагодарной скотиной.

– Вот, значит, какие у вас принципы, Александр. Что сказать, правильные они. Наслышан, что вы, молодой человек, изобрели прибор и даже привилегию получили.

– Дальномер. Ежели интересно, могу принести его и показать, а можете вы в Корпус пожаловать. Есть ещё задумки, но пока нет возможности проверить их жизненность. Может, ерундой окажутся.

– И что, простите, за задумки?

– Устройство изменения угла стрельбы пушки, чтобы из укрытия можно было стрелять или по вершине горы.

– Так уже есть лафеты с изменением угла стрельб.

– Да? Не знал. Тогда противооткатное устройство нового образца. Бомбы можно сделать, чтобы взрывались и жгли корабли противника, а не пробивали, как обычные ядра. Карабин нормальный сделать надобно, а не то мушкетное убожество, из которого нынче солдаты стреляют.

– И мысли есть?

– А как же! Тем более скоро война с Пруссией будет, а с учётом современных скоростей, пока войска дойдут, да пока резервы подтянут, она лет семь продлится. Образец с размерами нарисую я быстро, а если морфлот закажет, так можно образец изготовить, провести испытания и наладить производство. К сожалению, дальномером никто не заинтересовался.

– Александр, а вы могли бы нарисовать эти идеи бумаге?

– Для России могу, конечно. Но вначале прошу испытать дальномер моего изобретения, а то вижу скепсис на вашем лице, мол, слишком умный гардемарин попался, аж 17 лет от роду.

Тут заговорила супруга Приходина:

– Иван Иваныч, дорогой, Александр, давайте уж о чем-нибудь интересном поговорим, а то вы своим оружием на нас тоску нагнали.

Я перестроился и принялся рассказывать дамам и кавторангу истории с анекдотами, коих знал великое множество. Мы и посмеяться успели, и обсудить разные жизненные случаи. Глянув на стоящие в углу комнаты часы, откланялся и бегом помчался в Корпус, чтобы успеть к вечерней поверке. На Крещение без всяких договорённостей я снова пошёл на рандеву с Машей к 12 часам у Адмиралтейства. В этот раз девушка появилась сразу:

– Привет, Саша. А я ведь была прошлый раз. Ты полтора часа прождал.

– А чего ж не подошла?

– Не знаю, застеснялась. Мама считает, что ты – плохая партия.

– Так я и не сватаюсь.

– Ах, ты не сватаешься?!

– Нет, конечно. Мне ещё офицером стать надобно.

– Ну и гуляй тогда сам по городу, пока офицером не станешь.

Девушка убежала, а я рассмеялся и пошёл в собор постоять у иконы с изображением Иисуса Христа, а затем вернулся в Корпус.

Оказалось, что у моих товарищей дела шли более ровно и спокойно. Оба были благосклонно приняты в домах барышень, с которыми познакомились на балу. Их отцы были офицерами среднего звена, большого приданного дать не могли, так что нос от будущих офицеров не воротили. В принципе, Приходины встретили меня вполне благожелательно, так что тут я сам стал выпендриваться.

Быстро пролетели зимние каникулы, и учёба в новом семестре продолжилась. В конце января в Корпус приехал Приходин и вместе с Лангманом и нашей бандой вновь были проведены испытания дальномера.

– Отменно. Пиши свои задумки, а я подам рапорт, чтобы их рассмотрели и запустили в действие.

Месяц я трудился, разрисовывая конструкции и составляя описание, показав свои изыски Лангману, а тот Нагаеву и Приходину. Последний даже забрал один дальномер для представления прибора адмиралу. Кавторанг составил рапорт и записался на приём к вице-адмиралу Ростовцеву:

– Борис Борисыч, я с рапортом к вам. Считаю весьма важным дело сие.

– Показывай, что принёс, Иван Иваныч.

– Учится в морском корпусе гардемарин Михайлов.

– Знаю такого.

– Знаете?

– Да. И что он на сей раз совершил?

– Изобрёл прибор важный и идеи свои изложил на бумаге. Дальномер лично проверял – отличный прибор. Думаю, что и остальные его идеи заслуживают внимания.

– Давай посмотрим, что тут у тебя: орудийное противооткатное устройство, устройство для изменения угла наклона орудийного ствола, артиллерийская сталь и ядро с фугасной смесью.

– Вундеркинд какой-то, а дальномер давай испытаем.

Померив расстояния в коридоре и вдоль здания на улице, результаты оказались хорошими.

– Оставь мне расчёты. Я ещё почитаю, да покажу, кому следует. Иваныч, ты откуда Михайлова знаешь?

– Простите, Борис Борисыч, дочка на балу с ним познакомилась, понравился он ей. В начале января побывал у нас в гостях, да рассказал о своих идеях. А потом я в Корпус ездил, и поговорил предметно с его ротным.

– Получается, пристроил ты свою дочь?

– Нет, гардемарин с норовом оказался. Нет, чтобы радоваться, что будущее будет определено, так говорит, мол, пока сам не добьюсь в жизни статуса, жениться не собираюсь.

– Хм, действительно, с норовом.

Дома Борис Борисович рассказал о знакомстве своего подчинённого Приходина с гардемарином, отчего дочка фыркнула: «Так маменька как запретила мне с ним танцевать, он на танец какую-то высокую девицу ангажировал. Видать, это дочь твоего сослуживца и была».

Месяц адмирал собирался и, наконец, посмотрел чертежи и описание.

– Вроде толково, артиллерийская сталь. А наши мастера из чего тогда пушки делают? А бомбические мины уже есть у англичан и голландцев, но вещь интересная.

Собрав документы, направился к главному интенданту морского ведомства голландцу адмиралу Хогварду. Выслушав Ростовцева о необходимости провести расчёты и испытания новых прожектов, адмирал постучал пальцами по столу и произнёс:

– Дорогой Борис Борисович, как наши канониры стреляют?

– На глазок.

– Точно стреляют?

– Весьма.

– А вы хотите, чтобы мы тратили тысячи рублей на ненужный прибор. Говорите, что прожекты полезные? А кто их составил? Гардемарин-недоучка! И вы верите в этот бред, что он изобразил?! Спрячьте эти фантазии и забудьте, что поддались искушению. Всё самое лучшее в мире – английское и голландское. Вот у кого учиться надо. А то дожили – ныне юнцы российское оружие делать возжелали. Оставьте, адмирал, мне эти эскизы, посмотрю на досуге.

– Слушаюсь, господин адмирал.

Ростовцев передал бумаги и покинул кабинет. Хогвард взял сшив, разделил его на листы, порвал и выбросил в ведро для мусора.

Учебный год незаметно подходил к концу. Учился я отлично, тренировался и подрабатывал в мастерской. Уже несколько месяцев на мой счёт приходило не 20, а 30 рублей, да ещё 50 рублей на Новый год Нагаев презентовал. Траты были, но окромя костюма и пальто, совершенно незначительные. Так что за девять месяцев я скопил 280 рублей, что было немногим более двухмесячной зарплаты лейтенанта. Сходив в увольнительную, заказал у мастера-скорняка кожаный мяч, набитый конским волосом. В следующую увольнительную принёс его в Корпус и стал набивать ногами. Вначале к процессу подключились мои товарищи, а затем ребята из моего взвода. Я разделил игроков на команды по шесть человек, поставил ворота из камней, и в Российской империи начался первый футбольный матч. Все толкались, смеялись, а я забил первый гол.

– Кто придумал сие безобразие?

– Гардемарин Михайлов.

– Гардемарин, потрудитесь объяснить, что это такое?

– Господин директор, это спортивная английская игра, называемая «football».

– Чтобы окна в здании не разбили, иначе из карцера не выйдете.

С девицами у меня все затихло, никого из них я больше не видел, впрочем, как и с продвижением моих рацпредложений. Валентина по воскресеньям периодически заглядывала в кондитерскую в надежде снова случайно встретить меня. Маша несколько раз приходила поглядеть на наше училище, как-то увидев, что гардемарины гоняли мяч, при этом громко кричали и толкались. Но встречаться со мной никто из них не решался – девушка не должна навязываться первой.

В начале июня мы сдали экзамены, и перешли на следующий курс. А затем началась морская практика. Снова мы вышли на учебной шхуне, прошли по Неве и оказались на просторах Ладоги и Онеги. Была солнечная погода с крепким ветерком. Шхуна хорошо шла, и капитан судна каптри Шевченко отдал приказ ставить полные паруса. Мы полезли на реи добавить верхних парусов. Я стоял на нижней фока-марса рее, рядом был Медакин, надо мной на верхней марсе работал Савва, а ещё выше на фок-брам-рее ставил парус Васька Голицын.

Я развязал конец шкота, и парус заполоскался на ветру. Не давая ему трепыхаться, быстро закрепил нижнюю часть – всё, парус наполнился ветром. Непонятно зачем поднял голову и посмотрел наверх.

– А-а-а!

Вдруг надо мной раздался крик, а следом крик Саввы:

– Васька сорвался!

Мимо меня летел и орал Голицын. Я сам не понял, как успел схватить парня за болтающуюся руку. По инерции он потащил меня вниз, отчего я сорвался с перта, но второй рукой удержался за леер. Так мы и повисли метрах в шести над палубой – упадёшь, мало не покажется. Ко мне пулей, словно обезьяна по веткам, подбежал Медакин, свесился на леере и схватил Голицына за вторую руку. За ноги Васька поддержал Тропинин, стоящий на самой нижней и мощной фок-рее. Внизу матросы так же готовились поймать летуна.

Голицын успокоился и слез на палубу. К нему подбежал капитан.

– Голицын, ты как?

– Рука вспотела, вот и соскользнул. Испугался дюже. Вся жизнь перед глазами пролетела.

– Хованский, полезай наверх вместо Голицына ставить фок-бом-брамсель.

Гардемарин полез наверх ставить самый верхний и маленький парус. Когда полные паруса были поставлены, и мы спустились на палубу, капитан потрепал меня по волосам:

– Молодец, Михайлов, спасибо тебе.

– Рад стараться, вашвышбродь.

Ко мне подошёл Василий:

– Сашка, спасибо тебе, брат, спас меня. А ведь это я науськал Хому и Пятницкого тебе костюм чернилами облить.

– Я догадался, что это ты сделал.

– А чего драться не полез?

– Зачем? Костюм-то уже испорчен.

– Ты уж прости меня, брат Сашка. Как прибудем, я у маменьки денег испрошу и все тебе компенсирую.

– Это ты хорошо придумал, а то у меня, брат Васька, с деньгами не очень.

Парень расчувствовался, мы пожали руки и обнялись, похлопывая друг друга по спине и плечам. Друзьями мы не стали, слишком уж разные были характеры и образ жизни, но теперь общались по-доброму и козни друг против друга больше не чинили. А по возвращению из плавания Голицын отдал мне двести рублей и ещё раз извинился:

– Это много, Вась.

– Это мало, Саш, но это все, что выпросил себе на месяц.

А сейчас плавание продолжалось. Макарыч доложил Лангману, что проверять меня не надо, мол, парень разбирается даже в сложном в такелаже.

– Макарыч, ты присматривай за ним и, ежели парень ошибётся, по-тихому подскажи, что надо исправить. Не будем портить парню аттестат о практике.

– Слушаюсь, вашбродь, подскажу по-тихому!

Встали мы у острова Валаам, передав в мужской монастырь привезённую провизию. Народ гулял по острову, молился в монастырской церкви, а я стоял у могилок монахов. Затем пошёл бродить по острову. Ходил я и думал о своей жизни, о родных людях, которые появились у меня во всех реинкарнациях, и так мне стало тоскливо на душе, что задумал я завершить свой боевой путь. Нет, не умереть, а стать монахом.

Ко мне подошёл старец в чёрной рясе. Он положил мне руку на плечо и произнёс:

– Что, иномирец, устал путешествовать?

Я на автомате ответил:

– Устал, отче.

– Вот и я устал. Нашёл себе пристанище и живу в мире и душевном покое. А ты не сможешь так жить. Быть монахом – тяжёлый удел.

– Что же такое случилось, что ты, отче, такой выбор сделал?

– У каждого свой путь. Вот и я прошёл свой, а завершаю его, отстранившись от мирской суеты.

– Как звали тебя в миру?

– Очень давно звали меня Сашкой Королёвым.

– И меня звали так. Получается, что ты – это…

– Молчи! Душа приходит в этот мир, чтобы познать плотскую жизнь. Затем снова уходит на небо и снова возвращается на землю, чтобы исправить прошлые ошибки, познать новое и снова пройти весь отмерянный ей земной путь. Ты много кем побывал, поэтому, когда придёт время, ты завершишь свой путь служению Богу.

– Но я тут моряк!

– А кто тебе сказал, что ты прошёл все испытания? А вот я прошёл, поэтому пожил здесь и теперь ухожу туда. Просто захотелось увидеть себя со стороны и пожелать тебе, а значит и себе, удачи. Жизнь надо прожить ярко, а сюда прийти только тогда, когда будет, что вспоминать.

Он пошёл к монастырю, а передо мной появился ангел.

– Намёк понял?

– Понял, брат ангел. Рано мне ещё сюда.

– Рано, брат Сашка. Дыши полной грудью, а покой тебя сам найдёт, когда придёт твой черёд.

Я вздохнул, моргнул и никого не увидел, проговорив:

– Надо же, почудилось такое!

Тут раздались голоса приятелей:

– Сашка, вот ты где! Пойдём в церковь, свечки поставим во здравие, да предков помянем.

– Пойдём, парни!

А затем снова наши дни были наполнены практикой морского учебного похода: побудки, палубные уборки, дневные и ночные вахты, к которым нас стали привлекать, управление штурвалом и штурманские задания. Через месяц мы вернулись в Петербург, и сразу ушли на каникулы.

Как-то июньским днём Маша поинтересовалась у отца:

– Папа, а отчего гардемаринов не видно в корпусе?

– Так у них плавание учебное.

– Понятно.

– Дочка, с каких это пор тебя стал интересовать Морской корпус?

– И вовсе он меня не интересует. Как-то проходила мимо, а они там круглый шар гоняют, кричат, смеются и бьют по нему ногами. А ныне шла, так тишина полная.

– Ну, у тебя же есть там знакомец. Вот и поинтересуйся, чего они бегают.

– Вот ещё, буду я интересоваться мальчишескими глупостями.

– Как знаешь.

Дочка ушла, а адмирал обратился к супруге:

– Не хочет забывать Михайлова. Видать, запал парень в душу.

– Он, конечно, парень видный, только жаль, что не сын адмирала.

– Мы же с тобой поженились, когда я сам лейтенантом был. Что ты так в эти условности упёрлась?

– Да не упёрлась я. Просто хочу, чтобы дочка ни в чем не нуждалась. Мы-то с тобой не шибко шиковали, когда сами были молодыми.

– Да и сейчас не шикуем, если сравнивать с Голицыным.

– Ты сравнил.

– Так чем он плох для Марии? А, все равно не получится.

– Чего?

– Он имеет принципы не жениться на дочках более высокопоставленных особ.

– Тогда ему только крестьянка подойдёт.

– Может и подойдёт.

Деньги у меня теперь были, отчего я решил сменить обстановку. Собравшись с друзьями, кто не поехал домой, объявил им:

– Мужики, надоело тут куковать. Решил пойти в поход, посмотреть города русские.

– И куда собрался?

– В Ревель, думаю.

– Очень русский город. Чего это ты среди чухонцев забыл?

– Ну да, Таллинн не очень русский. Тогда на Псков поглазею.

– А там что интересного?

– Крепость старая есть и так… Главное, до него 200 вёрст, пешком за каникулы обернусь.

– И охота тебе ноги топтать, чтобы на крепость поглядеть? Орешек видел же? К Выборгу сходи, всё ближе будет.

– На Чёрное море охота, но шибко далеко оно, не успею обернуться. Уговорили, пойду в лесах поживу отшельником. Ягод пособираю, грибочков, рыбку половлю.

– Тоже придумал, прямо, как крестьянин какой.

– Зато ближе к природе. Вы как?

– Нет, Сашка, мы на казённом обеспечении останемся.

Я написал рапорт, чтобы меня отпустили на каникулы, с формулировкой «в целях путешествия по стране для изучения её флоры и фауны».

Меня вызвал Лангман:

– Михайлов, ты что, белены объелся? Какое изучение флоры и фауны! А коли сгинешь в лесах, пока её изучать будешь?

– Так на побывку мне некуда ехать, а в Корпусе сидеть надоело. Хочу просто пожить месяц свободным человеком.

– Перепиши рапорт, что едешь на побывку к дальним родственникам в… Ты из каких мест будешь?

– Не знаю, то есть отцовская деревня под Стрельной была, да продали её за долги.

– Вот туда и едешь.

Я собрал вещмешок, на городском рынке купил простенькую одежду и обувь, чтобы не портить казённую, и походный набор: нож, топорик, сковороду, котелок, кружку, флягу, льняной мешок, большой серебряный крест на серебряной цепочке для дезинфекции речной воды, пару одеял и верёвок, рыболовные снасти, спички, соль и прочее. В оружейном магазине взял арбалет с десятком стрел. Все-таки места были дикие, мало ли кто там из хищных зверей бродит. В кожаный мешочек положил свой отпускной документ и пятьдесят рублей ассигнациями.

В последний понедельник июля вышел за ворота училища и пешком отправился к Ладожскому озеру, чтобы пожить отшельником на его берегу. Сразу переправиться на северный берег Невы, чтобы идти более дикими местами. Так я и брёл, а чтобы скоротать время, вспоминал факты из эпохи Елизаветы Петровны. Не мог не вспомнить русского генералиссимуса Александра Васильевича Суворова, который сейчас учился в Сухопутном шляхетском корпусе. А вот второй великий военный этой поры Фёдор Ушаков сейчас очень маленький и поступит в Морской кадетский корпус только в 1761 году.

Глава 4. Деревенские каникулы

Я думал, что Пётр I строил Питер в глухомани на болотах, однако, оказалось, что берега Невы густо заселены. На месте столицы и в её окрестностях на официальных карте было отмечено больше трёхсот деревень, в которых в общей сложности проживало несколько десятков тысяч жителей. А ещё были более дальние деревни, стоящие вдоль Невы в сторону озёр, а так же по направлению к Москве и Выборгу. Я топал по оживлённой дороге – меня обгоняли всадники, либо я догонял медленно катящиеся крестьянские повозки. Через три дня решил, что забрёл достаточно далеко и уже можно найти тихое рыбное место на ближайшем притоке Невы.

Встретив очередную водную преграду, свернул и отправился вдоль неё. Дойдя до поросших мхом валунов древнего кряжа, подобрал местечко, защищённое камнями от ветра, нарубил жердей, веток и еловых лап, надрал лыка. Уложив еловые ветви в естественное углубление, поверх накрыл одеялом, сделав себе лёжку. Вторым одеялом буду укрываться. Вокруг «кровати» установил срубленные жерди, связав их вымоченным в воде лыком, сверху из жердей выложил крышу, которую накрыл еловыми лапами. Затем нарезал на ближайшем лугу высокой травы и разложил на солнце просохнуть. Это сено добавлю в яму и сделаю подушку. Всё! Место отдыха с простым навесом от дождя было готово. Ещё я достал адское зелье из трав против комаров, приготовленное ещё в Корпусе, обмазался и завалился спать.

Так началась моя Робинзонада, которая должна была продлиться три недели. Август – месяц сбора лесных ягод и грибов. Так что поутру я рыбачил, ловя рыбку на один день, собирал грибочки, всё жаря на чугунной сковороде с солью и душицей, которую по импортному называют «орегано». Затем отсыпался, после чего обходил полянки в поисках полезных трав, северного мха – «ягеля» и лишайников на деревьях. Их я собирал или счищал с коры деревьев ножиком, складывая в тряпочные мешочки.

В одном из таких походов вышел к деревне, расположенной в полудне хода от моей лёжки. Соваться в неё я не стал по определённой причине, но из-за кустов поглядел, как молодой помещик лично порол розгами голых девок – выложил в ряд человек пять, и машет хворостинами. Девки визжат, он смеётся, а вокруг понуро стоят бабы и мужики.

Проведя экзекуцию, выбрал какую-то девицу, которая пошла с ним в его усадьбу, а я произнёс:

– Вот же садист! У девчонки попа горит, а он сексом заниматься возжелал. Помещик – хозяин жизни. И деревня-то убогая всего в двадцать зачуханных дворов, а все равно – хозяин! Захочет – запорет насмерть, захочет – продаст семью раздельно по одному человеку разным хозяевам, захочет – на каторгу без суда отправит. Оказавшись у власти пришлые немцы сделали себе такие привилегии, а подчинившиеся им отчественные родовитые бояре к своему удовольствию приняли эти изменения в укладе жизни русского общества. Сколько самодуров среди них – не счесть.

После просмотра «кина» желание купить хлеба у них пропало, и вообще передумал попадаться жителям на глаза. Дня через два снова направился в сторону деревни в поисках лекарственных трав. Сидя за стволом дерева, шкрябал потихоньку зелено-сине-жёлтую пармелию, когда услышал, что кто-то ломится по лесу. Раздались крики мужиков:

– Держи её!

– Куда она делась?

– Вон бежит, догоняй.

Я прижался к окружённому высокой травой стволу дерева, чтобы со стороны меня не было видно. Иногда оглядываясь, в мою сторону бежала девушка, а следом, перекрикиваясь, её преследовали трое мужиков. Про себя я подумал: «Если будет бежать, не убежит. Мужики все равно догонят. Тут прятаться надо».

Девушка обежала густые кусты черёмухи и дикой малины, скрывшись от преследователей, и летела в мою сторону. Когда она добежала до моего дерева, я вышел из-за него и, схватив девицу за сарафан, завалил в траву, сразу зажав ей рот рукой.

– Тихо лежи! Авось, не найдут.

Мы лежали в траве за деревом, наблюдая за преследователями. Они окружили кусты, долго шебуршили там руками, раздвигая ветви.

– Прохор, говорю, она дальше побежала.

– Так не видно и не слышно девку. Здесь должна спрятаться.

Мужики пошли дальше в нашу сторону.

Я подумал, что если они увидят примятую траву, найдут нас. Однако они сместились чуть в сторону и прошли мимо нашего дерева метрах в десяти, уходя дальше в лес.

– Как тебя, фея леса, зовут? Уходить отсель надо, иначе возвращаясь, могут на нас наткнуться.

– А куда пойдём?

– Назад к деревне, а потом свернём в сторону.

– А ты кто такой?

– Потом расскажу, пошли.

Мы поднялись и быстро пошли в сторону деревни, прикрывшись от преследователей этим же массивом черёмухи, а потом стали забирать к Неве. Отойдя километров на пять, вышли на лесную дорогу и направились искать мою лёжку.

– Отвечай: как зовут, чего бегаешь, сколько лет, крепостная, семья есть?

Завалив девушку вопросами, прекратил её слёзоизвержение, потому как, когда опасность отступила, девушка шла и рыдала. Всхлипывая, она стала рассказывать о себе:

– Полиной зовут. Есть семья, да я старшая дочь. 17 годков стукнуло. Барин надоел совсем, сил уж нет, выпорет и в кровать тащит. А если не слушаешься, может своим холопам отдать позабавиться. Сейчас меня точно отдаст.

– Романтика.

– Чего?

– Говорю, жизнь у вас в деревне интересная.

– Не вернусь назад.

– Как это? Ты же крепостная, поймают, ещё хуже будет! Хотя, куда уж хуже? И на каторге люди живут.

– Не знаю, что делать. Утоплюсь.

– Погоди топиться. Тут вопрос кардинально решать надо, а пока поживёшь у меня.

– А ты кто?

– Миклухо-Маклай я, путешественник.

– Имя у тебя чудное.

– Это фамилия, а зовут Александром.

Часа через три мы дошли к моей лёжке. Я поймал пару судаков, потом развёл костёр, девушка зажарила их с грибами да свежими ягодами, и мы вместе поужинали. Умаявшись, девушка и я улеглись на лежанку, укрылись одеялом, подложили под голову сделанный мной топчан с сеном и, прижавшись друг к другу, попытались заснуть. Ночи-то тут не южные, прохладные.

Вначале я собирался просто поспать, но тепло молодого девичьего тела, запах феромонов, да ещё она никак не могла спокойно улечься на импровизированном ложе, сподвигли меня повернуться к ней лицом и обнять девушку. Она немного поёрзала об меня попкой, укладываясь поудобнее. В итоге дело кончилось тем, что я задрал ей сарафан и принялся ласкать девичьи прелести. Разогревшись, очень близко познакомился со своей первой женщиной в этом мире. Я резво скакал на ней, затем медленно отдыхал и снова скакал. А вот после бурного секса мы очень быстро уснули.

Утром я проснулся, умылся в реке, сделал обязательную зарядку, а затем уселся ловить нам завтрак. Девица проснулась, но лежала, наблюдая за мной:

– Ты, сильный. А зачем отжимаешься от камней, да прыгаешь, аки козёл?

– Чтобы быть ещё сильнее. Давай, вставай, завтрак готовить будем. Потом поможешь мне травы лечебные собирать.

– Ты травник?

– Есть немного.

После завтрака мы отдохнули ещё, а затем… А затем я услышал далёкий лай.

– У твоего барина собаки есть?

– Есть, он охотиться любит.

– Плохо, сворачиваем лагерь. Бежать пора.

– А что случилось?

– Собаки лают.

– Ой, беда! Поймают нас и выдерут.

– Вообще-то выдерут не нас, а тебя. Ничего, не переживай, решим вопрос с собаками.

Я быстро собрал своё имущество в перешитый из вещмешка рюкзак, сверху приторочил одеяла и подушку, вытащил арбалет, и мы потопали в сторону деревни, желая обойти преследователей по кругу, чтобы быть у них за спиной.

Откровенно говоря, я не знал, что делать с девушкой. Она крепостная и за её укрывательство мне так же «светил» срок. С другой стороны у меня не было своего жилища, где можно было схоронить девицу. Если поселить её в городе, сняв комнатку, то ей всё равно пришлось бы регистрироваться у городового, а и при приёме на работу могли потребовать документ, что она не беглая, а свободная крестьянка. Такого документа у неё не было. Мы шли, заходя в ручьи в одном месте, а выходя выше или ниже по течению, чтобы сбить след. Но собаки были охотничьи, и след брать умели. Так что их лай я слышал все ближе.

Собаки надрывались, бегая вокруг лёжки, а пяток человек стояли и рассматривали сооружение.

– Это что за лёжка такая?

– Видать, барин, она охотника встретила, вон он девицу к себе и привёл.

– Запорю обоих! Мою собственность топтать, когда она от меня сбежала! Айда дальше. Угольки недавно водой залиты, зола ещё мокрая, так что скоро догоним.

Лай стал отдаляться. Мы шли быстро, а охотники подутомились – всё же с раннего утра на ногах. По пути мы обсуждали, что делать:

– Сейчас охотники отдыхают. Но пока у них собаки, покоя нам не будет. Иди к Неве, затем налево вдоль берега, спрячься и жди меня. Ежели не вернусь через сутки, делай, что хочешь.

– А ты куда?

– К собачкам в гости.

Я пошёл навстречу гоп-компании поисковиков. Основные деревни вдоль морского пути по Неве стоят, а шаг влево или вправо – бурелом и царство мишек. Правда, я пока их не видел, но то, что они вместе с волками сюда захаживали, было неоспоримо. Через пару часов я снова услышал лай совсем рядом. Охотники отдохнули, и собаки вновь встали на след. Появилась одна собака, которую на поводке вёл мужичок, затем другая, ведомая вторым ловчим. Стоя за деревом, я наложил стрелу в ложе арбалета, взвёл его и отправил в голову первой собаки. Раздался визг, собака подпрыгнула в конвульсиях и упала замертво. Я выпустил следующую стрелу, попав второй собаке в шею – тоже труп. А затем, петляя, побежал в лес.

– Вон он, охотник!

– Поймать, убить!

Мужик заряжал мушкет, дабы выстрелить, да куда ему в лесу попасть в человека за сотню, а то и больше метров. Выстрел всё же грянул. Я же зафиксировал мысль: «Отлично, охота на человека началась. Они сделали первый шаг, теперь пусть не обижаются».

Мужики переговаривались:

– Барин, собак нет, не поймаем его.

– А что делать, Прохор?

– Надобно в деревню возвращаться быстрее, свору брать, тогда быстро девку найдём. Теперь такой круг делать не придётся, он к Неве идёт и девицу туда тащит. На дорогу выйдем, там её след отыщется.

Девушка услышала далёкий выстрел. Собственно, он-то был километров за пять от места, где она спряталась: «Неужто убили господина Александра? Нет, не может быть. Бежать? Нет, буду ждать его двое суток».

Отряд двинулся в свою деревню, а я потопал следом. Через пару часов мы дошли к деревне, где барин с Прохором уселся на лошадей, а пяток приближенных подручных из жителей деревни, взяв пяток собак, отправились по дороге в сторону Невы.

Я шёл за группой, не зная, что предпринять. Вдруг собаки залаяли и рванули вперёд. Получилось, что они почуяли утренний след. Отряд по дороге, а я позади них по лесочку, топали в сторону реки. Потом часть собак порывалась бежать в лес, а другая вела вперёд. Значит, они дошли до нашего позавчерашнего входа в лес, но в итоге все пошли по дороге. Найдут ведь девчонку. И нашли.

Я смотрел на события, прячась за деревьями и аккуратно сближаясь с группой людей.

Барин долго разорялся, а затем соскочил с лошади и врезал девушке по лицу. Она упала, а Прохор по указке барина стал хлестать её плетью. Девушка сжалась в комочек, лёжа на земле перед здоровыми мужиками. Прохор замахнулся плетью ещё раз. Щёлкнула тетива и мужик завалился на девушку, прикрыв её собой. У него в шее торчала арбалетная стрела. Никто не понял, что произошло, а затем барин наклонился к лежащему, отчего вторая стрела воткнулась в лицо стоящему позади собачнику. Второй держащий половину собак мужик стал креститься:

– Святы милостивый! Барин, человечья кровь пролилась. Убивают нас!

Барин вскочил, выхватил пистоль и стал его заряжать. Ему в грудь прилетела новая стрела.

– Ай, больно! Оська, Микитка, помогайте мне взобраться. Биток, стреляй в него.

– Где охотник?

– Вон, за деревом прячется!

Мне, чтобы выстрелить, пришлось выйти из-за ствола. Очередной стрелой попал усевшемуся на лошадь барину в спину – с тридцати метров я не промахнулся.

В это время один заряжал мушкет, другой держал всех собак, а двое пошли на меня с топорами.

– Ты того, паря, не балуй!

Я выхватил нож и метнул его в ближнего мужика, попав тому в живот. Мужик согнулся, а его молодой напарник решил податься в бега. Он бросил в меня топор, развернулся и побежал. Я отошёл от неумело брошенного топора, выхватил из-за пояса свой, метнул его и попал в спину – не жилец.

В это время мушкетёр зарядил свою аркебузу, и бахнул в мою сторону. Я зашёл за толстое дерево, отчего дробина пролетела мимо. Пока холоп снова заряжал мушкет, я перезарядил арбалет и вогнал стрелу в лицо незадачливому стрелку. Немолодой собачник стоял передо мной, опустив руки, на коротком поводке удерживая шестерых псов:

– Помилуй, человече.

– А когда девок по кругу пускали, миловать не хотели их?

– То молодые пускали, а я псарь. Семья имеется, дети.

Тут из-под Прохора вылезла Полина и подошла к отцу:

– Тятя, что ж будет теперь?

– Потерпела бы, глупенькая, и ничего бы этого не было.

– Это твой отец?

– Да, господин Миклухо-Маклай, это мой тятя.

– Тогда план меняется. Тятя, помогай занести мертвецов в лес.

Вместе с мужиком мы быстро затянули трупы в лес, а кто был не труп, с помощью ножика я это дело исправил. Затем стали обсуждать, что папе с дочкой рассказывать в деревне. Скорее всего, приедет дознаватель и будет въедливо всё расспрашивать.

Решили, что, убегая, девка встретила разбойника, который заманил её к себе в логово. Услышав лай собак, он стал убегать и повёл девушку за собой. Девушка должна была описать меня следующими словами: "Разбойник был взрослым человеком с бородой и усами, ничем не отличаясь от любого крестьянина. Бандит поджидал своих подельников, ушедших на разведку в село Онегино. Из оружия у него был нож, рогатина, топор и лук. Больше я ничего не видела, потому что он связал мне руки и ноги и бросил в кустах, чтобы не мешалась".

Затем рассказывать должен был мужик: «По пути на барина напали бандиты, постреляли охрану и ограбили. Сам он отстал, потому что прихватило живот. Но сражение издалека он видел. Нападавших было несколько человек, но узнать их не сможет, потому, как он спрятался слишком далеко. Увидев, что отряд барина побили, через лес бросился назад в деревню».

Затем мы порепетировали на местности, где это произошло, и как всё было в натуре. Определившись с легендой, я связал девицу и уложил на травку в придорожные кусты. Связанная по рукам и ногам она должна была выползти на дорогу перед какими-нибудь крестьянами или курьером. Мужик с собаками вернётся в деревню, а девицу пусть найдут крестьяне.

После этого я обобрал барина и остальных убитых помощников, чтобы изобразить ограбление.

– Я бы вам вещи отдал, да нельзя. Мне они тоже не нужны – улика, так что выброшу их где-нибудь в реке, а лошадей продам в городе. Федот, возьми эти деньги. Тут рубликов десять будет. Что же, граждане крестьяне, прощевайте! Главное, показания не меняйте – следователь ничего не докажет, если вы сами не расскажите правду.

Девушка всхлипнула и спросила:

– Господин Александр, увижу ли я тебя когда-нибудь?

– Не знаю, Полина. Скоро все успокоится, и жизнь вернётся в свою колею. Выходи замуж, рожай детей и живи счастливой крестьянской жизнью. Может, я помог вам с барином, а может, сделал вашу жизнь ещё тяжелее. Кто знает, каким окажется новый хозяин. Через год я стану офицером и куда меня забросит судьба – даже не ведаю. Но обещаю, что приеду поглядеть на ваше житье-бытье.

Я связал лошадей за поводья парой, уселся на первую и потрусил в Петербург. Мужик побрёл домой, собаки радостно бежали рядом, а дочка должна была полежать часа два и начинать спектакль своего спасения. Я же ехал и посмеивался: «Отлично отдохнул, как говорится, на полный «all inclusive» приключений». Когда вернулся в столицу, в Корпус не поехал, а снял номер в гостинице, прожив последние дни августа в своё удовольствие.

Гуляя по Питеру, оказался возле здания Российской академии наук и художеств. Если я не ошибался, сейчас в ней работал великий русский учёный, профессор химии и первый русский академик в области естествознания Михаил Васильевич Ломоносов. Сказав дежурному, что я слушатель у Ломоносова, получил разрешение пройти к нему в лабораторию, где профессор читал лекции и проводил практические работы по изготовлению цветных стёкол и смальты, а также химическому анализу руд. Последнее меня интересовало больше всего.

Учебных занятий ещё не было, но работа в лаборатории кипела. За лабораторным стендом стоял могучий мужчина лет сорока пяти, окружённый адъюнктами и лаборантами. В колбах и пробирках что-то смешивалось, грелось на огне, шипело и булькало. Иногда из них в воздух вылетали брызги или выходил неприятный запах, например, пахло тухлыми яйцами, значит, выделился сероводород.

Я подошёл поближе, разглядев, чем конкретно занимался профессор с помощниками. А занимался народ исследованием ржавчины на металле. Моя тень, даваемая горящими свечами, упала на рабочий стол, отчего профессор поднял глаза и наорал на меня, дабы я смотрел, куда надобно встать, чтобы не заслонять свет. Я извинился и произнёс:

– Чего тут смотреть? Окись получается при реакции кислорода с железом, а катализатором действия является вода. Покройте железо краской, а лучше иным металлом, например, цинком или хромом, кажется, учёная братия сейчас его молибденом называет, и оно практически не будет ржаветь. Химия, батенька, однако!

– ты кто таков, что так дерзок со мной! И как можно покрыть железо цинком?

– Хм, как? Для этого надобно гальванизировать его, то есть поместить в кислотный раствор цинк с железом и подать ток. Это уже к вопросу об электричестве. Вроде бы вы им тоже занимаетесь, господин Ломоносов?

Тут зашумели помощники.

– Как ты смеешь самому профессору советовать, неуч!

– А ну цыц, бестолочи! Говори юноша, что ещё хотел сказать ещё?

– Михаил Васильевич, вот вы занимаетесь исследованием руд. Эти руды могут контактировать друг с другом. Гальванизация – это вопрос будущего, а сейчас можно сделать очень хорошее железо, которое назовём сталью. Есть пропорции, найденные древними мастерами, как из дрянного железа сделать отличную сталь. Ржаветь она будет, но её можно ковать, лить, она будет пластичной или очень твёрдой, в общем, в зависимости от добавок иметь разные достоинства и недостатки. Я предлагаю вам рассмотреть рецепт отличной оружейной стали, до которой нынешнему английскому железу, как до Луны раком.

– Поведай же нам рецепт древних мастеров.

– Извольте. Эта сталь имеет около 1% сибирского красного свинца (хрома), который вы изучаете, а также…

Затем перечислил доли других добавок: молибдена, углерода, марганца, кремния, фосфора и серы, завершив монолог словами:

– А все остальные 94,25% остаются чугуну. Можно использовать не 0,4, а 0,5 провента углерода, тогда сталь станет более жёсткой и тяжёлой в обработке. У вас есть тигельная печь, поэкспериментируйте с названными добавками при выплавке, затем проведите процесс закалки и отпуска, после чего исследуйте параметры полученного продукта. Эта сталь будет полезна не только нашим оружейникам, но и в быту.

Ломоносов записал состав, произнеся:

– Проверю. Как тебя найти, юноша?

– Гардемарин морского шляхетского корпуса Александр Михайлов.

– Жду тебя завтра в 10 утра – поговорим об электричестве. О нём-то откуда знаешь? Тоже из трактата древних мудрецов?

– Почти, господин профессор.

Я ушёл, надеясь, что Ломоносов проведёт исследование артиллерийской стали марки «4140», используемой с начала 20-го века. И если у него получится выплавить такую сталь, то она будет на порядок лучше и надёжнее иностранной. В отличие от меня, у Василича есть авторитет, материальная база и помощники, поэтому он сможет что-то сделать.

Ломоносов же отдавал распоряжения:

– На сегодня работа окончена. Барков, завтра надо найти эти элементы. Будем варить сталь.

– Вы ему верите?

– Не знаю, адъюнкт Румовский, но такое ощущение, будто он знает, о чём говорит. Надо проверить. Надеюсь, он завтра пожалует, вот и поучаствует в деле.

Весь вечер у Ломоносова из головы не выходил непонятный юноша. Он так легко говорил о гальванизации железа цинком, об окислении, об электричестве, в конце концов, словно это он профессор, а Ломоносов его ученик.

Я тоже решал, что делать. Мне хотелось побыть рядом с этим гением науки, но было неловко отбирать эти открытия у изобретателей будущего. И всё же решил, что техническому прогрессу быть. Ныне кузнецы делали оружие по рецепту дамасской стали, но предложенная мной сталь для оружейных стволов была лучше. Придя в лабораторию на следующий день, стал постоянным участником новых экспериментов. Неожиданно для себя познакомился со знаменитым пародистом Иваном Барковым, пишущим весёлые пародии и эпиграммы на стихи современных «пиитов», включая самого Ломоносова. Он имел должность адъюнкта, то есть являлся "учёным секретарём" профессора, но при этом конкретным выпивохой.

Через неделю, собрав названные мной компоненты, включая древесный уголь, в кузнице при Академии мы провели первую плавку. Там работали мастера кузнечного дела. Я же подсказал им, как эту сталь надо правильно закаливать и отпускать в холодной воде. Кузнец общался с профессором:

– Хм, Михайло Васильевич, очень интересный металл получается.

– Хорошо куётся?

– Весьма. Теперь надо единорог проковать, да проверить ствол на прочность.

Завершив со сталью, приступили к электричеству, обсуждая такие понятия электротехники, как сопротивление, ёмкость и индуктивность.

В это же время состоялось моё знакомство с эпохальной фигурой в русском меценатстве этого периода. Ломоносов готовил проект открытия Московского университета, поэтому к нему по этим делам зашёл очень важный государственный деятель и покровитель науки. Звали его Иван Иванович Шувалов. Любимый фаворит императрицы Елизаветы Петровны ныне имел очень большое влияние при дворе. С середины 1750-х годов власть Ивана Шувалова распространялась на все области государственного управления, что оказало заметное влияние на внутреннюю и внешнюю политику страны. Понимая важность образования, он оказывал покровительство учёным, писателям и художникам, в том числе Ломоносову. Но его огромной заслугой перед российской наукой было то, что он сумел убедить в важности её развития императрицу Елизавету Петровну, а это означало государственное финансирование. На вид ему было лет 30, но мыслил он весьма масштабно. В высшем свете его называли «министром новорождённого русского просвещения». Ломоносов представил меня Шувалову, как юного самородка-самоучку.

Так же благодаря Ломоносову я имел честь познакомиться с гением математики Леонардом Эйлером. Этого учёного я не мог сразить математическими откровениями, разве что предложить интегральные вычисления, до которых он так и не дойдёт, остановившись на дифференциалах. Однако не стал этого делать, потому что сам помнил их весьма слабо. А затем у меня закончились каникулы, и я вернулся в Корпус.

Снова моя жизнь приобрела определённые военным распорядком рамки. Мне дали возможность самостоятельно изучить курс управления, так что свободного времени у меня совсем не осталось. Когда изучал лекционный курс и выполнял практические работы, сдавал данный предмет комиссии преподавателей, получая зачётные оценки. А ещё вместе с Самсоном и Сержем пришлось подтягивать наших отстающих друзей. Иногда долгими зимними ночами, нет-нет, да вспоминались крестьянская девушка Поля, капитанша Валя и адмиральша Маша.

Дело шло к новогоднему балу, однако мне совершенно не хотелось на него идти. Может быть, я боялся встречи с этими девицами, которым ничего предложить не мог и не хотел, а морочить голову не желал. С другой стороны мне нравилась Маша, но и Валентина была вполне миловидной девушкой. Если адмиральша выделывалась, то Валя вела себя вполне адекватно, дав понять, что с удовольствием выйдет за меня замуж. Может, не мудрить, а завести семью, наштамповать детишек и спокойно делать карьеру флотского офицера на Балтике? Её папа не великий чин в адмиралтействе, но тем оно и лучше – меньше будет права качать, вмешиваясь в нашу семейную жизнь.

Затем я встряхивал головой, сообщая себе, что совсем сбрендил на старости лет, ведь впереди у меня была целая жизнь. К тому же вдруг мне встретится та самая, а я уже женат. Чем-то такие мысли напомнили мне жизненную философию Дон Жуана. Вспомнив его, подумал: «Нормально мужик жил, как перчатки меняя девиц и замужних дам. Учитывая, что его прототип был испанский идальго, по-испански его имя звучало бы дон Хуан, а по-португальски – дон Жуан». Ломоносов также не проявлялся. Я дал ему некоторые знания из будущего, и теперь он желал во всём разобраться и проверить лично. Правильно, учёный должен дойти до всего самостоятельно.

Народ же, наоборот, был на подъёме. Через полгода практически вся рота должна была выйти на волю, лишь некоторые гардемарины желали осилить третий курс управления, а кто-то задержится на второй год по причине неуспеваемости. Поэтому большинство готовилось стать быстрее офицерами. И первое, что они с упоением делали, это осваивали морскую походку – «… у них походочка, что в море лодочка…». Теперь будущие лейтенанты двигались, словно скользили по полу, при этом небрежно покачивая корпусом, а не попой, как ходят модели. На лице так же вырабатывалось выражение лёгкой безразличности и высокомерия – ныне я – военная элита, целый морской лейтенант.

Я не страдал вырабатыванием аристократичной морской походки, а ходил быстро и целеустремлённо, как мне было удобно. При этом мой фейс выражал присущую мне доброжелательность, а не гримасу утончённого высокомерия. Перед вечерней поверкой зачитали список гардемаринов, кто пойдёт на бал. Я оказался в этом списке под первым номером. Подойдя к Лангману, попросил заменить меня Лобовым:

– Александр, ты что? Это же твой последний бал в Адмиралтействе! Если не станешь большим начальником, больше туда не попадёшь!

– Чего я там не видел? И жениться я не желаю. Может, Лоб встретит свою суженую. Прошу только дать мне увольнительную на этот день. Хочу погулять по городу, мозги от учёбы проветрить.

– Ну, ты даёшь, Михайлов. Ладно, испрошу разрешения у начальника корпуса – всё же неположенный день для увольнительных.

Выбранный народ празднично балагурил, а оставшиеся в казарме молча завидовали, весело напутствуя счастливчиков. Я же оделся в свой многострадальный костюм и пальто, из которых почти вырос, вытянувшись за год на десять сантиметров и хорошо раздавшись в плечах – слишком хорошо кушал казённые харчи. Ежели бы шил костюм впритык – точно не влез бы в него. А так стал чуть маловат, зато по моде, так что носить можно. Выйдя вместе с народом на улицу, зашагал в сторону Старого Невского, а коллектив отправился к Неве.

В Адмиралтействе снова был праздник: лилось шампанское, летели конфетти, бахал фейерверк, а пары кружились в танцах. Мария стояла в зале, кого-то высматривая. Прошёл год и она повзрослела, немного вытянулась и похорошела. Вскоре увидела вошедших в зал гардемаринов. Вот и товарищи, с кем в прошлый раз был Сашка. Вот только вместо него сегодня в их компании пришёл другой парень. А вечером начались танцы. В зал вошла Валентина и подошла к стене, встав недалеко от знакомых ей гардемаринов. Почему-то в обеденном зале она не увидела Александра.

Начались танцы и парни приглашали знакомых им девушек. После нескольких танцев она решилась подойти к невысокому пареньку, беседующему с какой-то девицей.

– Гардемарин, а вы не знаете Михайлова?

– Отчего же не знаю? Это мой товарищ, только он отказался идти.

– Почему?

– Сказал, что смысла нет.

– Благодарю вас…

Глаза Валентины вспыхнули и тут же погасли. Похоже, придётся ей искать другую партию. Маша отошла к стене, а затем решила выйти из зала. Заиграла музыка и к ней подскочил лейтенант:

– Сударыня, прошу вас на танец.

– Я не танцую.

– Как же так, сударыня, праздник ведь!

– А, впрочем, пойдёмте.

Валя так и простояла у стенки, а дочь вице-адмирала довольно часто приглашали на танцы.

Я же шёл по городу, полной грудью вдыхая морозный воздух. Хотелось зайти в Александро-Невскую лавру, постоять под её куполом, мысленно представив своего небесного покровителя Александра Невского. Времени было пять вечера, так что по проезжей части часто пролетали украшенные бубенцами и лентами кареты, сани городских богатеев и рядовых извозчиков, а мимо спешили домой идущие с работы служащие. Я подходил к собору, когда меня обогнала процессия из нескольких карет, за которыми скакали кавалергарды из лейб-гвардии. Процессия остановилась возле Лавры, из карет стали выходить гомонящие и смеющиеся люди, а всадники спешились, окружив богатеев.

Когда я дошёл к воротам, весёлая процессия уже прошла через двор и неторопливо входила в собор. Я ускорился и пристроился в её хвосте. Собор был полон пришедших на вечернюю службу людей, которые быстро рассосались по углам, освободив место вошедшим. Поскольку я вошёл с этой компанией, то оказался в их группе. Среди высокородных гостей чуть впереди увидел императрицу. Я засмотрелся на неё, на что меня встряхнули, и я услышал вопрос лейб-гвардейца:

– Чего глаза вылупил? Матушку-императрицу не видел?»

Меня это разозлило, поэтому я громко ответил:

– На императрицу глаза не вылупляют, а смотрят с почтением и радостью. Да, я впервые вижу Елизавету Петровну!

На меня стали оглядываться люди из окружения, а затем и сама императрица, произнеся:

– Прелестно! Господа, послушайте, какое сей юноша имеет понимание. Как зовут молодого человека?

– Гардемарин Морского корпуса Александр Михайлов, ваше императорское величество.

– Отменно!

– Служу вам и России.

– Сие похвально, служи с честью.

Народ одобрительно пошумел, я щёлкнул каблуками, вытянувшись по стойке смирно, после чего царедворцы во главе императрицей потеряли ко мне интерес и отвернулись. Рядом с императрицей стоял не кто иной, как её фаворит Иван Шувалов.

– Лиза, а ведь я знаю этого юношу. Его очень Ломоносов хвалил и мне представил.

– Забавный юноша. Ежели полезен, так приставь к делу.

Зато гвардеец после того, как императрица отвернулась, схватил меня за шкирку и отправил к дверям со словами: «Будут меня всякие сопляки учить. Пшёл вон отсюда!»

Чтобы не шуметь в церкви, я вышел, а затем спокойно зашёл с другими прихожанами, притиснулся к стене и отстоял праздничную службу. По её завершению императрица со свитой, другие прихожане и я приобщились к таинству миропомазания, после чего царственная процессия вышла, не обратив на меня внимания. Эх, жаль, не удалось пролезть на тёплое местечко подле власть имущих. Ну и хрен с ними! 25 января открывался Московский университет, было куча организационной работы, так что ни Ломоносову, который уехал в Москву, ни тем более Шувалову до меня не было никаких дел.

Возвращаясь в Корпус, заглянул в ресторацию. Там гулял служивый и военный народ. На сцене пели романсы, играла весёлая музыка, звучал гул празднующей толпы. Места мне не нашлось, поэтому зашёл в трактир попроще, где наелся натуральной пищи и поболтал с соседями по столику. Посидев часик, расплатился, вышел на улицу и продолжил свой променад. Нагулявшись по вечернему Петербургу, перед поверкой вернулся в казарму.

Поздно вечером после бала заявились довольные гуляки. Самсон рассказал мне о вечере, завершив словами:

– Видели твоих поклонниц – Валю и адмиральшу. Валя тобой интересовалась, а адмиральша хотела, но не подошла.

– Пустое это. Мне и так хорошо живётся.

Наступили зимние каникулы, но в моей жизни ничего не изменилось. Я так же ходил работать в мастерские, а затем готовился по предметам факультативного курса, уделяя им несколько часов в день. Правда, в Корпусе стало тише, многие петербуржцы и жители пригородов разъехались по домам. Мои друзья теперь сами ходили в увольнительные, чтобы встретиться с выбранными ими на прошлом балу девушками. Лобов так же встретил даму сердца на этом вечере.

Глава 5. Плавание за горизонт

Долго тянулся последний семестр моего пребывания в Морском корпусе. Кадеты и гардемарины учились, дрались, за неуспеваемость и хулиганство их пороли розгами и сажали в карцер – жизнь в Корпусе шла своим чередом. Меня это дело не касалось, потому что дурью не маялся, учился прилежно и был у преподавателей на хорошем счету. Наступил июнь – пора экзаменов. Я сдал их с отличным аттестатом, даже по французскому языку, разговаривая на нём вполне сносно – не француз, но и не "деревня неотёсанная".

Прошли летние каникулы, и в конце августа пришло время полугодичной выпускной практики. В день нашего убытия мы стояли на пирсе, готовые взойти на наш учебный корабль. Офицеры и мичманы прощались со своими жёнами и детьми, а гардемарины с мамашами или девушками. Я осматривался по сторонам, увидев знакомую фигуру. Я подошёл к стоящей у причала девушке.

– Валя, здравствуй! Я очень рад, что ты пришла.

– Вот, Саша, решила тебя проводить в плавание.

– Спасибо, Валь, и прости.

Девушка кивнула головой и платочком вытерла набежавшую слезу.

– Прощай, Александр.

– Прощай, Валентина.

Она отошла и скрылась в толпе стоящих на пирсе людей. А я смотрел на море, которое звало меня в дальний путь. Над нами летали чайки, громко галдя о чем-то своём, возможно, комментируя действия бестолковых людей, зачем-то плывущих в чуждую им стихию. В доме Ростовцевых глава семейства собирался отправиться на службу.

– Пап, ты куда?

– Гардемарины уходят в последнее учебное плавание. Надо будет сказать напутственное слово – я ведь куратор училища. Маш, не хочешь со мной проехаться?

– Нет. Мне это не интересно.

– Как знаешь.

Отец одел парадную форму, слуга вызвал экипаж и адмирал уехал в порт. Следом из дома вышла молодая барышня, остановив извозчика на бричке, отправившись следом. Она стояла на пирсе, увидев прощание Сашки Михайлова с девушкой, которую, кажется, звали Валентина. Почему-то после прощания она ушла очень расстроенной. Затем рослый и уверенный в себе парень вместе с другими гардемаринами поднялся на палубу. Там они построились, стоя в белой форме вдоль борта. О чем-то вещал её отец, затем начальник училища, а строй гардемаринов и корабельных матросов кричал "ура". После этого провожающие сошли на пирс, а экипаж судна стал готовиться к выходу в море.

Сейчас мы были выпускным классом и будущими офицерами, так что и практика была офицерской: мы несли вахту помощниками вахтенного офицера и штурмана, самостоятельно прокладывали курс корабля и командовали вахтенными матросами. Правда, всё это происходило под присмотром капитана, офицеров и наших наставников из преподавателей корпуса.

Наша учебная шхуна держала курс в испанскую колонию Экваториальная Гвинея на остров Фернандо-По. Почему туда? Как я узнал от Лангмана, в это время там были одни из самых крупных плантаций кофе. Офицеры покупали его и сдавали петербургским купцам, имеющих торговые лавки типа "Чай, кофе и другие колониальные товары", тем самым подрабатывая к жалованию. Узнав об этом, я также решил подзаработать, отчего поменял все свои рубли на испанские серебряные пиастры. Аналогично сделали и мои друзья.

Мы прошли загруженное торговыми кораблями Балтийское море и оказались в Северном, непредсказуемом своими штормами и наличием большого количества морских мелей, которые здесь назывались «банками». Мы шли вдоль берегов Голландии, и я нёс вахту, командуя кораблём. Погода была солнечной, лишь иногда появлялись порывы ветра. Капитан отдыхал, а вахтенный офицер контролировал мои действия. Я посматривал на паруса, на ветроуказатель, болтающийся на мачте, и на небо в сторону, откуда дул ветер. Иногда для проверки облизывал палец, поднимая его вверх и смотря, откуда он станет холодеть. Наконец, обратился к вахтенному офицеру:

– Господин капитан-лейтенант, шторм намечается.

Офицер проделывал те же операции, так что сделал соответствующие выводы, но поинтересовался у меня:

– Почему вы так думаете, гардемарин?

– Ветер начинает рвать.

– Ваши действия, гардемарин?

– Прямо по нынешнему курсу на карте отмечены банки Лоуренса, поэтому надо уйти от них подальше, чтобы волна не выбросила шхуну на мель. Сменю галс и пойду мористее, обходя банки. Сейчас судно идёт крутым бейдевиндом. Когда ветер усилится, прикажу убрать паруса, а когда начнётся шторм, развернусь носом к волне в положение левентик.

– Хорошо, исполняйте.

Я отдал команды, мы повернули на три румба западнее, повернув в море. Паруса наполнялись ветром, а гардемарины и матросы, выполняя мои команды, маневрировали ими. В небе появилась чёрная точка и ветер усилился. Секстантом произвёл измерение своего положения, сверив его с координатами мелей Лоуренса, и отдал следующий приказ:

– На мачтах стравить шкоты, взять паруса «на гитовы»! Марсовым подготовить судно к шторму. Рулевому ещё повернуть на румб вправо, курс ост-ост-вест.

Чтобы паруса не порвало ветром одни матросы стали тянуть «гитовы», подтягивая паруса к реям, другие ослабляли шкоты фока и грота, третьи рифили «лишние» кливера на бушприте, а марсовые полезли на реи убирать верхние паруса. Вдали небо быстро чернело, волны становились круче, сильнее ударяя в борт. Мы повернули носом к волне, паруса заполоскали, а затем надулись, двигая корабль "задним ходом". Завершив подготовительные работы, я продолжал командовать, и судно вновь побежало вперёд на косых «штормовых» стакселях.

Мы успели подготовиться, а вскоре налетел ветер, принеся ливень и волны. Несколько часов шторм болтал нас, а затем ушёл севернее к берегам Норвегии. К тому же прикрылись от идущего из океана шторма берегами Шотландии, через пролив Ла-Манш прошли мимо Британии и, снова поставив все паруса, «полетели» к экватору. Наша практика шла своим чередом, гардемарины несли полноценные дневные и ночные вахты, командуя кораблём или исполняя роль матросов, по кругу меняясь обязанностями.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.