А. П. Цыганков, П. А. Цыганков

Глобальность и самобытность
Русская идея и международная теория в XXI веке

Монография

ebooks@prospekt.org

Информация о книге

УДК 327(470+571)

ББК 66.4(2Рос)

Ц94

Авторы:

Цыганков А. П., кандидат философских наук, профессор международных отношений университета Сан-Франциско;

Цыганков П. А., доктор философских наук, профессор, заслуженный деятель науки РФ, главный научный сотрудник факультета политологии МГУ имени М. В. Ломоносова.

Рецензенты:

Штоль В. В., доктор политических наук, профессор;

Курылев К. П., доктор исторических наук, профессор.

В монографии рассматривается соотношение глобального и самобытного как в современных мировых разработках, так и применительно к условиям и задачам России. Показаны важность понимания собственных историко-социальных условий и необходимость мобилизации отечественного интеллектуального капитала в их осмыслении. По мнению авторов, без обсуждения русской идеи, без опоры на русскую мысль и русскую философию не выстроить и русской теории международных отношений. Речь идет об идее сильной России, способной защитить свои интересы и ценности от внешних притязаний, как и решать вопросы внутреннего развития, сообразующегося с внешними условиями.

Для студентов, магистрантов и аспирантов, специализирующихся в области международных отношений, социологии и внешней политики России. Книга может быть полезной преподавателям этих дисциплин, экспертам различного уровня и представителям практической политики.

УДК 327(470+571)

ББК 66.4(2Рос)

© Цыганков А. П., 2024

© Цыганков П. А., 2024

© ООО «Проспект», 2024

ВВЕДЕНИЕ: РУССКАЯ ИДЕЯ И ТЕОРИЯ МЕЖДУНАРОДНЫХ ОТНОШЕНИЙ

Обильны и неиссякаемы… источники [теории и практики международных отношений]: русская общественная мысль, русское народное чувство, предания и заветы предков, основанное на строгом и внимательном изучении понимание великого прошлого России, согретая любовью к ней глубокая вера в ее грядущие судьбы.

С. С. Татищев¹

Предлагаемая книга — плод многолетних размышлений о характере и возможностях русского мышления о мире и международных отношениях. Опираясь на наши прежние работы, мы хотим попытаться выстроить по возможности целостное представление о том, какой могла бы быть русская теория международных отношений или русская международная теория на перспективу ближайших десятилетий. Любая теория призвана решать конкретные задачи на определенный период времени. Наша теория ориентирована на интересы России на период трансформации мира из западоцентричного в плюралистический в социокультурном и властно-политическом отношении.

Задача книги — предложить российским исследователям и людям, формирующим внешнюю политику, мировоззрение, основанное на понимании особенностей мира и национальных интересов и ценностей. Надеемся, что такое мировоззрение будет способствовать как постановке и решению новых исследовательских задач международниками, так и предсказуемости российской внешней политики.

В данном введении мы кратко обосновываем необходимость теории и ее укорененность в национальном мышлении, формулируем наше понимание русской идеи и объясняем смысл и логику аргументации книги.

Нет теории без национальной идеи

Национальность теории и ее социологическое осмысление

Любая социальная теория, и в частности теория международных отношений, является результатом усилий конкретных людей с характерными для них представлениями о сущем и должном. Эти представления формируются временем и местом, историей и географией страны, в которой им довелось родиться, особенностями ее отношений с окружающим миром. Несмотря на стремления ученых-международников выявить универсальные законы, по которым функционирует мир, в науке о международных отношениях многое создается на основе преходящих человеческих убеждений и их ограниченных способностей постичь глобальные реалии. Как справедливо писал когда-то известный американский международник французского происхождения Стэнли Хоффманн, как бы ни хотелось исследователям видеть себя частью свободного космополитического сообщества ученых, отрицая при этом свою интеллектуальную зависимость от условий своей страны, такая зависимость существует².

В современных условиях «национальность» международной теории (МТ) осознается в России многими, включая тех, кто первые десятилетия после советского распада верил в возможность универсальной теории, опирающейся преимущественно на инструментарий западных исследователей³. К российским исследователям-международникам постепенно приходит осознание важности выхода за пределы этих представлений и необходимости их конкретизации и корректировки опорой на понимание местных реалий и условий.

В глобальных спорах о международных отношениях многие современные авторы активно включены в так называемый четвертый большой спор, касающийся вклада незападного мира в формирование глобальных знаний о мире. По сравнению с прежними спорами об идеализме/реализме, истории/науке и рационализме/конструктивизме, новый спор выводит обсуждение и саму дисциплину международных отношений за пределы ее привычно западного ареала развития и ставит вопрос о национальной самобытности наших знаний о мире.

С пониманием взаимосвязей местного и универсального в науке связан предлагаемый нами социологический подход к изучению международных отношений. Он опирается на работы европейских, в частности, французских и немецких исследователей. Так, социологическим считали свой метод немецкий социолог-теоретик начала XX столетия Макс Вебер и французский мыслитель послевоенного времени Рэймон Арон. Следуя за этими мыслителями, мы считаем, что в науке есть определенные универсальные, общеупотребимые понятия, методы и методики. В то же время эти понятия не могут быть выработаны и подтверждены лишь из одной части мира со всеми его культурно-политическими различиями и противоречиями. В опубликованной в 2006 году книге на эту тему мы попытались определить существо этого подхода и показать возможности его применения⁴.

Социологизм нашего подхода заключается в признании важности местных условий и восприятия мира, а также в осознании невозможности производства глобального знания исключительно в одной части мира. В европейской социологии знания начиная с Макса Вебера, Карла Маннгейма и других, всегда признавалось, что обществознание не может полностью освободиться от идеологии и мифов национального сознания. Пример тому — проблемы глобализации, обострившиеся в 2010-е и особенно во время пандемии ковида. Эти проблемы продемонстрировали невозможность их решения на глобальном уровне и необходимость поиска на уровне отдельных государств и обществ. Последнее требует признания принципиальной плюралистичности мира и серьезного отношения исследователей к изучению норм, ценностей и идентичностей отдельных частей глобального сообщества. Следовательно, важнейшим академическим принципом должен быть социокультурный и политический диалог ученых, представляющих разные страны и части земного шара. Такой диалог предполагает взаимную учебу и самоучебу как понимание себя через восприятие другого (и наоборот).

Социологический подход к формированию знаний о мире используется представителями различных школ мышления о мире. Плюрализация знаний признается представителями критической и постколониальной теории, конструктивистами и некоторыми реалистами. Например, в классическом реализме нередко рассматривают систему глобальных властных отношений как оказывающую решающее влияние не только на содержательную сторону мировых процессов, но и формирование теории. Как признавал в связи с этим один из основателей британского реализма Эдвард Карр, западная наука международных отношений есть «наилучший способ управлять миром с позиции силы», а незападные теории будут так или иначе преследовать задачу освободиться от доминирования Запада⁵. Иными словами, у всякого универсализма есть свои социальные и политические границы.

Пример американской международной теории

Национальность американской международной теории (МТ) проследил уже упомянутый Хоффманн в своем известном эссе. Согласно мнению ученого, определяющее влияние на формирование американской теории оказали американские идеи национальной исключительности, универсальность ценностей индивидуализма и свободного предпринимательства, стремление доминировать в мире. Американская МТ создавалась в межвоенный период как «научное обоснование» «универсальности» американских ценностей и их «превосходства» над ценностями национализма и социализма. После окончания холодной войны, руководствуясь этими идеями и стремлениями, американские теоретики попытались доказать прогрессивность и превосходство данных идей с точки зрения глобальной безопасности, мирового порядка, экономического развития и защиты прав личности⁶. Американская идея подспудно формировала и продолжает формировать повестку ученых-международников, используя в этом стремящиеся к объективности научные методы исследований.

Национальные корни американских международников выявляются тем, как они отвечают на три основные группы вопросов. Первая из них касается международной системы, ее происхождения, типа, правил и пределов функционирования. Вторая группа вопросов связана с осмыслением политической конфигурации международных субъектов, лидеров, систем альянсов, пределов и возможностей их самоутверждения в мире. Наконец, третья группа включает в себя вопросы, которые позволяют понять ареал и характер интересов и ценностей национального сообщества, а также стратегию его развития и безопасности в мире.

В американском интеллектуально-политическом сообществе даются в целом непротиворечивые ответы на эти три группы вопросов. Международная система и ее стабильность связывается с деятельностью США, глобальным распространением и защитой американских ценностей. Система альянсов также изучается с точки зрения того, соответствует ли она реализации внешнеполитических идеалов страны. Что касается ареала распространения интересов и ценностей США, то он видится большинству исследователей как потенциально глобальный. Предполагается, что такое распространение является лишь вопросом времени и результатом действия как местных культурных факторов, так и искусством выбора оптимальной внешней политики Вашингтона⁷.

В основе такого развития науки о международных отношениях в США находятся как национальные особенности, так и причины исторического характера. Если эпоха противостояния с СССР выдвигала на передний план императивы выживания и контроля над вооружениями, то роспуск и финансовое банкротство советской сверхдержавы поставили Америку и ее интеллектуальное сообщество в новые условия. Подавляющее большинство ее представителей и сегодня убеждены в прогрессивности американской гегемонии, а в академической науке заметно стремление обосновать важность глобализации с американским лицом, альтернативой которой видится глобальная неуправляемость. Реалисты, или теоретики баланса власти в мировой политике, нередко отстаивают теорию стабильности однополярного мира⁸. Либералы настаивают на необходимости глобального распространения американских идеалов демократии и рыночной экономики⁹. А конструктивисты выдвигают концепции глобального изоморфизма культурных норм, возникших в глубинах западной цивилизации¹⁰.

У теоретиков глобального мира «с американским лицом» имеются свои влиятельные оппоненты. Среди них заметны левые, постструктуралистские и реалистские теории. Последние, в частности, указывают на перенапряжение США и связанную с этим опасность руководить миром из единого центра¹¹. Приход к власти Дональда Трампа и нестабильность в мире способствовали возникновению острого кризиса национальной идентичности, выражающегося во внешнеполитических спорах. Позиции американского доминирования в мире пошатнулись со второй половины 2000-х годов, стала давать сбои стратегия глобальной демократизации, вышли на поверхность глубокие разногласия США с Россией и Китаем. Америка вступила в период поиска новой политики и идентичности страны. Свидетельство тому — острые споры в политическом и интеллектуальном классе относительно будущего Америки и ее роли в мире¹².

Идеи критиков заставляют мейнстрим искать новые аргументы для подтверждения национальной идеи страны. До сих пор эта идея была связана с глобальной ролью страны в продвижении идеалов свободы и либеральной демократии. Как писал Джо Байден в 2020 году, «Соединенные Штаты обязаны быть лидером. На это больше никто не способен. Ни одна другая нация не была создана на основе этой идеи»¹³. Наличие глобальной миссии и внешнего противника помогали укреплять эту идентичность, придавали идее служения целям всеобщего мира и процветания внутренний культурно-исторический смысл. В период холодной войны эта идентичность идеологически подкреплялась противостоянием с СССР. Все разногласия в политическом истеблишменте касались теперь методов реализации глобального доминирования и продвижения американских ценностей в мире. Большинство в политическом истеблишменте США по-прежнему уверено в том, что глобальный мир, свобода и процветание невозможны без ведущей роли Америки. Теперь эту идею придется обосновывать заново, и это повлечет за собой перемены в системе теоретического знания о международных отношениях.

Необходимость русской международной теории (РМТ)

Российская наука международных отношений вступает в особый период своего развития. За двадцать с лишним лет после распада советского государства пройден значительный путь, освоен богатый массив эмпирического и теоретического материала, выработан ряд интересных концепций и подходов¹⁴. Вместе с тем в развитии российских международных исследований обнаружились и немалые проблемы, связанные с характерными для этапа становления научной дисциплины трудностями идейного и материального характера. Все еще вяло развиваются эмпирические исследования, в то время как теоретические работы страдают чрезмерной абстрактностью. Общий кризис системы общественных наук в России, отчасти связанный с распадом марксистской парадигмы, сказывается и на развитии международных исследований. Мир же ощутимо изменился, оставляя позади полосу однополярной глобализации и обнаруживая целый ряд новых экономических, политических и этнокультурных разломов¹⁵. Готовы ли мы к его осмыслению? Обладаем ли необходимым для этого методологическим и теоретическим инструментарием? Способны ли российские международники ответить на новые вызовы времени?

Необходимость развития русской МТ диктуется необходимостью выживания и развития страны как самостоятельной в политическом и социокультурном отношении. Любая теория международных отношений решает два вопроса — о власти и ценностях. Для России это означает, во-первых, необходимость выстраивать теорию таким образом, чтобы и дальше отстаивать положение великой державы в мире. Во-вторых, это означает учитывать и опираться на сформированное историей ценностное или цивилизационное своеобразие страны. Это означает важность осмысления собственно русских вопросов, активно обсуждавшихся русской политической мыслью. Очень важно, чтобы уровень выявляющих национальную самобытность идей был прописан самими русскими. Иначе они рискуют быть вписанными в ту или иную глобальную теорию на ее условиях и без должного учета российских интересов и ценностей.

Упомянутый выше четвертый спор в теории международных отношений применим и к осмыслению формирования знаний о мире в России. Формирование российской школы международных отношений невозможно без прояснения понятий глобального и самобытного характера их отношений на современном этапе. Очевидны как необходимость находиться в постоянном диалоге с зарубежными коллегами и учиться у них, так и вырабатывать соответствующие своему национальному опыту подходы к изучению международных отношений. Важно постоянно стремиться к преодолению двух крайностей — претензий на универсальность, с одной стороны, и национального радикализма, с другой. Последний склонен отгородиться от мировой, в особенности западной науки как принципиально чуждой России и стремящейся к ее порабощению. Однако формирование национальной школы должно базироваться на знании мировых тенденций и диалоге с представителями других сообществ внутри и вне страны¹⁶.

На каждом этапе истории взаимосвязь глобального и национально-самобытного должна уточняться по-разному. Сегодня к формулированию идей, необходимых для сохранения и развития Россией позиций самостоятельного государства с самобытными ценностями и отлаженной системой национальных интересов, подталкивает сама жизнь. Мир разворачивается от утвердившейся после холодной войны западноцентричной модели глобализации к новым процессам регионализации и «национализации». Пандемия коронавируса закрепила этот поворот, заострив вопрос о поиске новых оснований для национального выживания и развития. Спецоперация и столкновение с НАТО на Украине вывели тему сохранения и укрепления интересов и ценностей России в новом мире на невиданный ранее уровень значимости.

Интеллектуальное и морально-политическое выживание России в условиях нарастания глобальной нестабильности и попыток внешнего навязывания ей «универсально-правильного» мышления во многом зависит сегодня от правильного решения международниками страны вопросов теории. Адекватное времени формулирование интересов и ценностей страны необходимо, чтобы не ограничиваться импровизациями и ситуативным реагированием на будущие кризисы в международных отношениях. Предстоит заново осмыслить и увязать большой блок вопросов, связанных с эпистемологией, политэкономическими сюжетами, социокультурной и цивилизационной составляющей России, геополитикой, выстраиванием союзов и дипломатией.

Русская идея и ее оппоненты

Транснациональный смысл русской идеи

Русская идея укоренена в геополитике евразийского и европейского континентов и является транснациональной по своему смыслу. Русский народ формировался как объединенный трансэтнической или глобальной идеей, как, например, православие, империя или коммунизм. Пришедшие в северную Евразию славянские племена выжили и, вопреки суровому климату и внешним вызовам, окрепли, переплелись с соседями и не утратили при этом своих корней и идентичности. В этом — глубинный смысл русской идеи, основа веры в транснациональное предназначение русского народа в мировой истории, ярко проявившееся в его философии.

Выживание русских исторически связано с отстаиваемыми ими ценностями и многократно подтверждавшейся способностью сосуществовать с другими народами, воспринимая их идеи и традиции. Всякий раз, когда русские подвергаются давлению извне, они сплачиваются и демонстрируют склонность к замкнутости и национализму. Но главное в русской культуре связано со стремлением преодолевать локальность, этноцентризм и национализм, демонстрируя сформулированную писателем Федором Достоевским «всемирную отзывчивость» и веру в установление справедливости. Русский — это не только язык или этнос, но связанное с поиском справедливости отношение к жизни. Те, кому такое отношение отказывается близко, отчасти становятся русскими, даже если их культурно-исторические корни отличаются от славянских и православных.

Исторически связанное с православием русское понятие справедливости предполагает эгалитарное устроение жизни и ответственность за подержание мирового порядка. Для русского решение вопроса справедливости — не в поддержании общественной иерархии, как для китайца, не в правовой дисциплинированности, как для немца, и не в индивидуальной политической свободе, как для американца, а в достижении социального, экономического и политического равенства. При всей глубине ее веры божественное предназначение, русская культура демонстрирует немало левосоциалистического эгалитаризма. Впрочем, не только левого, ведь корни такого эгалитаризма — в общинном выживании в условиях тяжелого климата, в идее православного раздела общего имущества и помощи нуждающимся, в содержании княжеской дружины для обеспечения внешнего мира и безопасности.

Транснационализм русских имел различные проявления и утверждался разными путями. Далеко не все русские цари и лидеры осознавали важность сосуществования и сожительства с другими народами. Исторически России непросто дался опыт взаимодействия с иноверцами, но идейные корни преодоления местничества и национализма оказались достаточно сильны. В ситуации кризиса европейского континента начала ХХ столетия русские не пошли по пути этнического национализма, выбрав в качестве ориентира левоэгалитарную идею коммунизма.

В зависимости от условий, вера в справедливость принимает различные формы. Она может проявляться в терпеливом принятии тяжелых налогов государства и жертвенности перед лицом внешней опасности. Но она может вести и к бунту против коррупции и злоупотреблений власти. В случаях неспособности что-либо изменить тяга к справедливости может оборачиваться и глубокой депрессией. Русский человек редко равнодушен или не замечает несправедливости вокруг себя. Довольный жизнью западный обыватель в русском контексте воспринимается как лодырь сродни гончаровскому персонажу помещику Илье Обломову. В представителях же среднего класса, в «среднем европейце» многие русские, подобно философу Константину Леонтьеву, могут усмотреть «орудие всемирного разрушения». Справедливость — в борьбе, а не в усредненности или принятии жизни такой как она есть. Жизнь несправедлива, и ею нельзя быть довольным. Искать личного счастья вопреки всему постыдно.

Эти ценности справедливости русские стремились утвердить прежде всего среди себе подобных и культурно близких восточноевропейских народов. Транснационализм русской идеи придает ей международное звучание и привлекает многих своей открытостью, но основные интересы русских по своему происхождению региональны и исторически отстаивались прежде всего в масштабах Евразии и Европы. Отстаивание этих интересов немало стоило русским и было связано с утверждением после захвата турками в XV столетии источника духовного авторитета России Византии и необходимостью обороняться как перед лицом разраставшейся угрозы с юга, так и амбициями католического Рима встроить Русь в свою имперскую систему на правах вассала. По этой причине самоотречение России во имя единства Востока и Запада, к которому призывал Владимир Соловьев, стало бы отказом от коренных национальных интересов. Сосуществуя с сильнейшими державами мира, Россия давно и привычно возвела в важнейшие для себя ценности выживание и независимость, которые в ряде других государств воспринимались как раз и навсегда данные.

Ценности транснационализма описывались в русской мысли по-разному. В результате своего полупериферийного положения по отношению к Европе, статуса социокультурного моста между западом и востоком, наследия Византии, монголов и великой державы Россия порождала в истории целый комплекс оригинальных идей: особый, отличавшийся от западного марксизм; евразийство, причем не только имперско-автаркическое, но и связанное с попытками соединить европейское с восточным; славянофильская традиция и другие. Дальнейшее развитие русской МТ едва ли возможно без учета этих идей.

Прозападные оппоненты

Русская идея далеко не всеми воспринимается с пониманием и сочувствием. Это прежде всего относится к европейским и западным народам, которые исходят из универсальности своих собственных транснациональных представлений. В самой России есть влиятельные круги тех, кто убежден в опасности и несовместимости русской идеи с ценностями «передовых» западных народов. Так считает часть русских западников, указывающих, что Россия десятилетиями и даже столетиями была частью европейской цивилизации, но забывающих упомянуть о том, что, входя в европейское цивилизационное пространство, Россия уже сформировалась как единое государство со сложившейся системой ценностей. Неудивительно, что многие из русских западников не считают необходимым развитие русской МТ, считая более важным активное подключение к западной науке и заимствования у Запада¹⁷. В попытках формирования российской школы в теории международных отношений усматриваются ничем не подкрепленные амбиции, тенденции к эпистемологическому изоляционизму и попытки оказать на науку идеологическое давление¹⁸.

В самих западных странах — в силу этноцентризма собственной культуры, а также множества поверхностных наблюдений о России — укоренено немало страхов перед страной, не раз доказывавшей решимость отстаивать свои ценности и интересы в мире. Эти страхи порождают крайнюю по своему тону и рекомендациям критику действий российского руководства и основаны по крайней мере на двух мифологических представлениях. Первое из этих представлений указывает на диктаторские и репрессивные склонности государственной власти в России, а второе подчеркивает агрессивность и экспансионизм ее внешней политики. Вне зависимости от исторического контекста, Россия представляется как несовместимая с интересами и ценностям Запада страна. При этом в западных странах имеются как консервативные, так и либеральные группировки с различающимися трактовками поведения России.

Консервативно мыслящие критики русской идеи в основном исходят из невозможности преобразования России в более «передовое» или «цивилизованное» государство. Для них она представляла и всегда будет представлять угрозу. Ее необходимо сдерживать, с ней можно лишь сосуществовать, но ее нельзя изменить. Что касается либералов, то для них характерна убежденность в возможности трансформации России в «свободную» страну на основе универсальных принципов защиты демократии и индивидуальных прав личности. Консерваторы более пессимистичны, поскольку считают, что экспансионизм русской идеи укоренен в широких слоях общества, в то время как либералы возлагают ответственность на политический режим и руководство России. Либералы больше консерваторов склонны к углубленному сотрудничеству с российским руководством, но только если оно демонстрирует приверженность отмеченным западным ценностям и принципам.

Эти фобии живучи и проявлялись в истории отношений России и Запада по-разному¹⁹. В периоды жесткой политической конфронтации различные идеологические группы нередко объединялись и выступали единым лагерем. Например, так было во время холодной войны, когда было трудно провести различие в политике США по отношению к СССР. После окончания холодной войны и распада советского государства либеральные группы оказались особенно активны в попытках преобразовать Россию в 1990-е годы. Разочаровавшись, либералы выступили активными сторонниками давления на российское руководство и не раз выражали убеждение в близости распада «путинского режима» и необходимости готовить поворот страны к Западу²⁰. Наоборот, консерваторы не слишком верили в возможность и эффективность российских прозападных реформ. В их представлении основанная на репрессивно-экспансионистских установках русская идея останется для России центральной в формировании ее политической системы и внешней политики.

Антизападные оппоненты

У русской идеи в представленном нами виде имеется и немало антизападных оппонентов. В российских академических и политических кругах распространено сходное описанному выше убеждение, согласно которому русская идея несопоставима с западной. Антизападные оппоненты признают византийские корни русской идеи и важность сильного, справедливого государства, но при этом нередко недооценивают ее трансконтинентальный потенциал, открытость и содержащиеся возможности влияния на другие народы на основе диалога, а не принуждения. Тем самым у русской идеи отсекается именно та часть, которая делала исторически невозможным ее превращение в этнический национализм или фашизм. В отношениях с внешним миром, в частности, с Западом, упор делается на культурный изоляционизм и возможности силового противостояния.

Нам уже приходилось писать о тенденции к изоляционизму в российской науке МО, коренящейся в российском комплексе превосходства/неполноценности²¹. Речь идет о тех представителях российской мысли внутри и за пределами академического сообщества, кто сохраняет убежденность, что все необходимое России для ее интеллектуального развития в основном уже создано, причем преимущественно самими русскими. Подобно прозападным универсалистам, антизападники нередко убеждены в своем обладании истиной и необходимости развития сугубо российской науки в целях противостояния неизменно враждебному Западу. Политические и культурные различия России и Запада представляются иным столь значительными, что отрицается сама возможность и необходимость для российских ученых публиковаться в западных странах и оказывать на них влияние.

При этом, отвергая западные подходы как чуждые ценностям России, представители этой группы нередко активно заимствуют западные же теории.

Аргументация и организация книги

Аргументация

Сквозная идея предлагаемой книги связана с выявлением и необходимостью поиска теоретиками плодотворного синтеза глобального и национально-самобытного. Сегодня особенно важно понимание, что такое Россия не только в смысле ее внешнеполитических интересов, но и ценностей ее народа, традиционно формулировавшихся в его мысли как русская идея. Сверхзадача для современных российских международников — соединить современную теорию международных отношений с русской мыслью.

На наш взгляд, такая постановка вопроса требует корректировки как исследовательского, так и преподавательского процесса. Уже с середины 2000-х годов обнаружилось, что преподающие международные отношения в России не используют русскую мысль в своей работе, а доносят до своих студентов преимущественно западные теории и разработки. Таким образом, углубляется и институциализируется отрыв международных отношений от русского интеллектуального контекста. Русских учат думать на манер западных теорий, подспудно заимствуя не только общенаучные методы, но и идеологические допущения о якобы универсальных интересах и ценностях. Конечно, знание западных теорий — важнейшая, неотъемлемая часть образования международника. Однако важно, чтобы это знание накладывалось на понимание своеобразия национальных интересов и ценностей. В русском мышлении это своеобразие описывалось по-разному. В основном в России сформировались цивилизационная, державническая (реалистская) и западническая традиции. При этом многие русские западники по-своему осмысливали русское своеобразие, стремясь не к огульным заимствованиям, а к синтезу русского и европейского.

К сожалению, эти важнейшие для русского мышления традиции недостаточно учитываются в преподавании теории международных отношений. Это проблема не только теоретическая, но и образовательная, поскольку организовать пересечение этих двух пластов непросто — разные факультеты, диссертационные советы и т. д. — непросто сделать так, чтобы студенты-международники были погружены в изучение русской мысли, ее философии, историософии, геополитической теории. В итоге студенты выпускаются с убеждением, что теория как таковая — это то, что делают в Америке и Европе. Поэтому задача заключается в соединении ТМО с русской мыслью через историографию, множественность русских категорий, через понимание формирующих эти категории социального и политического контекста.

Более сложная, связанная с решением этой задачи проблема — как преобразовать русский взгляд на мир в русскую школу международных исследований со своей проблематикой и подходом и способом участия в глобальных международных исследованиях. Важно не только самим понять себя, но и объяснить другим значимость такого понимания в осмыслении мировых реалий. Без такого самопознания в мире и через мир выстроить международную теорию не представляется возможным, как невозможно без обсуждения с другими подлинное самопознание.

Российская школа международных отношений все еще находится в процессе формирования. Сегодня вполне сложилась потребность в выработке систематизированного национального мышления о современных мировых реалиях. Ранее такая потребность отсутствовала, потому что, за исключением советского периода, Россия воспринимала себя как часть Европы, часть Запада, стремясь подстроиться под эту часть идеологически. Это было связано как с культурной взаимосвязанностью русского и западного, так и с доминированием Запада во властном отношении. Сегодня мир сильно изменился, и это, надеемся, подтолкнет нас к тому, чтобы мыслить иначе.

Многие предпосылки российской теории международных отношений уже сформированы, прежде всего усилиями русской философии. Понятия самобытности, державы, воли, свободы, причем свободы как независимости от внешнего давления, прорабатывались в русской мысли не десятилетиями даже, а веками. Сформирован национальный взгляд на мир (причем не один), своя система понятий и теоретических допущений, в некоторых случаях — даже методов познания. Чего действительно недостает, так это систематических академических усилий по формулированию того, что является российским взглядом на мир, и по связыванию этого взгляда с теориями — в том числе западными — международных отношений. Решение этой задачи позволит понять возможные и допустимые границы заимствования у западных и незападных теорий. Если мы не задумаемся над тем, как заимствовать их сообразно своим теоретическим потребностям, то непременно будем вписаны в зарубежные теории на правах каких-нибудь «региональных исследований».

Основные разделы книги

В книге пять основных разделов. В первом разделе мы предлагаем свое определение глобального мира, сочетающего в себе элементы структурного единства и политической конфронтации крупных держав за будущий миропорядок. Мы связываем единство глобального мира со структурами позднего модерна, а также анализируем исторические и современные примеры борьбы за мировой порядок.

Второй раздел обосновывает необходимость и возможность русской теории международных отношений. Мы опираемся на сформулированный нами ранее социологический подход к социальному знанию, а также подробно описываем имеющиеся у русской мысли традиции и эвристические возможности. Наконец, мы предлагаем идейно-державный синтез в качестве возможного направления дальнейшего развития теории международных отношений в России.

Третий раздел предлагает определение русского целеполагания на основе понимания ценностей и интересов России в международных отношениях. В разделе описываются теоретические способы соединения интересов и ценностей. Применительно к России, мы исходим из важности христианских в своей основе идей национального самоопределения и их развития в теории международных отношений. В политической практике эти идеи означают поиск справедливости и стремление к диалогу в отношениях с другими странами.

В четвертом разделе на основе предложенного понимания русского целеполагания мы формулируем представляющийся нам оптимальным национальный взгляд на мир и международную систему. Мы описываем наличие в этой системе тенденций стабильности и ревизионизма, определяем основных цивилизационных акторов, их цели и средства осуществления внешней политики.

В завершающем, пятом разделе мы возвращаемся к уже затронутой проблематике ценностей в научном познании, а также предлагаем осмыслить перспективы российской теории международных отношений в сравнении с иными теориями. В частности, мы сравниваем основные методы и образ мировой системы российской теории с западными, китайскими и постколониальными исследованиями, считая последние группы исследований наиболее известными и разработанными. Систематическое сравнение российских исследований с нероссийскими подходами способно стать дополнительным толчком к самопознанию и пониманию возможностей национального знания.

Раздел I. ГЛОБАЛЬНОСТЬ И БОРЬБА ЗА МИРОВОЙ ПОРЯДОК

Современное состояние международных отношений связано с развитием политических и ценностных конфликтов. Ослабление позиций Запада в мире и подъем незападных держав ведут к усилению соперничества, активизации многосторонних и региональных форматов. Ослабление Запада сопровождается снижением в мире роли западных ценностей и сужением ареала западного геополитического влияния. Предмет данного раздела — осмысление структурно-ценностных характеристик современного мира и процессов, определяющих борьбу за новый мировой порядок. Углубление противоречий России и Запада и их кульминация в конфликте на Украине со всей остротой ставит вопрос о будущей системе отношений в мире и выработке теоретических оснований понимания международных отношений на долгосрочную перспективу.

Глава 1. ГЛОБАЛЬНОСТЬ ПОЗДНЕГО МОДЕРНА²²

Вместо вхождения в постмодерность мы движемся к периоду, в котором последствия модерности становятся более радикальными и универсальными, чем ранее.

А. Гидденс²³

Ослабление Запада влечет за собой упадок возникших в западных странах и в последние десятилетия расширивших своей географический ареал постмодерных ценностей. Последние определяют по-разному, но чаще всего связывают с размыванием границ и смыслов — национально-географических, информационных и иных — и возросшей на этой основе способностью социальных меньшинств оспаривать позиции мейнстрима. Будучи результатом либеральной эволюции Запада, постмодерность подвергается сегодня критике как внутри западных обществ, так и за их пределами. Мир все заметнее восстанавливает границы, возвращаясь к состоянию модерности. Задача главы — прояснить особенности и роль ценностного конфликта модерности и постмодерности в политическом противостоянии держав и глобальном переходе к новому миропорядку. Глава стремится осмыслить структурные характеристики противостояния России и Запада. Во многом это противостояние развивается следуя логике исторического времени, именуемого в социологии поздним модерном. Структурно-исторические характеристики этого времени способствуют эскалации противостояния, но и вводят его в определенные рамки. К сожалению, учитывая значимость человеческого фактора в политике, такого рода рамки не являются гарантией сохранения хрупкого мира в отношениях великих держав. Имея в виду опасность неконтролируемой эскалации, понимание и обсуждение ее структурных пределов может способствовать поиску снижения накала напряженности и путей урегулирования конфликта.

Ложные обещания постмодерности

Два стандарта постмодерности

Постмодерность — широкий и многозначный термин, затрудняющий его применение для анализа социальных и политических явлений. С постмодерностью связывают релятивизацию фактов, размывание границ, распад проектно-нарративного мышления, а также преобладание нематериальных потребностей над материальными на фоне решения базовых вопросов безопасности и благосостояния. Для одних постмодерные ценности — безусловное благо, выражающееся в торжестве индивидуального над социальным и политическим. Другие считают его предательством вечных идеалов и ценностей, апогеем гедонизма и бездуховности.

У постмодерности две стороны или стандарта — внутренне-идеологический и реальный. Внутренний связан с обоснованием неизбежности и прогрессивности постмодерных ценностей. Вырастая из классического либерального отношения к меньшинствам, постмодерность ассоциируется не столько с терпимостью большинства, сколько с плюрализмом социальных меньшинств — этнических, расовых, гендерных, сексуальных и прочих. Это следующий за либеральным этап развития, утверждающий эгоизм малых групп и настаивающий на безальтернативности нового мировоззрения. О требованиях такого рода групп переписать историю страны и образование в соответствии с их мировоззрением сегодня немало споров в США.

В международных отношениях постмодерность связывают с ослаблением ценностей суверенитета, сфер влияния и баланса сил в пользу гибридности, взаимозависимости и интеграции. Пример Европейского Союза нередко используется как демонстрация того, что означает постмодерность в международных отношениях на практике.

Реальная, связанная с реализацией постмодерности сторона отличается от провозглашаемого мира без границ и условностей. Эта сторона связана с глобальным утверждением универсальности постмодерных ценностей и условий для их развития. На практике это может означать использование силового потенциала Запада, в рамках которого зародилась постмодерность. Дело в том, что в глобальном мире постмодерность отнюдь не доминирует, а встроена в его иерархические структуры. Что бы ни говорили о постмодерности Евросоюза, меньшинства в нем далеко не господствуют, а сам он включен в систему международных отношений, причем не в качестве главного актора. Евросоюз зародился в условиях холодной войны, когда Америка постепенно взяла под свой контроль международно-финансовые институты, создала глобальную систему западных союзов и активно дискредитировала оппонентов при помощи идеологии «свободного мира». Неслучайно во временном отношении постмодерность примерно совпадает с однополярным доминированием США в мире. Обитателям этого мира обещали и продолжают обещать рай всеобщего потребления и торжество прав индивидов и меньшинств.

У постмодерных меньшинств и ориентированных на сохранение однополярности элит немало общего. В социокультурном отношении и те и другие — продукты развития Запада и его стандарта рациональности. Этот стандарт изначально базировался на латинской вере, затем на ее отрицании протестантизмом, а впоследствии — секуляризмом. Последнее, леволиберальное отрицание оказалось доминирующим, поскольку пошло гораздо дальше правоконсервативных интерпретаций, утвердив безусловное торжество разума перед греховной природой человека. «Бог умер», как и было обещано провозвестниками европейской постмодерности.

В мире постмодерности и однополярности о греховности человеческой природы почти не вспоминают. Его обитатели считают себя носителями высших ценностей, неспособными ошибаться. Подобно носителям новой Благой вести, они несут свет остальному человечеству. Эта вера в универсальность, вытекающая из отказа признать жить покаянием, лежит в основе не только идеологии отказа от границ, но и преступлений США против мирных граждан, оказавшихся помимо своей воли заложниками противостоявших Америке государств. Массовые бомбардировки, использование запрещенных видов оружия и фальсифицирование доказательств нередко сопровождают утверждение постмодерных идеалов и условий их развития.

Критики постмодерности

Критики постмодерности указывают на лживость ценностей, основанных на доведенной до абсурда рациональности и отрицании гуманистической традиции. В этой традиции человек несовершенен и не может быть выше природы и веками складывающейся системы морали. Он соотносит свои ценности, мысли и поступки с восприятием себе подобных. Он помнит о ценностях большинства, ищет общие решения и вырабатывает взаимоприемлемые правила жизни. «Никто не совершенен» — философия не универсализма, а партикуляризма. Последний исходит из частного характера своих ценностей и интересов и не претендует ни на мировое господство, ни на формулирование универсальной идеологии.

Конечно, не все критики постмодерной однополярности — гуманисты. Среди них имеются отрицающие однополярное доминирование и идеологию постмодерного гедонизма сторонники как традиционных, так и модерных обществ. Группа критиков формируется сегодня, во-первых, из числа внешних партикуляристов, включая Китай, Россию, Иран, Индию и других. В основе их мировоззрения бережное отношение к скрепляющим их системы традиционным мифам и верованиям, а также понимание географической и цивилизационной ограниченности их интересов и ценностей.

Другая часть оппозиции — внутренняя, состоящая из западных критиков. Эта пестрая коалиция включает в себя традиционных правых и крайне правых, популистов вроде Трампа и его сторонников и всех тех, кому не близки описанная выше система ценностей и методы ее глобального насаждения.

По своему характеру противостояние постмодерности и модерности должно было бы отличаться от ценностного противостояния холодной войны. Ведь немало участников конфликта проживают в одних и тех же обществах, не будучи разделены территориально-политическими границами. Напротив, во время холодной войны одна сторона исходила из неизбежности исчезновения другой как условия своего выживания и развития. Тогда противостояли модерные идеологии либерализма и социализма, в то время как сегодня речь идет о противостоянии не идеологических нарративов, а ценностей и образа жизни.

Однако встроенность отмеченного конфликта ценностей в глобальное политическое противостояние способствует его радикализации. Одни претендуют на «универсальность» своих ценностей, другие настаивают на их «уникальности», но и те и другие исходят из своего морального превосходства. Россия и Китай больше не готовы мириться с западными претензиями на универсальность. За годы президентства Трампа и увядания либеральной Европы окреп и стремится к полноценному реваншу и западный популизм. Мировые элиты активно используют терминологию ценностей, но в действительности борются за власть. Здесь — простор для политиканства и кликушества, превращающих разговор о ценностях в средство политического давления.

Причины ценностного конфликта

Причины возникновения постмодерности не менее сложны, чем само явление. Как минимум, говорят о трех группах факторов — технологической, институциональной и социально-экономической. Связанное с постмодерностью размывание социально-информационных границ было бы невозможным без развития новых медиатехнологий. Наличие этих технологий затрудняет контроль за границами и даже само их проведение. Другие, подобно предсказателям «конца истории», осмысливают постмодерность как результат триумфа системы либеральной демократии и рыночной экономики. В этом есть доля правды, ведь постмодерность, как отмечено выше, отчасти коренится в западном либерализме. Немаловажен и уровень социально-экономического развития общества, делающий возможным преодоление индустриального общества и удовлетворение материальных потребностей.

Все три группы факторов, однако, являются «фоновыми» и не могут служить драйверами описанного ценностного конфликта. Настоящие причины лежат в политической области и связаны с отмеченным противостоянием в мире и внутри отдельных обществ. В международных отношениях речь идет о противодействии однополярности, ведь постмодерность и возникла в контексте утверждения глобального доминирования США и распада традиционной системы международных отношений. В этой системе противоречия держав разрешались посредством войн, установления послевоенного баланса сил, разделом сфер влияния и невмешательством во внутренние дела друг друга.

Внутреннее протекание конфликта ценностей связано с ослаблением политико-экономических позиций Запада и неспособностью компенсировать ущерб потерявшим от глобализации слоям населения. Сформированные за последние десятилетия глобальные элиты и занятый в информационно-финансовой сфере глобальный средний класс поддерживают однополярную постмодерность, но теряют позиции в результате мобилизации критически настроенных слоев. Военно-политические и финансово-экономические процессы в мире прояснят шансы сторонников и противников постмодерности.

К старому новому миру

Эпоха постмодерной релятивизации и постправды идет на спад. По мере ухода этой эпохи может получить свое рождение новый поиск правды, идеологии и проектного развития. Однако постмодерность пока не сошла с мировой сцены и стремится удержаться на уходящей из-под ног почве. Ее ослабление едва ли приведет к восстановлению модерных обществ образца XX столетия. Постмодерные ценности слабеют, но не исчезнут совсем, поскольку сохраняют свое действие частичные причины их возникновения — информационные технологии, активность меньшинств, разрыв в уровне богатства Запада и остальной части мира. Западные страны останутся пространством социального экспериментирования, и очаги постмодерности сохранятся в космополитически ориентированных городских центрах. За пределами Запада шансы постмодерности по-прежнему будут существенно слабее. В международных отношениях постмодерность подпитывается отсутствием пока войн крупных держав, национально-мобилизационных идеологий и сильных милитаристских государств с четко очерченными национальными границами.

Выводы, возможные на данном этапе, связаны, во-первых, с относительным сужением возможностей и поля действия постмодерности, а во-вторых, с интенсификацией конфликта ценностей. И то и другое связано с ослаблением политической поддержки постмодерности и обострением международного соперничества. Трудно предсказать, какой именно будет дальнейшая динамика соперничества в международных отношениях. В военно-политическом отношении мир уже продвинулся к многополярности и реставрации ценностей модерна. Монополия на использование силы в мировой политике не является исключительно американской со времени российско-грузинского конфликта. США не контролируют разработку и продажу в мире продвинутых систем вооружений и нуждаются в согласовании позиций с другими великими державами в целях поддержания международной безопасности.

Однако при этом Америке пока не было нанесено ни одного крупного поражения. Бесславные войны в Ираке, Ливии и Афганистане завершены, но США ушли добровольно, сохранив лицо и настаивая внутри страны, что смогли решить поставленные задачи. Армия полностью сохраняет боеспособность, позволяя Вашингтону настаивать на им же установленном миропорядке, «основанном на правилах».

В финансово-экономической области дело обстоит и проще, и сложнее. Американский доллар остается основной резервной валютой в мире. При этом ситуация далека от стабильности, учитывая размер внешнего долга, растущую долю недолларовых транзакций и понизившийся авторитет США в мире. При определенных условиях геополитического обострения обвал доллара возможен уже в ближайшие годы, и тогда на первые роли выйдут другие валюты — юань, евро и прочие. Произойдет новое укрепление национальных границ.

Мир возвращается к новому старому состоянию через конфликт, усугубляемый описанным противоречием ценностей. Впереди — распад финансово-экономической империи доллара, возникновение новых национально-идеологических систем, укрепление государственности одних держав и распад других. Человеку, как и ранее, свойственны не только стремление к потреблению и наслаждению, но и к кардинальным переменам и новым смыслам.

Вопрос заключается в масштабах, формах и длительности протекания конфликта. Наличие ядерного оружия и информационных технологий исключают определенные формы международного обострения. До сих пор противостояние великих держав не переходило грань прямого военного столкновения и не характеризовалось как идеологически непримиримое. Пока это так, компромисс возможен. В китайско-американском, российско-западном и иных соперничествах не исключено перемирие и соглашение о фактическом разделе сфер влияния и интересов. Конфликт модерности и постмодерности разрешится тогда на условиях первой, но при сохранении для второй определенного ареала действия. Время покажет, насколько длительным будет такое перемирие.

Поздний модерн и национальные границы

Социология позднего модерна

Мир, в котором разворачивается конфликт России и Запада, существенно отличается не только от постмодерна, но и от охватывающего значительную часть XX века состояния и периода зрелого модерна. По сравнению с характерными для этого периода четко выраженными национальными границами, непримиримыми идеологическими измами и двумя тотально разрушительными мировыми войнами, мы живем в значительно более глобальном и взаимозависимом мире. Отчасти это результат технологических изменений, отчасти — политических. Ядерная революция в военном деле, сошествие с мировой сцены противостояния коммунизма и капитализма, а также технологии глобальных коммуникаций радикально изменили мир. Возвращение в прошлое теперь невозможно иначе, чем через мировую катастрофу.

Вместе с тем никакого конца истории, провозглашенного как либералами, так и постмодернистами, не произошло. Творцы нового американского миропорядка хотели окончательного решения историко-политических проблем и конфликтов. Не видя порожденных модерном устремлений к глобальному доминированию, многие поверили в пришествие нового мира и возникновение новых ценностей постмодерного общества. Само окончание холодной войны ассоциировалось с «превращением войны в анахронизм», и доминирующим стало убеждение, что мир и его идеи изменились принципиально²⁴. Теоретики новых социальных движений заговорили о размывании созданных модерном границ и смыслов и появлении для меньшинств новых возможностей участвовать в политике и оспаривать позиции мейнстрима. Новые левые оспаривали господствующую либеральную повестку, пытаясь противопоставить ей идею глобального гражданского общества и сетевые методы организации²⁵.

Утопия нового мира споткнулась о многократно описанные социологами реалии. На технологическом и политическом фундаменте позднего модерна не сформировалось новых типов отношений и способов разрешать споры. Описанная М. Вебером «железная клетка модерна» была не взломана, а лишь поставлена в изменившиеся глобальные условия. Эпоха американского доминирования уходит, но оказывает сопротивление по прежним, хорошо знакомым проектно-нарративным канонам. Как внутри западных обществ, так и за их пределами оппозиция «либеральному» миропорядку объявляется автократической, фашиствующей и подлежащей низвержению во имя лучшего будущего. И это будущее видится как закрепление глобального доминирования западных элит. Постмодерность и ее ценности на поверку оказываются лишь изнанкой «однополярной» гегемонии США в мире²⁶.

За примерами далеко ходить не приходится. В 2016 году кандидат в президенты США Х. Клинтон назвала готовых голосовать за ее оппонента Д. Трампа — половину страны — «скопищем убожеств» (basket of deplorables). Пришедший же к власти в 2020 году ее однопартиец Джо Байден объявил глобальное противостояние «демократий» и «автократий», а сторонников Трампа — «экстремистами». При поддержке европейских элит США надеются продлить на неопределенное время момент однополярного доминирования в значительной части мира.

Вот только возможности закрепиться на позициях глобального доминирования уже не те, что прежде. В мире растет сопротивление незападных держав, нередко мыслящих в рамках модерности, но руководствующихся и своими культурно-цивилизационными ценностями.

Поздний модерн — время размягчения прежних границ и идеологических измов. Это время глобальности, но все меньше — глобализма и глобализмов. На смену проектности и историцизму модерна постепенно приходит знакомое историкам традиционных обществ сосуществование различных цивилизационных систем и мировоззрений. Теперь перед ними и их гражданами открываются новые, невиданные ранее технополитические возможности оставаться собой, не вступая в тотальное военное противостояние и не укрываясь за стенами политико-экономической автаркии. Ни одна держава или сверхдержава более не способна навязать свое доминирование в мире.

При этом предсказанного пророками постмодерности растворения отношений власти и политических противоречий в дискурсах и глобальном гражданском обществе не происходит. Перед нами знакомый мир государств, наций, политико-экономических элит, этнических, религиозных и иных групп с характерными для них предубеждениями и склонностями навязывать свои позиции или договариваться в зависимости от наличных условий, традиций и ресурсов. Новые технологии нередко способствуют обострению имеющихся у данных групп противоречий. Доминируют же по-прежнему государства, а точнее обладающие особыми властными ресурсами великие державы.

Такое состояние мира порождает не только риски злоупотреблений новыми технологическими возможностями, но и распространение чувств социально-политического дискомфорта. Описанное Э. Дюркгеймом состояние аномии, сопровождающее переход к модерну, сегодня трансформировалось в выявленное работами А. Гидденса и его последователей состояние онтологической опасности и тревоги²⁷. Последнее — примета эпохи позднего модерна с характерными для него сложностями сформировать безопасные человеческие отношения и состояние комфорта.

Состояние позднего модерна является во многом кризисно-переходным. Теоретически оно может вести к концу этого мира, продлению описанного состояния или выстраиванию нового типа общественных отношений в очерченных структурных рамках²⁸.

Границы войны и национализма

Мир позднего модерна не уничтожает войны и не искореняет политико-идеологическую и экономическую природу национализма как основополагающего устоя модерности. Последняя, по определению Гидденса, связана со стандартизацией времени и пространства²⁹, но отнюдь не с поиском ответа на потребности значительной части людей жить в мире. Находящиеся в центре западного модерна нации, как и ранее, стремятся к увеличению или подтверждению своего могущества всеми доступными средствами³⁰. Отчасти отсюда — заключенная в отношениях великих держав предрасположенность к эскалации противостояния, возрастающая в случае угрозы их интересам. Несмотря на пресловутую рациональность поведения государств, эта предрасположенность не раз толкала их к рискованной и саморазрушительной политике³¹.

Однако поздний модерн ставит борьбу наций-государств в определенные структурные рамки. Ядерная революция ограничивает возможности военной эскалации. В этом смысле утверждение позднего модерна следует связывать с окончанием Карибского кризиса 1962 года, когда СССР и США удалось отойти от порога ядерного столкновения и положить начало координации политики крупных держав. Постепенно изменилось и мышление о войне, которая теперь все чаще мыслится как асимметричная и требующая особой активизации невоенных и некинетических средств противодействия³².

Сложились и ограничения экономической эскалации. В глобальном, не контролируемом из единого центра мире крайне сложно доминировать экономически. С этим обстоятельством связан провал западных санкций как средства остановить СВО России на Украине. Санкции нанесли российской экономике ощутимый и долгосрочный урон, но не достигли желаемого краткосрочного эффекта. У России оказалось немало возможностей для диверсификации международных связей за счет использования конкурентных преимуществ в энергетической, продовольственной и военно-промышленной сферах. С другой стороны, и российские контрсанкции, и мобилизация энергетического «оружия» против Запада едва ли принудят его отказаться от уже введенных санкций и ограничений. Например, получатели российского газа и нефти вроде Турции, Венгрии и Китая смогут воспользоваться выгодной для себя ценовой конъюнктурой, перепродавая энергию европейским потребителям.

В период позднего модерна теряют свой смысл и ранее устоявшиеся измы. Сегодня апеллирование к терминам «фашизм» и «либеральная демократия» для мобилизации масс едва ли обладает большими возможностями, чем к сошедшей с мировой сцены коммунистической идее. Ушел не только коммунизм, но и породившая его эпоха индустриального модерна. Попытки набрать значительные политические очки на шельмовании новых «фашистов» или «полуфашистов» со стороны власть предержащих на Западе не слишком успешны, как не слишком успешны российские обвинения западных элит в либеральном империализме, расизме и предательстве традиционной семьи. Определенное понимание и сочувствие такого рода попытки вызывают, но неспособны послужить делу массовой мобилизации и создания нового идеологического изма. Эти попытки во многом остаются и останутся уделом не адаптировавшихся к новой реальности элит.

Национализм стал другим, и сегодня он в значительной степени связан с политикой символов и дискурсами (препарированной) памяти. В условиях возросшей военно-политической нестабильности, но сохраняющейся относительной экономической и информационной открытости многие массовые слои предпочитают комфорт и не желают приносить себя в жертву элитам и государству. Время больших войн и жертв ушло в прошлое, но остались и по-прежнему активны национальная идентичность, национальная память и национальная гордость. Осознавшим это государствам — великим державам приходится иначе выстраивать свои отношения с обществом.

Многие современные политики уже руководствуются этими реалиями. Не только в США, но и в России массовая военная мобилизация трудно осуществима, однако возможна мобилизация национальной памяти, ценностей и правды. Даже во времена глобальных медиа, едва соприкасаясь друг с другом, отстраиваются зеркально противоположные версии реальности и правды. Причем такого рода информационные «пузыри» формируются не только в международных отношениях, но и внутри отдельных стран.

Национализм в условиях позднего модерна меняет свое лицо. При этом он не только возможен, но и поднимается с новой силой — прежде всего, как ответ на перекосы завершающегося периода американского глобализма. Во многом национализм возрождается как антиамериканизм. В современных западных обществах по-прежнему активно стремление рассматривать глобальное и универсальное как продолжение интересов и ценностей Запада³³. Такая ориентация на национальную исключительность не может не встречать сопротивления и желания подорвать западный глобализм любыми средствами, поднимая ставки противостояния все выше и выше.

Однако национализм возрождается во все большей мере и как возвращение к самобытности собственных корней и интеллектуальных традиций. Предстоит выяснить, что сулит такого рода самобытность для описанного выше нового состояния модерности. Пока мир находится в состоянии конфликта, как в России, так и в западных обществах будут активны попытки мобилизации национализма на противостояние, на доминирование и утверждение своего Я за счет значимого другого. Это закономерный результат длительного развития модерности и короткого, но впечатляющего по своим последствиям периода глобальной однополярности США. Просуществовав в своем относительно стройном виде всего 15–20 лет — с конца 1980-х до второй половины 2000-х — мир американского доминирования успел поработать на себя, породил немало оппонентов и продолжает довоевывать свои региональные и глобальные битвы. Пока это так, место в мире для описанного выше национализма и претензий на глобальность останется значительным.

Между тем самобытность или поиск особого национального пути развития гораздо шире предлагаемых модерном узконационалистических и гегемонистских интерпретаций. Ведь она коренится в цивилизационных традициях, сформировавшихся задолго до периода модерна. Поэтому самобытность плодотворнее определять через широкий спектр возможностей познавать свое Я в его онтологических и ценностных измерениях. Речь должна идти об осмыслении всего богатства интеллектуальных традиций страны и всего комплекса особых условий, в которые она помещена.

Далеко не все в мире стремятся сегодня, пользуясь общим ослаблением Запада, заполнить его место интеллектуального доминирования. В китайском, индийском и мусульманском сообществах уже немало попыток использовать свои традиции для адаптации к условиям глобального мира, а не его подчинению узко понятым интересам. В этих сообществах осмысление идет на основе цивилизационно близких им и нередко далеких от западных понятий и «когнитивных фреймов»³⁴. Чаще всего они являются коллективистскими, холистичными и контекстуальными, в отличие от привычного в западной, особенно американской науке упора на методологический индивидуализм и этически нейтральное отделение исследователя от объекта его исследования.

Возможно, в перспективе нескольких десятилетий, по мере развития позднего модерна, шансы прежнего национализма будут ослабевать, уступая место диалогу национальных и цивилизационных систем. От имени цивилизаций смогут выступать государства — великие державы, готовые через диалог формировать новые нормы и правила взаимного поведения во имя сохранения основ мира, экономической и информационной открытости.

Соблазнов возродить глобализм, или проектность модерности, в новых условиях будет по-прежнему немало, ведь утверждение в мире полицентризма и многополярности неизбежно сопровождается борьбой за рынки, власть и влияние. Но важно не исключать и по возможности приближать и строительство новых форм международного взаимодействия на основе постоянного диалога и учета позиций друг друга. По мере избавления от указанных соблазнов будет возрастать спрос на прорастание глобальности снизу, на способность предложить миру варианты диалога на началах паритета и (само)уважения к национально-культурной самобытности. Будет возрастать и спрос на национальное развитие теории международных отношений³⁵.

Поздний модерн, СВО и РТМО

Противостояние России и Запада в связи со специальной военной операцией (СВО) на Украине и нерешенностью важных вопросов безопасности и развития вышло на новый глобальный уровень, вовлекая остальную часть мира. Глобальный Восток, включающий в себя и страны так называемого глобального юга, принимает активное невоенное участие в конфликте, не поддерживая при этом ни одну из сторон. Оно связано с развитием экономических и политических отношений как с Россией, так и западными странами. Крупнейшие страны мира — Китай, Индия, Турция, Бразилия, Южная Африка и другие — не поддержали западные санкции или СВО. Их роль в конфликте непрямая и пока и не привела к его разрешению.

Вовлеченность глобального Востока в российско-западное противостояние не поддается осмыслению в терминах узкого национализма и борьбы за мировое доминирование. Политика этих стран отражает поиск новых для себя возможностей на путях взаимности и диалога, а не противостояния и конфликта. Неверно будет сказать также, что у кто-то из стран глобального Востока есть желание продлить или тем более углубить российско-западный конфликт. Наоборот, с их стороны предпринимаются попытки остановить его.

Россия же пока не нашла возможностей выйти из логики противостояния и эскалации. Возникнув как ответ на стремление Запада закрепить свое глобальное доминирование в Европе и Евразии, российское решение о СВО стало результатом неудачных попыток предложить альтернативу западному глобализму. На ее начальном этапе была сделана попытка победить быстро и с наименьшими затратами, по возможности повторив опыт 2014 года в Крыму. Затем произошла перегруппировка и смена стратегии в сторону более характерных для модерна способов ведения боевых действий. Но и в этом случае российское руководство продолжало исходить из реалий позднего модерна и описанных границ эскалации. СВО осуществляется пока без объявления войны противнику, без намерений уничтожить его центр принятия решений и продолжая — хотя во все более сокращающихся объемах — поставки энергетических ресурсов как для Запада, так и Украины. Не предпринимались и попытки всеобщей мобилизации 25 миллионов боеспособных граждан³⁶. Если бы не реалии слабо мобилизованного общества и экономической взаимозависимости, Россия смогла бы вступить в настоящую войну с Украиной, в которой соотношение сил оказалось бы не в пользу последней.

Киев, напротив, ведет войну мобилизованного национализмом модерного общества, провоцируя к новой эскалации как Запад, так и Россию. То, что невозможно для великих держав, оказывается вполне возможно для киевской правящей элиты и отвечает ее интересам. Ведь только в случае большой войны России и Запада у Киева, как надеется украинский режим, появляется шанс отвоевать все утраченные после 2014 года территории.

Сползание к эскалации продолжается. Россия наносит удары по украинской инфраструктуре, а западные страны приближаются к опасной черте новыми санкциями и ограничениями на российский экспорт, обеспечением Киева все более опасным оружием, развединформацией, подготовкой и планированием военных действий. Запад полагает, что контролирует ситуацию, отказываясь от наиболее явной эскалации. Несмотря на лоббистские усилия Киева, Запад пока не представил ему наиболее тяжелые вооружения, не ввел бесполетную зону и не объявил Россию спонсором терроризма, не говоря уже о высылке посла и формальном объявлении войны. Обе стороны действуют на ощупь, интуитивно осознавая пороги эскалации, но точно не зная их местонахождение. Между тем расчеты сторон уже не раз давали сбой в прошлом.

Поиск альтернативы описанному положению в целях ухода от отношений противостояния и эскалации должен основываться не на экспромтах, а на теории³⁷. Лучше всего, чтобы приоритетом теории международных отношений стало развитие на условиях равного цивилизационного диалога с другими. В новой теории международных отношений важно исследовать не только вышеобозначенные пределы эскалации военно-политического конфликта, но и условия предотвращения самой ситуации конфликта. Важно позиционирование страны не только на ближайшее время в качестве выживающей в противостоянии «крепости»³⁸, но и на более отдаленную перспективу как самобытную страну в глобальном мире. Вероятно, в этом для России более полезен опыт не столько Запада, сколько Востока.

У России имеются и свои традиции осознания себя в мире, связанные как с глобальным вкладом страны, так и диалогом с окружающими странами и народами. Россия не является полноценной частью западного модерна. Русская концепция диалога предполагает не отказ от своих ценностей, а их укрепление и уточнение через сотворчество с другими. Многие представители русской мысли исходили из идеала развития целостной личности в целостном, взаимосвязанном и взаимоответственном мире. В таком свободном от идеологических и иных крайностей мире духовная свобода, экономическое развитие, социальные и геополитические ценности страны утверждаются не посредством эксплуатации других народов, а на основе равного диалога. Этот диалог основан на осознании правоты продемонстрированных историей национальных ценностей. В этом диалоге, не без оснований добавят теоретики силовой политики, важен и паритет возможностей, исключающий использование диалога для оказания внешнего давления. Чтобы не получилось, как с идеями М. Горбачева. Творец «нового мышления» был во многом впереди своего времени интеллектуально, но не сумел выстроить отношения с Западом как разговор равных³⁹.

Диалог равных цивилизационных систем сегодня практикуется на просторах «большой Евразии» и мог бы стать основой нового теоретического поиска российских международников. Русская мысль традиционно находилась в диалоге с мыслью Европы и Запада, утверждая альтернативное западному понимание личности, традиции и модерности. Но если Россия, по мысли Н. Бердяева, есть «великий Евро-Восток», то сегодня важно повнимательнее присмотреться и к интеллектуальным поискам глобального Востока. Впрочем, тема русского диалога цивилизаций должна быть и будет рассмотрена ниже специально.

Глава 2. БОРЬБА ЗА НОВЫЙ МИРОПОРЯДОК⁴⁰

Система баланса сил не может обеспечить мир.

Карл Поланьи⁴¹

Со второй половины 2000-х мир вступил в процесс перехода от установившегося после холодной войны миропорядка, в котором доминировали США. Что именно и в каких временных границах нас ожидает — нарастание глобального беспорядка и распад созданных в послевоенное время международных институтов, сохранение американского доминирования или постепенное формирование мира, плюралистического в военно-политическом и социокультурном смыслах, — предмет настоящей главы.

В современной литературе пока не сложилось единства в понимании условий распада прежнего миропорядка, процессов, горизонтов и результатов перехода к новому глобальному порядку. Мы исходим из того, что не подтвердятся ни западнические, ни антизападнические предсказания. Пока нет оснований ожидать ни возвращения к западному доминированию, ни к распаду или радикальному снижению позиций и возможностей Запада в мире. Нельзя исключать, что в долгосрочной перспективе нестабильность утвердится в качестве «новой нормальности». Уже сегодня в мире заметны не только процессы разрушения и конфликта, но и созидания и упорядочения. Каждой из стран предстоит определить не только стратегию выживания на период перехода, но и стратегию развития в условиях пост-перехода. Последнее потребует понимания долгосрочных, формирующих будущих стран-лидеров трендов глобального развития. Успех будет определяться сочетанием отстаивания важнейших современных интересов с активным созданием в мире нового, отвечающего интересам долгосрочного развития.

Российское самоопределение пока далеко от завершения и требует понимания стоящих перед страной вызовов и мер по изменению сложившейся в ней политико-экономической системы. Бросив вызов США и в ряде вопросов возглавив движение к новому мировому порядку, Россия пока не определилась с долгосрочной стратегией. Пост-Вашингтонский переход может оказаться продолжительным, не завершившись и к 2050 году. России предстоит понимание глобальных среднесрочных и долгосрочных трендов для правильного позиционирования и защиты своих интересов в мире.

Характер и вызовы мирового перехода

По характеристике Генри Киссинджера, любой мировой порядок предполагает наличие баланса сил среди основных участников международной системы и признание ими определенных правил поведения⁴². Такие правила отражают представления держав-участниц о принципах справедливости и распределения силовых возможностей. В теории международных отношений осмысление переходных процессов в мировой политике с учетом идей и властных возможностей характерно как для реализма, так и конструктивизма. При этом для реалистов первоочередным является баланс сил, в то время как конструктивисты исходят из приоритета восприятия и убеждений участников мировой политики. В этом смысле наличие баланса сил, если оно не основано на совпадении политических убеждений сторон, недостаточно для достижения мира. Любое понимание основ международной системы и ее изменений обязано учитывать оба отмеченных измерения.

Содержание и смысл мирового перехода

Переход к новому миропорядку, или миропереход, начинается с вызовов, бросаемых миропорядку державами, стремящимися к его ревизии. Для развития переходных процессов требуется, чтобы такого рода вызовы оказались достаточно серьезными, сделав невозможным для ответственных за поддержание порядка держав сохранить миропорядок имеющимися средствами. При этом как для держав, заинтересованных в статус-кво, так и для держав-ревизионистов на данном этапе характерно не вполне адекватное их возможностям восприятие мироперехода. Инерционно мыслящие державы-статус-кво уверены во временном характере трудностей и в своих возможностях «отстоять мир», в то время как амбициозные по своей природе ревизионисты склонны преувеличивать свои возможности изменить мир. В России о таких возможностях уже в 1990-е годы — задолго до начала глобальных переходных процессов — заявлял министр иностранных дел Евгений Примаков⁴³. В Америке многие воспринимали и продолжают воспринимают Россию как внутренне слабую, сугубо региональную державу⁴⁴, несмотря на уже продемонстрированные ею значительные военно-политические возможности не только в Евразии, но и на Ближнем Востоке.

Переходный процесс обретает динамику, если сопровождается не только разрушительными, но и созидательными процессами и созданием основ будущего миропорядка. В истории международных отношений такого рода созидательные процессы редко оказывались достаточными для плавного перехода и сопровождались войнами. В классическом исследовании «Война и перемены в мировой политике» Роберт Гилпин показал, что для держав, считающих себя гарантами миропорядка, войны оказывались необходимы для предотвращения подъема новых держав⁴⁵. Именно войны исторически закрепляли новый баланс сил и правила поведения, в том числе в отношении побежденных держав. В отношении последних главным вопросом становился вопрос о том, включать ли побежденных в качестве полноценных участников нового миропорядка или отказывать им в способности проводить самостоятельную внешнюю и внутреннюю политику. Как первое, так и второе является для великих держав принципиальным, подтверждая сферы важного для них влияния и внутренний суверенитет.

Миропереход продолжается до тех пор, пока связанные с ним процессы разрушения, созидания и насилия не завершаются формированием нового баланса сил и правил поведения, признаваемых и поддерживаемых ответственными за их исполнение державами.

Исторические примеры

История международных отношений со времени Вестфальского периода представляет на рассмотрение несколько примеров мироперехода, которые могут быть прослежены по анализирующей соответствующие периоды исследовательской литературе⁴⁶.

Пост-Венский переход начался в середине 1840-х с ослабления принципов Венской системы, проявившегося в стремлении ее участников воспользоваться распадом Османской империи. Россия не стремилась изменить правила системы, желая лишь и далее защищать права единоверцев на территории Османской империи, сохранять престиж европейской державы и держать флот на Черном море. Главной державой-ревизионистом стала Англия, никогда до конца не принимавшая лидерства России в Венском концерте. Политики вроде лорда Пальмерстона уже в 1830-е вынашивали идеи английского усиления за счет ослабления России и Турции. Как экономическое, так и политическое влияние Англии на Ближнем Востоке росло, подогревая аппетиты правящего класса. Франция и Австрия не бросали прямого вызова системе, но хотели большего в ней влияния и ослабления России. Франция хотела новых отношений с Константинополем, а Австрия большего влияния над дунайскими княжествами на Балканах. Нараставшие противоречия держав разрешились в ходе Крымской войны, в результате которой по итогам Парижского конгресса 1856 года возник новый миропорядок. По справедливому замечанию британского историка Дж. П. Тэйлора, главной ставкой войны были не Турция и Балканы, а передел всей европейской системы властных отношений⁴⁷. Проигравшей в войне России было отказано как в праве защиты православных за пределами страны, так и в праве на Черноморский флот.

Пост-Парижский переход был начат известной нотой Александра Горчакова европейским державам в 1871 году, уведомлявшей их об односторонней денонсации Россией положений Парижского конгресса. Нота ссылалась как на суверенные права России, так и на нарушения положений конгресса самими европейскими державами. Из числа европейских держав готовность воевать за сохранение статус-кво проявила только Англия. Остальные либо были слишком слабы, либо — как ставшая Германией Пруссия — пошли на сделку с Россией, получив важные дивиденды. Последующие годы, вплоть до Первой мировой войны, известны как годы анархии, в ходе которых Германия проявила себя как важнейшая ревизионистская держава, в то время как страны образовавшегося тройственного союза Антанты стремились сохранить свои позиции и влияние в Европе путем сдерживания Германии. Балканские войны за влияние в конце концов привели к разрушительной войне и возникновению нового, основанного на подписанных в Версале в 1918 году документах миропорядка.

Пост-Версальский переход стал возможен благодаря подъему Германии и избранию в 1933 году Гитлера канцлером страны. Германия вскоре вышла из навязанной ей ранее Лиги Наций, а затем восстановила обязательный военный призыв и начала массированную программу военной модернизации. В 1936 году она вновь оккупировала Рейнские территории, в которых ей отказывал Версальский договор. Попытки Советского Союза создать систему коллективной безопасности и сдерживания агрессора провалились в силу разногласий европейских держав. Затем последовало соглашение Гитлера с Англией и Францией в Мюнхене в 1938 году, а затем — с СССР в 1939-м. Ни первое, ни второе уже не могло предотвратить новую мировую войну. По мере ее завершения в Ялте с немалыми сложностями были сформулированы контуры нового миропорядка, согласно которым Германии было отказано не только в сферах влияния, но и во внутреннем суверенитете.

Вызовы Ялтинский системе были брошены уже вскоре после ее создания в результате начала холодной войны. По существу, возникло два конкурирующих между собой миропорядка, державшихся на антагонистических идеологиях и политических системах. И СССР, и Запад стремились изменить баланс военно-политических сил, формально не признавали сфер влияния и стремились к подрыву политических систем друг друга. Кризисы от Берлина до Кубы, Европы и Афганистана сотрясали мир вплоть до 1980-х. Тем не менее некоторые принципы Ялты сохранили свое значение. В частности, обе стороны — и СССР, и США — неформально примирились с созданными ими сферами влияния в Европе и рассматривали ООН как место дебатирования принципов международной безопасности. Это сделало возможным диалог двух главных держав и периоды разрядки военной напряженности. Во многом в силу создания системы ядерного сдерживания холодная война, в отличие от прежних миропереходов, не привела к «горячей». Развитие же процессов мироперехода можно, вероятно, связывать с ослаблением динамики внутреннего роста СССР в 1970-е и его растущей неспособностью поддерживать военный паритет с США.

Таким образом, временные горизонты миропереходов варьируются от сравнительно коротких до более длительных. Короткими — около десяти лет — были пост-Венский и пост-Версальский переходы, каждый завершившийся войнами крупных держав. Длительным — около сорока лет — оказался пост-Парижский переход. Пост-Ялтинский, со сделанными выше оговорками, продлился от середины 1970-х до 1989 года, когда завершилась холодная война. Возник новый статус-кво, а с ним и державы — США и Западная Европа, — готовые гарантировать соблюдение нового миропорядка. Поскольку первую скрипку в его утверждении играла Америка, данный порядок может по праву именоваться Вашингтонским.

От Вашингтонского к новому мировому порядку

Положение России в Вашингтонском миропорядке отличалось от положения Германии в Версальской и Ялтинской системах⁴⁸. Ничего похожего на репарации, разоружение и тем более раздел страны Москве не навязывали, да и не могли навязать. Сама постановка вопроса об этом была невозможна. Россия не была побеждена в холодной войне, завершив ее вместе с Западом на основе временно возникшего единства интересов.

Однако Ялтинские правила, на соблюдение которых рассчитывали в Москве, оказались во многом попраны Вашингтоном. С точки зрения соблюдения этих правил именно США выступили главной державой-ревизионистом. По выражению американского историка Стивена Коэна, многие в администрации Билла Клинтона рассматривали Россию как побежденную державу, ожидая от нее подчинения внешнеполитическим приоритетам Америки по аналогии с побежденными во Второй мировой войне Германией и Японией⁴⁹. Упор был сделан не на достижение новых договоренностей о разделении сфер ответственности и общих правил поведения, а на распространение в мире силами единственной сверхдержавы США сформулированного в Вашингтоне принципа демократии, который многие в американском истеблишменте представляли в качестве «единственного приемлемого принципа легитимности»⁵⁰.

С Россией обошлись не как с Францией в Венском концерте, а как с потерпевшей Крымское поражение императорской Россией, которая лишилась значительной части своих сфер влияния и внутреннего суверенитета. После распада СССР Запад распространил свое влияние на Восточную Европу и значительную часть бывших советских республик, а также немало способствовал проведению Россией внутренних реформ по модели Вашингтонского консенсуса. Неудивительно, что именно Россия стала главной державой-ревизионистом по отношению к навязанному ей Вашингтонскому миропорядку⁵¹.

В осмыслении процессов современного, пост-Вашингтонского мироперехода выявилось несколько различающихся позиций. Среди них наиболее заметны алармистская и стабилизационная. Алармисты справедливо обращают внимание на ускоряющиеся в мире тенденции разрушения и распада различных международных институтов и подсистем. Например, авторы Валдайского доклада октября 2018 года использовали для описания тенденций распада метафору «осыпания» миропорядка, полагая этот процесс необратимым и констатируя невозможность воссоздания основ глобального регулирования⁵². Близка к алармистской и идея новой холодной войны, которая вновь разворачивается между Россией и Западом с непредсказуемыми результатами противостояния. На опасность такого рода противостояния указывали, в частности, Сергей Караганов и Дмитрий Суслов, связав его с попыткой Запада переиграть мировое соотношение сил в свою пользу⁵³. Среди западных исследователей близкие к алармистским идеи «новой холодной войны» высказывали, в частности, Роберт Легвольд и Ричард Саква⁵⁴.

Приверженцы западнической позиции в основном исходят из преувеличенности идей распада миропорядка. Либеральные сторонники этой позиции как в России, так и в западных странах считают возможным и желательным сохранение миропорядка, в основном в том виде, в каком он сложился после окончания холодной войны. Например, по мнению президента американского Совета по внешней политике Р. Хааса, такой миропорядок в основном держался на гармонии интересов и вел к беспрецедентной стабильности и процветанию в мире. Сторонники таких взглядов признают, подобно известному теоретику-международнику Джону Айкенберри, наличие глубокого кризиса либерального миропорядка⁵⁵, но связывают такой кризис с реализацией миропорядка, а не его основными принципами. Подобным же образом директор Российского совета по международных делам Андрей Кортунов в статье «Неизбежность странного мира» выражал убежденность в безальтернативности миропорядка, основанного на принципах рациональности, нормативности и открытости⁵⁶. Российские западники согласны, что позиции США и Запада в мире существенно ослабли, но полагают, что они могут усилиться в ближайшем будущем, поскольку Запад остается лидером политического, технологического и экономического развития, а созданный после холодной войны миропорядок — в целом рациональным и нуждающимся в улучшении, а не трансформации. Даже если не оправдают надежд США, то эти улучшения следует связывать с Европой, в качестве неотъемлемой части которой позиционируется и Россия⁵⁷.

Преувеличенными идеи распада миропорядка считает и ряд близких к реалистскому мышлению западных ученых и экспертов. Реалисты убеждены, что мир остается и в основном останется под влиянием США как единственной сверхдержавы. Для них очевидно, что и при относительном сокращении доли Америки в мировой экономике и торговле страна останется безусловным лидером в развитии технологий и военных систем. Например, один из наиболее заметных теоретиков однополярности Нуно Монтейро связал сохранение и развитие однополярности не столько с материально-экономическими ресурсами и экономическими сдвигами в мире, сколько с целенаправленной государственной политикой в США в области военных технологий и военного строительства⁵⁸. Сходные позиции озвучил на заседании Валдайского клуба Уильям Уолфорт, который обратил внимание аудитории на сохраняющийся в мире разрыв между военно-силовыми позициями Америки и остальных держав⁵⁹.

И алармисты, и стабилизаторы верно ухватывают смысл важных тенденций, но преувеличивают их значение. Алармисты недооценивают важность не только разрушительных, но и созидательных процессов в мире, подспудно создающих основания для будущего миропорядка. Кроме того, они склонны к преуменьшению возможностей США регенерировать, пусть и не на либеральных принципах, основы своего могущества, тем самым саботируя и растягивая процесс перехода к новому миропорядку. Что касается стабилизаторов, то их, как и ранее, отличает чрезмерный скептицизм в отношении возможностей не-Запада сокращать упомянутый технологический разрыв и создавать альтернативные западным устойчивые политические и международно-институциональные конструкции.

Среднесрочные и долгосрочные процессы и вызовы

В современном мировом переходе переплетаются среднесрочные и долгосрочные процессы. Первые связаны прежде всего с борьбой за сохранение или приумножение политических позиций в условиях ослабления прежних правил поведения. В этих процессах переплетаются разрушительная и созидательная тенденции. Миропереход начался с середины 2000-х и набирает силу после череды цветных революций в Евразии и на Ближнем Востоке, серии ошибок «либерального» Запада и подъема националистических партий и настроений в мире. США остаются военной сверхдержавой, но налицо сдвиг военно-экономической власти и ослабление идейного и политического авторитета Америки и Запада в мире.

Россия, Китай, Иран, Турция и другие более не ориентируются на внутриполитическую модель США и проводят активную политику защиты сфер своего внешнего влияния. Активно и без участия Вашингтона создаются новые институциональные объединения и переговорные площадки регионального урегулирования. Союзники и партнеры США в Азии, Ближнем Востоке и Евразии все больше руководствуются региональными реалиями, не полагаясь на готовность Америки защитить их безопасность от возможных угроз и стремясь к самостоятельному позиционированию и налаживанию собственных международных отношений.

Конечно, огромные военно-экономические, информационные и технологические возможности США сохраняют свое значение. Отчасти поэтому, а отчасти в силу фактора ядерной опасности и иных соображений Россия, Китай и другие страны не рассматривают полномасштабную войну как способ завершения мироперехода. Процесс принуждения Америки и Запада к пересмотру Вашингтонского миропорядка будет неизбежно поступательным и связанным с постепенным оформлением новых международных правил.

Этот процесс будет осложняться, а в чем-то и замедляться действием упомянутой выше характерной для процессов мироперехода неадекватностью восприятия сторон. Многие в России, Китае и ряде других стран склонны полагать, что новый мир вот-вот наступит, ведь США уже находятся в относительном «упадке», а Европа перестала быть «суверенным международным игроком». Эти настроения могут способствовать выжидательности, препятствуя активному отстраиванию международно-институциональных альтернатив Западу и проведению необходимых внутренних реформ. Европа же с Америкой продолжают уповать на мощь технологий, санкций и других экономических инструментов в принуждении России, Ирана и других к соблюдению важных для Запада глобальных правил поведения.

Тем временем в результате демонстрации критиками Запада имеющихся у них возможностей и возникновения связанных с этим новых кризисов, оформляются новые, неподконтрольные США сферы влияния и экономического роста. На их основе возникают новые, теснящие западные правила международного поведения, требующие универсализации и глобального признания. Этот процесс будет длительным. Очевидно, что пост-Вашингтонский переход окажется продолжительнее прежних, включая и пост-Парижский, и, вероятно, не завершится и к 2050 году. Такая продолжительность диктуется, во-первых, невозможностью чреватой взаимным ядерным уничтожением большой войны, а во-вторых, сохраняющейся асимметричностью мира, в котором потеснить США гораздо сложнее, чем в условиях реальной многополярности.

В более долгосрочной перспективе столетия оформляются требующие к себе внимания новые экономические, социальные, экологические, научно-технологические, информационные и иные тренды. В пост-переходном мире утвердятся не только сильные в военно-политическом отношении державы, но и те, кто сумеет найти ответ и возглавить долгосрочные изменения. Пандемия коронавируса продемонстрировала, например, важность государственной способности обеспечить своевременную и полноценную защиту граждан от вирусологических угроз. Сверхдержавные способности США оказались поколеблены, а неспособные ответить на вызов пандемии потеряли власть, как это произошло с президентом Трампом. Другой важнейший долгосрочный тренд — информационные и научно-технологические изменения, требующие перестройки не только промышленной структуры, но и системы образования. Наконец, важнейший среднесрочный и долгосрочный вызов связан с изменением экологического баланса в мире и грядущими в связи с ними тектоническими миграционными переменами. Эти тренды окажут огромное, не поддающееся пока полному пониманию влияние на демографию мира, характер освоения мировых ресурсов, источники энергии, транспортные потоки и многое другое.

Возможные ответы на вызовы XXI века

Сопряжение внутреннего и внешнего в современном миропереходе

С учетом сложности вопросов мироперехода будут переосмыслены традиционные границы в теории международных отношений, разделяющие реалистов, либералов и конструктивистов. Перед исследователями-международниками возникают вопросы, связанные как с реагированием на средне- и долгосрочные вызовы, так и требующимся сопряжением внутреннего и внешнего.

Процессы перехода, как никогда ранее после окончания холодной войны, требуют оценить значимость внутренней политики в международно-политических процессах. В мире происходит идейная переоценка привычного понимания либерализма, национализма и прочих измов, которые будут оказывать решающее влияние на характер лидеров и их выбор международных стратегий поведения. Не менее принципиальным значением обладают сегодня характер и степень внутриполитической устойчивости обществ, их способность выживать, противостоять внешнему давлению и мобилизовываться на решение важных задач стратегического характера.

При этом внутренние и глобальные процессы в современном мире тесно переплетены. Вызовы мироперехода требуют большего внимания к национальному, но не в целях выживания в одиночку, а в интересах подготовки к новым, потенциально опасным, но и сулящим новые возможности глобальным трендам. Уход в изоляцию, даже временную, не представляется возможным и по причине сохранения относительной открытости мира. Время требует стратегий, в которых твердость отстаивания суверенитета сочеталась бы с гибким умением создавать новое и желаемое в экономической, информационной, военной и политической сферах. Реализация таких стратегий требует сильного, творчески мыслящего и адресно действующего государства. Такое государство должно быть способно выйти за пределы макрорегулирования экономики, вкладываясь в оптимальные международные проекты и поддерживая наиболее перспективные для этого сектора и отрасли экономики⁶⁰.

Теоретикам международных отношений предстоит пересмотреть традиционные реалистские и либеральные теории сообразно заново возникающим в мире условиям. Важную роль в понимании процессов мироперехода сыграет понимание доступных в глобальных условиях (асимметричных) ресурсов, идей и восприятия лидерами основных держав характера внутриполитических процессов. Исследователям силовых ресурсов и международно-политической системы предстоит оценить и интегрировать в свой научный аппарат категории геополитики, экономических санкций, информационно-пропагандистских и кибертехнологий. Международное противостояние все больше смещается в эти области, а государства активно осваивают новые компетенции борьбы за власть и влияние. Характерное для структурного реализма осмысление процессов миропорядка с позиций полярности и структуры международной системы явно недостаточно в условиях стратегической неопределенности и должно быть дополнено пониманием новых возможностей современных государств⁶¹.

Не менее важно новое осмысление роли лидеров основных мировых и региональных держав и отстаиваемых ими представлений о лучшем и справедливом мироустройстве. Представления, согласно которым в мире конкурируют приверженные либеральным идеям США и другие страны Запада, с одной стороны, и незападные сторонники Вестфальского мира, с другой, не выдерживают критики. На смену этим представлениям должно прийти иное, более гибкое и реалистичное понимание сложного идейно-политического сотрудничества и соперничества в мире, в котором союзы националистов, либералов, левых и правых популистов и представителей иных политических убеждений возможны в глобальном разрезе, объединяя в единую коалицию лидеров Запада и не-Запада. Новый анализ убеждений и характера лидеров необходим и потому, что они уже неоднократно посрамляли сторонников их осмысления с позиций так называемой «рациональности» в принятии решений и выборе стратегии международного поведения. Наряду с пониманием рационального, исследователям мироперехода следует со всей серьезностью отнестись к осмыслению субъективности и «волюнтаризма» лидеров, способных на преподнесение сюрпризов — как приятных, так и не слишком.

Стратегии адаптации и развития

В эпоху мироперехода выживут те, кто сумеет приспособить к своим нуждам внешние и внутренние условия, оказывая тем самым важное влияние на баланс сил и правила будущего миропорядка.

Заинтересованные в сохранении прежнего «либерального» миропорядка европейские государства должны будут расширить горизонты мышления и измениться внутренне, поскольку проект «Евросоюз» больше не является ни гарантом внутреннего благоденствия, ни образцом внешнего подражания. Трудно предположить, какой именно должна стать перестройка этого проекта, но его успех в будущем миропорядке после 2050 года отнюдь не гарантирован. Очевидно, для Евросоюза неизбежен поворот к Азии и Евразии, но европейским элитам еще предстоит осознать и подготовить важность такого поворота.

Сказанное отчасти применимо и к США. Намерения вновь пришедшей к власти демократической элиты вернуться к реализации схем глобальной экономической и политической интеграции придется соизмерять с необходимостью глубоких внутренних перемен. Отсутствие последних вернет к власти националистов, которые продолжат в том или ином виде начатый Трампом и поддержанный значительной частью социальных и элитных слоев Америки проект великодержавного национализма. Смысл этого проекта — в сокращении международных обязательств при сохранении стремления к сверхдержавности, особенно в военно-промышленной, энергетической и информационно-технологической сферах⁶². В том или ином виде в этом направлении придется двигаться и демократам в США. Америке потребуются внутренние преобразования, а также новая внешняя политика, не ограничивающаяся мерами военно-политического и санкционно-экономического давления. Такие меры уже практиковались в отношении Северной Кореи, Китая, Ирана, Европы, России и стран Латинской Америки и, вопреки уверенности Вашингтона в результативности диктата, могут обернуться и уже оборачиваются немалыми издержками.

Стратегия держав-ревизионистов должна сочетать в себе меры асимметричного сопротивления в целях отстаивания важнейших интересов в мире с активным выстраиванием альтернативного прежнему миропорядка и проведением необходимых для этого внутренних реформ. Асимметрия в отстаивании основных национальных интересов сегодня не только необходима, но и вполне возможна. Как говорил Отто Бисмарк, бывают времена, когда сильный является слабым в силу своей нерешительности, а слабый — сильным по причине своей готовности действовать. Сегодня слабость и рыхлость отличают не только страны, но и целые международные объединения еще недавно единого Запада, создавая для России, Китая и всех тех, кто не готов вернуться на позиции второразрядных держав, новые возможности действовать. Цели асимметричного противодействия реализуемы и потому, что преследуют собой не победу над противником, а лишь его неспособность продолжать наступление. По определению теоретика асимметричных международных отношений Брантли Уомака, в таких отношениях «менее слабый не может угрожать положению более сильного, однако сильный не в состоянии навязать слабому свою волю приемлемой для себя ценой»⁶³.

С формулированием и реализацией такой стратегии сопряжено немало трудностей, включающих в себя не только риски противодействия более развитым в материально-экономическом отношении державам, но и выбор сфер внутреннего развития, выявление перспективных международных проектов, меры по административному укреплению государства и другие. Защита основных интересов должна быть соразмерной и согласующейся с созидательными целями на относительно долговременную — после 2050 года — перспективу.

Непростым в условиях мироперехода является положение тех, кому еще предстоит определиться и сделать выбор относительно нового миропорядка. Практика стран неприсоединения в период холодной войны показывает, что усидеть на двух или трех стульях крайне сложно, но возможно. Отчасти это уже происходит. Традиционно находившиеся в сфере глобального влияния США страны выстраивают свои собственные отношения с Китаем, Россией и другими державами-ревизионистами, например, подписывая с ними, несмотря на протесты Вашингтона, военные контракты. И все же сегодня такого рода стратегия сопряжена с немалыми трудностями. Для ее осуществления требуется не только значительная политическая воля, но и определенное международное равновесие сил и согласие со стороны внешних держав. Как первое, так и второе в современных условиях отсутствует. В мире происходят масштабная глобальная перекройка рынков, региональных систем и военно-политических союзов, осложняя тем самым выбор для множества стран.

Каждой из стран и держав предстоит сегодня нелегкий выбор. На горизонте — новый миропорядок, вся борьба за который еще впереди. В порядок дня встают инициатива, воля и способность к стратегическим решениям. Альтернативами являются хаос и выпадение из числа важнейших игроков мировой политики.

Испытание пандемией

Унесшая миллионы жизней пандемия коронавируса подтолкнула государства к принятию экстренных мер. В основном эти меры — введение карантинов, усилия по созданию вакцины, субсидирование госпиталей и помощь наиболее уязвимым демографическим группам — были предприняты внутри национальных границ. Призывы создать транснациональные режимы и институты по координации борьбы с вирусом остались словами, а не руководством к действию. Государства выживают в одиночку, стремясь обеспечить защиту своих граждан путем закрытия границ.

Используя пример коронавируса, правомерно задаться вопросом о динамике мирового перехода, изменениях в системе международных отношений и адекватности выбираемых государствами стратегий физического и национально-культурного выживания в условиях мировой нестабильности.

Начавшись еще до пандемии, мировые изменения обрели новую динамику, останутся с нами и оказывают значительное влияние на глобальную политику. Среди важных перемен — рост неравенства, еще большее укрепление интернет-корпораций, глобальное потепление и другие — обратим внимание на среднесрочные по своему характеру перемены, связанные с властно-политическими и институциональными сдвигами от американоцентричного к плюралистическому мировому порядку. Во-первых, пандемия закрепила смещение глобального баланса сил от Запада к Азии. Во-вторых, она выявила слабость государств и обществ, не готовых к масштабным социальным переменам. Обе тенденции, действуя до пандемии, обнажились в результате ее развития и представляют собой серьезные потенциальные риски адаптации к и без того сложно протекающему глобальному переходу.

Глобальный сдвиг власти особенно заметен в связи с утратой США позиций первенства в производстве мирового валового продукта по покупательной способности валют и выдвижением на эти позиции Китая. Именно Китай быстрее других взял под контроль процессы распространения COVID-19 в обществе и восстановил экономический рост в стране на фоне пятипроцентного снижения глобального ВВП в 2020-м. Напротив, в США, Европе, России и других странах развивались преимущественно негативные экономические и социальные процессы. Падали темпы роста, росла безработица, разрушались социальные программы, копились внутренние и внешние долги. Все это в полной мере характерно для США, компенсирующих пока отсутствие системных решений массированным печатанием долларов.

Изменение глобального соотношения сил в результате пандемии можно сравнить с результатами мировой войны. Однако если в результате Второй мировой на вершину глобального экономического могущества вознеслась оставшаяся в стороне от главных битв Америка, то пандемия усилила Китай. Это не обязательно означает, что Китай закрепится на позициях лидера и сумеет переформатировать большую часть мира на свой лад, как это сделали США в поствоенный период. Но у Китая возникло немалое окно возможностей, которое будет открыто тем шире, чем дольше будет пробуксовывать восстановление США и других стран Запада. Не приходится сомневаться, что по мере восстановления сил атлантический Запад — и прежде всего США — окажет ожесточенное сопротивление дальнейшему подъему Китая и незападного мира в целом. Сегодня это стремление Запада сохранить глобальное доминирование воплощается в масштабной экономической войне, объявленной России Западом в связи с СВО на Украине, росте политического и технологического давления на Китай и переформатировании американских союзов в Тихом океане.

Для России это один из главных международных рисков в среднесрочной и долгосрочной перспективе. Слабость экономических и политических устоев делает страну уязвимой возможному давлению сторон американо-китайского противостояния. Воспользоваться этим противостоянием, получив необходимые для внутреннего переустройства возможности, непросто и требует продуманной стратегии на перспективу десятилетий глобального перехода. Гораздо проще, к сожалению, оказаться втянутыми в данное противостояние в качестве зависимой величины. Однажды так уже произошло в начале XX века. Союз с Западом оказался тогда фатальным для России, но и союз против Запада сегодня способен лишить страну важных возможностей дипломатии и шанса сохранить мир. Перспективы растущей зависимости России от Китая будут означать ослабление возможностей независимого развития на основе собственных интересов.

Вторая важнейшая тенденция и риск в условиях перемен в мире связаны с внутренними слабостями государств и обществ, обнаружившихся в связи с их реагированием на пандемию. Речь идет не только о так называемом ковидном национализме, проявившемся в фактическом отказе государств от поиска совместных решений в пользу закрытия границ и эксплуатации внешних угроз. В Америке эта тенденция приобрела особенно гротескные формы. Президент Дональд Трамп объявил ковид «китайским» вирусом, призвав Китай «ответить» за нанесенный миру ущерб. Отличился он и тем, что предложил миллионы долларов продвинувшимся в создании вакцины немецким ученым, при условии что их разработки станут эксклюзивной собственностью США.

Ковидный национализм стал прикрытием слабости внутриполитических и социальных институтов. Можно говорить о различных проявлениях такой слабости, причем вне зависимости от принадлежности государств к «авторитарным» или «демократическим». Сегодня данная классификация мало пригодна для понимания принципов государственной эффективности.

Уязвимость западных обществ проявилась прежде всего в расколе элит и бюрократизации реагирования на внезапный кризис здравоохранения. В США политический класс оказался всецело поглощен борьбой либеральных глобалистов с националистами во главе с их лидером Трампом. В условиях этой борьбы общенациональная программы борьбы с вирусом не могла быть сформулирована. Даже необходимые для снижения заражаемости и смертности ношение масок и социальное дистанцирование оказались политизированы. Республиканцы, во многом под влиянием Трампа, были склонны пренебрегать этими мерами и высмеивать их.

Теперь, когда ковид и поляризация способствовали приходу к власти Джо Байдена, обнаружившийся раскол элит принял новые формы, продолжая при этом ослаблять страну и снижать ее возможности в мире. Значимость этого раскола проявилась после штурма Капитолия в январе 2021 года протестующими против результатов выборов. Согласно одному из опросов, 68% республиканцев не сочли штурм угрозой для демократии, хотя так считали 93% демократов. По другому опросу, 86% демократов выступили за немедленное отстранение Трампа от должности в связи с протестами и штурмом, однако это требование поддержали лишь 15% однопартийцев президента. Не ясно, увенчается ли успехом такое отстранение, но корни политической поляризации американского общества сохранятся. Эти корни уходят в социальные и расовые структуры, требуя создания в стране новой, национально ориентированной и соответствующей изменениям в мире модели развития.

Бюрократизация и политическая поляризация проявились и в реакции на пандемию европейских обществ. Принцип «каждый сам за себя» изначально возобладал и в Евросоюзе, а поиск врагов в различных обществах и социальных группах был связан с Китаем, Россией, мигрантами из Ближнего Востока и Америкой. Исключением стало подписание соглашения «Спутника V» и AstraZeneca о совместных испытаниях и использовании разработанных препаратов. Известная своей неповоротливостью европейская бюрократия подтвердила эту репутацию в ситуации пандемии.

Еще очевиднее оказались слабости почти не продвинувшихся в борьбе с ковидом стран восточноевропейского региона. Украина, например, не смогла ни разработать, ни получить вакцину извне, отказавшись при этом и от закупок российского «Спутника V». Это страна оказалась одной из последних в списке тех, кто мог защититься от ковида. Государственность стран данного региона будет испытываться на разрыв и может оказаться жертвой процессов глобального перехода. По справедливому замечанию Федора Лукьянова, далеко не все государства постсоветского региона уцелеют⁶⁴. Это тем более верно, что регион продолжает быть полем столкновения интересов великих держав. Уже происходящий распад Украины может стать началом более широких процессов в регионе.

Своими изъянами в глобальной адаптации, несмотря на успехи в борьбе с ковидом, обладает и китайская модель. Слабость Китая и, в меньшей степени, азиатской модели в целом — в относительной закрытости миру и, как результат, недоверии к нему со стороны остальной части мира. Китайская модель с ее жесткой внутренней иерархизацией продолжает работать для Китая, но вряд ли может быть примером для подражания. Кроме того, ни Китай, ни другие страны Азии пока не готовы брать на себя значительную долю ответственности за стабилизацию международной системы. Китайские руководители предпочитают внешние инвестиционные проекты и связывание правящих элит-реципиентов финансовыми обязательствами созданию международных правил и диалогу с широкими слоями общества. В результате внешний мир, как, например, Центральная Азия, принимает китайские инвестиции, продолжая с настороженностью относиться к их донору. Здесь по-прежнему велики страхи, что такого рода инвестиционное сотрудничество есть лишь прелюдия к долгосрочной экспансии.

В России застарелая и подтвердившаяся в условиях пандемии проблема связана с недоверием общества элитам и политическому классу в целом. Это недоверие проявилось, например, в цифрах неготовых к вакцинации (более половины опрошенных). Отмеченное недоверие взаимно: элиты живут в своем мире и далеки от понимания нужд общества. Эта извечная для России проблема будет осложнять не только вакцинацию, но и осуществление необходимых для адаптации внутренних преобразований страны к условиям глобального перехода. Единство российского общества нередко обеспечивается за счет эксплуатации державной традиции и внешней угрозы. Стратегически ориентированная внешняя политика требует значительно большего — формулирования и реализации объединяющей элиты и общество идеи национального развития в условиях глобальной нестабильности.

Жизнь после перехода

Глобальный переход к плюралистическому миру находится в одной из начальных фаз, и до возникновения нового международного порядка с общепризнанными правилами поведения далеко. Противоречия великих держав, ярко проявляющиеся сегодня в демонстрации кибервозможностей, соперничестве медиа- и спецслужб и региональных конфликтах в Восточной Европе, Восточной Азии и Ближнем Востоке, будут углубляться. Выживание в этих джунглях будет связано не только с военно-информационными инновациями, но и с формулированием стратегий, способных объединять элиты и общества на решение долгосрочных задач.

Пока неясно, сколько продлится переход к новому пост-западному миру. Развитие современных трендов позволяет предположить как формирование глобального мира на новой основе, так и углубление процессов изоляции и национализма. В первом случае растущие незападные страны смогут инициировать формирование правил новой экономической и политической открытости, выстраиваемых в масштабах макрорегионов на основе взаимного согласования интересов и строительства новых международных институтов. Постепенно эти процессы могли бы вести к большей военно-политической стабильности в мире, реформированию глобальных институтов — начиная с ООН — и поиску совместных решений остро стоящих перед человечеством проблем. Список таких проблем включает в себя рост милитаризма и гонки вооружений, бедность, деградацию окружающей среды, изменение климата и др. В конце XX столетия ученые и политики СССР, Европы и развивающегося мира уже указывали на эти проблемы, но так и не нашли их решения.

Во втором случае главным трендом станет углубление этнокультурных, экономических и военно-политических конфликтов во всех значимых регионах мира. Военное столкновение России и Украины станет тогда провозвестником целой череды подобных конфликтов в других частях мира, отбросив его развитие на десятилетия назад. Теоретикам и практикам международных отношений следует искать пути, чтобы избежать такого развития событий.

Раздел II. НЕОБХОДИМОСТЬ И ВОЗМОЖНОСТЬ РТМО

Глава 3. НЕОБХОДИМОСТЬ РТМО

Мы, русские, ничего не сделали для человечества именно потому, что у нас нет, не явилось по крайней мере, русского воззрения.

К. С. Аксаков⁶⁵

В данной главе мы суммируем основные из кажущихся нам важными аргументов в пользу дальнейшего развития РМТ как самостоятельной национальной школы в теории МО. Эти аргументы связаны с обоснованием исторической и социальной обусловленности знания различными теориями, а также с пониманием взаимосвязей политического суверенитета и идейно-политического потенциала исследований в области МО. Мы показываем роль национальных ценностей и интересов в формировании науки МО на примере как американских, так и российских разработок.

Вторая задача главы — показать, что любая наука является не только результатом социального прогресса общества, но и включена в формирование желаемого этим обществом образа будущего. Выработка долгосрочной политики невозможна без понимания обществом ориентиров дальнейшего развития, и международники в немалой степени ответственны за формирование таких ориентиров. С этим связано немало обсуждаемых в главе трудностей, в том числе относящихся к развитию эмпирических исследований.

Социальная и политическая самобытность теории

Отстаиваемый нами социологический подход к пониманию и формированию теории исходит из принципов исторической, социальной и политической обусловленности знания. Стремясь к получению объективного знания, теория вообще, и теория международных отношений (МО) в частности, помещена в определенный национальный идейно-культурный контекст. Поэтому теория национальна и (под)сознательно стремится выстраивать факты сообразно национальным представлениям, идентичности и интересам, а универсалистские амбиции теории не могут не быть ограниченными.

Историческая и социальная обусловленность знания

Следуя традиции социологического осмысления принципов формирования научного знания, мы рассматриваем науку как отражение более широких по своему действию социокультурных процессов. Всякая теория международных отношений конкретна, исторична и локальна, являясь проявлением определенных национально-культурных представлений о мировом порядке. В этом смысле стремление к объективности и рациональности, при всей его важности для ученого, обладает социально и политически обусловленными границами. В социологии науки общепринято, что научные достижения в определенной степени отражают господствующие социальные убеждения и стереотипы. Политика, по известному убеждению Карла Маннгейма, далека от рациональности и «возможна до тех пор, пока существует сфера иррационального»⁶⁶.

Убеждения в социальном конструировании реальности⁶⁷ и знания характерны для различных школ мышления в социальных науках и теории МО. Такие убеждения характерны, например, для неомарксистских и постколониальных теорий⁶⁸, которые описывают способы социального доминирования по отношению к другому при помощи полученного знания. Известны и сходные положения теории парадигм, сформулированной Томасом Куном применительно к развитию естественных наук⁶⁹. Убежденность в том, что знание и реальность как таковые конструируются социальными и исторически преходящими представлениями, характерно и для конструктивистской теории международных отношений⁷⁰.

Дискуссии на темы методологии научного познания периодически вспыхивают и затухают, но большинство представителей западного сообщества международников согласны с принципом социальной обусловленности знания. Сегодня уже мало кто верит в сформулированные в рамках Венского кружка принципы «логического позитивизма». Позитивизм стал гораздо более сложным и интересным, выйдя далеко за пределы «логического позитивизма» и в целом приняв критику теории абсолютной и вневременной истины⁷¹. Однако, настаивая на универсальности науки и причинно-следственных связей, многие позитивисты продолжают проводить исследования, абстрагируясь от социального и культурного контекста и без серьезных на него поправок. Признавая на словах принцип социальной обусловленности знания, позитивисты редко руководствуются им на деле.

Глобализация МО заставляет посмотреть на проблему общественного познания с позиций понимания его исторической и культурной обусловленности. Четвертый спор в теории МО как раз и затрагивает природу знаний в условиях глобализации, выявляя в них новые линии дифференциации. Пробивает себе дорогу осознание того, что рост социального знания о мире невозможен без осмысления всей глубины имеющихся в мире культурных различий. Выясняется, что особенности и закономерности науки МО не могут быть применимы без соответствующей социокультурной адаптации, а положения американской и иных национальных школ МО являются отражением национального характера и не могут быть механически перенесены на иную культурную почву. Сказанное подчеркивает национальную самобытность теории, осложняя поиск подлинно глобального знания и требуя социокультурного и соционаучного диалога в целях преодоления описанных барьеров формирования академического знания. Диалог предполагает не только понимание национально-культурных традиций, но и активное освоение и учебу у представителей иных научных сообществ.

Сегодня социокультурная плюрализация является фактом развития теории МО и сопровождается развитием национально-культурных школ как внутри англо-американского региона (британская и американская школы), так и за его пределами (различные европейские школы, китайская, латиноамериканская и другие). По мере углубления глобализации МО этот процесс будет продолжаться. Россия уже принимает и продолжит принимать посильное участие в отмеченной плюрализации социального познания.

Политический суверенитет и «мягкая сила» теории

Помимо исторического и социокультурного контекста, в формировании социального знания важен и современный политический контекст. Международники активно следят за происходящими в мире событиями и формируют свои теории с учетом и под влиянием глобальных событий и перемен. При этом, вольно или невольно, они нередко руководствуются интересами своего национального сообщества, подтверждая его политический суверенитет.

Глобализация МО не устраняет этих реалий. С одной стороны, глобализация делает человеческое сообщество все более единым и неделимым, делая относительными национальные границы, подчеркивая общность материальных и идейных принципов деятельности людей, побуждая к сотрудничеству и солидарности, выработке общих правил и формированию эффективных совместных институтов. Вместе с тем глобализация ведет к обострению целого ряда проблем общепланетарного характера, порождая экономические, социальные, политические, экологические кризисы. Она вызывает экономическую и социальную разобщенность в мире, противостояние социальных сил, часть из которых заинтересована в ускорении тех аспектов глобализации, следствием которых становится ухудшение условий жизни других. Политические интересы никуда не исчезают, а лишь обнаруживают свою значимость в новом международной контексте.

Характерна в данной связи судьба понятия «мягкая сила», предполагающая способность одной страны воздействовать на другие посредством своих ценностей, выраженных в том числе на языке теории МО. Сформулированная американцами «мягкая сила» подчеркивала универсальность и важность распространения в мире положенных в основу либеральных теорий США ценностей плюралистической демократии и рыночной экономики при глобальном лидерстве страны.

Однако за пределами США и западного сообщества «мягкая сила» нередко воспринимается иначе, через призму ценностей политического суверенитета и геополитической конкуренции⁷². Обострение конкуренции государств в формирующемся многополярном мире заставляет обратить внимание на их преимущества, в том числе в области непрямых форм управления. По мере ослабления экономического и политического влияния Америки даже ее ближайшие союзники отдают себе отчет в необходимости вырабатывать собственный, соответствующей их политическим интересам взгляд на мир. Что же касается стран, чьи интересы расходятся с американскими, для них теория «мягкой силы» с самого начала представлялась не иначе как новой попыткой расширить сферу геополитического присутствия США. Ведь, по собственному признанию автора теории «мягкой силы» Джозефа Ная, ее цель заключается не в том, чтобы добиться «эфемерной популярности», а в том, чтобы служить «средством достижения желаемых Соединенными Штатами результатов»⁷³. Руководствуясь своими политическими интересами, в Европе рассуждают о важности качественного управления и добрососедства, в Китае — о «глобальной гармонии», а в России — об отстаивании великодержавности и «красных линий» в МО.

Такое восприятие американских теорий неудивительно, ведь их формирование в США изначально решало задачи укрепления суверенитета и расширения международного влияния. В 1930-е годы к традиционным претензиям страны на национальную исключительность добавился значительно возросший потенциал влияния на мировую политику. Окрепнув после Великой депрессии и значительно повысив свой интеллектуальный потенциал за счет бежавших от нацистского режима европейских иммигрантов, США вышли из тени в качестве глобальной державы и с присущим им практицизмом занялись созданием основ ТМО. Унаследованный от эпохи Просвещения культ научности не помешал теоретикам активно работать на «госзаказ», сохраняя связи с политическими кругами. И дело не только в том, что представители профессорско-преподавательского состава в прошлом нередко делали карьеру в Госдепартаменте или Министерстве обороны (известны и обратные трансформации). Дело и в том, что университетские исследования зачастую подпитывались финансами от правительственных органов с соответствующими запросами и интересами.

После окончания холодной войны идеи американского глобального превосходства — будь то с точки зрения властного потенциала, политико-экономических институтов или культурных ценностей — заняли еще более важное место в интеллектуально-политическом дискурсе. Их распространение работает на продвижение национальных интересов. Немалым подспорьем становится работа неправительственных фондов. Например, во времена холодной войны Фонд Форда занимался активной (и бесплатной) популяризацией работ американских теоретиков МО в университетах Азии, Африки, Латинской Америки и Европы. Современные фонды, финансирующие международные исследования, также обладают собственным видением и предпочтениями, какие работы, темы и теории целесообразно поддержать грантами. Взгляды на роль неправительственных организаций и гражданского общества, концепции демократического мира, однополярности, неолиберальной глобализации и укоренения в международной практике норм гуманитарного вмешательства уже немало поработали на приумножение «мягкой силы» как в академических кругах, так и за их пределами.

Пример американской теории демократического мира

В качестве иллюстрации кратко рассмотрим американскую теорию демократического мира и ее социокультурные и политические функции⁷⁴. Согласно теории, демократии не вступают друг с другом в вооруженную конфронтацию и разрешают имеющиеся противоречия исключительно мирным путем. На Западе теория породила огромный поток исследовательской литературы и прочно утвердилась в среде либерального истеблишмента⁷⁵. США использовали тезис о «демократическом мире» для обоснования своей политики распространения демократии в мире в ежегодном послании Конгрессу США⁷⁶.

Однако исследователи, чувствительные к социокультурному и политическому контексту формирования теоретического знания, отвергли претензии теории демократического мира (ТДМ) на статус универсально применимого закона в МО. В частности, конструктивисты и представители критического направления в теории МО показали социальную пристрастность ТДМ, а реалисты указали на ее политическую нагруженность и необъективность.

Для конструктивистов критика ТДМ сосредоточена на историко-культурном и политическом осмыслении знания и понятии миролюбивости демократии как отражающем ценности и интересы западной цивилизации. За пределами западного мира теория нередко воспринимается как свидетельство его этноцентризма. Исследователи подметили, что ТДМ, как и многие другие западные теории, способствует углублению раскола по линии Север — Юг⁷⁷. Историзм осмысления знания предполагает реконструкцию демократии исходя из исторического контекста, а не из представлений сегодняшнего дня. Идо Орен указал, например, на ограниченность используемых теоретиками демократического мира количественных баз данных, в которых наивысшими показателями «демократичности» удостоены США, Англия и Франция⁷⁸. Проблема заключается в том, что сами количественные данные составляются исследователями с учетом сегодняшних (и весьма узких, как было сказано выше) критериев демократии, в то время как сами эти критерии менялись и будут меняться во времени. Уповая преимущественно на количественно-статистические исследования и избегая детального исторического анализа принятия решений о войне и мире, сторонники ТДМ попадают в расставленную ими же самими ловушку.

Критика реалистами ТДМ подчеркнула важность международно-политического и военно-стратегического контекста, в котором принимались решения о мире странами Запада. Реалисты обратили внимание на трения среди демократий Запада, едва не приведшие к вооруженным столкновениям и разрешившиеся отнюдь не по причинам их демократического устройства⁷⁹. Немаловажно и то, что исторически демократические государства не останавливались перед дестабилизацией иных демократий, если это отвечало их пониманию интересов военной или экономической безопасности. Эпоха холодной войны полна примеров, когда «демократические» США способствовали вооруженному свержению леводемократических режимов в целях глобального сдерживания советского влияния⁸⁰.

По убеждению реалистов, даже когда демократии действительно демонстрируют миролюбивость, происходит это по причинам военно-стратегического свойства⁸¹. С фактами в руках они обращают внимание на то, что исторически демократии сплошь и рядом нарушали нормы либеральной миролюбивости, руководствуясь вместо этого поисками экономической выгоды или стремлениями создать дополнительные гарантии своей национальной безопасности. Весьма симптоматичны, например, имперские войны и борьба за сферы влияния между Англией, Россией и Францией второй половины XIX столетия. При этом дело не только в том, что демократии могут быть весьма агрессивны в своем внешнеполитическом поведении, в том числе и по отношению к демократиям. Дело и в том, что свободные от давления националистических настроений масс авторитарные лидеры способны вести себя ответственно, сдерживая милитаристические порывы общества.

Таким образом, ТДМ отражает ценности и интересы одной страны и популярна в той степени, в какой поддерживаются ценности и политические интересы США в мире и пока она готова инвестировать свой политический капитал в существование этой теории.

Национальная самобытность в РТМО

Сказанное подразумевает, что и РТМО не может не отражать национальные историко-культурные ценности и политические интересы. Такое положение не означает ненаучности и непроверяемости теории — каждая теория должна иметь выход в практику, подтверждать ее или опровергаться ею, — оно означает лишь ограниченность любой теории и важность понимания ею собственных возможностей и пределов.

Для России это означает, во-первых, важность понимания собственных историко-социальных условий, а во-вторых, необходимость мобилизации собственного интеллектуального капитала в их осмысление. Чем своеобразнее культура страны, тем более активны будут усилия интеллектуального класса по созданию и развитию национальной теории в целях адаптации к условиям глобального мира. При этом должны быть значительными материальные ресурсы, затрачиваемые на сопротивление опасности идейной колонизации и сохранение собственной интеллектуальной автономии. Русская политическая мысль уже не первое столетие обсуждает вопросы национального своеобразия и его квинтэссенции — русской идеи. Без обсуждения русской идеи, без опоры на русскую мысль и философию нельзя выстроить и РТМО. К тому призывал нас и процитированный в эпиграфе русский историк и дипломат Сергей Татищев, и многие другие представители национальной мысли.

Необходимость развития РТМО диктуется и реалиями глобальной конкуренции. Если прав был Карр, что западная теория МО учит Запад искусству управления миром с позиции силы, то развитие международной теории за пределами США и Европы является непременным условием обретения глобального политического равновесия. Нежелание же вкладывать необходимые ресурсы в развитие своих международных исследований неизбежно обернется утратой самостоятельной системы взглядов и ценностей. Такая система формировалась в России на протяжении веков, не раз помогая ей ответить на международные вызовы. Сегодня таким вызовом является становление в процессе глобального перехода власти многополярного и многостороннего мира. Если российское руководство претендует на внесение в становление этого мира заметного вклада, то формированию национальной теории МО нет альтернативы⁸².

Пока российские международники движутся в этом направлении скорее интуитивно, на ощупь, нежели на основе систематического осмысления современных мировых процессов. На наш взгляд, идея нации или самобытная идея должна быть отправной в выстраивании любого теоретического объяснения. Русская идея представляет собой синтез державных и иных социокультурных установок, своеобразно соединявшихся на различных этапах исторического развития. Глубоко своеобразны идеи любого крупного народа и задача международников осознать и использовать их в формировании научной, национально ориентированной теории.

Для России как сформировавшейся великой державы весьма важен и учет лучших достижений реалистских теорий международных отношений, тем более что реалистские разработки активно развиваются в экспертных и академических кругах. Русский реализм в лучших его проявлениях показал чувствительность к реалиям национальной самобытности, связанным в том числе с евразийским положением страны между Европой, Азией и Ближним Востоком, трансэтничностью, размером территории и важностью сильного централизованного государства. Подчеркивая важность сильного государства, русские реалисты, как правило, не являются противниками индивидуальной свободы или же цивилизационного своеобразия. Они лишь исходят из того, что такое государство — часть, основа и защита национально-политической самобытности от притязаний на нее извне.

Предлагаемый нами социологический подход как основа изучения и формирования национально ориентированной РТМО способен синтезировать достижения конструктивизма и реализма применительно к конкретным национальным условиям. Социологический подход признает наличие в науке определенных универсальных, общеупотребимых понятий, методов и методик. Однако он утверждает и диалектику национального и глобального и исходит из того, что общенаучные понятия должны быть продуктом глобального межнационального диалога и не могут быть выработаны и подтверждены лишь из одной части культурно-противоречивого мира. Поэтому условием развития науки должен быть социокультурный и политический диалог ученых, представляющих разные страны и части земного шара. Такой диалог предполагает взаимную учебу и самоучебу как понимание себя через восприятие другого (и наоборот).

Для России такая постановка вопроса означает необходимость не только находиться в постоянном диалоге с зарубежными коллегами и учиться у них, но и осознавать необходимость выработки соответствующих национальным интересам подходов к изучению международных отношений. Отгородиться от мировой, в том числе западной науки как принципиально чуждой России — это путь к недиалектическому отрицанию глобального и, как следствие, к интеллектуальной изоляции страны. Национальные подходы в теории международных отношений обязаны базироваться на знании мировых тенденций и диалоге с представителями других сообществ внутри и вне страны⁸³.

Образ будущего и осмысленное глобальное участие

Любая социальная теория предполагает не только анализ фактов, но и творческое выстраивание образа общества с характерной для него системой смыслов и ценностей. Интеллектуалы, вольно или невольно, участвуют в формировании желаемого образа будущего страны и мира в целом и, следовательно, ответственны за «склеивание» при помощи идей нации и национальной идентичности. Выработка жизнеспособного образа будущего в конечном счете есть плод усилий интеллектуалов, осознающих свою ответственность перед страной и народом. Их идеи способны сформировать желаемое будущее, если окажутся восприняты работающими на долгосрочную перспективу политиками.

Образ будущего и смысл долгосрочной политики

Теория международных отношений не только зависит от социального и идейного контекста, но и способна оказывать на этот контекст серьезное влияние. В частности, хорошо продуманная теория, подобно яркому продукту культуры — кинофильму, художественной книге или песне, — формирует определенные представления о будущем, укрепляя в национальном сообществе уверенность и готовность к новым победам и испытаниям. Распространяясь сначала в кругах специалистов, а затем и за их пределами, идеи международников способны работать на продвижение национальных ценностей и защиту национальных интересов. Известно, что американские теории неправительственных организаций и гражданского общества, концепции демократического мира, однополярности, неолиберальной глобализации и норм гуманитарного вмешательства уже немало поработали на американский образ мирового будущего как в академических кругах, так и за их пределами.

Поэтому международнику также свойственно стремление увидеть за изучаемой им проблемой ее более широкие срезы, грани и импликации. В еще большей степени сказанное применимо к РТМО, занятой осмыслением проблем международной системы, мирового порядка и обязанной предлагать обоснованные и непротиворечивые ответы на различные и кажущиеся не связанными друг с другом вопросы. Внося свой вклад в формирование образа будущего, международник-теоретик стремится увязать между собой ответы на несколько групп вопросов. Одна из них касается международной системы, ее происхождения, типа, правил и пределов функционирования. Вторая группа вопросов связана с осмыслением политической конфигурации международных акторов, лидеров, систем альянсов, пределов и возможностей их самоутверждения в мире. Наконец, третья группа включает в себя вопросы, которые позволяют понять ареал и характер интересов и ценностей национального сообщества, а также стратегию его развития и безопасности в мире.

Как уже понятно из вышесказанного, западные и, в частности, американские теории МО нередко выстраивают образ будущего исходя из потребностей доминирования США в международной системе. Обладают образами будущего и критикующие мейнстримные подходы теории. Критические теории МО желали бы трансформации системы МО на основе полноценной интеграции находящихся в неравном и униженном положении социально-классовых, расовых, гендерных и иных групп. Реалисты же нередко выстраивают свои теории исходя из мрачных ожиданий столкновений великих держав. Такой, например, является теория мировой политики основателя теории агрессивного реализма и «трагедии великих держав» Джона Миршаймера⁸⁴.

Каждая из упомянутых теорий работает на будущее либо подготавливая его усилиями сходно мыслящих и чувствующих политиков, либо предупреждая об опасностях и проблемах в системе МО. Хорошо продуманная теория является последовательной и завершенной в своих выводах и эмпирических импликациях.

Опыт выстраивания будущего в РТМО

Немалый опыт идейного конструирования образов желаемого будущего имеется и у России. Российские образы также содержат в себе как потенциал «склеивания» национального сообщества, так и определенные традиции, связанные с абсолютизацией образа опасности. Правомерно говорить по крайней мере о трех традициях русского мышления о мире⁸⁵.

Представители западничества ориентируются на подражание Западу, полагая его необходимым для модернизации российской экономической и политической системы. Западническая традиция мышления исходит из приоритета ценностей, защищавшихся странами или движениями Европы и Запада. Представители традиции убеждены во вторичном и несамостоятельном характере России, призванной отстаивать и утверждать западные ценности либо в одиночку, либо в союзе с западноевропейскими народами. Их рекомендации в отношении внешней политики страны нередко сводятся к формированию стратегического союза с государствами Запада. Верно указывая на важность открытости и восприятия лучшего мирового опыта, западники склонны недооценивать важность сохранения для России политической и культурной самостоятельности. При определенной абсолютизации западничество склонно поддерживать развитие зависимости России от стран Запада и, следовательно, самоколонизацию.

Образ страны, зависящей от Запада, но в будущем способной стать его частью, оспаривается сторонниками независимой государственности, или державниками. Для державничества идеалом будущего является развитие России как великой суверенной державы, способной противостоять сильным мира сего, прежде всего Западу, хотя с различными западными странами бывает возможным и даже необходимым развитие партнерских и союзнических связей.

Проблема державничества заключается в его склонности переоценивать значимость силового могущества и суверенитета и недооценивать важность одновременного решения вопросов внутреннего развития общества. Имея в виду многочисленные внешние опасности, Россия традиционно стремилась демонстрировать максимальную степень суверенитета и независимости. Прежде всего, речь идет об военно-политическом суверенитете, требовавшем поддержания военного равновесия в мире. Нередко это вело к расходованию важнейших ресурсов в ущерб внутреннему развитию. Власть игнорировала назревшие потребности общества, видя в нем опасность для сложившейся системы власти. С петровских времен для сохранения свободы от внешних посягательств и поддержания статуса великой державы государство не жалело ни сил, ни средств, отдавая на военные нужды около четверти бюджета и требуя от народа готовности к самоотдаче. Бедность и крепостное право были средствами ускоренной мобилизации армии. Развитие осуществлялось запоздало, по мобилизационно-административным моделям, путем высокого налогообложения общества. Системные же реформы откладывались или сворачивались, не будучи завершенными.

Наконец, сторонники самобытности отстаивают независимость культурных ценностей России и русского мира. Сторонники российской самобытности руководствуются политикой ценностей, а не интересов, но, в отличие от западников, убеждены в превосходстве своих ценностей над западными. Например, славянофилы открыто провозглашали святость русской православной веры, демонстрируя этноцентричное отношение к иным христианским конфессиям и считая Русь последней надеждой на возрождение единых с европейцами христианских идеалов. Даже изгнанные из страны сторонники русского религиозного ренессанса, от Николая Бердяева до Георгия Федотова, сохранили веру в способность России побороть соблазны материальности и стать наконец Востоком Христа, а не Ксеркса. Подобным же образом ставшие свидетелями экономического упадка западной цивилизации представители русского коммунизма видели в России спасительницу человечества, выступая за разрыв с «центром» мирового капитализма. Что касается евразийцев, то они выступают за сохранение России в качестве особого культурно-цивилизационного типа, отказа от попыток стать частью Запада и создания устойчивого союза с евразийскими народами.

Для представителей самобытного мышления, при всей важности развития русской системы ценностей, нередко характерна убежденность в собственной исключительности и склонность к обособлению от внешнего мира. Ряд представителей этой школы мысли видит в западной цивилизации главный источник угроз, отказываясь от возможностей налаживания взаимовыгодного диалога. В качестве оптимального будущего часто рассматривается восстановление имперской самодостаточности России в границах ее социокультурного ареала.

Таким образом, каждая из сформулированных идейных систем, каждый из образов будущего обусловлен историческим развитием страны и по-своему важен, но при этом ограничен и нуждается в дополнении. Жизнеспособный образ желаемого завтра должен синтезировать в себе элементы каждой из рассмотренных систем. Он должен обеспечивать возможности для развития внутреннего диалога на основе некоторых общих национальных ценностей и интересов. Постоянный критический диалог необходим не только в национальном, но и в глобальном контексте. Только в процессе такого двойного диалога могут возникнуть жизнеспособные, глобально реализуемые идеи будущего.

К образу будущего после мироперехода в РТМО

Если образ желаемого российского будущего сегодня связан с идеями цивилизационного самоопределения, диалога с Западом и утверждения страны в качестве великой державы, то каким образом этот образ может быть развит и конкретизирован при помощи теории МО? Задача теории — проиллюстрировать данный образ, наполнить его содержанием или, если необходимо, уточнить и скорректировать, предложив на основе имеющихся научных разработок системный ответ на сформулированные вопросы о международной системе, конфигурации акторов и стратегии развития России.

Движение РТМО в направлении осмысления и конкретизации данного образа будущего связано с рядом трудностей. Прежде всего, представляется недостаточно проясненным сам характер глобального перехода, побуждая аналитиков к мышлению в рамках имеющихся, заданных противостоянием великих держав параметров. К данным сложностям добавляется неопределенность воздействия названных выше глобальных трендов, связанных с движением технологических, экологических, демографических и миграционных процессов. В этих условиях затруднено определение основных факторов, которые способны помочь описать и до известной степени предсказать оптимальное для России будущее, после того как состоится переход к новому мировому порядку и типу международной системы.

Среди российских международников осмысление глобального перехода порождает немало споров, но до определенности в понимании характера современного этапа мировых сдвигов и формирующихся правил миропорядка пока далеко. Представители западнического мышления исходят из того, что ослабшие позиции Запада в мире могут в ближайшем будущем усилиться. Для этой школы мысли Запад остается лидером политического, технологического и экономического развития, а созданный западными странами миропорядок — в целом рациональным и нуждающимся в улучшении, а не трансформации⁸⁶. Для державников трансформация миропорядка неизбежна, ибо определяется изменившимся за последнее десятилетие глобальным балансом сил. Поэтому образ желаемого будущее нередко воспринимается как движение к трехстороннему глобальному концерту держав в составе США, Китая и России⁸⁷. По мысли державников, такой концерт мог бы способствовать формированию новых глобальных правил по поддержанию относительной открытости в мире, контролю за вооружениями, борьбе с терроризмом и региональной стабилизации в Европе, Азии и Ближнем Востоке. Наконец, представители школы самобытного развития подчеркивают углубление в мире процессов культурно-цивилизационной дифференциации и в качестве оптимального будущего рассматривают регионализацию, а не глобализацию⁸⁸.

В российском сообществе международников нет единства и относительно оптимального для России поведения. В условиях изменившихся приоритетов США и возможного смещения глобального баланса сил после смены власти на Украине и избрания Трампа, а затем Байдена президентом США, в России обсуждаются по крайней мере две возможных модели поведения. Первая исходит из необходимости продолжать политику наступательности, отстаивать, вопреки западным санкциям, свои позиции в мире и сотрудничать с западными странами исключительно с позиций признания ими законности российских интересов и ценностей. Вторая модель поведения предполагает, что в ближайшие годы стабилизировать международные отношения не удастся, а у России недостаточно внутренних сил для демонстрации силы и внешнеполитической наступательности. Поэтому следует по мере возможности сосредоточиться на внутреннем развитии и минимизировать участие в мировых делах, готовя базу для дальнейшего активного участия в международных делах⁸⁹.

Недостаточно проработанным представляется и вопрос цивилизационных ценностей и их географического ареала. В зависимости от того, что акцентируется в цивилизационном самоопределении — особенности политико-экономической системы или обстоятельства общей памяти и этнокультурных корней, — такой географический ареал может существенно отличаться, выходя или не выходя за пределы евразийского региона. Одно дело — рассматривать будущее через призму постепенного утверждения принципов сильного, социально ответственного, а не либерального государства⁹⁰. Другое дело — исходить из того, что «мягкая сила» России не может распространяться далеко за пределы евразийского и восточноевропейского регионов и что, за вычетом советского периода, российское влияние было не глобальным, а локальным. И то и другое утверждение эмпирически проверяемы и нуждаются в своем подтверждении на основе современного материала.

Таким образом, не все компоненты образа будущего миропорядка в достаточной мере проработаны эмпирически, конкретизированы новыми экспертно-аналитическими разработками. В теории МО образ будущего не может строиться на основе только субъективных пожеланий теоретика, а обязан опираться на последовательно и системно изложенную фактическую основу.

Общенаучный прогресс и эмпирический анализ

Самобытность и прогресс науки

Несмотря на важность понимания социальных и идейных предпосылок формирования науки, научную теорию, и в частности теорию МО, нельзя смешивать с идеологией. Будучи помещенной в социальный и идейный контекст, наука стремится подняться над ним и анализировать общественные процессы объективно. Объективность остается конечным мерилом знания и науки даже при понимании недостижимости окончательной объективности. Такая формулировка до известной степени парадоксальна, но парадоксальна и сама жизнь. Без стремления к объективности наука рискует слиться с идеологией и даже превратиться в пропаганду деятельности власть предержащих. Любая наука исходит из стремления создать полную и рационально осмысленную картину мира, в которой согласуются между собой его различные измерения и компоненты. Любому исследователю свойственно желание понять изучаемое явление во всей его целостности и полноте.

Исходя из сказанного, проблема самобытности не отменяет, а предполагает понимание и использование необходимых в эмпирическом анализе общенаучных методик и разработок. Российские исследователи принадлежат к различным школам мышления, нередко не соглашаясь и с самой постановкой вопроса о самобытности и национальной теории МО. В российских дискуссиях отчетливо слышны голоса универсалистов, позиция которых близка уже описанной выше позиции западных сторонников глобально-универсальной теории МО. Активны и критикующие универсалистов изоляционисты, склонные отождествлять с самобытностью интеллектуальную автаркию. Несмотря на эти разногласия, следует признать, что прогресс МО как науки неразрывно связан не только с выработкой системы национально допустимых идей и образа будущего, но и их эмпирической верификацией.

Выявленные разногласия российских универсалистов и изоляционистов являются полярно противоположными, не ухватывая полностью существо проблемы, с которой сталкивается РТМО. За двадцатилетний период развития российскими международниками-теоретиками предложен и разработан ряд оригинальных подходов и концепций в осмыслении мировых тенденций и внешней политики⁹¹. Потому правомерно говорить о том, что на сегодняшний день РТМО сформировалась в качестве научного направления, сформировавшись в том числе на интеллектуальной почве русской мысли и философии. Сложился огромный, хотя и разрозненный массив теоретических знаний, который вполне может стать основой дальнейшего развития. При этом очевидны и серьезные трудности, связанные в том числе с недостаточным развитием укорененных в национальном мышлении эмпирических исследований.

Проблема «парадигмы освоения» в российских исследованиях

Одна из проблем РТМО — все еще неизжитая в ней излишняя опора и некритические заимствования на западные теории и разработки. Одно из направлений российских исследователей-международников — западничество — особенно склонно к такого рода заимствованиям. Некоторые западники считают этап освоения мирового опыта изучения МО в основном завершенным, но при этом не усматривают в российских исследованиях необходимого для теоретического развития разнообразия и дискуссий, сетуя на доминирование реалистских и геополитических подходов⁹². Большинство же убеждено, что освоение мирового опыта еще впереди, ибо только интеграция в международное профессиональное сообщество может вывести российскую науку из тупиков изоляционистского развития и попыток сформировать «собственные» теории⁹³.

Через десять лет после распада советского государства на эту проблему обратил внимание известный российский международник Алексей Богатуров. В широко цитировавшийся статье «Десять лет парадигмы освоения» в том числе на основе опыта работы в Московском общественном научном фонде он описал проблему как связанную с отсутствием эмпирических исследований на базе собственно российских теоретических разработок⁹⁴. На примере организовываемых им школ международников Богатуров показал, что выросло поколение способных и знающих специалистов-обществоведов, не научившихся, однако, мыслить творчески и модернизировать западные конструкции сообразно жизни. «Выяснилась пугающая истина… книжное знание жило в головах молодых коллег своей жизнью, а их уникальный богатый и интересный материал — своей»⁹⁵. Почему так происходило? Богатуров поставил другой неутешительный диагноз: отчасти проблема заключалась в деньгах. «Авторы попросту “переводили” местные реалии на язык, понятный западным спонсорам и зарубежной читательской аудитории!»⁹⁶

Выход из создавшегося положения виделся Богатурову в формулировании иного подхода к эмпирическим исследованиям. Этот подход виделся ему как основанный на двух опорах: «исходном пласте западной теории и методологии» — ученый недвусмысленно признавал Запад «де-факто лидером» в разработке теории — и «отечественной понятийной школе», способной творчески приложить западное к российскому. Далее ученый рекомендовал систематизировать факты и местные реалии, а затем уточнять теорию посредством выстраивания ее «снизу», из российского же опыта и действительности⁹⁷.

Дело, таким образом, не только в слабости эмпирических исследований⁹⁸, но в их зависимости от теорий, вырабатывавшихся вдали от материала верификации. Трудно не согласиться с западниками-универсалистами, что российские ученые все еще слабо интегрированы в глобальное сообщество специалистов-международников. У этой темы имеется множество интеллектуальных, институциональных и финансовых граней, каждая из которых должна серьезно обсуждаться. Но необходимо признать и то, что интеллектуальная адаптация к условиям глобального мира едва ли будет успешной без мобилизации собственных традиций общественного мышления и без активного развития эмпирических исследований на основе собственных теоретических разработок.

Эмпирическая слабость РТМО

Помимо дальнейшего развития РТМО в опоре на накопленный российской мыслью массив знаний, необходимо и активное развитие эмпирических исследований. Такое развитие должно происходить на основе собственных и зарубежных разработок с конечной целью обновления и развития собственной национальной школы в глобальных исследованиях МО. Заимствуя у зарубежных ученых, важно постоянно задаваться вопросом о характере и последствиях такого заимствования. Необходимость учиться у Запада (и не только у него) не отменяет, а предполагает необходимость размышлять о возможностях и границах такого заимствования в интересах сохранения исторически сформировавшейся российской идентичности и системы ценностей.

Даже те российские международники, кто в основном освободился от доминирующего влияния западной теории, пока не создали разработанной теоретической школы и все еще находятся на стадии накопления экспертно-эмпирического знания. Здоровый скептицизм по отношению к западной ТМО нередко оборачивается скептицизмом к любой теории как чему-то экзотическому и далекому от жизни. В России работает немало компетентных аналитиков и специалистов по регионам и специальным вопросам международных отношений, сложились первоклассные мозговые центры и экспертные институты и форумы. Необходимо, чтобы накопление эмпирического знания и теоретических концептов среднего уровня подготовило отсутствующее пока понимание важности развития общей теории МО. Для дальнейшего изучения и обобщения необходимого материала требуется время и целенаправленные усилия.

Таким образом, слабости российских исследований во многом связаны со слабостью эмпирического анализа и его импликаций для различных школ РТМО. Согласование и систематизация различных основанных на идеях державничества, западничества и культурной самобытности подходов и исследований затруднительна, но возможна. Это требует значительных теоретических усилий и отсутствующей сегодня дискуссии среди международников-теоретиков. Само сообщество российских международников, готовых к обсуждению и формированию общетеоретических построений, не слишком многочисленно и может укрепиться в ходе такой дискуссии. Для возникновения новых интеллектуальных ориентиров и импульсов развития российскому сообществу международников необходимо активное обсуждение вопросов, связанных с необходимостью формирования национальной школы. Независимо от результатов, сам факт ее проведения мог бы стать толчком в развитии РТМО.

Глава 4. ТРАДИЦИИ И ВОЗМОЖНОСТИ РУССКОЙ МЫСЛИ

Принадлежа к известному народу, мы волей-неволей причастны народной самобытности, народному характеру и типу, мы неизбежно налагаем свой национальный отпечаток на все, что мы делаем, — хорошее и дурное.

В. С. Соловьев⁹⁹

Выстраивание соответствующей национальному духу и особенностям теории международных отношений предполагает понимание возможностей и традиций русского мышления о мире. В данной главе мы кратко рассматриваем несколько традиций, уделяя внимание как заключающимся в них возможностям, так и границам развития современной международной теории, предназначенной для осмысления предназначения и роли России в условиях глобального перехода.

Возможности и крайности русского мышления о мире

Упомянутые в прошлой главе традиции русского мышления поднимают и рассматривают три основные для России проблемы. Для традиции самобытного или цивилизационного мышления основной является проблема сохранения и развития национальной системы ценностей и сформированных историей смыслов. Для державников главное — выживание в мире в качестве независимого, политического суверенного и конкурентного государства. Наконец, для западничества сверхзадача России связана с развитием внутренней свободы и проведением реформ, приближающих ее к стандартам западной цивилизации.

При этом у каждой из традиций имеются интеллектуальные тенденции-крайности, каждая из которых представляет опасность для национального развития. Для представителей самобытного мышления эта опасность связана с возвеличиванием своей системы ценностей — либо отгораживаясь от внешнего мира, либо навязывая ему свои ценности в качестве глобально-универсальных подобно тому, как на Западе это делают идеологи глобально-универсальной демократии. Для державной традиции крайность связана с зацикленностью на сдерживании внешнего — чаще всего западного — давления ценой непомерного напряжения внутренних сил и развития внутренних ценностей и свободы. Что касается западничества, то его стремление любой ценой стать частью Запада нередко оборачивалось в русской истории пренебрежением национальными интересами и ценностями и даже готовностью капитулировать перед странами «просвещенного» и «цивилизованного» мира.

Ценность и смысл русской идеи — в возможности преодолеть отмеченные крайности мышления о мире, предложив на основе национальных традиций плодотворный синтез-мировоззрение на перспективу глобального перехода к более стабильному и справедливому мироустройству. Основная задача должна быть связана с интеллектуальным и морально-политическим выживанием и развитием России в условиях нарастания глобальной нестабильности и попыток внешнего навязывания ей «универсально-правильного» мышления. Количество внешних вызовов продолжает нарастать, требуя системного реагирования на них. Их преодоление требует постепенного формирования мира, в котором баланс сил и культур сочетается с сильными, действенными многосторонними структурами.

Западничество и опасность идейной колонизации

Смысл и проблематика западничества

К началу XIX столетия в России возникла критическая масса людей, находящихся под обаянием западноевропейской цивилизации и обладающих значительным влиянием на власть и общественное мнение. Среди российских западников были пессимисты вроде Петра Чаадаева, либеральные идеалисты-реформаторы типа Михаила Сперанского и социалисты-революционеры, начиная от Александра Герцена, но все они желали российского движения по высоко ценимому ими и по-разному понимаемому западноевропейскому пути развития. С перерывом в советский период — в рамках которого тоже существовали свои западники, от позднего Николая Бухарина до Михаила Горбачева, — либерально-западнический дискурс развивается в России на протяжении последних двух столетий.

Для значительного числа русских западников движение в сторону Запада было не только смыслом существования, но и способом развития внутренней русской свободы и развития в качестве органической части глобального сообщества. Русские западники воспринимают Запад как естественного лидера такого сообщества.

Поэтому западничество как традицию мышления следует связывать прежде всего со стремлением привить на российской почве теории, укрепившиеся в странах Запада. Нетрудно выделить три основных, взаимосвязанных между собой принципа, отличающих мышление последовательного западника. Во-первых, утверждается превосходство западноевропейской цивилизации как модели исторического и институционального развития. Представители западнической традиции убеждены в том, что западноевропейская цивилизация является одновременно наиболее гуманной, динамичной и инновационно емкой. Во-вторых, постулируется вторичность и несамостоятельность российского пути развития. Будущее России связывается с умением воспринять все лучшее на Западе, со временем став его органичной частью. В-третьих, делается вывод о необходимости для России поддерживать систему западных международных союзов, не вступая в противоречие с внешней политикой западных стран. Предполагается, что подобного рода прозападная внешняя политика лучше всего отвечает российским национальным интересам.

Школы и эволюция

Русская западническая традиция развивалась, реагируя на различные влияния как внутри страны, так и извне. Отличаясь от державников и третьеримцев, западники спорили и продолжают спорить о смысле Запада как цивилизации, подчеркивая ее различные стороны. Можно говорить по крайней мере о четырех исторических школах западничества в России. Религиозные западники, подобно Чаадаеву, Владимиру Соловьеву и его сторонникам, делали упор на единстве христианских корней России и Запада и считали необходимым воссоздание такого единства. Раскол католичества и православия они считали подлежащим исправлению историческим недоразумением. В XVIII — начале XIX века в рамках религиозно-западнического мышления активно развивалось также консервативно-монархическое мировоззрение. Российские самодержцы подчеркивали единство основ своего правления с правлением европейских монархов эпохи абсолютизма.

Вторую крупную школу западнического мышления в России составляли те, кто находился под обаянием торгового-экономического роста Запада, считая такой рост непосредственным результатом действия институтов рыночной экономики и уважения прав собственника. Третья школа возникла в XIX веке, восприняв движение западных стран к укреплению конституционализма и связанных с ним развитием политических прав и свобод личности. Во второй половине XIX столетия в рамках западничества сформировалась четвертая, умеренно-социалистическая школа, представители которой считали необходимыми гарантировать личности не только политические свободы, но и определенный уровень экономического достатка. Исторически русские западники эволюционировали от монархистов и сторонников Священного Союза к либералам-конституционалистам и защитникам свободной рыночной экономики. Среди них и сегодня борются и не могут найти единства сторонники европейского социал-демократического пути, апологеты американского либерализма и поклонники общественных движений и малых негосударственных форм.

Поскольку западническая школа возникла и формировалась под влиянием западноевропейской цивилизации, русские западнические теории несут на себе печать значительного сходства с теми, что развились и являются доминирующими на Западе. Например, российские либералы конца XIX —начала XX столетия находились под влиянием Великобритании. Либеральное крыло кадетов во главе с Павлом Милюковым отстаивало близкие британскому премьер-министру Гладстону пацифистские позиции. Последний являлся сторонником теории коммерческого либерализма, утверждавшей, что мир и процветание в международных отношениях наступят в результате распространения принципов свободной торговли. Как и Гладстон, милюковцы не интересовались внешней политикой и являлись противниками войн вообще и войны с Германией в частности¹⁰⁰. Позиция кадетов в целом отражала приоритеты государства в пользу укрепления коммерческого класса и развития торговых и экономических связей с западными странами. Россия успешно экспортировала зерновые в Великобританию и Францию, в то время как на российском биржевом рынке росло присутствие британско-французского капитала¹⁰¹.

Советские западники являлись сторонниками теории глобальной взаимозависимости. Смысл теории заключался в том, что безопасность и процветание в мире не могут быть достигнуты в одностороннем порядке. Внутри страны Михаил Горбачев, открывший новую эру в отношениях с Западом, находился под влиянием идей позднего Владимира Ленина, политики десталинизации Никиты Хрущева и взглядов советских ученых-естествоиспытателей, таких как Владимир Вернадский, Петр Капица и Андрей Сахаров¹⁰². Что касается внешних воздействий на руководителя перестройки, то они включали в себя идеи западной социал-демократии, а также американские теории транснационализма и взаимозависимости¹⁰³. Советники Горбачева, от Александра Яковлева до Георгия Шахназарова, были хорошо знакомы с теориями глобальной взаимозависимости и даже пропагандировали их в своих работах в советское время¹⁰⁴.

Наконец, влияние западных либеральных теорий на российских международников нетрудно проследить и в постсоветский период¹⁰⁵. Атланистские устремления первого министра иностранных дел Андрея Козырева и рыночные убеждения экономических реформаторов Егора Гайдара и Анатолия Чубайса так же очевидны, как либерально-пацифистские взгляды Милюкова и социал-демократические