А. К. Каграманов

Самоопределение народов и наций в современном международном праве

Монография

ebooks@prospekt.org

Информация о книге

УДК 341

ББК 67.412.1

К12

Изображение на обложке: «Вавилонская башня», Питер Брейгель Старший, 1563 г.

Автор:

Каграманов А. К., кандидат юридических наук, доцент кафедры практической юриспруденции, энергетического права Моcковского государственного юридического университета имени О. Е. Кутафина (МГЮА).

Рецензенты:

Кузьмин Э. Л., кандидат юридических наук, Чрезвычайный и Полномочный Посол, действительный государственный советник РФ 2-го класса;

Теймуров Э. С., кандидат юридических наук, доцент кафедры международного права Московского государственного юридического университета имени О. Е. Кутафина (МГЮА).

Монография посвящена одной из самых актуальных проблем современного мира – праву народов и наций на самоопределение. В рамках настоящей работы автор исследует проблемы генезиса и эволюции соответствующей концепции, переформатирование идеи самоопределения с политико-территориальной плоскости в этнонациональную. Большое внимание уделено теоретико-философским и международно-правовым аспектам и конфликтам, возникающим в связи с реализацией соответствующего права. Автор не обходит стороной вопросы глобализации и суверенитета; полемику выдающихся теоретиков и политических деятелей, связанную с идеей самоопределения; вопросы мирового порядка; взаимодействие принципов самоопределения и территориальной целостности государств; проблему субъектов права на самоопределение; особенности сецессии; институты uti possidetis juris и ремедиального отделения; влияние языкового многообразия на процессы самоопределения и укрепления государственности; этнорегиональную самостоятельность и автономию как способы осуществления права на самоопределение. Представляют интерес выводы о формах и критериях основных субъектов права на самоопределение и феномена «непризнанных государств».

Законодательство приведено по состоянию на 1 января 2024 г.

Книга будет полезна преподавателям, аспирантам и студентам, специалистам в сфере международного права и международных отношений, всем, кто интересуется актуаль- ными вопросами государства и права.

УДК 341

ББК 67.412.1

© Каграманов А. К., 2024

© ООО «Проспект», 2024

Моим родителям и учителям посвящается

ПРЕДИСЛОВИЕ Э. Л. КУЗЬМИНА¹

В соответствии с неумолимыми законами мироздания многое в жизни обречено на тление. Однако есть такие творения ума и духа человеческого, которым суждено, проходя через десятилетия и века, сохранять свою значимость и ценность для новых поколений людей, становиться (под влиянием обстоятельств, возможно, видоизменяться) и их достоянием. К числу таковых, вне всяких сомнений, относится и идея самоопределения. Избранная А. Каграмановым в качестве автографа к книге максима Виктора Гюго как нельзя лучше характеризует предсказуемую вполне, на мой взгляд, судьбу предлагаемого читателю научного труда — он в высшей степени актуален для современного общества, среди острейших противоречий которого вопросы самоопределений наций и народов занимают далеко не последнее место.

В 1918 г. президент США В. Вильсон в своих знаменитых четырнадцати пунктах, изложенных в послании конгрессу (Декларация мира), представил идею самоопределения наций в качестве всеобщего принципа международного права и «императивного вида поведения». В. И. Ленин предельно четко определил его содержание, исходя из суверенного равенства всех наций и их права на выбор собственного пути развития с учетом уровня экономики и культуры, территориального расположения, исторических условий и других факторов. Такой подход лег в основу одного из ключевых направлений внешней политики СССР на десятилетия вперед, нашел отражение в ряде важнейших позиций Устава ООН и других международных документов, предопределил успех борьбы за независимость колониальных стран и народов Азии, Африки и Латинской Америки. Распад СССР и СФРЮ, другие драматические события конца XX — начала XXI века вновь обострили проблему самоопределения, обнажили ее наиболее острые углы и грани, чреватые нередко экономическим упадком, кровопролитием, страданиями миллионов людей.

А. Каграманову удалось собрать и тщательно проанализировать обширные международно-правовые документы, отечественные и зарубежные литературные источники, имеющие отношение к проблеме. Шаг за шагом прослеживая путь становления и развития идеи самоопределения, автор обстоятельно рассматривает ее место в системе основных принципов международного права, убедительно раскрывает императивный характер принципа равноправия и самоопределения народов, дает оригинальную трактовку реального взаимодействия с как бы априори обреченным на противостояние с ним принципом территориальной целостности государств, решительно выступает против абсолютизации какого-либо из них. Для понимания существа этой непростой (реально существующей коллизии) важна отсылка автора к ее истокам — трактовке при работе над Уставом ООН английского термина integrity (неприкосновенность, целостность) применительно к территории. Отметим попутно как развитие и воздаваемую в этой связи дань уважения памяти одного из разработчиков устава, выдающегося советского юриста-международника С. Б. Крылова.

Автор монографии не уходит от предельно острых в условиях современного миропорядка вопросов, обстоятельно рассматривает национально-территориальные факторы и критерии самоопределения, с полным основанием, на мой взгляд, считает федерализм базовой моделью его реализации, в рамках которой возможны как сецессия и дальнейшее существование народа в качестве самостоятельного государства, так и автономия и иные формы этнорегиональной самостоятельности. Должное внимание уделено реально заявившему о себе на постсоветском пространстве и в ряде других мест планеты феномену «непризнанных государств». Весьма актуален в данном контексте сделанный на основе анализа к ст. 67 и 68 Конституции РФ вывод о невозможности самоопределения той или иной этнической группы, проживающей в России, с выходом за пределы страны.

Сопоставляя разнопорядковые, хотя и тесно связанные понятия сецессии и сепаратизма, исследователь приходит к заключению, что сепаратизм, предполагая чаще всего в качестве цели и основной формы реализации отделение от государства какой-либо его части, не исключает тем не менее и других менее жестких форм, в частности территориальной или даже национально-культурной автономии. Однако при всех условиях (и крайне важно, что на этом фиксируется внимание читателя) недопустимы ситуации, когда сепаратистские движения прибегают к услугам наемников, используют террористические и иные методы и средства, противоречащие законодательству соответствующего государства и общепризнанным международно-правовым нормам.

Особая опасность справедливо усматривается в «этнических чистках», лишении народов автономии, обретенной ранее в ходе национально-государственного строительства, а также отказе центральных властей той или иной страны предоставить ее части региональную (территориальную) автономию в соответствии с легитимно выраженной (на референдуме или иными способами) волей народа. «Любые попытки насилием или иными методами влиять извне на результаты волеизъявления народа являются неправомерными и должны решительно пресекаться», — предельно четко констатирует автор.

Должное внимание уделено, как правило, очень непростым гуманитарным аспектам в процессе реализации сецессии: с одной стороны, диалектическому взаимодействию, своего рода увязке коллективного права народа на самоопределение с возможными нарушениями индивидуальных гражданских прав, с другой — недопустимости политических спекуляций на этой теме. Принципиальное значение, как подчеркнуто в книге, в рамках концепции RtoP, теории «ремедиальной сецессии» имеют три обстоятельства: а) сецессия должна рассматриваться в качестве «исключительного решения», «крайнего средства», как (добавим от себя) «последний аргумент короля»; б) ответственность за возможные последствия отделения возлагается, по общему правилу, на «родительское государство»; в) при всех условиях речь идет о нарушениях прав человека «особой тяжести», причем в основу их классификации может быть положен, как справедливо отмечает автор, перечень, содержащийся в документах Всемирной конференции по правам человека (Вена, 1993 г.).

Несомненную актуальность предлагаемой вниманию читателей книге придает рассмотрение в ней международно-правовых аспектов политической и идеологической борьбы вокруг проблем Крыма, Донецкой и Луганской Народных Республик, Нагорного Карабаха, Косово и ряда других.

Особо хотелось бы выделить ряд практически значимых положений, связанных с необходимостью творческого осмысления и возможного пересмотра ранее табуированных понятий (национально-культурная автономия); действующей в международном праве формулой о «праве на присоединение к другому государству»; очевидной условностью деления теории признания на декларативную и конститутивную, открывающей возможность неприемлемым элитарно-снобистским рассуждениям о «государствах-изгоях». Автор справедливо, на наш взгляд, предлагает в ситуациях, порождаемых «непризнанием», максимально опираться на решения Совета Безопасности ООН.

Достойным увенчанием книги, ее изюминкой, является разработанный автором проект Декларации о праве народов на самоопределение и формах его реализации. А. Каграманов воздает должное своему предтече — видному юристу и дипломату Ю. А. Решетову, выступившему в свое время с идеей разработки конвенции, регламентирующей важные аспекты самоопределения. Нужна конвенция — документ обязательный для ее участников. И добиться приемлемого большинства в этом вопросе представляется делом практически безнадежным. Путь же, избранный автором книги, думается, реален и весьма перспективен. Декларация Генеральной Ассамблеи ООН стала бы документом рекомендательного характера, собранием разумных норм и правил, опирающихся на проверенный десятилетиями опыт национально-освободительных движений, своего рода камертоном для цивилизованных действий стран и народов, реализующих в своих интересах один из базовых принципов Устава ООН.

Общий вывод — умная и смелая книга. С такой стоит внимательно ознакомиться.

Э. Л. Кузьмин,
кандидат юридических наук,
Чрезвычайный и Полномочный Посол,
действительный государственный советник РФ,
автор более 200 научных трудов
и монографии по проблемам государства и права,
суверенитета и международных отношений

Творец книги — автор, творец ее судьбы — общество.

Виктор Гюго

ВВЕДЕНИЕ

На протяжении всего периода становления и развития государств «этническая карта» традиционно выступала методом достижения геостратегических целей. Подобно барометру, процессы реализации права на самоопределение отражают состояние региональной и международной системы².

Самоопределение — это способность народа свободно пользоваться ценностями жизни, процветания и, следовательно, определять свою судьбу. Право на самоопределение содержится в таких основополагающих документах, как, Устав ООН, Международный пакт о гражданских и политических правах, Международный пакт об экономических, социальных и культурных правах и многих иных документах. Однако основная проблема заключается в том, что народы не располагают средствами и механизмами реализации этого права, что в реалиях международной системы делает самоопределение объектом многочисленных влияний, толкований и ограничений, а также может привести к серьезным конфликтным ситуациям как внутри соответствующего государства, так и на региональном масштабе.

Для большинства народов самоопределение представляет собой мечту: конечную цель, предполагающую свободу от репрессий и даже полный суверенитет и независимость. Для других, однако, представляет собой опасность: угрозу, подразумевающую сепаратизм, потерю, разделение и разрушение, то есть «кризис самоопределения»³. Хотя самоопределение считается благородным идеалом и, возможно, представляет собой вершину современной политической и правовой философии, оно также считается по своей сути опасной. В реальной жизни идея самоопределения слишком часто лишена взаимности. Современная история изобилует попытками различных государств присвоить себе это исключительное право, отвергающих при этом право других на то же самое.

Вместо самоопределения нередко говорят о стремлении к независимости, автономии, сепаратизме или сецессии — таким образом, подчеркивается гораздо менее активный элемент, чем комплексное содержание самого права. До того как эта концепция возобладала в ХХ веке и была закреплена в качестве принципа в Уставе Организации Объединенных Наций, неоднократно предпринимались попытки ограничить ее значение путем подмены понятия самоопределения полностью или частично различными значениями.

Концепция самоопределения сначала сформировалась для индивидуума как своего рода концепция свободы и общественного договора, основанная на идеях Платона и Аристотеля и получившая диалектическое обоснование в трудах Дж. Локка, Т. Гоббса, Ж-Ж. Руссо, И. Канта, Г. В. Ф. Гегеля и др. Свобода и правоспособность, как основные характеристики человеческой субъектности, являются сердцевиной концепции практической и политической философии современной эпохи, а именно нормативным и эмпирическим условием, что люди компетентны вести свободную, независимую и самостоятельную жизнь. Это учение о человеке как субъекте права, изначально равном другому и самостоятельно определяющем себя. А известная формула Протагора «Человек — мера всех вещей», уходящая корнями в седую древность, получившая развитие в теориях «естественного права» и концепции «народного суверенитета», в ходе буржуазно-демократических революций XVI—XVIII веков, обретала все более четкие очертания и создала фундаментальную идею, которая явилась основой для формирования современной государственности в XIX и XX веках. Однако наибольшая проблема, с которой столкнулись исследователи в сфере самоопределения, — переход от индивидуального к коллективному самоопределению. Ж-Ж. Руссо, например, рассматривает его в контексте контрактуалистской теории (контракт между обществом и государством, общественный договор) государства в целом, которую он, в свою очередь, противопоставляет древности, используя пример Аристотеля. Античность, в свою очередь, предполагает эмпирическое неравенство, аксиоматическим отправным пунктом которого является свобода человека⁴. В этой связи основной вопрос, который предстоит решить теоретикам и философам права, политикам и общественным деятелям: как самоопределяющиеся могут избежать ограничений своей социальной природы, которые делают их зависимыми от общества и государства, и при этом выжить? Выдвинутая Руссо концепция volonté générale (в пер. с фр. — «всеобщая воля»), как представляется, не решила до конца на практическом уровне вопросы, связанные с самоопределением народов, так как последствия, вытекающие из этой концепции, имеют первостепенное значение для стабильности и безопасности международной системы в целом. С этой точки зрения международное сообщество ведет себя вполне последовательно, когда отказывается (по разным причинам) дать определение основному субъекту права на самоопределение — народам.

Размышления о философских и концептуальных основах права на самоопределение приводят зачастую к ответам, которые не совместимы с реалиями жизни. В конечном итоге, с учетом сложившегося миропорядка после Второй мировой войны, можно сделать однозначный эмпирический вывод — всесторонняя и окончательная реализация идеи права народов на самоопределение, полное разделение мира на отдельные народы невозможны. Это связано прежде всего с тем, что после почти полной деколонизации, в результате которой колонии стали независимыми, свободными и равными государствами, право на самоопределение имеет тенденцию приводить к увеличению кровопролитных конфликтов. Призыв к праву на самоопределение зачастую служит закреплению глобального территориального распределения собственности и отрицания независимости, а также оправданию этнических чисток и других форм насилия. Вопрос о том, принесло ли право на самоопределение больше преимуществ или недостатков, остается открытым. Также остается неясным, что именно является правильным, а что злоупотреблением этим термином. Единственное, что можно сказать наверняка, это то, что возврат к условиям, существовавшим до европейской колонизации и экспансии мира, невозможен. Формула «право народов на самоопределение», которая обещает каждому народу, даже каждой группе, считающей себя народом, право на самоопределение и, следовательно, на свое собственное независимое, суверенное государство, потенциально анархична, поскольку она может привести к распаду любого государства. Для решения этого вопроса право на самоопределение после Второй мировой войны было сведено к отношениям по деколонизации и предоставлялось народам, находившимся под колониальной зависимостью и гнетом. Это было ограничение, которое, конечно, не имело ничего общего с концептуальным самоопределением, но предотвращало бесконечное разделение существующих государств. Кроме того, колониальные границы были установлены как неизменные и, наконец, был введен строгий запрет на сецессию: народу, не находившемуся под колониальным правлением, не разрешалось отделяться от территориальной единицы, к которой он принадлежал. Ученые в области международного права обсуждали сферу охвата и важность права на самоопределение, а некоторые даже опасались, что ввиду отсутствия определений и имплементационных положений можно представить себе редукцию до абсурда, где каждая группа может создать свое собственное суверенное государство⁵.

Падение Берлинской стены, так называемое «бархатное» разделение Чехословакии, трагический распад СССР и кровавая дезинтеграция Югославии дали новый импульс идее самоопределения. В результате этих процессов возникли десятки национальных государств, а восприятие самоопределения сместилось с политико-территориальной составляющей к этнической и повлекло тем самым искажение восприятия государственно-правовой и международно-правовой сущности анализируемого явления. Хотя процессы дезинтеграции и возникновения новых государств не проходили под флагом самоопределения народов, тем не менее правовой основой с точки зрения международного права выступил именно этот принцип. Вместе с тем даже внутри вновь созданных государств оставались случаи нерешенных этнических и территориальных проблем, которые в дальнейшем послужили основой для попыток сецессии и иных центробежных стремлений. После «косовского кейса», несмотря на то что основные действующие лица утверждали, что это случай sui generis (в пер. с лат — «единственной в своем роде»), который не может стать прецедентом, был открыт ящик Пандоры, послуживший примером для самоопределения различных территорий и этнических групп, малочисленных и коренных народов, а также национальных меньшинств, стремящихся к независимости в разных частях планеты. Касательно малочисленных и коренных народов стоит отметить, что они постепенно отстояли свои права на самоопределение, сначала в Международной организации труда (МОТ), а затем в ООН в 2007 г., повлияв на принятие Декларации о правах коренных народов. В ст. 3 Декларация предоставляет коренным народам неограниченное право на самоопределение с буквальной точки зрения, поскольку используется та же всеобъемлющая формула, что и в Пактах о правах человека 1966 г. Однако все участники процесса понимают, хотя и не говорят об этом открыто, что право на самоопределение в смысле всеобъемлющего права на отделение является совершенно иллюзорным и по смыслу действующего международного права может быть реализовано фактически исключительно в рамках внутреннего самоопределения. Внешнее самоопределение обычно означает, что территория становится суверенным государством, тогда как внутреннее самоопределение предполагает более или менее широкую автономию территориальных единиц внутри государства. Разделение самоопределения на эти формы носит во многом условный характер (доктринальный), тем не менее основной практической составляющей является не полная реализация права на самоопределение, не только ограничивающая фрагментацию государств, но и обеспечивающая соблюдение стабильности международной системы. Это и есть, по сути, золотая середина, которая предполагает комплекс инструментов по наделению правами представителей всех этносоциальных групп, разрешение конфликтов, возникающих в многосоставных государствах, участие в политической жизни общества и реализация избирательных прав. В этой связи точно так же, как государство частично уступает свои права гражданскому обществу, в указанной модели государство должно отказаться от элементов доминирования в интересах отношений с многосоставным обществом.

Самоопределение также является инструментом достижения стратегических целей в геополитическом измерении. Как представляется, есть две крайние возможности, в которых самоопределение может выступать в качестве зависимой переменной. Это касается процесса глобализации. Если этот процесс будет успешно реализовываться, то конфликты самоопределения станут менее важными и даже ненужными, поскольку люди смогут достигать своих целей независимо от своего этнического, языкового, религиозного и иного происхождения. Если проект провалится, существует риск обострения конфликтов на этнической, расовой и религиозной почве, что можно в настоящее время наблюдать. Вместе с тем культ глобализма не соответствует современным геополитическим, экономическим, да и в целом цивилизационным реалиям. В равной степени опасны как попытки доминирования на международной арене, ложно трактуемая «вульгарная глобализация», так и стремление замкнуться в скорлупе национального государства, автаркические тенденции.

По своему смыслу право на самоопределение ведет к стабильному, окончательному распределению мира между народами. Но нет никакой гарантии, что народы расселятся таким образом, что на территориях их расселения можно будет образовать самодостаточные и эффективные государства. Однако пожелания государств могут постоянно меняться. Если принять это во внимание, то распределение мира между государствами должно пересматриваться снова и снова. Традиционно на протяжении исторического процесса распределение территории приспосабливалось к изменяющимся обстоятельствам главным образом посредством силы, а не путем определения желаний тех, кто проживал на этих территориях. Цель должна состоять в том, чтобы превратить статику территориального распределения, которая в то же время является статикой международной системы, в динамику, то есть международный порядок из жестких рамок, диктующих народам их государственную принадлежность, должен превратиться в функцию их желаний и устремлений, но при соблюдении базовых требований Устава ООН. Адаптация международного порядка в пользу нынешних особенностей права на самоопределение особенно актуальна с учетом существующего запрета на войну. Вместе с тем, территориальные конфликты, от которых не свободен современный мир, в основе которых находится право на самоопределение, должны быть разрешены на основе объективных причин, послуживших возникновению этих конфликтов.

В настоящей монографии на основе нормативных, доктринальных, институциональных и практических особенностей права на самоопределение, предпринята попытка рассмотреть наиболее актуальные и острые вопросы современного развития соответствующей области международного права и регулируемых им международных отношений, выявить основные проблемы и представить читателю Декларацию о праве на самоопределение и формах его реализации.

Глава I. РАВНОПРАВИЕ И САМООПРЕДЕЛЕНИЕ НАРОДОВ — ИМПЕРАТИВ ИСТОРИИ

§ 1. Становление и развитие идеи самоопределения

История учит лишь тому, что она ничему не научила народы.

Г. В. Ф. Гегель

Отделение от государств частей территорий (сецессия) и, напротив, слияние их и образование новых государств не являются феноменом XX и XXI столетий, а представляют по своей сути подчиняющийся определенным объективным закономерностям путь развития человеческой цивилизации, перманентный процесс зарождения, развития (иногда расцвета) государств, а затем нередко их частичного либо полного распада. На разных исторических этапах это явление претерпевало весьма значительные изменения, обретая форму династийно-монархических заговоров, выражая интересы рабовладельческой или феодальной знати, выступало побудительным мотивом революций и национально-освободительных движений, завершаясь в конечном счете переделом мира.

Циклы меняющегося строя жизни, государственного и правового развития активно изучали древнегреческие и римские историки и философы, средневековые европейские, персидские и арабские мыслители, лучшие умы эпохи Возрождения и Реформации, исследователи XVIII—XX веков. Один из первых документов о разделе сфер влияния в мире — заключенный 7 июня 1494 г. Тордесильясский договор между Испанией и Португалией, подразумевавший их вечное и монопольное господство над внеевропейским миром⁶, равно как и Вестфальский мир 1648 г., положивший начало современной системе государств. Они были основаны на принципе территориальной целостности государств и имели целью решение территориальных проблем⁷. Декларация независимости США от 4 июля 1776 г. и Великая Французская революция 1789 г., напротив, смещали акцент в пользу концепции национального самоопределения, которая «была выдвинута как демократический идеал представительного правления, теоретически применимый ко всему человечеству»⁸. Содержащиеся в декларации положения о «священном праве, дарованном Создателем народу» изменять или отвергать форму правления, попирающую неотчуждаемые права человека, нашли затем подтверждение и в принятом 17 сентября 1787 г. Билле о правах, вышедшем в качестве первых десяти поправок к Конституции США.

Небезынтересно, что, несмотря на отказ признавать положения Тордесильясского договора Франции, Англии, Нидерландов и других европейских государств, осуществлявших активную колонизацию, а затем и официальную его отмену в 1777 г., на положения этого документа в XX веке ссылались Чили (для защиты своего антарктического сектора), Индонезия (при вступлении во владение Нидерландской Новой Гвинеей) и Аргентина (в качестве своих притязаний на Фолклендские острова).

Согласно политической мысли эпохи Просвещения, государства должны основываться на воле народа, а не монарха. Это развитие политической мысли означало, что люди больше не были просто подданными монарха, они становились гражданами национального государства. С самого начала концепция национального самоопределения представляла угрозу легитимности установленного порядка и остается таковой по сей день. У. Конноли объясняет это тем, что в мире существует гораздо больше наций, чем государств, и нет юридических процедур для решения проблемы без серьезного нарушения территориальной целостности и прав существующих государств⁹.

В исследовании группы французских ученых отмечается, что в истории международных отношений принцип самоопределения возник в качестве политического принципа и связан с американской и французской революциями конца XVIII века¹⁰. Его идейно-смысловое содержание обогащалось в процессе объединения Италии в период австрийского господства и в ходе других исторических событий. После французской революции династический суверенитет и божественное право монархов уступили место концепциям, основанным на идеях национального государства, самоопределения народов и народного суверенитета¹¹.

Идея соединения людей в нечто целое проходит практически через все общественно-экономические формации — от античных Греции и Рима до современных государств. И если раньше в качестве такого могучего связующего фактора, преобразующего население территории в народ, выступали наличие общих интересов (Платон), потребность в общении (Аристотель), стремление к «добродетельной жизни» (Ф. Аквинский), то в условиях государственности зарождающегося буржуазного общества на первый план выходят стремление к обладанию политической властью и обеспечение защиты прав и интересов индивидов (Ж. Боден, Т. Гоббс). В. Л. Толстых выделяет «консолидирующий эффект» концепции суверенитета, проявившийся в формировании особого сообщества — нации, в рамках которой индивиды связаны друг с другом прежде всего политическим образом, а не языковым, этническим, религиозным, культурным, экономическим или иным образом». «В контексте государственного права воля нации (действительная или подразумеваемая) является существенным источником легитимности публичной власти, — заключает ученый. — В контексте международного права существование нации является необходимым условием существования государства»¹².

В той или иной степени идея самоопределения, трансформация ее политико-правового контента получили отражение в теории «народного суверенитета» Ж-Ж. Руссо, обосновании «права на революцию» Дж. Локка, трактовке Э. де Ваттелем связи между суверенитетом народа и государством. Словенский юрист-международник Д. Тюрк исходит из того, что на Венском конгрессе (1814–1815 гг.) был создан новый международный порядок, который не смог остановить процесс образования национальных государств. По его оценке, к концу Первой мировой войны «мобилизующим стал принцип самоопределения народов»¹³. Он воспринимался как своего рода обоснование дезинтеграционных процессов в Австро-Венгрии и Османской империи. И уже тогда предполагалось, что каждое новое государство должно иметь реальные шансы на экономическую и, соответственно, политическую самостоятельность — то, что в современной доктрине обрело термин «эффективность». Тем не менее Венский конгресс 1815 г. не принял самоопределение в качестве правовой основы для изменения карты Европы.

Четко прозвучавшее на Берлинском конгрессе 1878 г. понятие «самоопределение наций», отождествлявшееся с движением за независимость, прошло большой и сложный путь развития, cо временем получило широкое признание и заняло прочное место в программных документах многих общественных движений и политических партий. В 1896 г. оно, в частности, нашло отражение в решении лондонского конгресса II Интернационала, сформулировавшего основы принципа в контексте регулирования межнациональных отношений. После Первой мировой войны, когда прежняя европейская система начала распадаться, идея самоопределения получила принципиальную поддержку со стороны международных деятелей, «столь идеологически разнообразных, как Владимир Ленин и Вудро Вильсон»¹⁴. В. Вильсон и В. И. Ленин считали, что «народы» и «нации» обладают соответствующим правом, но не раскрыли значение самих терминов¹⁵.

Западная дипломатия длительное время пыталась доказать, что принцип самоопределения наций представляет собой скорее этическую, нежели правовую категорию. Показательно утвержденное Советом Лиги Наций заключение международной комиссии юристов, образованной им в 1920 г. для рассмотрения шведско-финляндского спора из-за Аландских островов: «Хотя принцип самоопределения народов занимает важное место в современной политической мысли … необходимо отметить, что об этом принципе нет никакого упоминания в Уставе Лиги Наций. Признание же этого принципа не является достаточным, чтобы рассматривать его как позитивное правило международного права»¹⁶. Вместе с тем принцип самоопределения оказывал влияние на установление системы мандатов в международном праве, проведение ряда плебисцитов о территориальной принадлежности, предоставление международных гарантий меньшинствам. Самоопределение лишь косвенно признавалось применимо к тем территориям, которые находились под мандатом Лиги Наций, и к тем колониям, которые перешли к победившим странам после Первой мировой войны. Устав Лиги Наций, по сути, установил неравенство народов. Например, согласно статье 22 устава, земли, получившие статус подмандатных территорий, должны были управляться «развитыми нациями».

С приходом в Германии к власти фашистов и последующим началом Второй мировой войны принцип самоопределения обретает иное, значительно более императивное звучание. В Атлантической хартии (признана СССР на Межсоюзной конференции в Лондоне 24 сентября 1941 г.) торжественно провозглашалось, что не могут быть произведены никакие «территориальные изменения, не находящиеся в согласии со свободно выраженным желанием заинтересованных народов» (п. 2). После окончательного уничтожения нацисткой тирании должен быть установлен мир, «который даст возможность всем странам жить в безопасности на своей территории…» (п. 6). В хартии также было обращено внимание на необходимость уважения прав «всех народов избрать себе формулу правления, при которой они хотят жить» и указано на стремление к «восстановлению суверенных прав и самоуправления тех народов, которые были лишены этого насильственным путем» (п. 3)¹⁷. Эта формула и стала во многом прообразом современного понимания принципа самоопределения.

Приведенные выше принципиальные позиции нашли четкое выражение в декларации советского правительства от 24 сентября 1941 г. на упомянутой конференции в Лондоне. В документе указывалось, что Советский Союз, руководствуясь в своей внешней политике принципом самоопределения, суверенитета и равноправия наций, отстаивает право каждого народа на государственную независимость и территориальную неприкосновенность своей страны, право устанавливать такой общественный строй и избирать такую форму правления, какие он считает необходимыми. Нетрудно видеть уже здесь тесную диалектическую связь между уважением территориальной неприкосновенности (целостности) и правом на самоопределение. Не менее важно и то обстоятельство, что, высказываясь за последовательное осуществление принципов Атлантической хартии, советское правительство делало оговорку, что практическое применение этих принципов «неизбежно должно сообразоваться с обстоятельствами, нуждами и историческими особенностями той или другой страны»¹⁸.

В Декларации об освобожденной Европе, принятой на Крымской конференции в феврале 1945 г., правительства СССР, США и Великобритании вновь подтвердили незыблемость принципа самоопределения наций. Они заявили, что в послевоенном мире «должно быть обеспечено восстановление суверенных прав и самоуправления для тех народов, которые были лишены этого агрессивными нациями путем насилия». Благодаря усилиям СССР и поддерживавших его стран удалось добиться признания принципа самоопределения в качестве одного из важнейших принципов современного международного права¹⁹. Зарождение же этого принципа, как отмечалось выше, относится к периоду буржуазных революций. Определявшийся в качестве «принципа национальностей» он, несомненно, сыграл свою роль в борьбе за создание самостоятельных национальных государств в Европе. Однако «принцип национальностей» не признавался в качестве общепризнанного даже в рамках европейского международного права²⁰.

Определяющее, на наш взгляд, значение для понимания и трактовки принципа самоопределения имело обсуждение вопроса при принятии Устава ООН. Как отмечал С. Б. Крылов, принимавший непосредственное участие в подготовке текста устава, указанное выше положение вызвало прения в связи с тем, что в нем говорилось и о «нациях», и о «народах». Комментируя использование понятия «нация», С. Б. Крылов отмечал, что имеются в виду в первую очередь отношения между нациями-государствами и нациями, находящимися в процессе становления, превращения в государства²¹. «Организация, — подчеркивал он, — ставит своей целью развитие дружественных отношений не только между своими членами-государствами, но и между нациями (когда они борются за свою государственную независимость). В соответствии с этим имеется в виду и равноправие и самоопределение этих наций. Организация не может оставаться безразличной ко всему, что угрожает международному миру и безопасности, и, следовательно, должна поставить вопрос о самоопределении народа, не имеющего государственного бытия, если его угнетение является фактором, затрагивающим международный мир и безопасность»²².

Рассматривая содержание п. 4 ст. 1 Устава ООН, советский представитель посчитал необходимым отметить, что положение о территориальной неприкосновенности или политической независимости любого государства отнюдь не исключает изменения границ государств по добровольному соглашению в результате передачи в аренду или признания независимости какой-либо страны. Признание территориальной неприкосновенности, делался вывод, «не гарантирует территориальной неприкосновенности в тех случаях, когда территориальное изменение происходит не в результате угрозы силой или применения силы, а в соответствии с принципом самоопределения наций, желанием народа данной территории, определенным путем референдума, или в каком-либо другом порядке»²³.

С аналогичных позиций оценивал Устав ООН и Ю. Г. Барсегов. Он считал, что этот базовый документ не ставит и не может ставить никаких препятствий мирным изменениям территориального или политического статуса, существовавшего в момент создания организации в 1945 г. Таковой может быть изменен, в соответствии с правом наций на самоопределение, соглашениями самих государств либо на основе решений авторитетных международных органов, если они соответствуют общепризнанным принципам международного права. «Уважение территориальной целостности государств, — подчеркивал ученый, — ни в коем случае не означает закрепления и уважения политического статуса или границ, созданных насилиями и войнами»²⁴.

В первых исследованиях и комментариях Устава ООН западными учеными (Г. Кельзеном и другими) положение о равноправии и самоопределении народов рассматривалось как не имеющее большого значения, чуть ли не как случайное, утверждалось, будто устав далек от того, чтобы расценивать «политический постулат» в качестве правового принципа и выводить из него юридически признанные права и обязательства.

Видный уругвайский ученый, один из признанных авторитетов в области международного публичного права, Э. Х. де Аречага, пришел спустя четверть века к выводу, что сделанное как бы вскользь упоминание о принципе самоопределения наполнено большим внутренним содержанием и имеет важное значение. «Эти восемь слов, содержащихся в п. 2 ст. 1 и в ст. 55, практически разрешили все проблемы, поднятые в главе XI Устава ООН, — писал Аречага, — и привели к тому, что международная система опеки, созданная в соответствии с главами XII и XIII Устава Организации Объединенных Наций, фактически почти прекратила свое существование»²⁵.

В период до развертывания активной национально-освободительной борьбы стран Азии, Африки и Латинской Америки колониальные державы упорно пытались сохранить сложившийся за века статус, претендуя на некогда порабощенные ими территории, которые в историческом, этническом, экономическом и географическом отношениях представляют собой самостоятельное целое или части других стран. Португальское правительство, например, вплоть до 1974 г., считала индийскую территорию Гоа неотъемлемой частью Португалии, а конституция рассматривала Гоа как провинцию страны. Нечто подобное имело место с Гонконгом и многими другими территориями. Небезынтересно отметить, что в 2019 г. (спустя без малого 60 лет после известной антиколониальной резолюции ООН) Международный суд признал незаконным отторжение в 1965 г. от получившего независимость островного государства Маврикий (бывшая колония Великобритании) архипелага Чагос (вопреки соответствующей резолюции ООН) и потребовал от англичан «как можно скорее завершить управление островами Чагос», доведя до логического завершения процесс деколонизации Маврикия²⁶.

Ученые Запада, юристы-международники также внесли свой «вклад» в ниспровержение еще до конца не оформившегося принципа самоопределения. Нередко утверждалось, что ООН, прописывая в своем Уставе право на самоопределение, подразумевала его лишь для колониальных народов в их борьбе с метрополиями, отстаивая таким образом право колоний на независимость и не более того²⁷. Такое понимание было закреплено Декларацией о предоставлении независимости колониальным странам и народам 1960 г. Правом на самоопределение в официальной трактовке ООН обладают между тем также народы, находящиеся под иностранной оккупацией или под гнетом расистских режимов. (См. напр., Декларацию о недопустимости интервенции и вмешательства во внутренние дела государств, принятую Генеральной Ассамблеей ООН в 1981 г. — разд. III «в»).

Ш. Вишер, К. Иглтон, М. Сибер и многие другие политологи и юристы считали принцип самоопределения «теоретическим и ложным», видели в нем «полную неопределенность, чуть ли не зародыш разрушения» государства и наций, предостерегали против «безрассудного применения», фактически не находили принципу места в системе международного права²⁸. Видный английский ученый А. Коббан ставил под сомнение саму возможность существования права на самоопределение, считал, что оно «потеряло свою историческую релевантность»²⁹.

История становления принципа самоопределения, таким образом, изначально оказалась в фокусе борьбы вокруг формирования основных принципов международного права. Представители колониальных держав, признавая подчас на словах принцип самоопределения народов, на деле стремились выхолостить или даже свести на нет его освободительную направленность. Эта борьба получила дальнейшее развитие в связи с разработкой Всеобщей декларации 1948 г. и в дальнейшем вокруг международных пактов о правах человека. В обоснование своей позиции западные политики указывали на якобы существующую «опасность» применения указанного принципа на практике, возможность «нарушения общественного порядка, прав и интересов других государств», ссылаясь на не полную ясность самих понятий «народ» и «нация» и т. п. Даже в Комиссии по правам человека предпринимались попытки утверждать, что в ст. 1 и 55 Устава ООН (с их предельно четкой формулой «уважения принципа равноправия и самоопределения народов») имелось в виду не право на самоопределение, а уважение государственного суверенитета.

Г. И. Тункин, обращая внимание на «несовершенство» положений Устава ООН по вопросу о самоопределении (не развернута-де формула самоопределения народов), рассматривал тем не менее их в качестве представляющих весьма важный шаг в развитии международного права³⁰. Как справедливо отмечается и в современной отечественной литературе, «мы не найдем нигде в Уставе доказательств, что данное право не может использоваться другими народами, не находящимися в колониальной зависимости… Можно говорить о том, что если народ полон решимости в достижении своего самоопределения, то, как правило, он достигает поставленных целей, но вопрос о дальнейшем признании нового статуса определенной территории со стороны мировой общественности остается открытым и непростым»³¹.

Устав ООН, по сути дела, наделил право на самоопределение императивным характером, как один из основных принципов международного права, имеющего природу jus cogens и erga omnes, определил актуальные задачи и обязанности государств в этом контексте: принятие мер по ликвидации колониализма и иностранного ига; содействие всеобщему уважению и соблюдению прав и основных свобод человека; воздержание от любых насильственных действий, лишающих народы их права на самоопределение, свободу и независимость.

Принятая ООН 10 декабря 1948 г. Всеобщая декларация прав человека в весьма специфической форме обозначила взаимосвязь самоопределения, равноправия и индивидуальных прав человека, придав этой проблеме международное измерение. Если в ст. 21 (п. 1) фиксировалось право каждого человека принимать участие в управлении страной, то ст. 28 провозглашала право «на социальный и международный порядок», при котором изложенные в декларации права и свободы могли бы быть полностью осуществлены³². А спустя четыре года в резолюции Генеральной Ассамблеи ООН № 545 от 5 февраля 1952 г. было предельно четко провозглашено, что «право народов и наций на самоопределение является предпосылкой для пользования всеми основными правами человека»³³.

Приведенные выше положения получили принципиальную трактовку, закрепление и конкретизацию в Декларации о предоставлении независимости колониальным странам и народам. Приведем основные параметры, характеризующие этот исторический по своему значению документ:

— все народы имеют право на самоопределение, в силу чего они свободно определяют свой политический статус и основные направления социально-экономического и культурного развития;

— недостаточная развитость в сфере экономики, образования и культуры не может восприниматься в качестве предлога для задержки в предоставлении независимости;

— любые военные действия или репрессивные меры против зависимых народов должны быть незамедлительно прекращены;

— на всех территориях, не достигших независимости, должны быть незамедлительно приняты меры для передачи власти народам этих территорий в соответствии со свободно выраженной ими волей;

— неправомерны и несовместимы с целями и принципами Устава ООН любые попытки, направленные на разрушение национального единства и целостности стран, не получивших независимости;

— необходимы строгое и добросовестное соблюдение всеми странами положений Устава ООН, Всеобщей декларации прав человека и рассматриваемой декларации³⁴.

Декларация как резолюция Генассамблеи ООН не имела юридически обязывающей силы. Однако, обстоятельно трактуя и развивая принципиальные положения Устава ООН, она представляла при этом авторитетное выражение позиции подавляющего большинства государств — членов ООН, что, как известно, в процессе создания норм международного права обычным путем имеет важнейшее значение. Как отмечал видный юрист-международник А. Фердросс, в зависимости от обстоятельств, обычная норма может складываться в течение длительного времени или может образоваться быстро³⁵.

Вместе с тем отнюдь не каждое повторение одних и тех же действий приводит к созданию норм поведения, а если такая норма и появляется, она не обязательно должна быть юридической нормой: это может быть обыкновение (обычай, не имеющий правовой обязательности, норма международной морали или международной вежливости). Обычная норма международного права, считал Г. И. Тункин, вырастает из международной практики. Практика же государств может состоять в том, что при известных обстоятельствах они предпринимают определенные действия или, наоборот, воздерживаются от принятия действий. Ученый исходил из того, что констатация существования обычая (обыкновения) неравноценна констатации наличия обычной нормы международного права, поскольку обычай, обычное правило поведения не обязательно является юридической нормой.

Только в результате признания государствами обычая как юридически обязательного заканчивается процесс образования обычной нормы международного права и международный обычай (обыкновение) становится международно-правовым обычаем, или обычной нормой международного права. В этом смысле Г. И. Тункин толковал и п. «в» ст. 38 Статута Международного суда ООН. По его мнению, «всеобщей практики» недостаточно для констатации наличия обычной нормы. Именно признание ее (opinion juris) государствами делает обычай нормой права³⁶.

Отмеченное ученым положение нашло убедительное подтверждение в принятом спустя чуть более 20 лет после декларации 1960 г. важнейшем региональном документе — Африканской хартии прав человека и народов от 26 июня 1981 г. В хартии (явно недооцениваемой научной общественностью) категорически отвергалось «господство одного народа над другим» (ст. 19); право на самоопределение, рассматриваемое как «неоспоримое и неотъемлемое» увязывалось с «правом на существование», с борьбой за «освобождение от уз господства любыми средствами, признанными международным сообществом» и «правом на помощь» со стороны государств — участников Хартии (ст. 20); провозглашалось право народов свободно распоряжаться своим национальным богатством и природными ресурсами (ст. 21)³⁷.

На наш взгляд, именно обычаю и обыкновению суждено еще сыграть немалую роль в формировании подходов позитивного международного права к сложному феномену самоопределения, в том числе в такой его острой форме, как сецессия.

Исключительно значимы для понимания сути рассматриваемой проблемы Международные пакты (1966 г.) об экономических, социальных и культурных правах и о гражданских и политических правах. В первую очередь обращает на себя внимание, что принципиальной важности положение о праве народов на самоопределение, с целью придания ему особого веса и политического звучания, текстуально повторено и вынесено в обоих пактах на первое место (ст. 1)³⁸.

Включение коллективного права (права народа) во всеобъемлющие документы, посвященные «набору» традиционных индивидуальных прав человека, на наш взгляд, имело целью подчеркнуть их тесную связь с доктриной народного суверенитета, реализацию ее субстантивного содержания. В рассматриваемой статье упомянутых пактов раскрывается суть права на самоопределение, некая триада, предполагающая:

— свободное установление народом собственного политического статуса и свободное обеспечение своего экономического, социального и культурного развития;

— увязку достижения народами права на самоопределение с возможностью свободно распоряжаться своими естественными богатствами и ресурсами;

— призыв к государствам (возложение на них обязанности) поощрять право на самоопределение и уважать его.

Должное место характеристика принципа самоопределения нашла в Декларации о принципах международного права 1970 г., ставшей своего рода конститутивным документом, с максимальной полнотой раскрывшей содержание важнейших положений, заложенных в Уставе ООН³⁹.

Во-первых, в декларации принцип равноправия и самоопределения народов рассматривается в качестве существенного вклада в международное право;

во-вторых, подчеркивается первостепенное значение указанного принципа для содействия развитию дружественных отношений между государствами;

в-третьих, прогрессивное развитие и кодификация ряда принципов (среди них и принцип равноправия и самоопределения народов) признаются факторами содействия осуществлению целей ООН;

в-четвертых, каждое государство обязывается воздерживаться от насильственных действий, лишающих народы права на самоопределение;

в-пятых, содержится призыв незамедлительно положить конец колониализму — имеется, в частности, в виду, что подчинение народов иностранному игу, господству и эксплуатации является нарушением принципа равноправия и самоопределения народов;

в-шестых, реализация права народа на самоопределение сопровождается установлением конкретных способов достижения этой цели (создание суверенного и независимого государства, свободное присоединение к независимому государству или объединение с ним, установление любого другого политического статуса, свободно определенного народом в соответствии с основополагающими нормами международного права);

в-седьмых, государства призываются воздерживаться от любых насильственных действий, лишающих народы их права на самоопределение;

в-восьмых, в противодействие подобным мерам народам предоставляется право испрашивать и получать поддержку в соответствии с целями и принципами Устава ООН.

Наконец, одно из главных положений декларации видится в тесной увязке рассматриваемого принципа со всеми другими и в первую очередь с провозглашенными «неприкосновенными» требованиями территориальной целостности и политической независимости государства.

Принципиальные положения декларации 1970 г. нашли дополнительное выражение и получили дальнейшее развитие в ряде международно-правовых документов регионального и межрегионального характера, важное место среди которых занимает Заключительный акт Совещания по безопасности и сотрудничеству в Европе 1975 г.⁴⁰ Государства-участники, выразив в заключительном акте приверженность принципам, находящимся в соответствии с Уставом ООН, уделили должное внимание и проблеме самоопределения. Показательно, что традиционная формула «право на самоопределение» преобразована в тексте документа в «право народов распоряжаться своей судьбой». Само понятие «судьба», не совсем обычное для юридического текста, как бы перекидывает, на наш взгляд, еще один «логический мостик» к правам человека в самом широком смысле, а тем самым и к упоминавшимся в настоящем параграфе «праву на революцию» и «народному суверенитету».

В развитие указанного принципа подчеркивается право всех народов «в условиях полной свободы определять, когда и как они желают, свой внутренний и внешний политический статус», а также всеобщее значение рассматриваемого права для развития дружественных отношений между всеми народами и государствами. Напоминается о важности исключения любой формы нарушения рассматриваемого принципа.

В Парижской хартии для новой Европы, принятой на втором саммите глав государств и правительств государств — участников СБСЕ (19–21 ноября 1990 г.), были вновь подтверждены «равноправие народов и их право распоряжаться своей судьбой в соответствии с Уставом Организации Объединенных Наций и соответствующими нормами международного права, включая те, которые относятся к территориальной целостности государств»⁴¹.

Новым крупным шагом в трактовке самоопределения, дальнейшем обогащении этого понятия стали Венская декларация и Программа действий, принятые на Всемирной конференции по правам человека (1993 г., Вена)⁴². Констатируя значимость уважения принципа равноправия и самоопределения народов, участники конференции обратили внимание на необходимость обеспечения свободного определения народами своего политического статуса и беспрепятственного осуществления экономического, социального и культурного развития. А с учетом «особого положения народов, находящихся под колониальным или другими формами чужеземного господства или иностранной оккупации» признано их право предпринимать «любые законные действия в соответствии с Уставом Организации Объединенных Наций для осуществления своего неотъемлемого права на самоопределение».

В соответствии с решениями форума отказ в праве на самоопределение считался нарушением прав человека, а рассмотрение самоопределения в контексте прав человека предполагало такие характеристики, как «универсальность» и «неделимость». Международное сообщество было призвано «относиться к правам человека глобально, на справедливой и равной основе, с одинаковым подходом и вниманием», а на государства возлагалась «обязанность поощрять и защищать все права человека и основные свободы», при этом имелось в виду «значение национальной и региональной специфики и различных исторических, культурных и религиозных особенностей».

Особая значимость конференции, по нашему убеждению, проявилась и в том, что на ней, по сути дела, впервые на высоком уровне была обозначена тесная связь традиционного толкования прав человека с проблемами демократии как формы правления, которые, как говорилось в документе, «являются взаимозависимыми и взаимоукрепляющими». В этом контексте международное сообщество призывается «способствовать укреплению и поощрению демократии, развитию и уважению прав человека и основных свобод во всем мире».

Вместе с тем в Декларации тысячелетия ООН 2000 г. вновь говорится о праве на самоопределение народов лишь в тесной увязке с проблемами колониального господства и иностранной оккупации.

Четко обозначившаяся к середине 2000-х гг. «гуманистическая» (в дополнение к «антиколониальной») трактовка права на самоопределение получила дальнейшее развитие в резолюции ГА ООН А/64/438 «Всеобщее осуществление права народов на самоопределение» от 18 декабря 2009 г., в которой подчеркивалось, что соблюдение этого права гарантируется «народам, находящимся под колониальной, иностранной или чужеземной оккупацией» и «является коренным условием для эффективного обеспечения и соблюдения прав человека»⁴³.

Рассматривая вопрос о связи проблем самообороны государства и права народа на самоопределение, Э. Х. Аречага исходил из того, что Устав ООН не отвергает права на революцию, и сочувственно цитировал американского юриста Х. Бликса, считавшего, что право на самоопределение является «одной из норм, для применения которых в каждом случае необходимо решение международных организаций, и, хотя такой орган, как Генеральная Ассамблея ООН, возможно, и не подходит идеально для выполнения этой эгиды, на сегодняшний день только он принял на себя эту функцию». Сам же Аречага полагал, что ввиду отсутствия объективного и справедливого критерия для решения вопроса о том, какой именно «народ» имеет право на самоопределение, необходимо избежать ситуации, когда применение силы в поддержку сепаратистов и этнических меньшинств во многих частях мира «лишило бы всякой ценности содержание п. 4 ст. 2 и ст. 51 Устава ООН об ограничении применения силы⁴⁴.

Еще в упоминавшейся выше резолюции ГА ООН 1514 принцип самоопределения в соответствии с волей народа (п. 2) увязывался с принципом национального единства и территориальной целостности (п. 6). И такая увязка просматривается в той или иной степени в большинстве ситуаций, ставших предметом обсуждения ГА ООН и Международным судом (проблемы Гибралтара, Мальвинских (Фолклендских) островов, Западной Сахары, Марокко и др.). Представитель Алжира М. Беджауи при рассмотрении, к примеру, последнего вопроса доказывал в Международном суде, что главным принципом самоопределения и основным правилом деколонизации является необходимость принимать во внимание волю народа соответствующей территории относительно его будущего политического статуса. «Если бы историческая принадлежность какой-либо территории автоматически влияла на судьбу ее населения, то есть если бы с мнением населения относительно его дальнейшей судьбы вовсе не считались, — эмоционально рассуждал алжирец, — то, спрашивается, какое различие существовало бы с точки зрения достоинства между этими людьми и скотом, который должен разделять судьбу территории, где он находится»⁴⁵.

Международный суд ООН по итогам рассмотрения упомянутого вопроса ограничился указанием на то, что суть свободного самоопределения заключается в необходимости учитывать волю народа, и указал в общей форме об исключениях из этого правила в тех случаях, когда то или иное население не представляет собой народ или когда имеются «специфические обстоятельства», не раскрыв, по сути дела, что подразумевается под этой формулой.

По нашему убеждению, в современном мире право на самоопределение отнюдь не ограничивается народами, находящимися под колониальным прошлым, — эта ситуация в решающей степени стала достоянием истории. Статьи 1 и 55 Устава ООН ясно и четко указывают на всеобщий характер принципа самоопределения. А Декларация о принципах 1970 г., хотя и содержит по-прежнему требование «положить конец колониализму», существенно расширяет сферу применения принципа самоопределения, относя его не только к народам подопечных и несамоуправляющихся территорий, но и к народам суверенных государств. Этот принцип, как еще в 1980 г. справедливо отмечал Э. Х. Аречага, «должен пережить свою уже почти историческую миссию по ликвидации системы колониализма»⁴⁶.

В. Л. Толстых исходит из того, что самоопределение представляет собой норму, включающую три альтернативные идеи: суверенитета, общей воли и прав человека. Сам же принцип регулирует процесс возникновения новых субъектов международного права, предоставляя народам, не имеющим государственности, право на нее; во-вторых, он постулирует существование интересов народов, отдельных от интересов их правительств, и необходимость их защиты; в-третьих, он дублирует некоторые другие принципы, прежде всего принципы невмешательства и неприменения силы; в-четвертых, он иногда рассматривается как дополнительное основание прав человека (наряду с достоинством)»⁴⁷.

Что можно сказать по поводу приведенных суждений? Общее положение было бы верным, оно, по сути дела, постулирует в качестве факта один из возможных способов возникновения государства в современном мире. В то же время не со всем приведенным в отношении функций принципа самоопределения можно согласиться: в частности, с квалификацией составных частей в качестве «альтернативных» или нечеткостью сути используемого понятия «общая воля». Необходимость признания возможности несовпадения интересов народа с «интересами их правительств» очевидна. Правда, скорее, речь следует вести все же о каких-то действиях или бездействии правительств, не отвечающих потребностям общества, и вряд ли устранение соответствующих проблем (в большинстве случаев — конституционным путем) надо рассматривать как реализацию самоопределения народа. Что касается третьей функции, то, конечно же, речь может и должна идти о взаимодействии со всеми основными принципами, в том числе и с упомянутыми автором, но вряд ли правомерно утверждение о некоем «дублировании». Наконец, на наш взгляд, индивидуальные права человека целесообразно рассматривать как дополнительное основание для самоопределения народа, а не наоборот.

Именно в упомянутом ракурсе применительно к потенциальным субъектам самоопределения, не являющимся государственными образованиями, профессор Кембриджского университета Дж. Кроуфорд признает право на самоопределение в «тесной увязке» с основными правами человека. Такое самоопределение должно осуществляться, по мнению видного ученого, «без принуждения и на основе равенства» и может привести либо к независимости самоопределяющейся единицы в качестве отдельного государства, либо к ее объединению с другим государством на основе политического равенства⁴⁸.

А. Цуциев исходит из того, что право на самоопределение прошло «три основных исторических эпохи своей трактовки политической и правовой релевантности». Первоначально с середины XIX века самоопределение трактовалось, дескать, не как право, а как принцип, означающий в изначальном европейском контексте возможность для народов, говорящих на одном языке, объединяться и формировать новое государство. Второй, деколонизационный, этап начался с принятием в 1945 г. Устава ООН, обеспечивающего своего рода сдвиг от провозглашения в уставе принципа самоопределения к признанию права на самоопределение. На третьем (нынешнем) историческом этапе эволюции права на самоопределение возникают, по мнению автора, попытки соединить «этнокультурное понимание» права на самоопределение (как право этнических групп на создание политических образований, включая независимое государство) и право бывших колониальных территорий⁴⁹. Сходных во многом позиций придерживается ученый из США Х. Ханнум⁵⁰, а также некоторые другие авторы.

Допуская в принципе подобный (как один из вариантов) подход к периодизации развития идеи самоопределения, мы хотели бы в то же время выразить серьезные сомнения в целесообразности противопоставления самоопределения как принципа и как права. Разумеется, это не одно и то же, но, на наш взгляд, не существует и какой-то непреодолимой стены между самими понятиями.

Если «право» выступает юридически обязывающей нормой, предполагающей соответствующую обязанность другой стороны, то «принцип» чаще воспринимается в значительной степени как политическая категория, что отнюдь не умаляет обязательности следовать его положениям. Эта особенность принципа международного права вытекает напрямую из ст. 53 Венской конвенции о праве международных договоров 1969 г.⁵¹, определяющей его как «императивную норму общего международного права»; она «принимается и признается международным сообществом государств в целом как норма, отклонение от которой недопустимо и которая может быть изменена только последующей нормой общего международного права, носящей такой же характер».

Нельзя не обратить внимание и на то обстоятельство, что известная декларация 1970 г. ставит, по сути дела, знак равенства между рассматриваемыми понятиями. Документ, в названии которого используется термин «принцип», раскрывает по существу в тексте формы осуществления «права» на самоопределение (курсив автора. — А. К.). Пытаясь обосновать различия между понятиями «принцип» и «право» на примере дезинтеграции Австро-Венгерской и Оттоманской империй, А. Цуциев пишет: «…будучи принципом, а не правом, самоопределение имело очевидные ограничения, связанные с Real politic, в частности — для успешного внешнего самоопределения нужна была поддержка влиятельных “держав”»⁵². А разве для реализации права на самоопределение не нужна поддержка мирового сообщества, в конечном счете — все тех же «влиятельных держав»? Вопрос, безусловно, риторический.

Интересно, что у отдельных авторов, и даже в некоторых международно-правовых документах, можно встретить такое, на первый взгляд, не совсем обычное, но, по нашему мнению, вполне приемлемое словосочетание, как «принцип права народов на самоопределение»⁵³.

В доктрине и практике принцип самоопределения подчас понимается как одноразовое действие, как право избрать формулу своего государственного существования. «Однако из содержания принципа следует, что речь идет о постоянно действующем праве народа свободно определять свой политический статус, — отмечал И. П. Лукашук. — Главная цель права на самоопределение состоит в обеспечении народу возможности демократическим путем, без вмешательства извне определять характер общества и государства, основные направления его внутренней и внешней политики»⁵⁴. Из необходимости осуществления права на самоопределение в рамках закона, без насильственных действий исходят Комиссия ООН по правам человека, другие международные органы, многие авторитетные ученые в области международного права⁵⁵.

Ян Броунли считал в свое время, что принцип самоопределения дополняет другие принципы; применяется в контексте экономического самоопределения; «консолидирует титул», возникший в результате незаконного захвата территории и запрещает: а) вмешательство, направленное против освободительного движения и б) рассматривать населенную территорию как terra nullius⁵⁶.

Определенный интерес представляют соображения Д. Кроуфорда о военной интервенции для обеспечения самоопределения или, напротив, его нарушении. Может случиться так, что эффективность формирующегося субъекта будет превалировать и его незаконное происхождение не будет препятствовать признанию в качестве государства. Возможна, по мнению автора, ситуация, когда «незаконность происхождения» должна рассматриваться в качестве первостепенного фактора в соответствии с принципом ex injuria non oritus jus (в пер. с лат. «право не возникает из правонарушения»). Д. Кроуфорд считает, что в ситуации самоопределения статус местного образования и законность применения силы должны рассматриваться как отдельные вопросы и «незаконность вмешательства» не должна наносить ущерба существовавшему ранее праву местной единицы на самоопределение.

На основе приведенных, не всегда, на наш взгляд, последовательных рассуждений Д. Кроуфорд приходит тем не менее к ряду выводов, представляющих несомненный интерес:

— применение силы государством-метрополией является нарушением п. 4 ст. 2 Устава ООН;

— помощь других государств «местным повстанцам» в реализации самоопределения может быть допустимой;

— субъект, претендующий на государственность, но созданный в период иностранной военной оккупации, не является независимым;

— нет и запрета на признание нового государства — «применяются нормальные критерии государственности, основанные на квалифицированной эффективности»⁵⁷.

Заслуживают внимания рассуждения (хотя и несколько туманные) о самоопределении американского профессора Р. Осборна. Автор исходит из различия понятий самоопределения народов (nations) и наций (nationalities). Народ-де — понятие географическое, которое включает каждого, кто живет внутри определенных государственных границ. Суть проблемы автор видит в том, что требования самоопределения выдвигаются большинством населения, которое далеко выходит за рамки этнического единства, и «там, где нет конституционного обеспечения самоопределения, легко прослеживаются направления политической борьбы». Если требование самоопределения имеет этническое происхождение, то «возможность последовательного и систематического разрешения вопроса резко уменьшается», существует опасность неравенства и дискриминации. Вместе с тем признается, что эти два направления на практике нелегко разделить. Определяя цели национального самоопределения, Р. Осборн акцентирует внимание на: обретении государственной независимости; переходе под юрисдикцию другой страны, получения автономии (или ее расширения) внутри страны. Допускается также возможность создания конституционного и политического механизма, который «предоставит народу или нации свой собственный голос в управлении государством»⁵⁸.

Весомый вклад в решение многих вопросов, связанных с самоопределением, вносит академик Т. Я. Хабриева. Раскрывая содержание права наций на самоопределение, она четко характеризует суть современного понимания проблемы, подчеркивая что самоопределение является признанной нормой, принципом конституционного и международного права и означает свободный выбор каждым народом форм своего существования и тех социально-экономических, политических, административных, иных организационных форм, в которых это право реализуется⁵⁹. Предполагая свободный выбор народом форм своего существования, право на самоопределение, как справедливо отмечает автор, исключает «волюнтаристские решения», связано с необходимостью учета объективных данных народа, условий его жизни и внешнего окружения, решения вопроса о формах самоопределения только на основе и в рамках указанных этнических данных, в соответствии с нормами и принципами международного права и конституцией государства.

Вместе с тем, на наш взгляд, в завершающей части приведенной формулы заложено некоторое противоречие — далеко не всегда в конституциях государств предусмотрено право его составных частей на самоопределение. Возникает вопрос: каким нормам (международно-правовым или конституционным) должно быть отдано в таких случаях предпочтение? Поиск ответа на этот весьма значимый вопрос является одной из целей диссертации.

Определение форм национальной идентичности, как было показано выше, сопровождало человеческое общество с древнейших времен, получая отражение в сочинениях мыслителей Античности, Средневековья, Нового и Новейшего времени. Особое значение эта проблема приобрела в середине XX века в связи с распадом колониальной системы, образованием десятков новых государств в Африке, Азии и Латинской Америке. Социально-политические и этнорелигиозные конфликты периодически дают знать о себе в различных частях света и нынешнем XXI веке. Неопределенность статуса вновь возникающих государственных образований, как правило связанных с отсечением от действующих государств части их территории и населения, служит источником внутригосударственной и международной напряженности, неизбежно перерастающей на определенном этапе в межгосударственные столкновения, оказывающие негативное воздействие на геополитическую обстановку в отдельных регионах, а подчас и в мире в целом.

Случаи злоупотребления принципом самоопределения, а также недостаточная определенность некоторых его аспектов породили скептицизм в отношении самого принципа, приводят подчас к пессимистическим утверждениям некоторых юристов об отсутствии позитивного права в этой сфере, порождают негативизм в отношении международного права.

§ 2. Противостояние концепций самоопределения: Ленин и Вильсон

Какое незнание Европы и как трудно находить с [Вильсоном] общий язык! Он верит, что все можно решить по теоретическим формулам и его четырнадцати пунктам. Сам Господь Бог удовлетворился десятью заповедями. Вильсон милостиво одарил нас сразу четырнадцатью пунктами… четырнадцатью заповедями самой пустой теории.

Жорж Клемансо

Начало XX вв было ознаменовано противостоянием идей, личностей и событий, которые предопределили ход истории и существенным образом повлияли на процесс дальнейшего развития правовой и политической картины мира. Первая мировая война, распад Австро-Венгрии, Османской и Российской империй, упадок колониального мира, всплеск национально-освободительных движений, учреждение Лиги Наций и появление на политической арене новых акторов международных отношений создали условия для правового и идейного обоснования процессов, происходящих в мире.

Концепция самоопределения, выдвинутая Владимиром Лениным в 1914 г. в известной статье «О праве наций на самоопределение» (была посвящена противостоянию «угнетающей» и «угнетенной нации» с правом отделения последней и «образования национального государства»)⁶⁰, была подхвачена американским президентом Вудро Вильсоном и взята за основу «Четырнадцати пунктов» при обращении к конгрессу США в 1917 г.⁶¹ как политическая формула и правовое обоснование вступления США в Первую мировую войну, дробления Европы на национальные государства и наращивания политического влияния.

Принцип самоопределения, разработанный Ленином и развитый далее Вильсоном, базировался на различных идеологических предпосылках и первоначально имел диаметрально противоположное значение. Если в случае Ленина акцент был сделан на праве отделения от родительского государства, создания суверенного государства и присоединения к другому государству под защитой международного права, то для Вильсона самоопределение было практически идентично «народному правительству» или «правительству по согласию» c сохранением языка, культуры и традиций, но в рамках существующего государства. Несмотря на такие различия, самоопределение стало в ходе Первой мировой войны мощным ресурсом в переговорах о получении новых европейских территориальных активов.

В настоящем параграфе речь пойдет о противостоянии личностей, идей и систем, которые определили и во многом повлияли на становление нового миропорядка, где за одну из основ была взята политико-правовая концепция самоопределения. Чья идейная и правовая формула оказалась наиболее востребованной и реализованной в этом противостоянии — в продолжении параграфа.

Подобно Пандоре, вскрывающей сосуд Эпитемея, переполненный болезнями, смертью и иными напастями, которые были выпущены в мир, самоопределение на протяжении всей своей истории существования служило инструментом для передела колониального мира, наращивания влияния, сталкивания этнических групп, а порой и целых стран. Лидеры антиколониальных движений после закрепления этого принципа в Уставе ООН связывали определенные ожидания с реализацией соответствующего права: для них это означало право на создание независимых, суверенных государств на территориях, контролируемых колониальными державами. В действительности же возникли сложности, связанные с сепаратизмом и локальными конфликтами, где каждая социальная, этническая и национальная группа требовала создания своего собственного суверенного государства.

Хотя право на самоопределение получило широкое международное распространение после Первой мировой войны и, наконец, стало (хотя и спорно) частью международного права после Второй мировой войны, оно едва ли использовалось представителями США на международной арене. Можно вспомнить лишь период между вступлением Соединенных Штатов в Первую мировую войну в апреле 1917 г. и непосредственно послевоенный период, получивший название в американской внешнеполитической доктрине «Вильсоновский момент». После того как Вильсон открыл «ящик Пандоры», последующие президенты, министры иностранных дел и дипломаты не решались использовать этот термин⁶². Интересно, что принцип самоопределения не использовался ни во внутренней дипломатической переписке, ни в средствах массовой информации американской внешней политики. После инсульта Вильсона в октябре 1919 г., который сделал президента недееспособным, принцип самоопределения стал практически табу в американской дипломатии. Даже Ф. Рузвельт, который неоднократно публично выступал за права человека, демократию и интернационализм, использовал этот термин крайне редко и никогда публично. Характер этой нормы до сих пор оспаривается в американской литературе⁶³. Американская делегация на учредительной конференции ООН в Думбартон-Оксе не вводила этот термин в переговоры. Вместо этого именно СССР настаивал на включении права на самоопределение в Устав ООН⁶⁴. С момента возникновения Советского государства право на самоопределение народов и наций считалось одним из основных постулатов внешней политики СССР. Советский Союз активно поддерживал борьбу за независимость и освобождение колониальных и зависимых территорий, а также за права национальных меньшинств.

Концепция самоопределения Вильсона была в определенной степени неоднозначной, но широко признанной в качестве рационального продолжения развития международно-правовой системы в условиях Первой мировой войны. «Народы не должны передаваться от одного суверена другому на международной конференции или на основе взаимопонимания между соперниками и антагонистами, — утверждал Вильсон. — Национальные устремления должны уважаться; народы могут теперь доминировать и управляться только с их собственного согласия. “Самоопределение” — это не просто фраза. Это императивный принцип действий, которые отныне государственные деятели будут игнорировать на свой страх и риск»⁶⁵.

В. Вильсон, будучи профессором политологии и профессиональным политиком, знал об ошеломляющей важности и силе концепции самоопределения. Формула, задуманная Вильсоном во время Первой мировой войны как метод для создания прочного мира, ближе к окончанию войны выявила неожиданные аспекты и проблемы, которые он не мог предусмотреть. С учетом ожесточенных споров между Вильсоном и союзниками в Париже и различных конкурирующих притязаний европейских политиков, вряд ли можно удивляться тому, что возникли антагонистические настроения, связанные с правом на самоопределение. В этом контексте выглядит весьма уместной знаменитая фраза премьер-министра Франции Жоржа Клемансо: «Какое незнание Европы и как трудно находить с [Вильсоном] общий язык! Он верит, что все можно решить по теоретическим формулам и его четырнадцати пунктам. Сам Господь Бог удовлетворился десятью заповедями. Вильсон милостиво одарил нас сразу четырнадцатью пунктами… четырнадцатью заповедями самой пустой теории»⁶⁶.

Заявление Вильсона о том, что он понимает под самоопределением, оставалось расплывчатым и подлежащим обсуждению с союзниками на крупной мирной конференции. Во многом Вильсон подходил к принципу не как юрист, а как историк и политик. Он понимал право на самоопределение как явление политической философии — связывал принцип самоопределения с политической системой и демократией.

Вопреки распространенному мнению, Вильсон вообще не использовал этот термин в своих знаменитых «Четырнадцати пунктах» и его замечания о балансе интересов колонизированных и колониальных держав или максимальной автономии для народов Европы (за сохранение которых он выступал) не содержат положений о принципе самоопределения. В будущем мирном порядке, по мнению президента, следует уважать «национальные устремления», народы должны управляться только с их согласия. На основании этих утверждений Вильсон выдвинул требование о том, что любое территориальное урегулирование, связанное с войной, может осуществляться только в интересах и на благо соответствующего населения. В своем выступлении в конгрессе он говорил об основополагающих условиях, которые имеют для него значение в применении принципа самоопределения. Под «правительством по согласию» он понимает демократию; его ссылка на государственных деятелей, которые могут игнорировать право на самоопределение только на свой страх и риск, означает стандарт международного сообщества, который еще предстоит установить; нерешенные территориальные вопросы были для него проблемой европейского, а не глобального порядка. Кроме того, Вильсон считал, что демократии не будут воевать друг с другом, потому что информированное общественное мнение и преобладающий интерес к мирному обмену и торговле не позволяют этого⁶⁷. В этой связи, как представляется, проявляется то значение, которое Вильсон придает принципу самоопределения. Это было политическое видение, которое он почерпнул из истории, особенно англо-американской, опирающейся на три принципа: расширение прав и возможностей США, управление и влияние, а также формирование новой политической правовой системы, ориентированной на западную демократию. Вильсон противопоставил радикальной программе Ленина всеобъемлющее видение новой дипломатии, установление свободного доступа к морям и создание Лиги Наций.

Акцент на «автономное развитие» народов, а не на их отделение от существующих государственных структур полностью соответствовал политическим взглядам Вильсона. Его главным образом интересовала демократическая реформа авторитарных многоэтнических империй, а не их расчленение в соответствии с национально-этническими критериями. Поэтому упор делается на сообщество граждан, состоящее из самостоятельных индивидуумов, с целью обеспечения достоинства личности и удовлетворения его стремления к свободе. Вильсон представлял себе новый международный порядок, поддерживаемый альянсом свободных наций, отвергающим тайную дипломатию, гонку вооружений и военные союзы.

Идеи Вильсона были тесно связаны с его представлениями и предрассудками о личности, народах и нациях. Он был первым южным демократом, переехавшим в Белый дом после гражданской войны, убежденным в иерархии этнических групп и культур. Как и многие его современники, он находился под влиянием социальной дарвинистской мысли, хотя и пронизан идеями американского прогрессивизма. Он постулировал общее развитие всех людей через образование, науку и технологию. Вильсон был убежден, что у афроамериканского населения США нет базовых образовательных, моральных и политических предпосылок для самоуправления. Как президент, он выступал за развитие расовой сегрегации среди федеральных служащих. Тем самым он способствовал институционализации расистской, глубоко несправедливой и дискриминационной сегрегации⁶⁸. Отсталые народы нуждаются в руководстве, а их элита и лидеры должны следовать определенным нормам и практике. В своей книге 1893 г. «Старый мастер и другие политические эссе» Вильсон писал, что суверенитет осуществляется не народом, а их лидерами⁶⁹.

Для Вильсона право на самоопределение было не просто морально-теоретическим требованием, а элементом обоснования притязаний в отношении Мексики и Центральной Америки, которую он взял за основу своей внешней политики. Ни один другой президент так часто не вмешивался в дела своих южных соседей, как Вильсон. Вооруженные конфликты в Мексике (1913–1916 гг.), Гаити (1915 г.) и Доминиканской Республике (1916 г.) были карательными экспедициями. Вильсон хотел заменить лидеров — наказать их за то, что они правят коррумпированными и неэффективными методами, нарушают рыночные принципы, игнорируют неприкосновенность частной собственности, не заботятся о сбалансированности бюджетов и не используют кредиты. Взяв за основу идею самоопределения, он ввел широкую автономию на Филиппинах. Однако это самоуправление осуществлялось под американским контролем и руководством, что должно было помочь филиппинцам усвоить демократические нормы, которые, в свою очередь, позволили им обрести независимость. Филиппинский эксперимент, по мнению президента, также может быть перенесен в другие колониальные территории и таким образом интернационализироваться. Принцип доверия и мандат Лиги Наций, который президент пропагандировал на Парижской мирной конференции, соответствовали его идее благого колониального управления, но никак не предоставления независимости народам, проживающим на этих территориях. Таким образом, Вильсон в первые годы своего срока рассматривал вмешательство как проверенное средство смены режимов с целью установления американского порядка в соседних государствах⁷⁰. Его аргументами были освобождение и демократизация, с которыми он оправдывал интервенцию в Мексику, а затем и вступление в войну Соединенных Штатов в качестве ассоциированной силы союзников в войне против автократических империй. В конечном счете только демократии могут гарантировать «благое управление» в США и за его пределами. Интересно, что эти идеи предвосхищают основные положения «Теории демократического мира», которая была разработана американскими политологами после Второй мировой войны и предполагает, что глобальный мир будет наилучшим образом гарантирован всемирной установкой демократических принципов по образцу США⁷¹.

«Четырнадцать пунктов» затрагивали различные аспекты будущего мирового порядка и были сгруппированы следующим образом: первая группа целей, провозглашенных Вильсоном, касалась общих принципов послевоенного порядка, таких как свободная торговля, свободное судоходство, «новая дипломатия», разоружение и скорейшая деколонизация; вторая — создание Лиги Наций, которая должна гарантировать политическую независимость и территориальную целостность как больших, так и малых государств; наконец, третья группа вопросов касается конкретных территориальных договоренностей. Они были в значительной степени сформированы группой экспертов Вильсона, а также британскими союзниками и сформулированы на фоне существующих силовых отношений между альянсами. На парижских мирных конференциях осуществление права на самоопределение носило в достаточной степени условный и случайный характер. Тем не менее Вильсону удалось пролоббировать интересы США в Чехословакии, повлиять на территориальные споры в Европе (Южный Тироль, Судет, Эльзас-Лотарингия, Королевство Сербов, хорватов и словенцев, Польша, территории Османской империи) и занять сдержанную позицию в отношении охваченной гражданской войной России, которая не была представлена на конференции⁷².

Таким образом, как мы видим, основой концепции самоопределения по Вильсону было навязывание интересов США в Европе и американском континенте. По сути, Вильсон был первым американским президентом, начавшим процесс экспансионизма интересов США в другие страны и континенты. Он мало думал об универсальном действии принципа и позиционировал себя как стойкого защитника «благого управления» в соответствии со стандартами, которые определил он сам, и как президента, который в первые годы своего пребывания в должности считал вмешательство эффективным средством смены режима.

Концепция самоопределения Ленина. Отстаивание Вильсоном принципа самоопределения было связано как с обоснованием войны, так и с идеей Ленина и большевиков использовать право на самоопределение в качестве «боевого клича» для угнетенных народов (и классов), освобождения от оков самодержавия, мировой революции пролетариата, а также воссоединения национальных окраин бывшей Российской империи с СССР, отколовшихся от нее в результате Первой мировой войны, Октябрьской революции и Гражданской войны.

На протяжении длительного времени в литературе (досоветского периода) доминировала концепция «принципа национальностей», основанная на требованиях воссоединения каждой нации в отдельное государство независимо от исторических и других условий⁷³. Между тем в «Декрете о мире», одном из первых документов советской власти, обращалось внимание на необходимость предоставить народам «право свободным голосованием при полном выводе войск присоединяющей или вообще более сильной нации решить без малейшего принуждения вопрос о формах государственного существования». Ленин выдвинул требование о том, чтобы мировая война прекратилась путем справедливого демократического мира на основе трех принципов: «никакого военного возмещения, никаких аннексий и регулирование территориальных отношений, и исключительно на основе права народов на самоопределение»⁷⁴. Нарком по иностранным делам Г. В. Чичерин писал В. И. Ленину: «Наша международная программа должна вводить в международную схему все угнетенные колониальные народы. За всеми народами должно признаваться право на отделение или гомрули…»⁷⁵ Эти принципиальные положения неукоснительно проводились на практике при заключении договора с Персией (26 февраля 1921 г.), Турцией (16 марта 1921 г.), Китаем (31 мая 1924 г.) и другими странами.

Суть подхода В. И. Ленина вкратце состояла в следующем:

а) право на самоопределение наций не является самоцелью, а должно служить жизненным потребностям ее социально-экономического и культурного развития;

б) право на самоопределение, вплоть до отделения, не предопределяет, в противовес концепции «принципа национальностей», обязательного возникновения отдельного государства независимо от конкретных исторических и других условий и рассматривается как «исключение из нашей общей посылки централизма»;

в) право на самоопределение признается за большими и малыми нациями независимо от уровня развития («все нации суверенны и все нации равны»), но степень развитости в экономике и культуре, территориальное расположение и компактность проживания, исторические условия оказывают влияние на формы национально-государственного устройства⁷⁶.

Как видится, подход Ленина, в отличие от концепции Вильсона, носил более социальный характер, был свободен от предрассудков, расовых и дискриминационных предубеждений, давал право выбора и действий. «Хочешь отделиться, — писал В. И. Ленин, — проваливай к дьяволу, если ты можешь порвать экономическую связь или, вернее, если гнет и трение “сожительства” таковы, что они портят и губят дело экономической связи. Не хочешь отделяться? Тогда извини, за меня не решай, не думай, что ты имеешь “право” на федерацию»⁷⁷. Любая нация может обратиться с просьбой о приеме в федерацию, но право на просьбу об объединении отнюдь не равнозначно праву на объединение. Выступая против расширительного толкования права на самоопределение, В. И. Ленин заявлял: «Ничего, абсолютно ничего, кроме права на отделение, здесь нет и быть не должно»⁷⁸. Разумеется, такая постановка вопроса, явно в полемическом плане, не исключала и не может исключать выбор других (помимо сецессии) форм самоопределения, но в границах одного («родительского») государства, в соответствии с его конституцией и другими законами.

Советское государство с первых дней существования провозгласило право народов России на самоопределение (Декларация прав народов России), чем, в частности, сразу же воспользовались Польша и Финляндия, отделившись и образовав самостоятельные государства. Федеративный характер Российской Республики был установлен Декларацией прав трудящегося и эксплуатируемого народа (январь 1918 г.) и получил развитие в последующих документах — Конституции РСФСР 1918 г., Договоре об образовании Союза ССР 1922 г. и Конституции СССР 1924 г., ставшей фундаментом всех последующих конституций советского периода.

Согласно плану В. И. Ленина, необходимо было устранить неравноправие по отношению к РСФСР республик, входивших в новый союз, предоставив им всем одинаковые права. Не вполне корректную интерпретацию событий того времени можно встретить как в современной научной литературе, так подчас и в публичных выступлениях политиков. В последние годы стало своего рода модой упрекать В. И. Ленина за предоставление равных прав всем советским республикам, объединявшимся в СССР. При этом приоритет отдается принципу автономизации, предлагавшемуся И. В. Сталиным, который оставался на тот период сторонником выдвинутой им еще в 1913 г. идеи областной автономии. Именно исходя из конкретно-исторической ситуации, В. И. Ленин считал необходимым переломить складывавшуюся веками тенденцию доминирования одной нации над другими и основанного на этом национального угнетения, преследовал цель привлечь на добровольной основе к строительству основ социализма бывшие национальные окраины Российской Империи, отколовшиеся от нее в ходе Первой мировой войны, Октябрьской революции и последовавшей затем Гражданской войны. Будучи последовательным марксистом, В. И. Ленин исходил из желательности унитарного государства при победе социалистической революции. Однако реальная ситуация подвела к необходимости пересмотра этого, казалось бы, устоявшего положения.

Как было отмечено ранее, идея самоопределения, задуманная Вильсоном, была направлена и ограничена европейским континентом. Вильсон был первым президентом США, который с официальным визитом посетил Европу (для участия в работе Парижской мирной конференции) и поддержал возникновение национальных государств в Европе после распада Австро-Венгрии, Российской и Османской империй. В связи с этим многие националисты в колониях и странах, чьи суверенные права были ограничены европейцами, изначально ассоциировали принцип самоопределения не столько с Вильсоном, сколько с Лениным, который трактовал принцип шире и адаптировал под конкретно-исторические условия. Обращаясь к истории, Ленин подчеркивал, что борьба за национальное освобождение всегда была частью борьбы за социальное освобождение. Он ссылался на пример Ирландии, которая боролась за свое освобождение от британской колониальной власти, и утверждал, что только через борьбу за национальное освобождение можно добиться социальной справедливости. Позиция Ленина вызвала большой резонанс в мировой политике и стала одним из важнейших документов в истории борьбы за национальное освобождение. Она оказала влияние на многих лидеров национально-освободительных движений, в том числе на Ганди в Индии, Мао Цзэдуна в Китае и Хо Ши Мина во Вьетнаме.

Повестка Вильсона в большей степени носила либеральный характер, призывала к развитию национального языка и культуры в рамках существующих границ. Акцент на «автономное развитие» народов, а не на их отделение от существующих государственных структур полностью соответствовал политическим взглядам Вильсона. Его главным образом интересовала демократическая реформа авторитарных многоэтнических империй, а не их расчленение в соответствии с национально-этническими критериями. Поэтому упор делается на сообщество граждан, состоящее из самостоятельных индивидуумов, с целью обеспечения достоинства личности и удовлетворения его стремления к свободе. Несмотря на устремления Вильсона, его проект не был принят в Соединенных Штатах. Сенат отказал в ратификации соглашения о Лиге Наций, и США не присоединились к ней. Главное противоречие заключалось в ограничении объявления войны конгрессом в случае вступления в Лигу. Это событие стало одним из главных фиаско в карьере Вильсона. В конечном итоге задуманная им организация не справилась со своими миротворческими функциями и была распущена.

Ленинская идея заключалась в фундаментальных социальных, политических и экономических изменениях с созданием независимых национальных государств. Более того, отсутствие у США к началу XX века серьезного опыта в международных отношениях и незнание особенностей регионов в Европе и Азии делали предложения Вильсона абсолютно бесперспективными с точки зрения их практической реализации. После утверждения власти большевиков и укрепления позиций Ленина стало очевидным, что либеральный (вильсоновский) вариант принципа самоопределения не получает признания. Таким образом в международной системе появился универсальный инструмент достижения государственной независимости и суверенитета по ленинскому образцу, получивший распространение по всему миру и продолжавшийся вплоть до 60-х гг. XX века.

По своей модели и базовым правам, предоставленным субъектам Федерации, образованный в 1922 г. СССР опережал все иные федеративные государства. Стоит отметить, что декларация о создании СССР также была основана на принципе самоопределения. В современной интерпретации принято осуждать Ленина за широкие права, предоставленные присоединявшимся сторонам. Однако, как показывает жизнь, современная федеративная Россия и бывшие республики СССР сохранили тесные политические, экономические и добрососедские отношения (за некоторыми исключениями) именно благодаря тем процессам, которые были заложены Лениным и продолжены его последователями вплоть до распада Союза. Более того, начатая Лениным и доведенная до логического завершения Сталиным работа над определением административных границ республик, входящих в состав Советского государства, послужила основой для образования суверенных государств и реализовала принцип uti possidetis juris.

Ленин подчеркивал, что только признание права наций на самоопределение может привести к настоящей свободе и равенству. Он был убежден, что нации имеют право на создание независимых государств и должны иметь возможность самостоятельно определять свою политическую, экономическую и культурную жизнь, что нашло отражение в ст. 1 Устава ООН.

§ 3. Между Сциллой и Харибдой: самоопределение и территориальная целостность государств

Одну бесспорную идею
Дал современный опыт нам:
Иль подставляй ты людям шею,
Иль всласть на них катайся сам.

Ф. Шпильгаген

Словно Одиссей, который, очутившись на своем корабле в пучине водоворота Харибды, вырвался и попал в «объятия» Сциллы, государства, избавившись от угрозы утраты территории в результате захвата извне, оказались перед угрозой распада изнутри. Подобная параллель с одним из сюжетов древнегреческой поэмы великого Гомера о приключениях главного героя, когда тот оказывается между «двух зол», невольно напрашивается при рассмотрении извечной международно-правовой дилеммы о соотношении принципа территориальной целостности государств и права народов и наций на самоопределение.

У самоопределения, как справедливо было замечено в одной из работ, как и у свободы, есть «свои пределы и свой парадокс». «Так же как ничем не ограниченная свобода уничтожает сама себя, так и право на самоопределение, если возвести его в абсолют, рискует лишить самоопределения всех и вся, ибо в этом случае неминуема цепная реакция бесчисленных волеизъявлений, вступающих в конфликт друг с другом и ведущих к всеобщему коллапсу»⁷⁹.

Принцип самоопределения, как показывает жизнь, подвержен действию двойных стандартов, нередко становится предметом политических спекуляций, инструментом, используемым для реализации определенными кругами своих экономических, социальных, этнократических, конфессиональных и иных узких, подчас сугубо эгоистических целей, противоречащих изначальному предназначению этого важнейшего международно-правового и (в большинстве случаев) конституционного положения. И в этих неблаговидных целях используется нередко искусственное «сталкивание» этого принципа с принципом территориальной целостности. Для объективного научного анализа проблемы, сущностной характеристики рассматриваемого принципа, практических форм его реализации необходимы (в рамках комплексного подхода) полный учет исторических предпосылок и специфических форм возникновения, становления и функционирования соответствующего народа (нации), четкое представление о конституционно-правовых и иных юридических инструментах действенности принципа применительно к рассматриваемой конкретной ситуации, видение перспектив дальнейшего развития.

На протяжении веков политическая карта мира формировалась в результате разделов и переделов территорий государств, причем происходили эти процессы в ходе кратковременных вооруженных конфликтов и затяжных войн, которые вполне вписывались в понимание международного права, не ставившего их под запрет. Попытки формирующегося международного сообщества лишить агрессивные войны легитимности терпели неудачу. Наиболее заметной вехой в стремлении воспрепятствовать этому стало создание в 1919 г. Лиги Наций, главной целью которой являлось обеспечение всеобщего мира и содействия сотрудничеству государств. Заявлялось, в частности, что всякая война «интересует Лигу в целом», которая обязывалась принять все меры для поддержания международной безопасности. Статья 10 Устава Лиги Наций обязывала ее участников «уважать и сохранять против всякого внешнего нападения территориальную целостность и существующую политическую независимость всех членов Лиги».

Однако и эта попытка потерпела неудачу. Лига Наций не смогла предотвратить нападение Японии на Китай, Италии — на Эфиопию, Германии — на Австрию и Чехословакию, избежать в конечном счете Второй мировой войны — самой кровопролитной в истории человечества.

Созданная по итогам войны Организация Объединенных Наций в качестве одной из своих главных задач провозгласила решимость избавить грядущие поколения от бедствий войны. В Уставе ООН четко зафиксирована обязанность членов Организации «разрешать свои международные споры мирными средствами», «не подвергать угрозе международный мир и безопасность» (п. 3 ст. 2). И, быть может, самое главное в контексте рассматриваемой нами проблемы — призыв ко всем членам ООН воздерживаться «от угрозы силой или ее применения как против территориальной неприкосновенности или политической независимости любого государства» (п. 4 ст. 2). В данном случае слово integrity в английском тексте устава переведено в аутентичном (!) русском тексте не как «целостность», что было бы логично, с учетом перевода этого термина в последующем тексте, но именно как «неприкосновенность».

Думается, за особенностями перевода стояла политическая борьба и на этапе завершения войны международное сообщество исходило из того, что необходимо было в принципе исключить войну как средство решения споров, прежде всего территориальных, закрепить складывавшийся миропорядок, непременным условием которого должны стать прежде всего территориальная неприкосновенность и политическая независимость каждого государства. Другими словами, речь, на наш взгляд, шла прежде всего о невозможности насильственного изменения границ государства или его политического строя. Разумеется, границы могут меняться добровольно, как и народ каждого государства вправе устанавливать политический строй, который он посчитает целесообразным на том или ином этапе развития, но происходить эти процессы должны легитимно, по согласию, без применения силы.

Приведенные соображения перекликаются с дискуссией по вопросу о неизменности или неприкосновенности границ в ходе Совещания по безопасности и сотрудничеству в Европе 1975 г., завершившейся компромиссом — формулой «нерушимости границ» (нетрудно видеть в ней элемент насильственного изменения — от слова «рушить»), нашедшей отражение в качестве одного из основных принципов заключительного акта совещания. В дальнейшем формула territorial integrity как в отечественной международно-правовой доктрине, так и в соответствующих документах на русском языке применительно к основным принципам международного права стала воспроизводиться главным образом именно как «территориальная целостность». Вместе с тем в литературе справедливо обращалось внимание на то, что в международных и национальных документах можно встретить и другие наименования: «принцип территориальной неприкосновенности государств» и «принцип неприкосновенности и целостности государственной территории»⁸⁰.

Комментируя упомянутый выше п. 4 ст. 2 Устава ООН, С. Б. Крылов отмечал, что соответствующее положение «не гарантирует территориальной неприкосновенности в тех случаях, когда территориальное изменение происходит не в результате угрозы силой или применения силы, а в соответствии с принципом самоопределения наций, в соответствии с желанием народа данной территории, с желанием, оформленным путем референдума или в каком-либо другом порядке. Сказанное находит свое полное подтверждение в том, что Комитет I-1 Конференции не принял новозеландской поправки, стремившейся гарантировать территории государств-членов»⁸¹.

Первоначально закрепленный в Уставе ООН рассматриваемый принцип получил дальнейшее развитие в Декларации о принципах международного права 1970 г. и обстоятельно развернут в Заключительном акте СБСЕ 1975 г. Его правовое содержание, вытекающее из соответствующего раздела, предполагает:

— уважение территориальной целостности каждого из государств участников (естественно, на началах взаимности);

— воздержание от любых действий:

а) несовместимых с целями и принципами Устава ООН;

б) направленных против территориальной целостности, политической независимости или единства любого государства-участника;

в) представляющих собой применение силы или угрозу силой;

— воздержание от того, чтобы превращать территории друг друга (имеются в виду государства-участники) в объект военной оккупации, от других прямых или косвенных мер применения силы в нарушение международного права, в объект приобретения с помощью упомянутых мер или угрозы их осуществления, при этом провозглашается, что никакая оккупация или упомянутое приобретение не будут признаваться законными.

Б. А. Молчанов, Ж. Б. Иванова и С. Н. Мамедов видят «противоречие» декларации 1970 г. в том, что в документе признается право на политическое самоопределение, но ничего не говорится о том, какая автономия представляется коренным народам, а их суверенитет тем самым «ограничивается»… — «принцип самоопределения сформулирован недостаточно полно и четко»⁸². А Е. А. Паращевина и Е. М. Карасева считают, что противоречие между проведением в жизнь права народов на самоопределение и принципом территориальной целостности государства, неспособность сторон найти его мирное решение приводят к усугублению национальных конфликтов, зачастую перерастающих в военное противостояние⁸³.

Обращает на себя внимание, что раздел заключительного акта, посвященный праву народов распоряжаться своей судьбой, то есть самоопределению, начинается с указания на обязанность государств-участников действовать постоянно в соответствии с нормами международного права, включая и те, которые относятся к территориальной целостности государств.

Территориальная целостность (неприкосновенность) государства напрямую связана с его суверенитетом. Между тем ни первое, ни второе недопустимо, на наш взгляд, абсолютизировать. По вопросу о возможности ограниченного суверенитета на протяжении многих лет ведется активная научная дискуссия в отечественной литературе⁸⁴. В отношении территориальной целостности государства также далеко не все однозначно. С одной стороны, данный принцип представляет собой такую основополагающую норму международного права, без которой немыслимо существование суверенных государств. Весьма показательно, что еще в Уставе Лиги Наций идея территориальной целостности увязывалась напрямую с внешним фактором (ненападение, нерушимость границ), тем самым как бы предрекая на будущее толкование формулы integrity в русской версии ст. 2 (п. 4) Устава ООН как «неприкосновенности», в то время как в других статьях этот термин был переведен как «целостность». Статья 10 Устава Лиги Наций провозглашала требования «уважать и сохранять против всякого внешнего нападения территориальную целостность и существующую политическую независимость всех членов Лиги». Казалось бы, можно сделать вывод, что нарушение принципа территориальной целостности (независимо от принудительного или добровольного характера такого нарушения) априори лишает государство его суверенитета. Однако, международному праву известно немало случаев, когда ограничивалось территориальное верховенство государства, а тем самым и его территориальная целостность. Это может происходить в результате вполне легитимных мер: передачи части территории в залог, в аренду или в управление; в силу договорных обязательств (международные повинности или сервитуты)⁸⁵. Обе формы — аренда и управление — представляют собой не простое ограничение территориального верховенства, а полный переход его от одного государства к другому, причем суверенитет остается за государством, передающим территории⁸⁶.

В этом, по сути дела, и проявляется диалектика взаимодействия суверенитета и территориальной целостности, когда государство, добровольно уступая часть своей территории (безусловно, преследуя какие-то свои выгоды и интересы), сохраняет тем не менее суверенный контроль над ней. Если воспользоваться терминологией гражданского права, можно, как представляется, сказать, что одно государство, передавая другому часть своей территории во владение и пользование, оставляет за собой право распоряжения. В международном праве не исключены и ситуации, когда налицо ограничение территориального верховенства, а тем самым и суверенитета государства (это видно на примере правовых статусов Шпицбергена и Аландских островов).

Заслуживают внимания вопросы, связанные с завершением процесса деколонизации, выливающегося иногда в острые военные столкновения (Фолклендские острова), своеобразием статуса «заморских территорий» (Новая Каледония), «самоуправляющихся» территорий (Гренландия). Большой спецификой отличаются отношения в рамках Британского Содружества наций, когда в суверенных (представленных в ООН) государствах сугубо символически сохраняется глава государства в лице королевы Великобритании. Представляет интерес опыт Пуэрто-Рико, получившего в 1950 г. после антиамериканского восстания статус государства, свободно ассоциированного с США, а ныне стремящегося стать их полноправным штатом. Все это — реально существующие проявления противоречий между рассматриваемыми принципами, находящие иногда гибкие, устраивающие конфликтующие стороны решения, а подчас завершающиеся вооруженными столкновениями.

Человечество, «въехавшее в XXI век в колеснице глобализации» (И. И. Лукашук), столкнулось с ее такими зловещими проявлениями, как попытки США выстраивания по собственным основанным на национальном эгоизме схемам однополярного Pax Americana, грубое вмешательство в дела других государств по разным, в том числе явно надуманным, поводам, не ослабевающее со стороны стран НАТО и Европейского союза давление на Россию, Иран, Китай и другие страны, проводящие самостоятельную внешнюю политику, попытки пересмотреть многие, в том числе существующие под эгидой ООН, международные институты и нормы, в целом нарастающий негативизм в отношении сложившегося после Второй мировой войны миропорядка. В таких условиях, как представляется, особенно важно спасти от разрушения проверенные жизнью установления и конструкции, уберечь международное право от размывания его базовых ценностей. Дж. Баркин и Б. Кронин считают территориальный суверенитет и национальное самоопределение конкурирующими принципами и сожалеют, что великие державы не смогли определить приоритет, который следовало бы отдавать одному из них⁸⁷. Исключительную значимость в свете сказанного приобретает в наши дни внимательное отношение к основным принципам международного права, их адекватное восприятие и предельно корректная интерпретация.

Еще четверть века назад известный юрист-международник С. В. Черниченко пришел к заключению, что право на самоопределение является второстепенным по сравнению с основополагающим принципом территориальной целостности⁸⁸. Трудно сказать, чем руководствовался ученый, давая такую, по его словам, «современную интерпретацию». Быть может, господствовавшие в России на момент подготовки статьи сепаратистские тенденции (республики, следуя рекомендациям Б. Н. Ельцина, «брали суверенитета столько, сколько могли переварить»), драматические события в Чечне подвигли к такому выводу. Хотя примерно в это же время обретали признанную в конечном счете легитимной независимость Эритрея и Южный Судан. Как полагают польские авторы В. Чаплинский и А. Вырозумска, «в практике принцип самоопределения был подчинен принципу территориальной целостности»⁸⁹. Высказана и прямо противоположная точка зрения, согласно которой «в условиях крушения прежней мировой системы и становления новой принцип соблюдения территориальной целостности государств теряет свою изначальную ценность»⁹⁰. По мнению видного английского ученого А. Коббана, после обретения многими бывшими колониями независимости и создания собственной государственности принцип самоопределения утрачивает свою релевантность⁹¹.

А. А. Прудников исходит из того, что «в составе сегодняшнего международного права принцип самоопределения по своему “историческому весу” существенно преобладает над принципом территориальной целостности государств», что «обнаруживаются тенденции, позволяющие говорить об известном приоритете принципа самоопределения»⁹². С другой стороны, директор Института Восточной Европы А. Погорельский считает, что в современном «неустойчивом» мире «нет более опасного принципа», чем право наций на самоопределение, и высказывается за «примат» принципа территориальной целостности. Вместе с тем, осознавая очевидную ущербность такого подхода, он делает серьезную оговорку: «Если страна, метрополия, проводит политику подавления их прав, то, по сути дела, принцип территориальной целостности такой страны подвергается серьезному сомнению»⁹³.

Несколько противоречивой выглядит позиция А. Цуциева, рассуждающего об «окнах сецессии» (закрытых и открытых) в рамках реализации права на самоопределение. С одной стороны, это право рассматривается им «в контексте современного доминирующего понимания и применения», с другой — автор полагает, что «в нормализованном, принявшем форму устойчивой парадигмы международном праве целостность государств всегда получает приоритет над правом на самоопределение⁹⁴.

Как же обстоят дела в действительности? В 2008 г. объявил о своей независимости автономный край Косово, входивший в состав Сербии. Международное сообщество, по-разному реагируя на это и упомянутые выше события, нередко приобретавшие сугубо политическую окраску, тем не менее при определенных обстоятельствах признавало легитимность возникновения новых претендовавших на государственность образований. Развитие событий в мире все в большей степени подтверждает прогноз Г. Киссинджера: «Сама неустойчивость международной архитектуры в данный момент создает уникальные возможности для нестандартной дипломатии, всем государствам придется пересмотреть свои приоритеты, и, если в результате сформируется система совместимых приоритетов, возникнет новый международный порядок. Если же компромисса между приоритетами найти не удастся, сообщество расколется»⁹⁵.

Американский ученый Р. Фальк, комментируя одно из решений Верховного Суда Канады (по вопросу о провинции Квебек), отмечает, что оно «пренебрегает точкой зрения (или по меньшей мере значительно меняет ее) международного права, согласно которой территориальное единство существующих суверенных государств должно быть без всякого исключения уважаемым. На основании “косовского прецедента” любой народ, проживший на географически обособленном пространстве, если страдает от грубого нарушения прав человека, может требовать суверенной независимости и государственности». По мнению Р. Фалька, другие народы в аналогичных обстоятельствах (то есть наличие «географической обособленности» и «грубые нарушения прав человека») могли бы выдвигать одинаково убедительные аргументы в пользу легитимности своего стремления к самостоятельной государственности, «усиленные, по крайней мере в малой степени, юридически и психологически косовским прецедентом»⁹⁶. А. Пеллет, воздавая должное принципу территориальной целостности, считает его «межгосударственным, который не может не применяться к отношениям между государством и его собственным населением»⁹⁷.

В подходах к вопросу о самоопределении необходимо избегать какой бы то ни было его абсолютизации, рассматривать этот принцип только в тесной увязке, во взаимодействии с другими основными принципами международного права, прежде всего принципом территориальной целостности, становление которого было обусловлено процессом образования национальных государств, их выхода на международную арену и неизбежного соперничества за обладание территорией как материальной основой своего существования и развития. Рассмотрев ряд аспектов известной работы К. Шмитта о «Номосе Земли», профессор Пекинского технологического института Э. Карти в рецензии на нее приходит к знаменательному выводу: «…с точки зрения истории международно-правовой традиции аргументы, касающиеся примата принципа территориальной целостности государств или принципа самоопределения народов (актуальный вопрос), являются бесплодными. Они происходят в правовом вакууме и не допускают никаких юридических выводов»⁹⁸.

Закрепление принципа территориальной целостности явилось элементом упорядочения отношений между первыми колониальными державами, предопределявшим во многом своего рода «правила игры» между ними, раздела и передела мира. «Высокие договаривающиеся стороны, — говорилось еще в Тордесильясском договоре 1494 г. между Испанией и Португалией, — согласились во избежание сомнений и споров относительно островов и земель, уже открытых или тех, которые будут открыты в море-океане, чтобы была проведена прямая линия от полюса до полюса, то есть от полюса арктического с севера на юг, в 370 лигах к западу от островов Зеленого мыса, на расстоянии, определенном в градусах или иными способами, каковые будут признаны наиболее удобными, и измеренном без излишка или остатка»⁹⁹. Прошли столетия, и, надо полагать, подписанный в 1928 г. Парижский договор об отказе от войны как орудия национальной политики во многом проложил дорогу к окончательному утверждению территориальной целостности в качестве одного из основных принципов международного права в Уставе ООН, Декларации принципов 1970 г. и Заключительном акте СБСЕ 1975 г.

С. В. Витрянюк закономерно уделяет внимание причинам признания рассматриваемого принципа, в частности африканскими государствами, унаследовавшими в конечном счете границы бывших колониальных владений. Это во многом воспрепятствовало конфликтам или по крайней мере минимизировало их в связи с активно проявлявшими себя как на континенте в целом, так и в отдельных государствах, возникших на месте бывших колоний, этническим сепаратизмом, трайбализмом и племенной враждой. Оправдан и вывод, к которому приходит автор: «Провозглашение территориального статуса-кво означало попытку предотвратить не только межгосударственные, но также и внутригосударственные конфликты, которые могли бы привести к распаду вновь созданных государств»¹⁰⁰.

Один из наиболее последовательных исследователей проблем территориальной целостности и самоопределения народов Ю. Г. Барсегов акцентировал внимание на различиях в понимании «этнической» и «государственной» территории, полагая необходимым рассматривать ее юридическую природу и нормы, регулирующие отношения государств по поводу территории, только в контексте тех общественных отношений, которые складываются на ней. При этом под этнической территорией понимается «часть земной поверхности, населенная данным племенем, народом. Следовательно, здесь возникает вопрос о пределах расселения этнического коллектива». А образование этнической территории зависит от этногенеза народа. В процессе формирования народов вырабатывается понятие страны — территории, принадлежащей тому или иному народу и носящей имя населяющего его народа¹⁰¹.

Ученый считал, что международное признание права наций на самоопределение «презюмирует соответствие фактического территориального верховенства государства национальному самоопределению до тех пор, пока народ соглашается с существующим территориальным статусом… презумпция соответствия территориального верховенства суверенной воле народа и должна служить с точки зрения современного международного права высшим правовым основанием территориального владения»¹⁰². Вместе с тем, не порывая с реалиями мирового развития, он обращал внимание на необходимость при установлении государственных границ, наряду с этническим, экономическим и историческим факторами, в известной мере учитывать также военно-стратегические и географические особенности, ситуацию, когда «столица, важнейшие населенные пункты и промышленные центры, железнодорожные магистрали и другие важные объекты находятся под ударом обосновавшихся по соседству агрессивных сил»¹⁰³.

Представляется, что некоторые положения, высказанные в свое время Ю. Г. Барсеговым, подлежат, на наш взгляд, пересмотру с учетом современных мировых реалий. Нельзя, в частности, согласиться с утверждением, что признание права на самоопределение одним из основных начал современного международного права «безусловно влечет признание за всеми нациями права требовать осуществления их права на самоопределение», все государства — члены ООН обязаны не только не препятствовать осуществлению этого права, но и активно пытаться реализовать его. Отказ же от выполнения данной обязанности должен рассматриваться как отказ от принятого на себя обязательства и, следовательно, как нарушение международного права.

Заинтересованные государства, как отмечалось выше, часто противопоставляют праву наций на самоопределение территориальную целостность, при этом исходят из того, что именно последний имеет верховенство над принципом самоопределения¹⁰⁴. Подчас утверждается даже, что право на самоопределение противоречит самой идее государства и праву остального народа и государства на единство. По мнению А. А. Моисеева например, «если территориальное самоопределение народов сопряжено не с добровольным волеизъявлением всего народа государства, достижение политической суверенной независимости противоречит международному праву»¹⁰⁵.

Подобный подход, думается, основан на абсолютизации государственного суверенитета, закреплении на все времена сложившегося порядка вещей и не может считаться конструктивным. На наш взгляд, «волеизъявление всего народа» — это практически недостижимая утопия, призывать к этому — значит ставить под вопрос сам принцип самоопределения, предполагающий волеизъявление именно части народа — того или иного этнического или территориального коллектива.

Духом нигилизма буквально пропитана статья М. Гриффитса из Университета Флиндера (Flinders University, Австралия). Отталкиваясь от явно надуманного противопоставления идеи самоопределения и концепции суверенитета, автор именно в национальном самоопределении находит угрозу легитимности установленного миропорядка, утверждая, что сообщество государств находится в тупике. «Единственное прочное решение проблемы самоопределения» он видит в том, чтобы «разорвать историческую связь между самоопределением, национализмом и территориальным суверенитетом».

Австралийский исследователь считает, что принцип самоопределения остро нуждается в творческом анализе и большей гибкости в способах своего выражения, ратует за принятие более либеральной и широкой интерпретации его значения. Самоопределение, как справедливо полагает автор, не обязательно означает ирредентизм, отделение и насильственный пересмотр территориальных границ. Его проявлениями являются также поощрение прав меньшинств, делегирование полномочий, федерализм и более широкое признание легитимности культурного самовыражения.

Ученый ведет речь о необходимости уважения принципа самоопределения, но «как относительной, а не абсолютной ценности». В равной степени не может восприниматься в качестве некоего абсолюта и территориальный (государственный) суверенитет. Он должен быть ограничен правилами, необходимыми для поддержания сосуществования. М. Гриффитс формулирует оправданный, на наш взгляд вывод, с которым сложно не согласиться: «Принятие ограниченного суверенитета — единственный способ сделать государство совместимым с существованием международной взаимозависимости, международного порядка и с внутренними уровнями власти на региональном и местном уровнях»¹⁰⁶.

Международно-правовая практика и научное сообщество пока, как можно видеть, весьма далеки от единого восприятия сути взаимодействия принципов территориальной целостности и самоопределения, выработки консенсуса в подходе к во многом однотипным проблемам. И такая ситуация в современном взрывоопасном мире, непонимание (или стремление создать впечатление такого непонимания) нередко приводит к конфликтам между главными акторами мировой политики, к дестабилизации международной безопасности как на региональном, так и на глобальном уровне.

В последние годы выдвигаются предложения о пересмотре принципа территориальной целостности «в пользу принципа права на самоопределение и наоборот»; в качестве критерия такого выбора было, в частности, предложено некое туманное, расплывчатое понятие «судьба народов»¹⁰⁷. Высказано весьма радикальное суждение о том, что «новые международные реалии» ставят вопрос о правомерности существования принципа права народов и наций на самоопределение¹⁰⁸. М. В. Филимонов не опровергает даже возможности «его исключения из перечня основных принципов как выполнившего свое предназначение»¹⁰⁹. На наш взгляд, безусловно, права М. Н. Алиева, утверждающая, что, несмотря на кажущееся противоречие между принципами самоопределения народов и территориальной целостности, они не должны конкурировать друг с другом, так как юридически непротивопоставимы и находятся во взаимодействии¹¹⁰.

Хотелось бы отметить между тем, что о территориальной целостности говорится в учредительных актах многих региональных объединений, включая Содружество Независимых Государств. Устав Организации американских государств определил в качестве одной из главных целей защиту территориальной целостности (ст. 1). Аналогичное положение содержится в Хартии Организации африканского единства (ст. 2 и 3). Значение связи принципов территориальной целостности и принципа самоопределения подчеркивалось в одной из резолюций Организации африканского единства о нерушимости границ в 1964 г., нашло отражение в практике Международного суда ООН (Консультативное заключение по делу о Западной Сахаре, 1975 г.) и многих других международно-правовых документах.

Э. Х. Аречага, анализируя Декларацию о принципах 1970 г., пришел к выводу, что «ничем не ограниченное толкование принципа самоопределения способствовало бы возникновению сепаратистских движений и выступлениям меньшинств за достижение самостоятельности в различных странах мира и могло бы привести к расчленению существующих государств». На примере образования государства Бангладеш ученый показывал возможность получения сепаратистами поддержки извне. Обосновывая допустимость аналогичных ситуаций в виде исключения, он писал: «Такой беспрецедентный исход событий можно объяснить стечением целого ряда особых обстоятельств. Это и физическая отдаленность территории Восточного Пакистана, и наличие лингвистических, культурных и этнических различий в этих двух районах, и тот факт, что правительство не только не представляло все население страны, но, напротив, применяло принуждение, нарушая права человека и основные свободы…»¹¹¹

На многое в понимании взаимодействия рассматриваемых принципов международного права проливает свет состоявшийся в 1996 г. в Лиссабоне саммит ОБСЕ. По итогам его работы были оглашены рекомендованные сопредседателями «минской группы» три принципа урегулирования Нагорно-Карабахского конфликта и вокруг него, которые, на наш взгляд, имеют общее значение и должны учитываться при решении любых конфликтных ситуаций, связанных с территорией. Во-первых, признание территориальной целостности спорящих сторон. Во-вторых, предоставление стороне, претендующей на отделение и создание самостоятельного государства, «самой высокой степени самоуправления» в составе «материнского» государства. В-третьих, наконец, гарантированная безопасность для стремящейся к отделению стороны и всего ее населения¹¹². Выражая свою позицию по конфликту, Комитет министров Совета Европы отметил (решение от 11 марта 1992 г.), что преодоление кризиса в Нагорном Карабахе должно основываться а) на верховенстве закона; б) демократии; в) правах человека; г) гарантиях прав членов меньшинств; д) уважении неприкосновенности всех границ; е) возможности изменения границ мирным путем и по общему согласию¹¹³.

Отсутствие «иерархии» в принципах международного права не должно трактоваться, по нашему убеждению, как какое бы то ни было ущемление принципа территориальной целостности при акцентировании внимания стремящейся к отделению части территории на принципе права на самоопределение. Показательно, что Комитет министров Совета Европы исходит из того, что право народов на самоопределение и другие принципы, содержащиеся в Хельсинском Заключительном акте, «применяются равным образом и в полном объеме, причем каждый из них интерпретируется с учетом других». По мнению Комитета министров, право на самоопределение должно уважаться в соответствии с целями и принципами Устава ООН и нормами международного права, включая те из них, которые касаются территориальной целостности государств, причем это право может быть реализовано только посредством мирных переговоров. «Использование силы с целью захвата территории неприемлемо, и никакой силовой захват не может быть признан законным»¹¹⁴. Таким образом и Совет Европы вслед за СБ ООН (применительно к проблеме Нагорного Карабаха и ряду других ситуаций) подтвердил неприемлемость применения силы для захвата территории и незаконность такого силового приобретения.

С аналогичных позиций не раз выступала Парламентская ассамблея Совета Европы. Например, в принятой 25 января 2005 г. резолюции ПАСЕ 1416 (2005) было со всей определенностью заявлено, что «независимость и отделение региональной территории от государства могут быть достигнуты только путем законного и мирного процесса, основанного на демократической поддержке жителей такой территории, а не в результате вооруженного конфликта, следствием которого является изгнание на этнической почве и де-факто присоединение такой территории к другому государству»¹¹⁵.

Научный сотрудник гейдельбергского института Макса Планка М. Хартвиг провел обстоятельное исследование консультативного заключения Международного суда ООН по Косово. Ученый тщательно, шаг за шагом, проанализировал ход событий, предшествовавших рассмотрению дела судом, генезис и развитие конфликта, процесс подготовки и принятия заключения в контексте Резолюции 1244 СБ ООН, его влияния на современный контекст международного права в части соотношения принципов самоопределения и территориальной целостности. Ученый, что не часто случается у западных авторов, максимально объективно оценивает ситуацию, обращает внимание, в частности, на то нередко «незамечаемое» обстоятельство, что военная операция НАТО против Сербии в 1999 г. произошла «без авторизации применения силы Советом Безопасности ООН», резолюции которого (1160, 1199) адресовались в равной степени всем сторонам конфликта, осуждали «все акты насилия, совершаемые любой стороной, а также терроризм, используемый любой группой и отдельными лицами в стремлении достичь политических целей».

В качестве одного из аргументов для оправдания военной операции против Сербии приводилась концепция «гуманитарной интервенции», согласно которой государства при массовых нарушениях прав человека в другом государстве должны, в целях обеспечения защиты населения, иметь право на вмешательство, в том числе с применением вооруженных сил (даже без одобрения СБ ООН). Некоторыми авторами применительно к рассматриваемой ситуации отмечается, что «речь идет не о том, имеет ли место нарушение нормы международного права, а о том, существует ли международная норма, разрешающая (легитимирующая) подобные действия»¹¹⁶. Как видим, в подходах к проблеме меняются оценки, но неизменной остается суть.

Вместе с тем, как справедливо отмечает М. Хартвиг, решение о применении силы должны принимать межгосударственные союзы, но не определенные государства «в погоне за достижением своих политических интересов». К тому же вмешательство должно оставаться ограниченным по своим целям, исключительно лишь предотвращением серьезных нарушений прав человека, не «нацеливаться» на осуществление политических реформ.

Международный суд ООН в заключении по Косово пришел к выводу, что международное право не устанавливает никаких разрешительных, но одновременно также и никаких запретительных правил, касающихся вопросов сецессии. «Из провозглашения независимости не следует, что территориальная единица, в отношении которой принята соответствующая декларация независимости, приобрела тем самым характер государства, — делает вывод М. Хартвиг. — Это, скорее, зависит от реальных условий и предпосылок, а именно от наличия государственной территории, государственного народа и эффективной государственной власти… Если, однако, провозглашение декларации о независимости не влечет за собой ни нормативных, ни фактических последствий, то и, в самом деле, любая правовая оценка становится просто излишней». Ученый расценивает результаты заключения Международного суда как «довольно спорные и дискуссионные», а сам исходный вопрос, ввиду исключения из рассмотрения всех проблем, связанных с допустимостью сецессии по международному праву, как имеющий «определенную безобидность и простоту». В этой связи приводится и пример с «провокационным» (и, добавим от себя, не лишенным сарказма) вопросом видного эксперта из Австралии о том, что произошло бы, если бы он, как гражданин Австралии, провозгласил независимость Южной Австралии. Показательно, что в ходе разбирательства в суде «случая с Косово» никто и не утверждал, что провозглашение независимости само по себе представляет собой нарушение общего международного права¹¹⁷.

Одной из серьезных теоретических проблем, имеющих и очевидное практическое значение, является ремедиальная правозащитная сецессия — вопрос о том, в какой степени определенная группа населения имеет международно признанное право на отделение в случае массовых нарушений прав человека. О правозащитной сецессии, как отмечает М. Хартвиг, шла речь в решении Африканской комиссии по правам человека в 1995 г.; затем в 1998 г. в постановлении Верховного Суда Канады по вопросу о независимости Квебека. По мнению ученого, Международный суд ООН мог бы способствовать прояснению вопроса о том, как долго существует предполагаемое право на правозащитную сецессию и продолжает ли оно существовать, если в государстве, осуществившем нарушения, произошла смена правящего режима, а те структуры, которые создавали основу для таких нарушений, были устранены. Представляет интерес и точка зрения, согласно которой государства, признавшие Косово в качестве независимого государства, прежде чем была достигнута договоренность между Сербией и Косово, нарушают Резолюцию 1244 СБ ООН, создавшую определенный переходной режим для Косово — обязательный для соблюдения всеми государствами на основании ст. 25 Устава ООН¹¹⁸.

Ряд заслуживающих внимания соображений о формах взаимодействия права на самоопределение и принципа территориальной целостности высказан В. А. Томсиновым. Обстоятельно рассмотрев вопрос о попытках выхода Аландских островов из состава Финляндии и воссоединения со Швецией после распада Российской Империи, он приходит к ряду знаменательных выводов, базирующихся на заключении комиссии из трех авторитетных юристов, занимавшихся этой проблемой в 1920 г. по поручению Лиги Наций. «Данный случай показывает, — заключает ученый, — что политическая нестабильность в недавно возникшем суверенном государстве, незавершенность процесса его формирования являются достаточным основанием для того, чтобы вопрос о выходе из состава какой-либо территории решался не по нормам внутригосударственного права, а согласно международному праву»¹¹⁹. В практическом плане ныне речь в первую очередь идет об интерпретации права на самоопределение в п. 2 ст. 1 Устава ООН, Международного пакта о гражданских и политических правах 1966 г. и Декларации 1970 г.

С учетом содержащихся в упомянутых документах «сдержек и противовесов» при взаимодействии принципов самоопределения и территориальной целостности упомянутый автор приходит к выводу, что осуществление самоопределения «международное право оставляет практике». По его мнению, необходимо учитывать при решении вопроса следующие факторы:

— имеет ли народ, стремящийся к самоопределению и выразивший свою волю на референдуме, «достаточно сил», чтобы осуществить это право «самым решительным образом, то есть путем выхода из состава государства»;

— обладает ли государство, из которого народ желает выйти, достаточными силами, чтобы воспрепятствовать такому способу самоопределения¹²⁰.

Конечно, приведенным рассуждениям не откажешь в политическом реализме, очевидном сугубо прагматическом подходе к проблеме самоопределения. Однако он не дает принципиального ответа на вопрос ни о критериях легитимности права на самоопределение, ни о соотносимости принципов самоопределения и территориальной целостности с точки зрения современного международного права.

В одном из популярных, выдержавших несколько изданий, учебников по международному праву (отв. ред. — Кузнецов В. И. и Тузмухамедов Б. Р., М., 2010) в качестве «важнейшего» рассматривается принцип территориальной неприкосновенности и целостности государств. Назначение его видится авторам в защите территории государства от посягательств. Раскрывается содержание двух элементов этого принципа (неприкосновенность и целостность), которые «близки по смыслу, однако их правовое содержание различно». Согласно предложенной концепции, территориальная неприкосновенность — это предохранение территории государства от любого посягательства извне, а территориальная целостность — это состояние единства и нераздельности территории.

Нарушение первого элемента предполагает внешнее воздействие — речь идет о полном или частичном занятии территории или ее оккупации, проникновение в наземное, морское или воздушное пространство против воли государства. Во втором случае надо понимать, что не исключаются и деструктивные действия внутренних сил, ведущие к полному или частичному нарушению единства территории, ее расчленению, отделению, отторжению, передаче или присоединению к территории другого государства. Важно, на наш взгляд, и то обстоятельство, что авторами обращается внимание на разный перевод термина territorial integrity: применительно к Уставу ООН как «территориальная неприкосновенность», а в отношении Декларации о принципах международного права 1970 г. и Заключительного акта Совещания по безопасности и сотрудничеству в Европе 1975 г. — как «территориальная целостность». Изучение разноязычных текстов и иных документов подтверждает непоследовательность в использовании приведенных терминов¹²¹.

Выше автором приводились рассуждения по вопросу о территориальной неприкосновенности одного из разработчиков Устава ООН, известного советского юриста-международника С. Б. Крылова, достаточно убедительно обосновавшего целесообразность перевода territorial integrity именно как «территориальная неприкосновенность» со ссылкой, в частности, на возможную международную практику добровольного, по взаимному согласию, изменения государствами своих территорий (обмен, уступка, уточнение границ и тому подобное), не говоря уже о возможном территориальном переустройстве самого государства в соответствии с действующим законодательством и в пределах международно признанных границ.

Главное в трактовке рассматриваемого принципа состоит в акценте на насильственном, принудительном характере производимых изменений, чему и должно решительно противостоять международное сообщество. Закономерно поэтому, что в перечне обязательств, принятых на себя государствами (в частности, по Заключительному акту СБСЕ 1975 г.), в контексте уважения территориальной целостности доминируют такие языковые формулы, как «применение силы или угроза силой», «военная оккупация» и т. п. Нетрудно видеть, что подобная трактовка целостности тесно сочетается, а по некоторым параметрам совпадает с принципом нерушимости границ и не имеет ничего общего (в плане противопоставления) с правом на самоопределение.

К нарушениям территориальной неприкосновенности в упомянутом учебнике справедливо относятся также такие противоправные (не санкционированные властями) действия, как транзит любых транспортных средств через территорию соответствующего государства и разработка его природных ресурсов, являющихся составными компонентами государства. С другой стороны, полное или частичное нарушение единства территории, ее расчленение, отделение, отторжение, передача или присоединение к территории другого государства могут быть как следствием внешнего вмешательства (речь идет в этом случае о нарушении территориальной неприкосновенности), так и результатом внутригосударственного политического, межэтнического и иного противоборства (при этом закономерной становится постановка вопроса о реализации права на самоопределение).

Воспроизводя известные характеристики элементов права на самоопределение, в том числе конвенционно закрепленные в Международных пактах о правах человека 1966 г., авторы учебника акцентируют внимание на праве каждого народа «сопротивляться государству, силой препятствующему его самоопределению, и получать для этого поддержку от других государств и международных организаций». Это положение, как и соответствующие ему обязанности государств воздерживаться от любых насильственных действий, лишающих народ его права на самоопределение, не препятствовать независимости народа, уважать «целостность территории народа», рассматриваются в контексте борьбы с колониальной системой.

После развала колониальных империй положения принципа самоопределения стали применяться и к народам суверенных государств, но частично изменилось его содержание. Как отмечается в учебнике, каждый народ в любом государстве вправе самостоятельно, без внешнего вмешательства выражать свою волю любыми доступными ему мирными демократическими способами. Причем особо подчеркивается, что право народа на самоопределение не абсолютно; недопустимы, в частности, подрыв единства государства, нарушение законных прав других народов ссылками на самоопределение. Принципиально важен вывод: «Мировое сообщество не отрицает право на самоопределение, даже ведущее к нарушению целостности и единства государств, но только там, где не соблюдают принцип равноправия и самоопределения народов, где дискриминируются отдельные этнотерриториальные части государства»¹²² (курсив автора. — А. К.).

В рассматриваемой работе отмечается реальность угрозы злоупотребления принципом самоопределения. Причем побудительным мотивом для его использования в своекорыстных целях часто становятся политические, националистические, сепаратистские, криминальные и другие факторы. Отмечая «глубокую коллизию» между принципами самоопределения народов и целостности государств, угрожающих их единству, ущемлению прав других народов, авторы приходят к не вызывающему сомнений выводу: «государства мира в этом вопросе пока непоследовательны, признавая правомерность борьбы одних народов (например, Косово) и считая ее противоправной у других (например, Абхазия или Приднестровье)»¹²³.

А. Д. Катков исходит из того, что Устав ООН (гл. I, п. 4 ст. 2), призывая государства воздерживаться от угрозы силой или ее применения против территориальной целостности любого государства, осуждает именно внешнее посягательство на территорию какого-либо государства и обязует уважать государственные границы, установленные согласно нормам международного права. Автор считает, что «нельзя говорить о том, что ООН гарантирует статус-кво границ в мире, сложившихся после Второй мировой войны», допуская «изменение государственных границ в соответствии с волеизъявлением населения»¹²⁴. В подтверждение приведенных соображений А. Д. Катков ссылается на пример из истории разработки устава, когда были отвергнуты предложения Новой Зеландии и Австралии о включении в устав пункта о гарантии территории государств, вступивших в организацию. «Это выходит за пределы возможностей международной организации, — комментировал ситуацию глава Украинской ССР в ООН, — и может противоречить праву на самоопределение народов, желающих изменить свой статус или произвести мирный обмен территориями, тогда как международная организация должна поддерживать такое право»¹²⁵.

Сложность разрешения противоречия между правом на самоопределение и территориальной целостностью очевидна и в связи с ситуацией, сложившейся в результате провозглашения независимости Сахарской Арабской Демократической Республики (САДР), претендующей при этом на часть территории Марокко. Конфликт вокруг этой бывшей испанской колонии, принимающий временами военное выражение, длится четыре десятилетия, но настойчивые усилия международного сообщества урегулировать его на основе проведения референдума тем не менее оказывается безрезультатными. Марокко рассматривает референдум как средство подтверждения права населения Западной Сахары на воссоединение со страной лишь на правах автономии. Фронт же Полисарио (организация, провозгласившая независимость Западной Сахары и осуществляющая контроль над частью ее территории) отстаивает право сахарцев на полную независимость. Противоборствующим сторонам не удается договориться и по поводу участников референдума, осуществить необходимую в этих целях перепись населения на основе единых критериев. Достигавшиеся периодически соглашения о проведении референдума не выполняются, напряжение в регионе по-прежнему сохраняется¹²⁶. Не способствовал улучшению ситуации и тот факт, что ООН официально констатировала серьезные и многочисленные нарушения прав человека в регионе со стороны марокканских властей¹²⁷.

По мнению А. Д. Каткова, четкому разграничению принципов самоопределения и территориальной целостности препятствует постулат, «являющийся краеугольным камнем всего современного международного права» и позволяющий государству «отстаивать свою территориальную целостность невзирая на международное право в целом и на право на самоопределение в частности»¹²⁸. С точки зрения реалий современного миропорядка, когда в международных отношениях нередко доминирует сила, упомянутый автор, к сожалению, во многом прав. Однако даже в нынешних условиях Совет Безопасности ООН располагает определенными возможностями для воспрепятствования действиям, несущим в себе угрозу миру и международной безопасности, в том числе в ситуациях столкновения двух рассматриваемых принципов. И определение международным правом четких критериев легитимности права народов на самоопределение могло бы, безусловно, содействовать нахождению разумных компромиссов на цивилизованной основе, без потенциальных угроз региональной, а подчас и глобальной безопасности.

Неприемлемы, по нашему убеждению, в современном мире утверждения как о неком «верховенстве» принципа территориальной целостности над правом на самоопределение¹²⁹, так и о «противоречии» достижения «политической суверенной независимости» (в рамках самоопределения) международному праву¹³⁰. Характерны в этой связи прецеденты защиты права на самоопределение современными международно-правовыми инструментами. В Консультативном заключении Международного суда по Намибии и аналогичном решении по Западной Сахаре суд квалифицировал положения Декларации о предоставлении независимости колониальным странам и народам 1960 г. как всеобщую практику, признанную в качестве правовой нормы, высказавшись таким образом в пользу права на самоопределение. В декларации, принятой на Всемирной конференции по правам человека (г. Вена, 25 июня 1993 г.) четко указано на право народов предпринимать любые действия, не противоречащие Уставу ООН, для осуществления своего права на самоопределение. Особый интерес в рассматриваемом контексте представляет Резолюция ГА ООН 3314 (XXIX) «Определение агрессии». Согласно ст. 7 резолюции определение агрессии «не может наносить ущерба вытекающему из устава ООН праву на самоопределение, свободу и независимость народов». Поскольку любая агрессия естественным образом связана с территорией государства, логично предположить, что рассматриваемый документ выступает однозначно за территориальную целостность, вкладывая, однако, в это понятие неприкосновенность, охраняя территорию государства, его границы именно от внешней угрозы, но не препятствуя народу той или иной страны в определении собственного пути развития.

В одной из работ Ю. Г. Барсегова приводится практически не воспроизводимый в отечественной литературе факт о позиции США (изложена в приложении, внесенном в Специальный комитет по принципам международного права), высказывавшихся в защиту права наций на самоопределение и подтверждавших их право на отделение, за исключением случаев, когда государство считается эффективно функционирующим и представляющим интересы всех народов, проживающих в нем¹³¹. Следует, однако, признать, что в такой концепции, получившей достаточно широкое хождение в западной доктрине, не совсем ясно: а) какие параметры (критерии) деятельности государства следует рассматривать как отвечающие понятию «эффективного функционирования»; б) какой международный орган должен признать положение дел в новом государстве отвечающим упомянутым критериям. «Если же государство не является эффективно функционирующим и не обеспечивает равноправие всех народов, проживающих в нем, не готово расширять автономии или вовсе наступает на права определенного этноса, то последний, — приходит к заключению А. Д. Катков, — имеет полное право, согласно праву на самоопределение, образовать собственное государство, и таким образом признание должно быть ему обеспечено»¹³².

Свой вклад в трактовку понятия «территориальная целостность государства» внес А. Л. Барциц. Автором содержательного диссертационного исследования о праве на самоопределение (на примере Абхазии) предложено четкое разграничение для использования в научном обороте упомянутой категории и понятия «территориальное единство государства». Под территориальной целостностью понимается «недопустимость аннексии и иного силового захвата территории другого государства и запрет на посягательство на территорию иного государства и нарушение границ или свободу народа, где субъектом нарушения могут выступать только государства, а не народы». Территориальное же единство государства предлагается определять как «приверженность государства к созданию условий, предотвращающих частичное или полное нарушение территориального и (или) национального единства страны»¹³³.

Что можно сказать по поводу приведенных суждений?

Во-первых, как было показано выше, необходимо учитывать различную трактовку отечественными авторами (С. Б. Крылов, В. И. Кузнецов и Б. Р. Тузмухамедов) английского словосочетания territorial integrity. Территориальная неприкосновенность и есть «недопустимость аннексии и иного силового захвата…», как об этом пишет А. Л. Барциц. Не без оснований он упоминает в своей трактовке и о «нарушении границ». То есть при всех условиях речь идет о принудительных, насильственных, противоправных действиях в отношении одного государства со стороны другого (или группы государств). И никакими, самыми благородными суждениями о принципе самоопределения, правах человека такие действия прикрываться не должны и не могут.

Во-вторых, то, что определяется «как территориальное единство», представляет собой трактовку territorial integrity во втором значении, то есть именно территориальную целостность. При ненасильственных преобразованиях внутри государства: превращение, к примеру, унитарной формы государственного устройства в федеративную и наоборот, изменения административно-территориального деления, ликвидация старых поселений и создание новых и тому подобное, — целостность территории как таковая естественным образом меняется. Однако государство в качестве единого целого сохраняется. И если упомянутые изменения, в том числе в целях реализации права на самоопределение, происходят на добровольной основе, в соответствии с действующим законодательством и в пределах международно-признанных границ, то ни о каком нарушении принципа территориальной целостности (а тем самым и международного права) речи не идет.

Принцип самоопределения, как показывает жизнь, подвержен действию двойных стандартов, нередко становится предметом политических спекуляций, инструментом, используемым для реализации определенными кругами своих экономических, социальных, этнократических, конфессиональных и иных узких, подчас сугубо эгоистических целей, противоречащих изначальному предназначению этого важнейшего международно-правового и (в большинстве случаев) конституционного положения. И в неблаговидных целях используется нередко искусственное «сталкивание» этого принципа с принципом территориальной целостности. Для объективного научного анализа проблемы, сущностной характеристики рассматриваемого принципа, практических форм его реализации необходимы (в рамках комплексного подхода) полный учет исторических предпосылок и специфических форм возникновения, становления и функционирования соответствующего народа (нации), четкое представление о конституционно-правовых и иных юридических инструментах реализации принципа и его действительности применительно к рассматриваемой конкретной ситуации, видение перспектив дальнейшего развития.

В свете высказанных соображений следует согласиться с рассуждениями Е. В. Гулиной, согласно которым «в зависимости от политических интересов можно наблюдать игру понятий “принцип территориальной целостности” и “право на самоопределение”». «Сегодня в условиях признания мировым сообществом одних самопровозглашенных государств и непризнания других более правильным будет, — заключает автор, — констатировать противоречие между обоими этими принципами, с одной стороны, и реальной политикой — с другой, но не между ними». Такая реально существующая ситуация предопределяется, по мнению Е. В. Гулиной, тем, что интерпретация в качестве нормы jus cogens права на самоопределение теоретически применима к любому этносу. Однако многое зависит от позиции ООН и мирового сообщества относительно возможности или невозможности применения права на самоопределение, а соответствующий механизм для принятия таких решений не выработан¹³⁴.

Методологически значимым для адекватного понимания проблемы соотношения права народов на самоопределение и принципа территориальной целостности государства представляется подход В. Л. Толстых, увязывающего (вслед за британским исследователем Дж. Кроуфордом) содержание самоопределения с «одним из главных вопросов права» — определением сущности государства, «права быть государством»¹³⁵. В свете этого в высшей степени логичным представляется и подход российского ученого к принципу территориальной целостности. Автор одного из новейших курсов по международному публичному праву считает, что упомянутый принцип «не действует во внутреннем порядке и не связывает внутренние политические силы, стремящиеся к независимости». В настоящее время народы, не имеющие государственности, могут приобрести территорию, реализовав право на самоопределение. Это предполагает, как отмечает В. Л. Толстых, признание интереса народа в государственном существовании и обязанность оказать ему международную поддержку. Фактической независимости могут добиться любые народы, при этом их интерес к государственности не подлежит защите международно-правовыми средствами. «Независимость может быть приобретена мирным путем, с согласия метрополии, или насильственно, в результате вооруженной борьбы»¹³⁶.

Полемизируя со швейцарским историком И. Фишем, назвавшим право на самоопределение (перефразировав К. Маркса) «опиумом для народа», Б. Гарцль констатирует, что опиум призван обеспечивать спокойствие и безболезненность, а в соответствующих дозах — и безразличие. Право же на самоопределение представляет собой скорее средство для повышения политического «кровяного давления»¹³⁷. Насколько, однако, это полезно и приемлемо для региональной и глобальной безопасности — большой вопрос.

§ 4. Субъекты права на самоопределение

Народ не может ничего решать, пока кто-то не решит, что такое народ.

Айвор Дженнигс

Идея о состоянии мира, в котором каждый человек живет совершенно самостоятельно, о государстве, свободном от внутренних и внешних угроз, и тем более для государства, в котором каждый народ полностью подчинен самому себе, является утопической. Несмотря на то что народы обладают естественной свободой, государства обладают суверенитетом. Теоретически народы могут освободиться, однако на практике они должны освободиться от тех, кто распоряжается их свободой. Противоречия между естественными правами народов получить свободу и абсолютистской сущностью государственной власти, между первоначально основанной личной свободой и впоследствии возникшим государственным суверенитетом являются одним из самых дискуссионных вопросов в теории современного международного права. Особенно напряженной является дискуссия по вопросу о том, какие субъекты являются носителями права на самоопределение и имеют ли они юридическое право на сецессию. В этом рассматриваются фундаментальные проблемы мирового порядка, касающиеся дальнейшего развития международного права в условиях чрезвычайно возросшего значения индивидуальных и коллективных прав человека. С кодификацией права на самоопределение классическое, ориентированное на суверенитет международное право сталкивается с динамичной проблемой, которая заключается в том, что народы, пользующиеся суверенитетом государства, имеют право на самоопределение, которое в идеале включает создание собственных государств.

В условиях поступательного развития интеграционных процессов на всех континентах планеты и непрекращающегося увеличения вследствие этого числа интеграционных образований в ходе ХХ и начала ХХI века не стихает полемика не только по поводу их специфики, но и юридической природы и качеств обладания правосубъектностью, особенно с точки зрения признаков международной правосубъектности вообще¹³⁸. Не вдаваясь в детальную классификацию, отметим лишь, что в науке международного права принято вести речь о трех ключевых видах правосубъектности: универсальной (в полной мере ею обладают исключительно суверенные государства); отраслевой (международные межправительственные организации); специальной (возможность быть участником конкретного вида международных правоотношений внутри более широкой отрасли; участниками правоотношений могут выступать народы, нации, малочисленные и коренные народы, национальные меньшинства, а в отдельных случаях индивиды)¹³⁹.

Этимология субъектов права на самоопределение.
Научно-правовой анализ

I. «Народ» и «нация». Критерии самоопределения

Для целей настоящей работы крайне важно четко представлять разницу между нередко перемежающимися в литературе такими понятиями, как «народ», «нация». При этом речь может идти как о «самоопределении народов», так и о «самоопределении наций» («национальном самоопределении»), а в отдельных случаях — о «самоопределении народов и наций».

Как считал В. О. Ключевский, народом племя или группа племен становились, «когда к связям этнографическим присоединялась нравственная, сознание духовного единства, воспитанное общей жизнью и совокупной деятельностью, общностью исторических судеб и интересов. Наконец, народ становится государством, когда чувство национального единства получает выражение в связях политических, в единстве верховной власти и закона. В государстве народ становится не только политической, но и исторической личностью с более или менее ясно выраженным национальным характером и сознанием своего мирового значения»¹⁴⁰.

«Неопределенным» и «неясным» признает понятие «народ» американский ученый Д. Фирштейн¹⁴¹. Как остроумно заметил в свое время А. Дженнигс, «народ не может ничего решать, пока кто-то не решит, что такое народ»¹⁴². А задолго до него госсекретарь США Р. Лассинг (в период президентства В. Вильсона) считал, что реализация принципа самоопределения «без четкого обозначения единицы, к которой он практически применим… опасна для мира и стабильности»¹⁴³.

Международная комиссия юристов еще в 1972 г. пришла к знаменательному выводу: «Народ начинает существовать только тогда, когда он начинает осознавать свою собственную идентичность и подтверждает свою волю к существованию. Современный пример — это древнееврейский народ, который проявил свою волю существовать в качестве отдельной израильской нации только в течение настоящего столетия. Это ведет нас к предположению о том, что факт появления народа есть политический феномен, что право на самоопределение основано на политических усмотрениях и что осуществление этого права есть политический акт». На основании приведенного заключения В. А. Томсинов делает вывод о допустимости признания народом не только всего населения какой-либо страны, но и части этого населения¹⁴⁴.

А. Фердросс, видя один из признаков государства в непрерывности его существования, понимал под этим саму «субстанцию государства» — «конкретный, образующий его организованный народ»¹⁴⁵. По мнению А. Эйде, использование понятия «народ» в Венской декларации и Программе действий вполне определенно означает весь народ, «демос», а не отдельные «этносы» или религиозные группы¹⁴⁶.

Можно, думается, утверждать, что именно народ является системообразующим понятием применительно к принципу самоопределения, причем это понятие может охватывать как все население страны, так и его часть — наиболее активную, осознающую свою идентичность и готовую к отстаиванию ее.

В «народе как общности, объединенной единой территорией проживания», видит субъект самоопределения И. А. Умнова¹⁴⁷. Вместе с тем Р. А. Мюллерсон исходит из того, что «в основе народа как субъекта самоопределения лежит чаще всего нация или иная этническая общность, с которой идентифицируется данная территория»¹⁴⁸. У такой точки зрения немало последователей. Сближению понятий «народ» (в широком смысле слова) и «нация» способствует рассмотрение в политологической литературе народа как социальной системы, который, как и нация, «может обладать способностью к целеполаганию и целенаправленной деятельности, ставить и реализовывать задачи на базе нормативно-ценностных установок, «вмешиваться в ход истории»¹⁴⁹. Вне всяких сомнений именно такой подход дает основание рассматривать народ, как и нацию, в качестве субъекта самоопределения.

В. В. Тишков и Ю. П. Шибаев трактуют понятие «народ» как «население страны», хотя и допускают использование этого понятия применительно к этническим общностям. Упомянутые авторы считают, что «нация — это категория социальной классификации, за исключительное обладание которой борются две формы человеческих общностей — этнические и государственные», соответственно допустимо называть нациями как этнические общности (этнонации), так и государственные сообщества (согражданства)¹⁵⁰. А. С. Строева выделяет такие элементы, связывающие исторически сложившуюся нацию в качестве общности, как факторы исторического, экономического и политического характера, общность языка, культуры, географических особенностей, психического склада, социального развития¹⁵¹.

Восприятие понятия «народ», как нетрудно видеть, чрезвычайно многообразно и многоаспектно. Иногда это понятие трактуется как «население, объединенное принадлежностью к одному государству» (жители страны)¹⁵²; как «социальная общность, представляющая совокупность граждан иностранцев и лиц без гражданства, постоянно проживающих в стране и обладающих возможностью выражать свою политическую волю»¹⁵³. В российской науке конституционного права под «народом» принято понимать «единую социально-экономическую и политическую общность людей независимо от деления на какие-либо национальные или этнические общности»¹⁵⁴.

Наиболее четкие критерии, на наш взгляд, позволяющие охарактеризовать понятие «народ», были предложены в итоговом докладе и рекомендациях, выработанных в ходе международной встречи экспертов, проходившей под эгидой ЮНЕСКО 27–30 ноября 1989 г. Итак, народ — это:

1. Группа индивидов, обладающая некоторыми или всеми упомянутыми чертами:

а) общие исторически традиции;

б) расовая или этническая идентичность;

в) культурная гомогенность;

г) языковое единство;

д) религиозная или идеологическая близость;

е) территориальная связь;

ж) общая экономическая жизнь.

2. Группа должна обладать определенной численностью, не обязательно значительной, но представлять собой нечто большее, чем просто объединение индивидов в рамках государства.

3. Группа как нечто целое должна иметь волю быть воспринимаемой в качестве народа или осознать себя народом, хотя, возможно, некоторые группы или отдельные члены групп могут и не иметь таковой воли или самосознания.

4. Группа должна иметь институты или другие средства выражения своих характеристик и воли к идентичности¹⁵⁵.

Прояснению реального содержания понятия «народ» способствует обращение к этимологии: в русском языке «народ» (от общеславянского корневого слова «род») — совокупность всех родившихся в государстве или ином территориальном образовании; английское people, французское peuple (от латинского populus) означают население, массу, совокупность жителей определенной местности.

Применительно к Российской Федерации, например, речь идет (и на это В. В. Путин обратил особое внимание на проходившем 30 марта 2021 г. заседании Совета по межнациональным отношениям) об укреплении единства народа России (российской нации), гражданской идентичности, обеспечении межнационального согласия и языкового многообразия. Содержание поправок к Конституции РФ, дополнивших ст. 67 и 68, не допускает каких-либо действий (кроме делимитации, демаркации, редемаркации границы), направленных на отчуждение части территории России, равно как и призывов к подобным действиям. Такой подход исключает саму постановку вопроса о самоопределении той или иной этнической группы с выходом за пределы страны, рассматривает в качестве субъекта права на самоопределение только единую «российскую нацию» («российский народ»), состоящую из этнических общностей (этносов) разного порядка: народов (в узком смысле слова), национальностей, народностей и тому подобное, причем в качестве ядра российской нации (народа в широком смысле слова) выступает государствообразующий русский народ.

Неоднозначным и дискуссионным является распространенное отождествление, в том числе и в международном праве, понятий «народ» и «нация», причем последнее воспринимается одновременно и как некое политическое единство граждан одной страны, как государство. В контексте рассматриваемой проблемы показательна принятая 5 февраля 1952 г. Резолюция Генассамблеи ООН 545 (VI) «Включение в Международный пакт или международные пакты о правах человека статьи о праве народов на самоопределение». В первых трех абзацах преамбулы документа понятия «народ» и «нация» рассматриваются как тождественные. Однако в дальнейшем изложении при необходимости придания термину «нация» значения «государство» применительно к самоопределению используется только слово «народ» — «…и развивать между нациями дружественные отношения, основанные на признании принципа равноправия народов и их права на самоопределение» (часть III четвертого абзаца упомянутой резолюции; курсив автора. — А. К.).

Понятия «народ» и «нация» на разных языках имеют различные нюансы и значения. С учетом этого при разработке Устава ООН Секретариат Организации представил свое разъяснение; народы определены в нем как группы людей, которые могут составлять (или не составлять) государство или нацию¹⁵⁶.

Корректное использование понятия «нация» (от лат. natio — «племя, группа племен») предполагает чаще всего историческую общность людей, складывающуюся на основе общности территории, экономических связей, языка, особенностей культуры и психического склада. Нация, как отмечалось, отождествляется подчас с «народом», хотя последний может восприниматься, несомненно, и как более объемное понятие, предполагающее проживание на определенной территории населения — совокупности различных, в том числе и небольших групп. Наконец, нация ассоциируется подчас и с самим государством — «национальная территория», «национальный доход» и тому подобные понятия. Осознание тем или иным лицом принадлежности к определенной нации (как и к народу) имеет в большей степени социально-культурные, нежели естественно-биологические (антропологические) предпосылки. И если на Западе понятие «народ» традиционно связано с гражданским обществом, выступает не как «этнос», а как «демос», совпадает с понятием «нация», то в Центральной, Восточной и Юго-Восточной Европе оно чаще воспринимается как социокультурная общность во многом в силу чрезвычайной этнической разнородности и длительного существования имперских структур¹⁵⁷. В этой связи весьма убедительным выглядит анализ в отношении дихотомии «народ» и «нация» А. Н. Вылегжанина и Д. В. Иванова. В заключении обстоятельной статьи авторы приходят к однозначному выводу о том, что в отличии от национального права, где нет четкой градации понятий народ и нация, в международном праве — это государства — члены ООН¹⁵⁸.

По-разному воспринимается «привязка» к понятию народа этнического фактора. Г. Кельзен, например, считал обреченными на неудачу любые попытки найти, помимо государственной, какую-либо другую связь, которая соединяет различных индивидов в нечто целое, держит их вместе (население)¹⁵⁹.

Нередко в западной литературе под нацией понимают единство людей на основе общности судьбы, культуры, языка, религии; под народом — все население, постоянно проживающее на территории государства — субъекта международного права¹⁶⁰.

Нация, по мнению Р. Г. Абдулатипова и Л. Ф. Болтенковой, — это «совокупность людей, осуществляющих и сознающих этническое родство… О какой бы форме самоопределения ни шла речь, субъектом его, на наш взгляд, должны быть не только конкретные “титульные нации”, а народ в целом, то есть население исторически определенной территории, — подчеркивают ученые. — Мы считаем, что, когда речь идет о субъектах самоопределения, следует говорить о народе не как о нации (титульной), а как о народе — населении, а в эту категорию подпадают люди всех национальностей, и каждый из них на равных началах участвует в процессе самоопределения»¹⁶¹.

Несомненный интерес представляет и трактовка Т. Я. Хабриевой «водораздела» между понятиями «нация» и «народ». В первом случае речь идет об историческом факторе и его составляющих: общности языка, культуры, территории, нередко религии, происхождения, традиций. Во втором — о единстве социально-экономических интересов лиц, которые могут принадлежать к различным (в смысле исторического, культурного и языкового фактора) группам людей. «Население» рассматривается как общность людей, объединенных фактором постоянного и (или) временного проживания на одной территории. В качестве же обобщающего термина для обозначения различных этнических групп автором предлагается использовать понятие «этнос»¹⁶².

Если, как отмечает В. А. Побережец, население — это люди, которые поселились и обустроились на определенном месте, то народ — не просто отдельные люди и семьи, но единый организм, иное состояние, иное качество. «Тут совсем другой уровень силы, который и объединяет, и защищает, и взращивает своих участников». Проводя различия между «схожими», но не «равнозначными» понятиями «народ» и «нация», упомянутый автор рассматривает нацию как локальную общность, обособленную культурно и территориально. Несколько таких наций, проживающих на одной территории, принято, по его мнению, объединять общим названием, более широким понятием «народ». «Таким образом — делается вывод, — во внутригосударственном пространстве каждая нация может иметь свои черты и индивидуальные особенности, но на международной арене эти черты и особенности теряют свою значимость, и весь мир видит единый и неделимый народ государства, коллективный субъект права, который участвует в правоотношениях по поводу реализации и защиты своих национальных интересов»¹⁶³.

Небезынтересно, что еще в XIX веке видный французский конституционалист А. Эсмен исходил из тождественности понятий «народ» и «нация», отмечая, что суверенитет у французского народа «принадлежит всей нации, взятой как целое, и не может принадлежать кому-либо, кроме нее»¹⁶⁴.

По мнению американского антрополога К. Вердери, «нация — это аспект политического и символического/идеологического порядка… ею обозначаются отношения между государствами и их подданными, а также между одними государствами и другими»¹⁶⁵. Как полагает французский социолог Д. Кола, «нация представляет собой продукт определенных социальных условий… есть не что иное, как государство-нация»¹⁶⁶. Другой американский ученый У. Коннор трактует нацию как народ, обладающий собственными политическими традициями и институтами, а потому имеющий право на собственное национальное государство¹⁶⁷.

Известный немецкий философ Ю. Хабермас видел в термине «нация» общность, сформулированную по критерию единства происхождения, культуры и истории, а часто — и общего языка. Выделяя объединяющую идею нации, он приходил к заключению: «Национальное самосознание народа составило тот культурный контекст, который способствовал росту политической активности граждан. Именно национальная общность породила новый тип взаимосвязи индивидов, ранее совершенно чуждых друг другу. Тем самым национальное государство смогло решить сразу две проблемы: оно учредило демократический способ легитимации на основе новой и более абстрактной формы социальной интеграции»¹⁶⁸.

Таким образом, на основе анализа терминов «народ» и «нация» можем предположить, что эти понятия нередко пересекаются в своих смысловых значениях и определениях. Именно поэтому, как представляется, в соответствующем принципе международного права (принцип равноправия и самоопределения) народы и нации объединены в единый смысловой контекст. В некоторых случаях понятие «народ» может выражать более широкий и всеохватывающий смысл, чем «нация», как бы «включая» его в свой состав. Так, в преамбуле к Конституции РФ говорится: «Мы, многонациональный народ Российской Федерации…»¹⁶⁹. Из буквального анализа приведенной цитаты можем сделать следующий вывод: народ — это политико-правая категория, охватывающая все население конкретной страны (все этносы, национальные меньшинства, малочисленные и коренные народы), проживающей на соответствующей территории, с единым языком (государственным), историей, социально-экономическим и политическим укладом и др. Как видится, приведенный анализ во многом соответствует признакам государства, в котором народ является также существенным элементом. В этом контексте было бы неправильно отождествлять понятие «народ» в том смысле, в котором оно содержится в ст. 68 Конституции РФ, где говорится о «государственном русском языке Российской Федерации, как языке государствообразующего народа, входящего в многонациональный союз равноправных народов России» (курсив автора. — А. К.). В приведенном понимании, как представляется, следует отождествлять народ и нацию, как единое этносоциальное понятие.

С одной стороны, народ (в узком смысле) представляет собой пространственную, сопряженную с определенным социально-экономическим, языково-культурным и духовным образом жизни совокупность индивидов. В широком же смысле народ, обретающий политическую субъектность, существенно раздвигает рамки гражданского общества и становится нацией. Можно, думается, утверждать, что именно народ является системообразующим понятием применительно к принципу самоопределения, причем это понятие может охватывать как все население страны, так и его часть — наиболее активную, осознающую свою идентичность и готовую к отстаиванию ее.

Под «этносом» чаще всего принято понимать определенную группу людей, объединенных общими признаками: язык, культура, быт, социально-территориальная организация, характер, самосознание, психический склад и др. Своего рода иерархия этнических общностей допускает наличие субэтнических групп и межэтнических общностей¹⁷⁰. Ю. В. Бромлей исходил из того, что этнос есть «исторически сложившаяся на определенной территории устойчивая межпоколенная совокупность людей, обладающих не только общими чертами, но и относительно стабильными особенностями культуры (включая язык) и психики, а также сознанием своего единства и отличия от всех других подобных образований (самосознанием), фиксированном в самоназвании (этнониме)». Ученый отмечал, что этносы возникают «не по воле людей, а в результате объективного развития исторического процесса» и обладают «объективными свойствами», прежде всего общностью территории, общими чертами культуры, быта, общим языком и религией. Этносу присуще общее самосознание, что находит внешнее проявление в общем самоназвании¹⁷¹.

Т. Я. Хабриева из многозначности понятий «нация», «народ» и «этнос» выводит необходимость различать цели их использования. Для этнографии, например, народ — это население, имеющее свой особенный уклад жизни, традиции и обычаи, оригинальную культуру и так далее, а для конституционного права — общность, являющаяся источником государственной власти. Для целей международного общения народ (или нация) — это субъект международных правоотношений, который обладает соответствующей правоспособностью. А для целей национально-культурной автономии — совокупность граждан, осознающих свое общее этническое происхождение и поэтому желающих сохранять и приумножать свои особенные культуру и язык. Несомненный интерес представляет и трактовка Т. Я. Хабриевой «водораздела» между понятиями «нация» и «народ». В первом случае речь идет об историческом факторе и его составляющих — общности языка, культуры, территории, нередко религии, происхождения, традиций. Во втором — о единстве социально-экономических интересов лиц, которые могут принадлежать к различным (в смысле исторического, культурного и языкового фактора) группам людей. «Население» рассматривается как общность людей, объединенных фактором постоянного и (или) временного проживания на одной территории. В качестве же обобщающего термина для обозначения различных этнических групп автором предлагается использовать понятие «этнос»¹⁷².

Любое многонациональное государство предполагает наличие численно доминирующего этноса, как правило образующего нацию (народ) и дающего нередко название соответствующему государству. Как отмечается в литературе, в термине «государствообразующий этнос» речь идет о роли одного из этносов (не обязательно самого крупного) в процессе создания государства, вокруг которого объединялись другие этнические группы, продвигая процесс формирования многонационального государства¹⁷³. Причем, надо полагать, для стабильности полиэтнических государств решающее значение подчас также имеет не столько численность этноса сама по себе, сколько его социально-политическая активность. И крайне важно, чтобы в государствах с численным большинством одной этнической группы политические институты не имели «мажоритарный характер, а были нацелены на достижение компромисса и согласия»¹⁷⁴.

В отношении права на самоопределение народов и наций хотелось бы остановиться на наиболее ключевых моментах. Следуя архитектуре современного мира, определенного после окончания Второй мировой войны и создания ООН, в котором суверенитет государств играет императивную роль, сама суть права на самоопределение является анархической, поскольку направлена на разрушение государственного порядка. В нашем представлении реализация права на самоопределение его основными субъектами, а именно народами и нациями, в условиях современного миропорядка возможны в случаях и в соответствии со следующими критериями:

1. Освобождение от колониальной зависимости. Основным условием является наличие территорий и народов, находящихся в колониальной зависимости, или их освобождение от иностранного ига и оккупации. Собственно, это положение и послужило в свое время правовой основой для реализации права на самоопределение и создания самостоятельных и независимых государств по всему миру. Так, к началу XX веку насчитывалось не более 50 суверенных государств. К концу XX века их число составило более 200. Как известно, процесс деколонизации был в целом завершен в 80-е гг. XX века. Несмотря на это, в мире продолжают оставаться зависимые территории от бывших колониальных империй. Больше всего колониальных территорий по-прежнему сохранилось у Великобритании (Бермудские, Британские Виргинские, Фолклендские острова, о. Мэн, Гибралтар и другие), Франции (Гваделупа, Мартиника, Сен-Мартен, Новая Каледония, Французская-Гвиана и так далее), США (Пуэрто-Рико, Гуам, Американское Самоа, Навасса и другие), Дания (Гренландия и Фарерские острова). Рядом расположенных в Тихом океане территорий обладают Австралия и Новая Зеландия.

2. Реализация принципа uti possidetis juris. Принцип нашел свое применение при распаде СССР и Югославии, когда административные границы бывших республик в составе некогда единого государства стали государственными границами вновь созданных государств. Немаловажную роль указанный принцип сыграл при самоопределении народов Африки и Азии.

3. Выход (сецессии) из состава «родительского государства» исключительно при согласии центральных властей и/или по результатам референдума с возможностью создания собственного государства или путем присоединения к другому государству. Приведенный критерий соответствует демократическим процедурам, определенным в том или ином государстве, а именно «право мирного выхода» на основе всенародного референдума и согласия центральных властей на сецессию соответствующей территории. Примерами мирного и обоюдно согласованного выхода могут служить примеры распада Чехословакии и Сербии и Черногории. Главным фактором при рассмотрении этого вопроса является мирное урегулирование конфликтных ситуаций и соблюдение суверенитета и территориальной целостности государства.

4. Ремедиальная сецессия (систематические и массовые нарушения прав конкретной группы населения со стороны государства) при условии признания выхода международным сообществом в целом.

II. Малочисленные и коренные народы. Национальные меньшинства

В рамках процесса деколонизации самоопределение стало правовой основой для образования сотен новых государств. С тех пор практически прекратилось появление новых государств, основанных на этом праве. Тем не менее самоопределение по-прежнему играет важную роль в теоретических дискуссиях¹⁷⁵ и претензиях коренных народов на самоопределение, которые оказали значительное влияние на дебаты. Их кульминацией стал вопрос о том, могут ли коренные народы, как и народы, находящиеся под колониальным управлением, претендовать на государственность на основе самоопределения¹⁷⁶. Авторы сходятся во мнении, что подобное развитие событий возможно лишь в том случае, если коренные народы систематически подвергаются наиболее серьезным нарушениям прав человека либо ограничены в реализации внутреннего самоопределения.

Многие спорные вопросы в части толкования статуса коренных народов и национальных меньшинств вытекают из того факта, что международное право не дает конкретных юридических определений по основополагающим проблемам. Это относится к государству, народу, нации, коренным народам, меньшинствам и проч. Поэтому неудивительно, что не существует универсального правового определения коренных народов. В итоге государства принимают решения о том, какие группы, находящиеся под их юрисдикцией, имеют статус коренного народа. Кроме того, они также определяют совокупность прав, которые отличаются в различных странах. На практике, например, правовой статус саами в Финляндии, Норвегии, Швеции и России регламентирован по-разному¹⁷⁷. Хотя ряд критериев идентификации коренных народов, как представляется, является общепринятым, на их основе не может быть выработано какого-либо общего юридического определения, имеющего обязательную силу, поскольку государства по-разному оценивают различные критерии. Общепризнанными коренными народами являются австралийские аборигены, североамериканские индейцы, инуиты, новозеландские маори и скандинавские саами. Коренные малочисленные народы Севера, Сибири и Дальнего Востока РФ (свыше 40 малочисленных народов, их единый перечень утвержден постановлением Правительства РФ от 24 марта 2000 г. № 255¹⁷⁸) ведут традиционный для них образ жизни в суровых климатических условиях на исконных землях своих предков. Действующий в РФ Федеральный закон «О гарантиях прав коренных малочисленных народов Российской Федерации»¹⁷⁹ регламентирует вопросы, связанные с традиционными видами деятельности этих народов. В процессе обсуждения пенсионной реформы для коренных малочисленных народов был сохранен возрастной порог льготного выхода на пенсию. В утвержденных Указом Президента РФ «Об основах государственной политики Российской Федерации в Арктике до 2035 года»¹⁸⁰ две из пяти ключевых задач напрямую касаются коренных малочисленных народов — повышение качества их жизни и защита исконной среды обитания. Большую работу по отстаиванию прав северных народов, ведущих традиционный образ жизни в крайне суровых климатических условиях, проводит созданная свыше 30 лет назад Ассоциация коренных малочисленных народов Севера, Сибири и Дальнего Востока РФ.

Международное сообщество в период после Второй мировой войны последовательно наращивает внимание к проблеме поощрения и защиты прав лиц, принадлежащих к меньшинствам. Совещание по безопасности и сотрудничеству в Европе 1975 г. ограничилось предельно формализованной констатацией вклада «национальных меньшинств или региональных культур» в сотрудничество в различных областях образования и призывом способствовать такому вкладу. В 1989 г. Международная организация труда в Конвенции № 169 о коренных народах и народах, ведущих племенной образ жизни в независимых странах предприняла попытку сформулировать определение понятия «коренные народы», увязав его либо с «ведением племенного образа жизни», либо с «исконным заселением определенной страны или географической области» (до прихода на соответствующую территорию других групп населения). Термин «коренные» предполагает сохранение (полностью или частично) соответствующими народами своих традиционных языков, обычаев и образа жизни, отличающих их от преобладающих в стране¹⁸¹.

Порой судьба коренных народов и этнических меньшинств весьма трагична. В начале XX века (1904 г.) войска кайзеровской Германии осуществили геноцид, жестоко подавив восстания местных племен гереро и нама в своей колонии в Германской Юго-Западной Африке (ныне — Намибия); в конце же века (1994 г.) в Руанде правительством страны, находившимся под контролем народности хуту, при скрытном покровительстве Франции было организовано жестокое истребление свыше 800 тысяч представителей тутси — этнического меньшинства страны. Начиная с 2012 г. жесточайшим гонениям подвергаются представители народа рохинджа, являющиеся национальным меньшинством в Мьянме и компактно проживающие в штате Ракхайн. Власти Мьянмы, в которой преобладающее население страны исповедует буддизм, называют мусульман-рохинджа нелегалами и не предоставляют гражданство. В 2016 г. более 1 миллиона рохинджа подверглись насилию со стороны центральных властей, армии и местной полиции, около 100 тыс. остались без крова, десятки тысяч находятся во временных лагерях, откуда им не разрешают выезжать. Организация Human Right Watch продемонстрировала снимки со спутника, на которых видно около 1250 сожженных дотла домов, в которых проживали рохинджа¹⁸². В августе 2018 г. вышел доклад миссии комитета ООН по правам человека по изучению ситуации в Мьянме. В докладе говорится, что действия правительства и вооруженных сил Мьянмы против народа рохинджа несут признаки геноцида и должны быть расследованы. Комитет призвал Международный уголовный суд обратить внимание на положение дел в стране. Авторы доклада утверждают, что жертвами массовых убийств в регионе, «по консервативной оценке», стали десять тысяч человек. Количество беженцев из числа рохинджа они оценили в 700 тысяч¹⁸³.

По оценкам, в общей сложности от 200 до 300 миллионов человек в более чем 40 государствах являются представителями коренных народов¹⁸⁴.

Обсуждение термина осложняется тем фактом, что коренные народы зачастую рассматриваются как меньшинства. В 2000 г. Комиссия Организации Объединенных Наций по поощрению и защите прав человека рассмотрела и определила различия между этими двумя категориями. Выводы комиссии: «Отличие коренных народов от других групп заключается в том, что они ранее проживали на территории, на которой они проживают, в сочетании сохранения самобытной культуры, которая тесно связана с их конкретными способами использования земли и природных ресурсов»¹⁸⁵. Однако очень часто регламентация прав национальных меньшинств в одном регионе (например, в Европе) соответствует такому же набору прав в другом (например, в США, Канаде, Австралии, России). Таким образом, в вопросе соотношения прав нацменьшинств и коренных народов присутствует определенное единство. Главным же фактором, объединяющим эти две группы, на наш взгляд, является вопрос о праве на самоопределение внутри конкретного государства.

Ответ на вопрос о критериях, по которым та или иная группа может считаться коренным народом, можно обнаружить также в Конвенции МОТ от 27 июня 1989 г., согласно которой коренными народами являются народы независимых стран, чьи предки в период колонизации, завоевания, установления границ населяли страну или географическую область, частью которой является государство проживания этих народов, при условии, что такие народы сохранили культурные традиции или политические институты. Из такой же логики исходит и определение понятия народов, ведущих племенной образ жизни. Важным фактором, таким образом, является осознание коренным народом своей специфической общности и (согласно конвенции) указание самих коренных или ведущих племенной образ жизни народов на принадлежность к их числу. Обращает на себя внимание то обстоятельство, что нормы конвенции не затрагивают вопроса о праве на самоопределение, но подтверждают право коренных или ведущих племенной образ жизни народов на самобытность и самостоятельность экономического развития¹⁸⁶.

С. Н. Горбунов, солидаризируясь с Д. Кассом из Сиракузского университета, выступает за широкое понимание концепции самоопределения коренных народов, «включающее одновременно внешние сецессионистские элементы и внутригосударственную составляющую», «менее ориентированное на государство и поэтому более подходящее для коренных народов». Автор допускает большой выбор форм реализации права на самоопределение, не исключая при этом и такую форму, как «независимость и суверенитет»¹⁸⁷. Право на самоопределение нацменьшинств и малочисленных коренных народов может быть реализовано, таким образом, в виде территориальной автономии или самоорганизации — в зависимости от численности меньшинств, особенностей их расселения и других обстоятельств. Первая модель рассматривается как территориальная форма самоопределения, вторая — как экстерриториальная (при понимании отмеченной выше условности этого термина). Самоопределение коренных народов предполагает участие в процессе управления, в том числе с возможностью предоставления специально оговоренных прав. В Российской Федерации, наряду с традиционными формами самоопределения коренных малочисленных народов (территориальная и национально-культурная автономии), действует и так называемая «общинная форма», предполагающая самоорганизацию на основе сложившихся обычаев и традиций, обусловленных дисперсным расселением.

Естественно, формы самоорганизации коренных народов обусловлены рамками законодательства, сложившимися формами взаимодействия с органами государственной власти и местного самоуправления. Все это призвано обеспечивать существование коренных народов в качестве самобытных, поддерживающих складывавшиеся веками традиции этносов¹⁸⁸. Индейцы (коренное население США) проживают в резервациях, являющихся разновидностью территориальных образований с особым статусом. Резервации управляются в основном федеральными органами государственной власти, за их органами (племенными советами) сохраняется весьма ограниченный круг полномочий. Являясь гражданами США, проживающие в резервациях индейцы не платят налоги и не участвуют в выборах ни на федеральном уровне, ни на уровне штатов, что представляет собой, надо полагать, грубейшее нарушение общепринятых представлений о демократии и правах человека.

В рамках подкомиссии в 1994 г. был принят подготовленный рабочей группой проект декларации и внесен на рассмотрение Комиссии ООН по правам человека, которая, в свою очередь, признала необходимость разработки «сильной Декларации о правах коренных народов, носящей универсальный и всеобъемлющий характер». И только 13 сентября 2007 г. после растянувшихся более чем на два десятилетия обсуждений Генеральная Ассамблея ООН при поддержке 143 государств приняла Декларацию о правах коренных народов. 11 государств, в том числе и Россия, воздержались; Австралия, Канада, Новая Зеландия и США выступили против. Спустя некоторое время изменили свою позицию и одобрили декларацию Австралия (2009 г.) и США (2010 г.). Несмотря на то что декларация не является обязательным документом, в ней отражены основополагающие вопросы, в отношении которых сохраняется единство международного сообщества на протяжении 25 лет. Поэтому стоит рассматривать этот документ, на наш взгляд, в качестве источника «мягкого права».

В Конвенции № 107 МОТ (п. 1 ст. 2), на правительства соответствующих стран возлагается «основная ответственность за разработку согласованных и систематических мероприятий по защите заинтересованного населения и по его постепенной интеграции в жизнь соответствующей страны»¹⁸⁹. И речь должна идти при этом не только о таких фундаментальных проблемах, как социально-экономическое развитие, но и вопросах, затрагивающих специфику быта, языковые особенности, традиции и обычаи, всего, что вписывается в устоявшееся в науке понятие «психический склад».

Совещание по безопасности и сотрудничеству в Европе 1975 г. ограничилось предельно формализованной констатацией вклада «национальных меньшинств или региональных культур» в сотрудничество в различных областях образования и призывом способствовать такому вкладу.

Меньшинства, как считают В. А. Тишков и Ю. П. Шабаев, находятся в обществе в «приниженном положении», и их проблема (политическая, а не статистическая) связана с доступом к власти и ресурсам¹⁹⁰. Решение ее осложняется тем, что общепринятого определения самого понятия «меньшинство» не существует. Конечно, трудно, да и вряд ли имеет смысл возражать против увязки положения меньшинств в любом обществе с их «доступом к власти и ресурсам». Однако и априори приписывать им «приниженное положение» вряд ли оправданно. Опыт Советского Союза, да и современной Российской Федерации, показывает, что многие малочисленные народы (наиболее яркий пример — коренные народы российского Севера) чувствовали и чувствуют себя вполне комфортно, имея полную возможность развивать свои интересы как в политической, так и в социально-экономической и культурной сферах. Должное внимание уделяется меньшинствам и во многих других странах. Как справедливо вместе с тем отмечают упомянутые авторы, сам факт наличия этнических меньшинств в составе населения может способствовать укреплению устоев государства, если его внутренняя политика не базируется на этнократических принципах. Меньшинства нуждаются в защите со стороны государственных институтов, заинтересованы в сильном государстве, в укреплении его устоев и институтов, которые способны поддержать меньшинства, оградить их от покушений на экономические интересы, позволяют выстоять в конкуренции языков и культур, создать условия для полноценного участия в политической жизни государства. «Таким образом — делают вывод авторы — наличие меньшинств укрепляет вертикальные связи внутри страны, между территориальными сообществами и верховной властью»¹⁹¹.

Важно отметить тесную увязку в Заключительном акте СБСЕ 1975 г. принципа уважения прав человека с необходимостью уважения прав лиц, принадлежащих к национальным меньшинствам, их равенства перед законом. На государства-участники возложена в этой связи обязанность предоставлять меньшинствам полную возможность фактического пользования правами человека и основными свободами, а также защищать их интересы в этой области. Логика «не человек для нации, а нация для человека» четко прослеживается в современном международном праве. Такая логика вытекает из толкования ст. 30 Всеобщей декларации прав человека 1948 г., согласно которой ни государства, ни группа лиц (в том числе, выражающая интересы отдельной нации), ни отдельное лицо не должны совершать действия, «направленные к уничтожению прав и свобод», а также из всех последующих документов, составляющих источниковую базу международного права прав человека. При принятии Всеобщей декларации о правах человека 1948 г. Советский Союз воздержался, одним из мотивов чего было отсутствие закрепления в документе права на самоопределение, основных прав национальных меньшинств, права каждого человека пользоваться родным языком при обучении в школах, в печати, на собраниях, в судах, на государственной службе и в общественных местах. Такую ситуацию министр иностранных дел СССР А. Я. Вышинский назвал «одним из коренных недостатков», справедливо усмотрев в этом «отказ от последовательного проведения принципа равноправия всех граждан, независимо от расы, национальности, пола, сословия, религии и языка»¹⁹². Показательно также, что многие специалисты по международному праву прав человека тесно увязывают индивидуальные свободы с коллективным правом на самоопределение народов и наций¹⁹³.

Современное международное право закрепляет право на самоопределение за народами без ограничения их численности, но не исключает увязки его при определенных условиях с «коренной» основой происхождения. И. И. Лукашук видел субъектом права на самоопределение народ, нацию, то есть достаточно крупную и целостную общность, учитывая вместе с тем, что этнические, религиозные и языковые меньшинства обладают (согласно ст. 27 Международного пакта о гражданских и политических правах 1966 г.¹⁹⁴) правом на культурную автономию, на уважение их интересов в рамках демократического государства. Ученый, что случается не часто в отечественной литературе, считал необходимым особо подчеркнуть, что в «демократических государствах в рамках законности должны действовать и политические меньшинства». Представляет несомненный интерес позиция одного из Генеральных секретарей ООН Б. Бутроса Гали, воспроизводимая И. И. Лукашуком: «Нация не является племенем: в реальности одно противоположно другому. Нация — это обязательный выход за рамки базовых обществ, это объединение нескольких из них… Задача наций как раз и заключается в том, чтобы преобразовать примитивные антагонизмы и создать пространство солидарности»¹⁹⁵.

Особый интерес, в связи с рассматриваемым вопросом, естественно, представляет позиция международных организаций и институтов, которые уделяют повышенное внимание правам меньшинств. Принципиальное значение для понимания рассматриваемой проблемы в полном объеме имеет принятая в 1992 г. ООН Декларация о правах лиц, принадлежащих к национальным или этническим, религиозным и языковым меньшинствам. В ней закрепляется, в частности, подход, согласно которому ничто в этом документе «не может быть истолковано как допускающее какую бы то ни было деятельность, противоречащую целям и принципам Организации Объединенных Наций, включая принципы уважения, суверенного равенства, территориальной целостности и политической независимости государств»¹⁹⁶. Нетрудно заметить, что в этой формуле за словами о «суверенном равенстве» не следует принципиальное в таких случаях понятие «самоопределение». В комментарии к декларации подчеркивается, что «права меньшинств не могут служить обоснованием требований об отчуждении от государства или его расчленении»¹⁹⁷, а в общей рекомендации XXI (48) Комитета ООН по ликвидации расовой дискриминации столь же определенно заявляется, что «международное право не признает права народов на одностороннее отделение от того или иного государства»¹⁹⁸.

Подобные положения содержатся также в Конвенции СНГ об обеспечении прав лиц, принадлежащих к национальным меньшинствам 1994 г. и в Рамочной конвенции Совета Европы о защите национальных меньшинств. Сам же термин «национальные меньшинства», судя по всему, появился в Конвенции о защите прав человека и основных свобод 1950 г.¹⁹⁹ Видное место вопрос о меньшинствах занял на Всемирной конференции по правам человека, в принятых на этом авторитетном форуме Венской декларации и Программе действий. Были особо отмечены важность поощрения и защиты прав человека, лиц, принадлежащих к меньшинствам, а также значимость соответствующих шагов для политической и социальной стабильности государств, в которых соответствующие лица проживают²⁰⁰.

Комитет ООН по правам человека в принятом в 1994 г. замечании общего порядка № 23 (50) провел четкое разграничение между правом народов на самоопределение и правами лиц, принадлежащих к меньшинствам. Ссылаясь на Международный пакт о гражданских и политических правах, применяющий понятия как «народы», так и «меньшинства», Комитет подчеркнул, что право на самоопределение принадлежит народам и рассматривается в отдельной части (ч. I) пакта, в отличие от прав, составляющих меньшинства индивидов, регулируемых частью III пакта и, соответственно, подпадающих под действие Факультативного протокола²⁰¹.

Парижская хартия для Новой Европы в «ориентирах на будущее», воздавая должное вкладу национальных меньшинств в жизнь общества, взяла обязательство и впредь улучшить их положение, защищать этническую, культурную, языковую и религиозную самобытность, создавать условия для ее поощрения. Было твердо заявлено, что вопросы, касающиеся национальных меньшинств, могут решаться только в демократических политических рамках, а права принадлежащих к меньшинствам лиц «должны полностью уважаться как часть всеобщих прав человека»²⁰².

В соответствии со ст. 34 Европейской конвенции по правам человека члены групп меньшинств могли обращаться в Европейский суд по правам человека с жалобами по поводу нарушения права на недискриминацию только при условии закрепления соответствующего права в упомянутой конвенции²⁰³. После вступления в силу 1 апреля 2005 г. Протокола № 12 к конвенции (Повсеместное запрещение дискриминации) надобность в подобной увязке отпала. Такой подход, судя по всему, свидетельствует о повышении внимания к правам лиц, принадлежащих к меньшинствам, рассматриваемым как права индивидуальные, в отличие от права народов на самоопределение, являющегося правом коллективным. В этой связи иногда принято считать, что международное право не содержит определенных императивных положений, признающих за лицами, принадлежащими к меньшинствам, права на самоуправление или автономию, с чем, на наш взгляд, нельзя