Научная обоснованность в уголовном, уголовно-исполнительном праве и криминологии

Материалы Международной конференции, посвященной 70-летию со дня рождения В. С. Комиссарова

Под редакцией
доктора юридических наук П. А. Филиппова,
доктора юридических наук, профессора,
заслуженного деятеля науки РФ В. И. Селиверстова,
доктора юридических наук, профессора П. С. Яни,
кандидата юридических наук М. А. Филатовой,
кандидата юридических наук П. П. Степанова,
Т. С. Алексеевой

ebooks@prospekt.org

Информация о книге

УДК 343

ББК 67.408+67.409+67.51

Н34

28–29 марта 2023 г. в г. Бишкеке (Кыргызская Республика) состоялась Международная конференция «Научная обоснованность в уголовном, уголовно-исполнительном праве и криминологии», посвященная 70-летию со дня рождения доктора юридических наук, профессора, заведующего кафедрой уголовного права и криминологии юридического факультета МГУ имени М. В. Ломоносова (2000–2017 гг.) Владимира Сергеевича Комиссарова. Конференция была организована юридическим факультетом МГУ имени М. В. Ломоносова и юридическим факультетом КРСУ.

Конференция прошла на родине Владимира Сергеевича. Он родился и был похоронен в селе Васильевка, недалеко от г. Бишкека. За многие годы своей работы на юридическом факультете МГУ имени М. В. Ломоносова Владимир Сергеевич смог сплотить вокруг себя множество ученых из разных городов и стран. Безусловно, не был исключением и родной город: на протяжении длительного времени сохранялись его связи с юридическим факультетом КРСУ, представители которого и приняли участников конференции на самом высоком уровне.

Представленный сборник состоит из работ, посвященных научной обоснованности в уголовном, уголовно-исполнительном праве и криминологии – сложной теме, исследования в области которой необходимы для корректного, отражающего все тенденции и общественный интерес развития законодательства. Владимир Сергеевич всегда настаивал на обязательном участии научного сообщества в правовых реформах. Авторы статей продолжают его дело, обосновывая необходимость учета доктринальных исследований при разработке или изменении законов.

УДК 343

ББК 67.408+67.409+67.51

© Коллектив авторов, 2024

© ООО «Проспект», 2024

НАУЧНАЯ ОБОСНОВАННОСТЬ: ОБЩИЕ ПОЛОЖЕНИЯ. МЕТОДОЛОГИЯ УГОЛОВНО-ПРАВОВЫХ НАУК

НАУЧНОЕ ОБОСНОВАНИЕ В ПРАВЕ УГОЛОВНОМ

Иванов Никита Георгиевич,
доктор юридических наук, профессор,
профессор кафедры уголовного права
и криминологии РПА Минюста РФ

Аннотация. Статья посвящена доктринальному обоснованию принимаемых законов в рамках уголовно-правовых отношений. Современное российское научное фундирование законов подчинено властным стремлениям рационализации законодательства для защиты главным образом тех интересов, которые и составляют властные амбиции. В таком контексте роль доктрины в процессе объяснения необходимости создания закона сводится к его оправданию, поскольку критика либо не замечается вовсе, либо приводит к печальным последствиям для критикующего.

Ключевые слова: скандал, миф, объяснение, научная обоснованность, правовая норма.

Abstract. The article is devoted to doctrinal reasoning of adopted laws in regard to criminal law relations. Modern Russian scientific foundation of laws is subordinated to the aspirations by ruling elites to rationalize legislation in order to protect mainly those interests that constitute power ambitions. In this context, the role of doctrine in explaining the need to create a legal provision is reduced to justifying it, since criticism is either not noticed at all or leads to sad consequences for those who criticize.

Keywords: scandal, myth, explanation, doctrinal validity, legal provision.

Ж.-Б. Боссюэ однажды сказал, что справедливость — это вид мученичества. Совершенно верное замечание, которое имеет отношение и к вопросу об обоснованности нормативного насыщения уголовного кодекса. Сколько нравственных мук испытывает исследователь, доказывая «мудрому» законодателю ущербность его активности на ниве законотворчества, и все тщетно. Но, может быть, усилия адептов доктринальной гармонии закона напрасны, да и не нужны? Разве что только для удовлетворения собственных творческих страстей. Попытаемся разобраться.

Как следует из преамбулы, я буду делать акцент на законе как государственном нормативном установлении. Закон, как совершенно справедливо утверждают исследователи, помимо реакции на скандал¹, должен обладать научной обоснованностью, которая состоит из рационального объяснения необходимости привлечения для улаживания конфликта, во-первых, правовых средств и, во-вторых, правовых средств именно данной правовой отрасли. Такое объяснение предполагает превращение его (объяснения) в убеждение, иначе объяснительный вариант закона вряд ли сформирует позитивную реакцию. Но в такой интерпретации (а иного толкования обоснованности я не представляю) возникает самый, пожалуй, важный вопрос: что образует «скандал»? Какие отношения могут быть отнесены к «скандалу»?

«Мятеж не может кончиться удачей, в противном случае его зовут иначе», — говорил в XVI в. Джон Харингтон (перевод Самуила Маршака). Мятеж — это очевидный скандал, предполагающий радикальный финал фронды: восстание и свержение существующего порядка. Естественно, он оценивается как явление, нуждающееся в карательном воздействии. Но если мятеж удался, то он превращается в противоположность — в начало хорошее, получающее уже позитивную стигму в виде революции, эволюции, преобразования и т. п., и в таком качестве в каре не нуждается, а напротив, нуждается в поддержке с позиций, в частности, права. Все зависит от того, чьи интересы восторжествовали, ибо принцип крестоносцев «чья власть, того и вера» действовал всегда и будет продолжать действовать безусловно или аподиктически (так как это неизбежная историческая фатальность).

Таким образом, «скандал» как повод для, в частности, криминализации определяется интересами тех, чья власть. И этот тезис в доказательствах не нуждается, поскольку он доказан историей.

Для того чтобы обосновать закон, право, а значит, утвердить его в сознании, необходим миф, наделенный божественной сущностью. Миф всегда покоится на веских основаниях. С выражением Ad majorem Dei gloriam (к вящей славе Божьей) творились любые начинания, поскольку оно безупречно в своих объяснительных позициях.

Со временем божественная сущность мифа была заменена на цицероновское понимание — «благо народа — высший закон», которое все же основывалось на божественных канонах, и уже этот лозунг сопровождал нормативные преобразования. Из постулата, который даже нельзя назвать новым, — Ad majorem populus gloriam (во имя вящей славы народа) — М. Вебер вывел закон, согласно которому прогрессивное развитие права идет в направлении его рационализации, которая включает все возрастающую специализацию и бюрократизацию. Этот закон позволил обосновывать растущее число нормативных установлений, каковые, в свою очередь, имели целью — под благими лозунгами! — защитить власть имущих. А. И. Исаев отмечает: «Государство всегда стремилось обозначить границы сферы действия собственной ответственности, маскируя эти намерения одним из своих главных мифов — защитой общественного интереса… На самом же деле государство всегда охраняет только само себя»². И какие в таком случае требуются научные обоснования? Или: кому они нужны, кроме самого обоснователя и адептов?

И тем не менее наука призвана играть роль в пьесе под названием «Обоснование закона». Она (наука) может быть представлена в такой государственно-правовой реалии в двух качествах, каждое из которых является наиважнейшим. Первое: наука как обслуживающий компонент государственных решений. Нужно же создать достойный восхищения миф. И этот миф постоянно создается, и в любых проектах он представлен рефреном с теми или иными интерпретациями «в целях совершенствования уголовно-правовой охраны национальных интересов Российской Федерации, прав и свобод граждан…»

Беспроигрышно: Ad majorem Dei gloriam. Наука приводит аргументы в пользу этого тезиса и тем свою роль ограничивает. Но государство всегда сопрягало законность с политической целесообразностью, и в таком сопряжении наука вряд ли способна на главенствующую роль. И сколь бы исследователи ни старалась доказать, что норма не нужна по различным причинам, вплоть до дискредитации Кодекса, она останется в прежнем виде, покуда не отпадет политическая нужда.

Второе качество науки тоже обслуживающее, но здесь она способна проявить себя во всем блеске, если на этот блеск обратят внимание. Это обслуживание технических вариантов созданной нормы. Исследователи справедливо обращают внимание законодателя на несовершенство созданного материала, что находит выражение в его: а) безграмотном (с точки зрения лексики) изложении материала, б) противоречии с ранее созданным материалом, в) противоречии с аналогичным материалом другой отрасли права, г) дублировании нормативного материала и т. п. И в этом сегменте наука превращается в благодушного лакея, создающего мифологему, способную хотя бы внешне удовлетворить обывателя³.

В первом случае фронда по поводу инициатив государства способна привести в узилище, если нет «оправдывающего» момента, во втором — к поощрениям. «Пусть князь заботится поэтому о победе и сохранении государства — средства всегда будут считаться достойными и каждым будут одобрены, потому что толпа идет за видимостью и успехом дела», — учил Макиавелли⁴.

Список литературы

1. Исаев И. А. Закон и революция. М., 2022.

2. Карбонье Ж. Юридическая социология. М., 1986.

3. Макиавелли Н. Государь. Рассуждения о первой декаде Тита Ливия. О военном искусстве. М., 1996.

ДОКТРИНАЛЬНЫЕ ОШИБКИ В УГОЛОВНОМ ПРАВЕ

Незнамова Зинаида Александровна
доктор юридических наук, профессор,
заведующая кафедрой уголовного права Уральского
государственного юридического университета

Аннотация. В теории уголовного права в основном выделяют правоприменительные ошибки, которые допускаются при квалификации преступлений, назначении наказаний или иных мер уголовно-правового характера, иной уголовно-правовой оценке содеянного. Предметом исследования в статье являются законотворческие ошибки, которые допускаются законодателем при конструировании уголовно-правовых норм. В частности, доказывается, что законодатель при создании УК РФ 1996 года допустил концептуальную и доктринальную ошибку, сведя всю групповую преступную деятельность к институту соучастия, не учитывая групповую преступную деятельность без признаков соучастия.

Ключевые слова: уголовное право, законотворческие ошибки, концептуальные ошибки, доктринальные ошибки, соучастие, групповая преступная деятельность без признаков соучастия.

Abstract. In criminal law theory, law enforcement errors are primarily discussed. They are made while qualifying crimes, imposing punishments or other criminal law measures or while making assessment of the deed from the point of criminal law. The article, however, focuses on legislative errors, which are made by the legislator during the design of criminal law norms. In particular, the author states that the legislator, while drafting the Russian Criminal Code in 1996, made a mistake, both conceptual and doctrinal, of reducing all forms of group criminal activity to the notion of complicity, not taking into account other forms, which lack features of the latter.

Keywords: criminal law, legislative errors, conceptual errors, doctrinal errors, complicity, group criminal activity without features of complicity.

В общей теории права и отдельных отраслевых науках выделяют концептуальные ошибки, которые «законотворческими не являются, хотя и допускаются непосредственно законодателем»⁵. О концептуальных ошибках можно говорить в том случае, когда законодатель, для регулирования тех или иных отношений, избирает такие правила, принципы, идеи, юридические конструкции, которые не в полной мере соответствуют объективным закономерностям, существующим в реальной действительности и описанным в теории права.

В качестве отдельного вида законотворческой ошибки выделяют также доктринальные ошибки. Под такими ошибками понимаются случаи, когда законодатель при конструировании норм права не учитывает традиционные подходы общей теории права и отдельных отраслей, выработанные наукой.

В теории права концептуальные и доктринальные ошибки рассматривают как отдельные виды законотворческих ошибок, но нам представляется, что между ними есть существенное сходство, достаточное для того, чтобы их можно было объединить в одну законотворческую ошибку.

На наш взгляд, как в момент создания действующего уголовного кодекса, так и в дальнейшем, при внесении в него изменений и дополнений, были допущены доктринальные законотворческие ошибки, некоторые из которых носят концептуальный характер.

Одна из принципиальных ошибок законодателя связана с тем, что в действующем Уголовном кодексе РФ вся групповая преступная деятельность сведена в Главе 7 к соучастию в преступлении. Между тем, объективная криминальная действительность свидетельствует о том, что нередко преступления совершаются группой лиц без признаков соучастия. Это обстоятельство было достаточно подробно разработано в теории уголовного права. Так, Р. Р. Галиакбаров наряду с соучастием выделял групповую преступную деятельность без признаков соучастия, которая представлена в виде посредственного причинения вреда, объективной группы, или объективно-группового совершения преступления, неосторожного сопричинения, прикосновенности к преступлению⁶.

Данную концептуальную ошибку понимает частично и сам законодатель. Не зря он в ст. 33 УК РФ вводит такое понятие, как посредственный исполнитель, и предлагает правила квалификации этой разновидности групповой преступной деятельности.

Однако про остальные виды групповой преступной деятельности без признаков соучастия законодатель в статьях УК умалчивает.

Ранее в УК РСФСР группа лиц по предварительному сговору была представлена в статьях Особенной части УК в качестве квалифицирующих признаков. При этом правоприменитель не сводил группу лиц как квалифицирующее обстоятельство совершения преступления только к соучастию в преступлении.

Так, в Постановлении Пленума Верховного Суда СССР «О судебной практике по делам об изнасиловании» № 2 от 25 марта 1964 г. (с изменениями, внесенными Постановлением Пленума № 7 от 26 апреля 1984 г.) в п. 10 отмечалось: «Действия лиц, организовавших изнасилование группой, следует квалифицировать по ч. 3 ст. 117 УК РСФСР и соответствующих статей УК других союзных республик независимо от того, что другие участники в соответствии со ст. 10 Основ уголовного законодательства Союза ССР и союзных республик не были привлечены к уголовной ответственности»⁷.

Данное положение союзного Пленума было конкретизировано в Постановлении Пленума Верховного Суда Российской Федерации № 4 «О судебной практике по делам об изнасиловании» от 22 апреля 1992 г. В п. 9 отмечалось: «Действия участника группового изнасилования подлежат квалификации по ч. 3 ст. 117 УК РСФСР независимо от того, что остальные участники преступления не были привлечены к уголовной ответственности ввиду их невменяемости, либо в силу требований ст. 10 УК РСФСР, или по другим предусмотренным законом основаниям»⁸.

После принятия УК РФ 1996 г. отношение Верховного суда РФ к этому вопросу резко изменилось. В постановлениях Пленума Верховного Суда РФ закрепляется правило, что группу лиц образуют лишь соучастники, то есть лица, которые обладают признаками субъекта преступления.

Так, в Постановлении Пленума Верховного Суда Российской Федерации от 14 февраля 2000 г. № 7 «О судебной практике по делам о преступлениях несовершеннолетних», ныне утратившем силу, в п. 9 было сформулировано правило, согласно которому «необходимо иметь в виду, что совершение преступления с использованием лица, не подлежащего уголовной ответственности в силу возраста (статья 20 УК РФ) или невменяемости (статья 21 УК РФ), не создает соучастия. Вместе с тем при совершении преступления несовершеннолетним, не подлежащим уголовной ответственности по указанным выше основаниям, лицо, вовлекшее несовершеннолетнего в совершение этого преступления, в силу части 2 статьи 33 УК РФ несет ответственность за содеянное как исполнитель путем посредственного причинения»⁹.

Аналогичное правило было сформулировано в п. 12 Постановления Пленума Верховного Суда РФ от 27 декабря 2002 г. № 29 «О судебной практике по делам о краже, грабеже и разбое»: «В случае совершения кражи несколькими лицами без предварительного сговора их действия следует квалифицировать по пункту «а» части второй статьи 158 УК РФ по признаку «группа лиц», если в совершении этого преступления совместно участвовало два или более исполнителя, которые в силу статьи 19 УК РФ подлежат уголовной ответственности за содеянное»¹⁰.

Правда вскоре данная риторика Верховного Суда изменилась и п. 12 из Постановления был исключен. Вместо него появилась иная редакция: «Лицо, организовавшее преступление либо склонившее к совершению кражи, грабежа или разбоя заведомо не подлежащего уголовной ответственности участника преступления, в соответствии с частью второй статьи 33 УК РФ несет уголовную ответственность как исполнитель содеянного. При наличии к тому оснований, предусмотренных законом, действия указанного лица должны дополнительно квалифицироваться по статье 150 УК РФ»¹¹.

Однако, как показывает криминальная практика, нередко преступления совершаются субъектом уголовной ответственности совместно с лицами, которые субъектами не являются в силу недостижения возраста уголовной ответственности или невменяемости. Как в этом случае должны квалифицироваться данные преступления? В силу положений Главы 7 УК РФ — как преступление, совершенное единичным субъектом, а не как групповое преступление. Однако нередко следственные органы в случае совершения преступления объективной группой, группой без признаков соучастия, квалифицируют действия как групповое совершение преступления. Особенно это характерно для половых преступлений, в частности, изнасилования. Для потерпевшей, которая была изнасилована группой из двух человек, безразлично, что кто-то из насильников не достиг возраста уголовной ответственности и не может быть привлечен к уголовной ответственности. Для нее изнасилование носило групповой характер. Понимая это, следствие нередко, в разрез с официальной позицией законодателя, вменяет совершение преступления группой лиц. Суды часто соглашаются с этой позицией предварительного следствия. Последующие судебные инстанции оставляют такие решения в силе.

И здесь важным является кассационное определение Верховного Суда РФ от 27 мая 2021 г. по делу Ч.¹² Органами предварительного расследования Ч. обвинялся в том, что, действуя группой лиц по предварительному сговору с Л., (признанным на основании судебного решения невменяемым с освобождением от уголовной ответственности), совершил две кражи из торгового зала магазина. По приговору суда Ч. был осужден за каждое из двух преступлений, предусмотренных п. «а» ч. 2 ст. 158 УК РФ. Апелляционным постановлением приговор суда первой инстанции оставлен без изменения. Кассационная инстанция отменила данный приговор на основании того, что действия Ч. органы следствия и суды ошибочно квалифицировали по п. «а» ч. 2 ст. 158 УК РФ, поскольку совершенное им преступление не было групповым в силу невменяемости второго участника преступления. По мнению кассационной инстанции, действия Ч. следовало квалифицировать по ч. 1 ст. 158 УК РФ, ибо он выполнял роль посредственного исполнителя преступления.

Судебная коллегия по уголовным делам не согласилась с аргументацией кассационной инстанции, приведя следующие аргументы: «Между тем, выводы, изложенные в кассационном определении, о том, что Ч. совершил преступления посредством невменяемого Л. противоречат установленным обстоятельствам дела. Из фактических обстоятельств дела, установленных судебными инстанциями, следует, что объективная сторона преступлений выполнена Ч. совместно и по предварительному сговору с Л. Действия последнего для Ч. были адекватными, носили последовательный и целенаправленный характер. Наступившие последствия в виде причинённого материального ущерба явились результатом их совместных действий. Однако суд кассационной инстанции не дал никакой оценки фактическим действиям Ч., который не только предложил Л. совместно с ним совершить кражу, но и лично участвовал в завладении продуктами питания, которые он брал с полок магазина и передавал Л для сокрытия под одеждой, наблюдая также за окружающей обстановкой, чтобы избежать обнаружения посторонними лицами.

Кроме того, положения ст. 32 и ч. 2 ст. 35 УК РФ не содержат формулировки, которая приведена судом кассационной инстанции в своем определении, о наличии вменяемости и соответствующего возраста соучастников преступления, а уголовный закон не связывает возможность признания преступления совершенным группой лиц по предварительному сговору с наличием в такой группе только лиц, подлежащих уголовной ответственности. При таких обстоятельствах определение судебной коллегии по уголовным делам кассационного суда общей в отношении Ч. нельзя признать законным и обоснованным».

Если следовать тексту ст. 33–35 УК РФ, то толкование группы лиц по предварительному сговору, предложенное Верховным Судом РФ, очевидно является расширительным, что вряд ли допустимо для любого правоприменителя, включая высшую судебную инстанцию. Однако мы также вынуждены согласиться, что подобного рода толкованием Верховный Суд РФ пытается устранить ту концептуальную и доктринальную ошибку, которую допустил законодатель. По существу, Верховный Суд РФ создает судебный прецедент, новую редакцию нормы о групповом преступлении, что является еще одной концептуальной ошибкой, которая, впрочем, заслуживает отдельного разговора.

Из указанной выше доктринальной ошибки законодателя при регулировании группового преступления вытекает еще одна, которая нам представляется не менее ошибочной. Речь идет о позиции законодателя, исключившего из Общей части УК РФ институт прикосновенности в любом его виде: и как общее понятие прикосновенности к преступлению, и как недонесение и укрывательство преступлений, являющихся разновидностью прикосновенности. Это повлекло за собой фактическую декриминализацию прикосновенности к преступлению в статьях Особенной части. Исключение составляет ст. 316 УК РФ, устанавливающая ответственность за укрывательство особо тяжких преступлений. Укрывательство преступлений иной степени тяжести и недонесение о готовящемся, или совершаемом, или совершенном преступлении являются уголовно-ненаказумыми деяниями.

Это концептуальная ошибка законодателя, поскольку данное нормативное регулирование, а точнее сказать, нормативное нерегулирование не отвечает реалиям криминальной действительности, которая говорит о распространенности данного вида деяний, и противоречит принципу неотвратимости наказания за совершенное преступление, лиц, совершивших предикатные преступления.

Во-вторых, это доктринальная ошибка, поскольку необходимость установления уголовной ответственности за прикосновенность к преступлению доказана и аргументирована научными исследованиями и теорией уголовного права, поскольку криминализация подобных деяний носит превентивный характер¹³.

Частично это понимает и сам законодатель. Более того, он пытается исправить эту ошибку, понимая, что некоторые виды прикосновенности к преступлению представляют серьезную общественную опасность и нуждаются в криминализации. Другой разговор, что признать эту ошибку как концептуальную, доктринальную, он не готов. О восстановлении института прикосновенности в Общей части УК РФ речь не идет. Применяется метод «латания тришкиного кафтана», что порождает временами очередные доктринальные ошибки.

Так, Федеральным законом № 38-ФЗ от 06 марта 2022 г.¹⁴ ст. 316 УК РФ была дополнена ч. 1, которая устанавливает уголовную ответственность за заранее не обещанное укрывательство тяжких преступлений, совершенных в отношении несовершеннолетних, не достигших 14-летнего возраста. Возникает вопрос, почему укрывательство тяжких преступлений против несовершеннолетних, достигших 14-летнего возраста, не криминализировано. Общественная опасность этого деяния не меньшая, если судить по категории совершенных преступлений, а потерпевший также несовершеннолетний и нуждается в усиленной защите, в том числе и нормами уголовного права.

Недонесение о совершенном или готовящемся преступлении представляет в некоторых случаях общественную опасность, что требует криминализации подобного вида поведения. Поскольку в Общей части УК РФ данный вид прикосновенности не закреплен, законодатель включает нормы о недонесении о преступлении в статьи Особенной части. Примером может служить введенная Федеральным законом № 375-ФЗ от 06 июля 2016 г.¹⁵ ст. 205.6 УК РФ, устанавливающая ответственность за несообщение о преступлении террористического характера.

Перенося институты Общей части Уголовного кодекса в часть Особенную, российский законодатель начал, как нам представляется, игнорировать концептуальные положения пандектной теории построения отраслей права, что следует расценить как еще одну доктринальную ошибку законодателя.

Отсутствие в Общей части УК РФ регулирования прикосновенности к преступлению, и вообще вторичной преступной деятельности, порождает и иные ошибки доктринального характера. Приведем еще один пример. Легализация доходов, добытых преступным путем, по своей юридической природе является вторичным преступлением. Это разновидность прикосновенности к чужому преступлению, которое в международных документах, посвященных борьбе с легализацией преступных доходов, называют предикатным преступлением. Согласно юридической природе легализации преступных доходов, ответственность за данное преступление должны нести прикосновенные лица, так называемые агенты. Субъекты предикатного преступления, в результате совершения которого и добыты преступные доходы, должны нести ответственность за совершение именно этого предикатного преступления.

Что же произошло в России? Сначала на уровне отдельных уголовных дел к ответственности за легализацию начали привлекать субъектов предикатного преступления. Затем законодатель официально ввел уголовную ответственность за легализацию преступных доходов лиц, которые сами добыли эти преступные доходы, то есть субъектов предикатного преступления, введя в УК РФ ст. 174.1.

К чему это привело? Правоохранительные органы крайне редко применяют ст. 174 УК РФ, которая как раз отражает истинную природу легализации как вторичного преступления. Но часто и даже чаще, чем это следовало бы, применяют ст. 174.1 УК РФ в совокупности с предикатным преступлением.

Таким образом, одна доктринальная ошибка законодателя при регулировании института Общей части уголовного права повлекла за собой другую доктринальную ошибку в Особенной части УК РФ.

Чтобы исключить данную доктринальную и концептуальную ошибку, вероятно, главу 7 УК РФ следует назвать иначе («Групповое преступление» или «Групповая преступная деятельность») и предусмотреть в ней не только соучастие, но и другие виды групповой преступной деятельности без признаков соучастия.

Рамки данной работы не позволяют рассмотреть иные виды доктринальных ошибок в УК РФ. Однако смеем утверждать, что их достаточное количество, и они нуждаются не только в изучении наукой уголовного права, но и в разрешении законодательным путем.

Список литературы

1. Баранов В. М., Сырых В. М. Законотворческие ошибки: понятие и типология // Законотворческая техника современной России: состояние, проблемы, совершенствование. Сборник статей в 2 т. / Под ред. В. М. Баранова. Н. Новгород, 2001. Т. 1.

2. Галиакбаров Р. Р. Квалификация многосубъектных преступлений без признаков соучастия. Учебное пособие. Хабаровск: Хабаровская высшая школа МВД СССР, 1987. 96 с.

3. Лапунин М. М. Вторичная преступная деятельность — понятие, виды, проблемы квалификации, криминализации и пенализации / под науч. ред. Н. А. Лопашенко. М., 2006.

4. Морозов В. И., Галкин В. В. Квалификация преступлений, совершенных с участием лиц, не подлежащих уголовной ответственности // Юридическая наука и правоприменительная практика. № 4 (46). 2018. С. 60–73.

5. Разгильдиев Б. Т. Уголовно-правовые проблемы прикосновенности к преступлению. Саратов, 1981. 111 с.

6. Салимгареева А. Р. Преступная деятельность двух и более лиц без признаков соучастия в российском уголовном праве: Дис. … канд юрид. наук. Екатеринбург, 2011.

7. Салимгареева А. Р. Проблемы квалификации группового преступления без признаков соучастия в отечественном уголовном законодательстве // Пробелы в российском законодательстве. 2010. № 3.

8. Якушин В. А. Прикосновенность к преступлению (вторичная преступность) в уголовном праве // Вестник Волжского университета им. В. Н. Татищева. 2022. № 2 (101). С. 195–205.

ТЕОРИЯ ОБОСНОВАНИЯ УГОЛОВНОГО ЗАКОНА КАК СОВРЕМЕННАЯ НАУЧНАЯ ПРОБЛЕМА

Плохова Валентина Ивановна
доктор юридических наук, профессор,
профессор кафедры уголовного права и криминологии
Алтайского государственного университета

Аннотация. В статье выявляется и обосновывается важность двух современных проблем теории обоснования уголовного закона. Во-первых, это определение и углубленное изучение основ уголовного закона на каждой из шести стадий обоснования уголовного закона. Во-вторых — конституционное обоснование уголовного закона на каждой стадии с позиций соответствия критериям правомерного ограничения прав человека — принципам права, а также изменений Конституции Российской Федерации и ФКЗ «О Конституционном Суде Российской Федерации». Определяются перспективы дальнейших исследований.

Ключевые слова: стадии, конституционные основы, уголовный закон, критерии, принципы, криминализация, правоприменение.

Abstract. The article identifies and substantiates two serious contemporary problems, connected with grounds of criminal law. The first one is the definition and in-depth study of the main provisions of the criminal law at each of the six stages of justifying the criminal law. The second is presented with the constitutional justification of criminal law powers at all stages. The latter should be held in compliance with requirements of lawful restrictions on human rights — principals of law; implementation in the criminal sphere of the 2020 amendments to the Constitution of the Russian Federation and the Federal Law “On the Constitutional Court of the Russian Federation”. The prospects for research are determined.

Keywords: stage, fundamental constitutional provisions, criminal law, criteria of assessment, principles, criminalization, law enforcement.

1. Значение терминов «обоснование уголовного закона» (процесс) и его «обоснованность» (результат) предполагает установление его соответствия основам. Поиском основ уголовного закона исследователи занимаются на протяжении нескольких веков, в основном в рамках теории криминализации деяний, новой криминализации¹⁶, в том числе в отношении несколько лет, десятилетий назад принятых статей Уголовного кодекса Российской Федерации (далее — УК РФ). Однако до сих пор не сложилось единого представления ни о составляющих понятия «криминализация», ни об их определении, уточняются факторы криминализации деяний, их значение. Имеющиеся наработки в этой области не используются в полной мере ни законодателем, ни правоприменителем, ни экспертом. Представляется, что криминализацию деяний необходимо понимать в узком значении, она не включает и не может охватить все остальные стадии обоснования закона. Криминализация — это обоснование выбора вида деятельности в качестве преступного с позиций социальных и правовых факторов.

Кроме этой, первой (стержневой), стадии обоснования закона, необходимо выделять еще пять: обоснование закрепления каждого криминообразующего признака деяния в основном составе преступления; обоснование выделения квалифицирующих привилегированных составных преступлений, специальных норм; обоснование толкования применения норм, выявление эффективности норм. Последнее позволит сделать два вывода: если есть соответствие, запрет достигает своей цели, он остается, если нет — необходимо изменить или отменить закон. Отсюда возможны: пятая стадия — обоснование декриминализации преступления; шестая — обоснование депенализации преступления. На каждой стадии обоснования уголовного закона некоторые социальные и правовые, в том числе сквозные конституционные нормы-принципы (например, правовая определенность, фактическая [социальная] обоснованность, соразмерность и др.), толкуются по-особенному, к ним присоединяются характерные для каждой из них признаки. «Объединить все эти процессы в стройную, цельную, сквозную систему социальных и правовых критериев, их показателей от зарождения уголовного запрета, закона, закрепления его признаков в УК РФ, его толкования, применения, исполнения призвана теория обоснования уголовного закона»¹⁷.

2. Теория обоснования уголовного закона требует систематизации имеющихся достижений, продолжения исследования сквозных (характерных для всех стадий, но по-особенному проявляющихся на каждой из них), особых для каждой из шести стадий социальных и правовых основ уголовного закона. В современных условиях многие вопросы особенно актуальны.

А) Динамичность современного общества порождает изменение правового регулирования, что нередко происходит с нарушением конституционных норм. Наличие необоснованных уголовно-правовых норм, их применение констатируется практически в каждом исследовании, посвященном уголовному закону на протяжении десятилетий. Не могу не привести в качестве нового примера примечание к ст. 274² УК РФ с определением должностного лица¹⁸, не совпадающее с его определением в примечании к ст. 285 УК РФ, отличающимся и от определения лица, выполняющего управленческие функции в коммерческой или иной организации (примечание к ст. 201 УК РФ). Имеют место отступления от сложившихся в теории и на практике понятия насилия и правил квалификации при разных вариантах закрепления его признаков в УК РФ в п. 17 постановления Пленума Верховного Суда РФ от 29 июня 2021 г. № 21¹⁹. Очевидно, что это не соответствует многим базовым положениям Конституции РФ, решениям Конституционного Суда РФ: нарушает системность уголовного права, принцип правовой определенности, непротиворечивости его норм между собой и другими отраслями права; поднимает многовековую проблему о единстве понятий должностного лица в Кодексе РФ об административных правонарушениях и УК РФ.

Б) Между тем конституционным основам уголовного закона, тем более на разных стадиях его обоснования, в юридической литературе не придается должного внимания. Важной, особенно в современных условиях, является оценка соответствия уголовного закона, его применения критериям правомерного ограничения прав человека. Анализ теории этого вопроса представителями разных отраслей права, практики Конституционного Суда РФ, Европейского суда по правам человека позволил выделить основные конституционные положения, являющиеся основой для уголовного закона — критерии правомерного ограничения прав человека в уголовной сфере: законность, правовая определенность, общая конституционная, фактическая, целевая обоснованность, соразмерность и др., конкретизированные в их показателях. Однако, по утверждению О. С. Гузеевой, «между преступлением и нарушением прав человека, при всей плотности связи, нельзя ставить знак равенства. Понятие “нарушение прав человека охватывает собой деяния, не относящиеся к сфере преступного, равно как далеко не все преступления могут расцениваться как нарушение прав человека»²⁰. Полагаю, что автор не учла тот факт, что в настоящее время названные нами критерии правомерного ограничения прав человека или выступают в качестве самостоятельного конституционного принципа, или входят в их содержание²¹. Детализация показателей каждого критерия в практике Европейского суда по правам человека (ЕСПЧ) и Конституционного Суда РФ позволяет конкретизировать эти принципы права применительно к каждой стадии обоснования уголовного закона. Их необходимо соблюдать в разных своих проявлениях, и в соответствии с ними должна строиться уголовная политика, определяться девиантная деятельность в качестве преступной, закрепляться ее признаки в УК РФ, применяться закон. Причем независимо от того, универсальные права человека нарушаются или иные. О важности их соблюдения, дальнейшего углубленного исследования высказался председатель Конституционного Суда РФ В. Д. Зорькин²², другие исследователи²³.

По этим же соображениям представляется недостаточно корректным и суждение Л. И. Шабалина, что «принципы и социальные ценности нельзя относить непосредственно к основаниям уголовно-правовых конструкций или к условиям, которые должны соблюдаться при уголовно-правовом конструировании. Эти принципы и ценности лежат в основании правовой системы и системы права или являются условиями создания и функционирования этих систем»²⁴. Принципы — это надпозитивное право. В уголовной сфере на разных стадиях обоснования уголовного закона они проявляются по-разному, но в соответствии с ними необходимо объявлять деяния преступными, оценивать правоприменительную деятельность в силу прямого действия Конституции РФ. Многие из них закреплены в УК РФ и уголовных кодексах других стран. В ст. 3 Уголовного кодекса Кыргызской Республики, например, закреплен принцип юридической определенности²⁵.

Конституционное обоснование важно особенно сейчас, когда сужаются гарантии международной защиты прав россиян, в том числе в уголовной сфере. Дело в том, что с 16 марта 2022 г. Конвенция о защите прав человека и основных свобод от 4 ноября 1950 г., десять протоколов к ней прекратили действие в отношении Российской Федерации; с 7 апреля 2022 г. Россия приняла решение о досрочном прекращении своих полномочий члена Совета ООН по правам человека. В целом правовые последствия этого предстоит оценить. Однако современная Конституция РФ, тридцатилетнее ее толкование Конституционным Судом РФ, в том числе критериев правомерного ограничения прав человека, вобрала в себя многие положения этой Конвенции. «По свидетельству А. Ковлера, судьи ЕСПЧ с 1998 по 2012 г., участники Конституционного совещания писали раздел прав и свобод граждан с учетом европейской конвенции»²⁶. Толкования положений Конвенции ЕСПЧ бесценны, они часто используются Конституционным Судом; многие положения растолкованы в постановлении Пленума Верховного Суда РФ применительно к российской судебной системе. Однако не решен вопрос о реализации ч. 3 ст. 46 Конституции РФ, в которой закреплено право граждан «…в соответствии с международными договорами Российской Федерации обращаться в межгосударственные органы по защите прав и свобод человека, если исчерпаны все имеющиеся внутригосударственные средства правовой защиты»²⁷. Каковы критерии правомерного ограничения прав человека в уголовной сфере в условиях специальной военной операции?

Много нерешенных вопросов по прямому применению Конституции РФ, в том числе судами общей юрисдикции, с учетом того, что в УК РФ запрещена аналогия закона.

Остались незамеченными и невоспринятыми законодателем, правоприменителями и исследователями положения о конституционной экспертизе проектов федеральных законов, в том числе вносящих изменения в УК РФ; о распространении конституционного толкования одной нормы на другие нормы, имеющие сходные признаки²⁸.

3. Нельзя не отметить и очевидное влияние науки на совершенствование УК РФ. Некоторые проблемы, решение которых предлагали ученые (И. В. Шишко²⁹), в последующем — Конституционный Суд РФ, в настоящее время разрешены на законодательном уровне. Так, главное требование непротиворечивости норм права — разрешенное в регулятивном законодательстве не может быть запрещено в уголовном — в настоящее время закреплено в примечаниях ст. 200¹, 200² УК РФ. В измененных редакциях статей УК РФ о незаконном обороте оружия появились характеристики предметов этих преступлений.

Список литературы

1. Гузеева О. С. Преступление и наказание: конституционные основы уголовно-правовой концепции: монография. М., 2020. 272 с.

2. Дербышева Е. А. Принцип правовой определенности: понятие, аспекты, место в системе принципов права: дис. … канд. юрид. наук. Екатеринбург, 2020. 238 с.

3. Должиков А. В. Соразмерность как общеправовой принцип в конституционном правосудии России (на примере основных социальных прав): дис. … д-ра юрид. наук. СПб., 2022. 533 с.

4. Ефименко Е. От ратификации до денонсации: европейские конвенции в праве РФ // URL: https://pravo.ru/story/245128/ (дата обращения: 15.04.2023).

5. Зорькин В. Д. Конституционное правосудие: процедура и смысл. Конституционный Суд. СПб., 2021.

6. Козаченко И. Я., Сергеев Д. Н. Новая криминализация: философско-юридический путеводитель по миру преступного и непреступного. Екатеринбург, 2020. 256 с.

7. Минаев К. А. Легализация ограничений прав и свобод человека и гражданина в РФ: дис. … канд. юрид. наук. Саратов, 2016. 212 с.

8. Наумов А. В. Конкретизация Конституционным Судом принципа законности Уголовного кодекса РФ // Уголовное право. 2018. № 1. С. 88–94.

9. Плохова В. И. Теория обоснования уголовного закона: современное состояние и проблемы применения // Вестник Томского государственного университета. Право. 2022. № 45. С. 113–130.

10. Таева Н. Е. Нормы конституционного права в системе правового регулирования Российской Федерации: дис. … д-ра юрид. наук. М., 2018. 549 с.

11. Шабалин Л. И. Обоснованность существования специальных составов мошенничества в российском уголовном законодательстве: дис. … канд. юрид. наук. Екатеринбург, 2022. 382 с.

12. Шишко И. В. Взаимосвязь уголовно-правовых и регулятивных норм в сфере экономической деятельности: дис. … д-ра юрид. наук. Екатеринбург, 2004. 402 с.

ОБОСНОВАННОСТЬ В УГОЛОВНОМ ПРАВЕ: ПОНЯТИЙНЫЕ АСПЕКТЫ

Савченко Дмитрий Александрович
доктор юридических наук, доцент,
директор научно-образовательного центра
«Юридических технологий» Сибирского института
управления — филиала РАНХиГС, г. Новосибирск

Аннотация. Для исследования научной обоснованности уголовного права важны понятия «основание», «обоснование», «обоснованность». Обоснование может проявлять себя в разных измерениях: как изучение, побуждение или усиление. При этом предмет обоснования в любом из этих измерений приобретает свойство обоснованности, а научная обоснованность достижима при применении особой научной методологии. Основания норм уголовного права — социальные противоречия; научная обоснованность уголовного законодательства неразрывно связана с обоснованностью уголовного права как доктрины и учебной дисциплины.

Ключевые слова: основание, обоснование, обоснованность, методология, уголовно-правовая норма, уголовно-правовая доктрина.

Abstract. The notions of grounds, grounding and validity are necessary to study doctrinal validity of criminal law. Grounding can take place in regard to different processes, such as research, persuasion or enhancement. While being grounded, an object becomes valid. Doctrinal validity is possible, when specific methods are used. Grounds of criminal law provisions lie in social contradictions. Doctrinal validity of such provisions is deeply connected with validity of criminal law doctrine and criminal law as an academic course.

Keywords: ground, grounding, validity, methodology, criminal law provision, criminal law doctrine.

1. Понятийная проблематика триады «основание — обоснование — обоснованность» имеет важное общенаучное значение. Она связана как с уяснением сущности и содержания обоснованности вообще, то есть применительно к любому явлению (вещи, объекту), так и с представлениями об основаниях и обоснованности явлений, выступающих в качестве специального объекта отраслевых, в том числе юридических исследований.

С точки зрения наиболее общих подходов категория «основание» (основа) давно является предметом философского осмысления. Важные результаты в решении задач наиболее полного и адекватного понимания «основания» как философской категории дало применение диалектико-материалистического подхода отечественными философами советского периода. Опираясь на аксиому «наличия у каждого явления в реальной действительности своего основания» общенаучное значение категории «основание» определялось, в частности, следующим образом: без понятия основы «невозможно в связном виде воспроизвести (объяснить) все необходимые свойства и связи, характерные для исследуемого объекта, а вместе с этим и раскрыть его сущность. Выступая в качестве определяющего свойства или отношения, “основа” существенным образом влияет на все другие необходимые стороны и связи объекта, обусловливает соответствующее их изменение, направление функционирования и развития. В связи с этим, опираясь на основу, можно объяснить и представить в органической взаимозависимости всю совокупность необходимых сторон и тем самым в системе идеальных образов, понятий воспроизвести сущность исследуемого объекта»³⁰.

Проанализировав философскую литературу под углом зрения уголовно-правовых исследований, профессор юридического факультета Томского государственного университета Вадим Донатович Филимонов выделил следующие общие признаки основания³¹:

а) основание возникает в процессе детерминации явления другими явлениями;

б) основание явления переходит в его существование, снимаясь в существовании как обоснованном;

в) основание — это главная сторона (отношение) объекта, «определяющая все другие его необходимые стороны и связи» и объясняющая, почему оно существует³².

Осмысление этих признаков позволяет предположить, что основание объекта (вещи, явления), выбранного нами для исследования (или ключевой элемент этого основания), — это явление, которое изменяется («движется вовне»³³) от прошлого состояния «вне объекта» к нынешнему состоянию «внутри объекта», а затем к будущему состоянию в явлениях, порожденных исследуемым объектом.

При этом детерминирующие свойства основания обусловлены, по нашему мнению, его особой природой. Она позволяет характеризовать основание как противоречие, которое является источником развития, приводящего к появлению и становлению объекта. Это противоречие представляет собой двустороннее или многостороннее отношение явлений, каждое из которых содержит в себе детерминирующие факторы, порождающие исследуемый объект. Наш объект «снимает в себе детерминирующие факторы,… удерживает в себе в единстве некоторые их свойства и вследствие этого содержит в себе реальное основание собственного существования»³⁴.

Наконец, детерминирующая роль основания определяет его решающее значение в познании нашего объекта: основание, с одной стороны, это то, «из чего познание должно объяснить существование вещи», а с другой стороны, основание выступает как «фундаментальное, определяющее отношение вещи, от которого решающим образом зависят все другие отношения³⁵».

В этой связи основание выступает в качестве явления, оказывающего существенное влияние на качественные характеристики вещи (явления), в том числе на ее надежность, устойчивость, эффективность. Поэтому изучение вещи под углом зрения ее прикладных возможностей и практического значения требует постановки вопроса о качестве основания как способности отвечать предъявляемым требованиям и удовлетворять связываемые с вещью потребности.

С этих позиций можно выдвинуть предположения о содержании категории «обоснование». С нашей точки зрения, обоснование как явление субъективное может иметь три взаимосвязанных измерения: «обоснование–изучение», «обоснование–побуждение» и «обоснование-усиление».

Обоснование как изучение заключается в том, что исследователь устанавливает и уясняет основание явления для себя, а также дает ему характеристику и объясняет его качественные характеристики окружающим. «Обоснование-изучение» с прикладной точки зрения призвано повысить уровень знаний о вещи и обеспечить прогнозирование результатов и последствий ее применения для решения социальных задач. При этом субъект такого обоснования остается нейтральным с точки зрения его заинтересованности в реальном применении вещи и положительной оценке ее качественных характеристик.

В обосновании как побуждении такая нейтральность уже отсутствует. Субъект обоснования здесь заинтересован в том, чтобы свойства и потенциал вещи были оценены положительно и нашли реальное применение. Для этого субъект «обоснования–побуждения» неизбежно стремится выделить и подчеркнуть те свойства основания, которые способствуют решению этой задачи, и приуменьшить иные ее качества, негативно влияющие на прикладные возможности вещи.

Вместе с тем «обоснование–побуждение» создает предпосылки для поиска возможностей усиления основания через устранение или преодоление недостатков. Такое «обоснование–усиление» призвано увеличить прикладные возможности и прогнозируемую эффективность применения вещи за счет укрепления ее ключевых качественных характеристик. В результате вещь получает новые, дополнительные, основания, сама при этом обновляясь с соответствующим ростом своего потенциала.

Той категорией, которая отражает качества вещи, ставшей предметом обоснования, понимаемого во всех трех измерениях (обоснование–изучение, обоснование–побуждение, обоснование–усиление), и является, по нашему мнению, категория «обоснованность».

При этом обоснованность научная отличается, прежде всего, применяемыми для решения задач обоснования методами, обеспечивающими стабильность, доказанность и проверяемость результата, то есть научными методами. Она должна опираться на положения научных исследований, связанных с установлением и применением закономерностей функционирования и развития природы и общества.

2. Характеристика обоснованности в уголовном праве — то есть применительно к специальным объектам исследования — будет неодинаковой в зависимости от того, как именно понимается уголовное право — как отрасль права, как наука или как учебная дисциплина.

Обоснованность уголовного права как отрасли права связана с обоснованием содержания и формы отдельных уголовно-правовых норм, а также их системы в целом (уголовного законодательства).

Обоснованность уголовного права как науки проявляется в обосновании отдельных выводов, положений, теорий и концепций, которые призваны отразить закономерности уголовно-правового регулирования общественных отношений.

Обоснованность уголовного права как учебной дисциплины связана с установлением объема и содержания тех знаний о преступлениях и наказаниях, которые можно считать достаточно проверенными и устоявшимися, чтобы их можно было включать в образовательный процесс.

3. С учетом общефилософской природы основания вообще в качестве основания уголовно-правовых норм (уголовного законодательства) необходимо рассматривать противоречие, детерминирующее их возникновение и развитие. Это противоречие снимается с помощью создания уголовной нормы, в которой продолжает существовать как ее основание. Так как уголовное право как отрасль права представляет собой явление социальное, объединяющее в себе объективные (то есть не зависящие от сознания людей) и субъективные (имеющие волевой характер) характеристики, можно предположить, что и основанием уголовно-правовых норм также выступает явление социальное, имеющее сложную объективно-субъективную конструкцию.

В. Д. Филимонов полагал, что основанием правовых норм, устанавливающих уголовную ответственность за совершение преступления как общественно опасного деяния, является «опасность причинения вреда… общественным отношениям в результате поведения определенной категории людей». Именно она «детерминирует предусмотренный… нормой состав преступления и размер наказания, следуемого за его совершение»³⁶

При этом профессор Филимонов убедительно показал, что эта опасность определяется двумя группами явлений: характером и состоянием общественных отношений, которым грозит опасность, с одной стороны, и обстоятельствами, характеризующими источник опасности, с другой.

По нашему мнению, фактически здесь описаны две стороны того социального противоречия, которое и может быть определено как основа уголовно-правовой нормы (уголовного закона): противоречие между сложившимся в обществе (объективная сторона) и признаваемым этим обществом нормальным (субъективная сторона) порядком социальных отношений, с одной стороны, и поведением (объективная сторона) и внутренними установками (субъективная сторона) отдельных членов общества и определенных общественных групп, с другой.

Это противоречие характеризуется многими факторами и обстоятельствами, среди которых: уровень экономического и культурного развития страны в целом, состояние смежных общественных отношений, их взаимосвязи, наличие обстоятельств, делающих общественные отношения более уязвимыми (например, природные и технологические бедствия, военные конфликты). Сюда же можно отнести такие отмеченные в юридической литературе факторы, как подготовленность общественного сознания к признанию отдельных деяний наказуемыми, отсутствие возможности противодействовать общественно-опасным деяниям без применения уголовной репрессии (например, административными, дисциплинарными или общественными мерами), отсутствие угрозы вреда обществу от установления уголовной ответственности за определенное поведение³⁷, экономические последствия уголовных наказаний и социальные затраты на их исполнение³⁸.

В тех условиях, когда вступающее в противоречие с установленным порядком общественных отношений социальное поведение уже признано преступным, детерминирующие обстоятельства проявляются в состоянии преступности, ее причинах и условиях, личности преступника. Будучи предметом криминологии, они могут быть названы криминологическими основаниями уголовно-правовых норм (по определению В. Д. Филимонова), или криминологическими элементами единого основания уголовного права.

Поэтому научная обоснованность уголовно-правовых норм достигается в результате применения в том числе методов криминологических исследований, а также специальных методов науки уголовно-исполнительного, уголовно-процессуального, административного права, других правовых наук.

4. Научная обоснованность уголовно-правовых норм тесно связана с обоснованностью уголовно-правовой доктрины и образовательной практики.

Обоснование отдельных выводов, положений, теорий и концепций, которые призваны отразить закономерности уголовно-правового регулирования общественных отношений, предполагает обращение к тем социальным противоречиям, которые порождают соответствующие научные задачи и затем в снятой форме присутствуют в доктринальных выводах.

Обоснование научного вывода предполагает последовательное (ознакомление — гипотеза — проверка) изучение соответствующего противоречия с комплексным применением признаваемых научным сообществом надежными методов. К ним в настоящее время в первую очередь относятся:

• формально-догматический метод (юридическая герменевтика),

• социолого-правовой метод,

• историко-правовой метод,

• сравнительно-правовой метод.

Этот перечень не является исчерпывающим, так как он может и должен дополняться, исходя из особенностей конкретных исследовательских задач.

Логическим продолжением обоснования научных положений становится побуждение других членов научного сообщества признать соответствующие выводы верными и заслуживающими практического применения, а также совершенствование научных концепций и теорий в случаях их недостаточного соответствия социальной действительности в целях обеспечения их большей обоснованности.

При этом практическое применение уголовно-правовой доктрины, как правило, непосредственно или опосредованно связано с совершенствованием отдельных уголовно-правовых норм или уголовного законодательства в целом. Поэтому научная обоснованность уголовного законодательства во многом является целью и результатом обоснованности положений науки уголовного права.

Обоснованность уголовного права как учебной дисциплины непосредственно связана с противоречием между объемом законодательной и доктринальной информации, которая необходима для выполнения профессиональных обязанностей юриста в сфере уголовно-правовых отношений, с одной стороны, и познавательными возможностями обучаемых, обусловленными их способностями, включая способности применять вспомогательные средства получения информации, а также объемом учебного времени, с другой. Уголовное право как учебная дисциплина становится формой разрешения и снятия этого противоречия.

При этом способность лица, изучившего уголовное право, к научно-обоснованному правотворчеству и правоприменению, основанному на знании закономерностей функционирования уголовно-правовых отношений, является важнейшим качественным требованием к обоснованию содержания и методики реализации уголовного права как учебной дисциплины. Под таким углом зрения обоснованность содержания уголовно-правовой учебной дисциплины также становится предпосылкой обоснованности уголовного закона.

Список литературы

1. Билялов А. К. Об определении категорий «основа» и «обоснованное» // Философские науки. 1976. № 5. С. 142–143.

2. Гегель Г. В. Ф. Сочинения: в 14 томах. Т. V: Наука логики / пер. Б. Г. Столпнера, под ред. М. Б. Митина. М., 1937. 814 c.

3. Кузнецова Н. Ф., Злобин Г. А. Социальная обусловленность уголовного права и научное обеспечение нормотворчества // Советское государство и право. 1976. № 8. С. 76–83.

4. Парнюк М. А. Детерминизм диалектического материализма. Киев, 1967.

5. Филимонов В. Д. Криминологические основы уголовного права. Томск: Изд-во ТГУ, 1981.

ИНТЕГРАЦИЯ НАУК КРИМИНАЛЬНОГО ЦИКЛА: ЭПИСТЕМОЛОГИЧЕСКИЕ И ОРГАНИЗАЦИОННЫЕ АСПЕКТЫ (О НОВОЙ НАУЧНОЙ СПЕЦИАЛЬНОСТИ 5.1.4 «УГОЛОВНО-ПРАВОВЫЕ НАУКИ»)

Караваева Юлия Станиславовна
кандидат юридических наук,
доцент кафедры гражданского
и предпринимательского права НИУ ВШЭ — Пермь

Аннотация. Многолетняя дискуссия о кризисном состоянии отечественной науки уголовного права, в том числе в связи с недостаточностью привлечения междисциплинарного знания, была актуализирована посредством изменения номенклатуры научных специальностей в 2021 г., результатом чего стало, в частности, появление новой научной специальности 5.1.4 «Уголовно-правовые науки». С учетом общемировой тенденции интеграции научного знания, характерной для постнеклассического этапа его развития, автор оценивает эпистемологические и организационные последствия предпринятой реорганизации.

Ключевые слова: науки криминального цикла, междисциплинарный подход, научные специальности, постнеклассическая наука.

Abstract. A long-going discussion on crisis of the Russian criminal law doctrine was partly connected with lack of inter-disciplinary research in this field. Such a discussion was reopened in 2021 because list of research fields was changed and instead of criminal law, criminal procedure and forensic science a new scholarship discipline appeared — 5.1.4 Criminal law sciences. Contemporary tendencies to integrate different areas of study refer to the whole world, that is why it is especially relevant to evaluate epistemological and organizational consequences of the change.

Keywords: criminal law areas of research, interdisciplinary approach, scholarship discipline, post-nonclassical science.

В обоснование высказанной в дореволюционный период идеи о необходимом взаимодействии науки уголовного права с иными отраслями научного знания профессор М. П. Чубинский приводит следующую цитату: «…все богатство его [уголовного права] содержания только тогда ясно будет сознано, когда для углубления и укрепления его научных приобретений и итогов будут позаимствованы новые точки зрения из пограничных с ним областей знания»³⁹.

Официальной точкой отсчета дискуссии о кризисном состоянии наук уголовно-правового цикла можно считать опубликование в 2006 г. работ А. В. Наумова⁴⁰ и В. Н. Кудрявцева⁴¹: кризис науки уголовного права связывался том числе с отсутствием междисциплинарного взаимодействия с иными отраслями знания, и этот вывод получил поддержку в последовавшем ряде публикаций известных ученых⁴².

Обозначенное обсуждение вскрыло проблему замкнутости уголовно-правовой науки и иных наук криминального цикла на самих себе, что проявилось, прежде всего, в недостаточной развитости межотраслевого взаимодействия в исследовательских целях: «между отраслями криминального цикла… нет единых подходов, нет взаимопонимания»⁴³.

Учитывая, что «развитие науки осуществляется на основе уже познанных закономерностей», к которым следует относить «процессы интеграции и дифференциации»⁴⁴, к предпосылкам развернувшейся дискуссии, по-видимому, следует отнести преобладание дифференциации как тенденции развития указанных наук. Помимо прочего, об этом свидетельствует и растущая в научном сообществе обеспокоенность автономизацией составляющих этот цикл направлений⁴⁵, и активное обсуждение вопроса о первичности наук в его рамках⁴⁶.

Актуализация дискуссии произошла в связи со структурно-организационными преобразованиями в 2021 г., когда была образована новая научная специальность 5.1.4 «Уголовно-правовые науки», в которой объединены следующие научные направления: уголовное право, криминология, уголовно-исполнительное право, уголовно-процессуальное право, оперативно-розыскная деятельность, криминалистика, судебная экспертология⁴⁷.

По мысли законодателя, преобразования направлены на обеспечение условий для проведения междисциплинарных научных исследований⁴⁸, а значит, на изменение тенденции дифференциации в науке на противоположную по своей направленности тенденцию интеграции.

В эпистемологическом плане междисциплинарность трактуется как «самостоятельный уровень знания», противоположный «строго дисциплинарному», а его выделение рассматривается как следствие «парадигмального сдвига» в науке и смены классического и неклассического типа рациональности постнеклассическим⁴⁹. Применительно к юриспруденции результатом действия междисциплинарных процессов можно считать появление таких отраслей знания, как юридическая антропология, юридическая лингвистика, юридическая психология, юридическая конфликтология и т. д. Бытие уголовно-правовых научных дисциплин также не является изолированным, поскольку «наука уголовного права успешно использует достижения других отраслей знания — криминологии, психиатрии, психологии, социологии, логики и т. д.»⁵⁰.

Парадоксально, что, если подобного рода «внешняя» научная интеграция с науками, не относящимися к наукам криминального цикла, учеными не отрицается, то в части вопроса о взаимодействии «внутреннем» ситуация сложнее: очень осторожное ее признание соседствует со стремлением отстоять самостоятельность каждой из составляющих наук уголовно-правового цикла. В ряде случаев это выливается в дискуссию о первичности наук⁵¹, опасениях о стирании границ предмета исследования⁵², что порождает весьма критическое отношение к вновь образованной новой научной специальности. Полагаем, что объяснение в первую очередь следует связывать с достаточно сильной традицией догматического восприятия действующего законодательства, в том числе уголовного: еще в конце XIX в. профессор М. П. Чубинский называл догматику «любимой дочерью каждой юридической науки»⁵³. Кроме того, необходимо учитывать и сохраняющийся «забор» между уголовным правом и криминологией — «взаимное непонимание, а порой и отторжение уголовного права и криминологии»⁵⁴, и это, несмотря на длительное их сосуществование в рамках одной научной специальности.

Полагаем, что имевшая место структурная трансформация номенклатуры научных специальностей есть лишь оформление давно фактически сложившихся междисциплинарных связей наук криминального цикла. Так, обзор диссертационных исследований по специальностям, ныне объединенным, защищенных в 2017–2022 гг.⁵⁵, показывает, что в среднем четверть работ от общего количества имеет междисциплинарный характер, что вытекает из содержания указанных авторами объекта и предмета исследований⁵⁶. Само по себе это свидетельствует о том, что междисциплинарность уже стала в определенной мере данностью для наук криминального цикла, это правильно, и по большому счету это объективное требование современной науки, перешедшей на этап постнеклассического развития. Действительно, в свете усложнения форм социальных взаимодействий консервативность уголовного права⁵⁷ преодолевается объективным усилением и расширением межотраслевых связей, а догматизм уголовно-правовой науки — привлечением междисциплинарного подхода с его гносеологическим потенциалом, необходимым для познания имеющих объективный характер процессов. Отсюда предпринятая реорганизация номенклатуры научных специальностей выглядит вполне своевременной. Определенные ожидания в связи с указанной реорганизацией возникают в отношении методологии — представляется, что обращение к междисциплинарности должно способствовать методологическому взаимообогащению специальностей криминального цикла.

Однако, если с позиции эпистемологии анализируемые преобразования в части номенклатуры научных специальностей выглядят вполне себе своевременными и потенциально эффективными, то их оценка с организационной точки зрения выявляет определенные сложности. С одной стороны, предпринятые преобразования, как представляется, должны облегчить решение задачи по формированию диссертационных советов по новой специальности. С другой стороны, логичными следствиями укрупнения научной специальности выступают изменения в порядке организации и осуществления образовательной деятельности на уровне подготовки кадров высшей квалификации, к примеру, аттестация аспирантов и соискателей ученой степени кандидата наук в виде приема кандидатских экзаменов, по всей видимости, потребует формирования комиссии, включающей представителей каждой из ранее самостоятельных специальностей, а объем предлагаемого к освоению материала, исходя из паспорта специальности, существенно расширяется. В свою очередь, именно последнее, как представляется, сопряжено с риском формирования поверхностного («универсального») знания по специальности у соискателя.

Помимо этого, важно отметить, что обсуждение возможных эффектов трансформации номенклатуры научных специальностей в рамках прошедшей международной научно-практической конференции «Научная обоснованность в уголовном, уголовно-исполнительном праве и криминологии»⁵⁸ позволило выявить опасения по поводу возможного продолжения тенденции дальнейшей интеграции научных специальностей в области права.

Список литературы

1. Александров А. С., Александрова И. А. Теоретико-методологическое значение науки уголовного процесса для остальных наук антикриминального цикла // Правовое государство: теория и практика. 2021. № 1 (63). С. 84–96.

2. Бабаев М. М., Пудовочкин Ю. Е. Криминология и уголовное право: взаимодействие как способ выживания // Вестник Московского университета. Сер. 11. Право. 2016. № 4. С. 40–57.

3. Галиев Б. Б. Необходимость взаимодействия криминологии, уголовного права и иных наук как условие успешного противодействия преступности // Уголовная политика и правоприменительная практика: сборник статей по материалам V Международной научно-практической конференции (г. Санкт-Петербург, 3 ноября 2017 г.) / отв. ред. Е. Н. Рахманова. СПб., 2017. С. 81–87.

4. Дулов В. А. Изучение взаимосвязей наук уголовно-правового цикла — основа формирования общей теории борьбы с преступностью // Проблемы развития юридической науки и совершенствования правоприменительной практики: сб. науч. трудов. Минск, 2005. С. 244–250.

5. Козаченко Е. Б., Козаченко И. Я. Уголовное право: многообразие единства // Проблемы права. 2014. № 4 (7). С. 163–168.

6. Кудрявцев В. Н. Науку уголовного права пора модернизировать // Уголовное право. 2006. № 5. С. 130–131.

7. Кузнецова Н. Ф. Нужна ли модернизация уголовного права? // Уголовное право. 2007. № 2. С. 132–135.

8. Лунеев В. В. Наука криминального цикла и криминологические реалии // Криминологический журнал Байкальского государственного университета экономики и права. 2007. № 1–2. С. 6–24.

9. Лунеев В. В. Проблемы юридических наук криминального цикла // Государство и право. 2007. № 5. С. 39–58.

10. Наумов А. В. Открытое письмо профессора А. В. Наумова академику В. Н. Кудрявцеву // Уголовное право. 2006. № 4. С. 135–138.

11. Хилюта В. В. Перспективы развития методологии уголовного права в эпоху постмодерна // Журнал российского права. 2017. № 5. С. 88–96.

12. Цветков Ю. А. Проблемы уголовно-правовых наук в контексте объединения научных специальностей (Памяти В. В. Лунеева) // Государство и право. 2022. № 10. С. 71–83.

13. Черникова И. В. Междисциплинарные и трансдисциплинарные методологии и технологии современной науки: учеб. пособие. Томск, 2018. 86 с.

14. Чубинский М. П. Очерки уголовной политики. Харьков, 1905. 534 с.

ИСТОРИКО-ФИЛОСОФСКИЙ ВЗГЛЯД НА НАУЧНУЮ ОБОСНОВАННОСТЬ В УГОЛОВНОМ ПРАВЕ

Щепетильников Виктор Николаевич
кандидат юридических наук, доцент кафедры
юриспруденции им. В. Г. Ермакова института культуры,
истории и права ФГБОУ ВО «Елецкий государственный
университет им. И. А. Бунина»

Аннотация. Целью настоящей статьи является поиск некоторых идей, высказанных ранее еще дореволюционными учеными-правоведами и нашими современниками относительно связи закона и науки, понимания того, насколько важно и нужно в процессе законотворчества и правоприменения опираться на науку и насколько существующие уголовно-правовые нормы должны быть научно обоснованными. С опорой на историю уголовного права автор обосновывает необходимость неразрывной связи уголовного закона и научных разработок.

Ключевые слова: наука, право, обоснованность, закон, уголовное право.

Abstract. The article is aimed at coverage of ideas expressed by contemporary scholars and scholars before the 1917 Revolution on connection between legislation and science, importance of scholarship for law-making and law-enforcement, a requirement for criminal law provisions to be doctrinally valid. On the basis of criminal law history, the author declares that connection between criminal legislation and scholar ideas is necessary.

Keywords: science, law, validity, legislation, criminal law.

В философии под основанием понимают суждение, идею, из действительности которых следует действительность другого суждения, идеи, иными словами называясь «основанием познания»⁵⁹. Еще И. Кант рассматривал частные науки через призму возможности применения их в математике. Следуя этому, можно указать на взаимопроникновение научности, науки в право. Так, например, и праву, и математике действительно свойственны такие категории, как «определение», «доказательство»⁶⁰. Философский подход к изучению права, выраженный в сравнении писаных норм с идеями и нравственными категориями, и есть философия права. Равнозначно тому можно сказать и об уголовном праве, его философии и научной обоснованности тех идей, суждений, которые выходят из-под пера законодателя в виде уголовно-правовых норм. Но, прежде чем подойти к подобному выводу в современных условиях, давайте посмотрим на это сквозь историю уголовного права.

Ч. Беккариа в его бессмертном «О преступлении и наказании» в параграфе 42 о науках приходит к заключению о возможности предупреждения преступлений при сочетании просвещения и свободы. При этом он говорит о первой эпохе, в которой знания приносили вред, а вторую эпоху называет периодом перехода от заблуждений к истине, в котором хранителем священных законов должен быть человек просвещенный. Однако для этого нужны хорошие законы, которые умножат число таких людей⁶¹. Это несомненно повлияло на наше дальнейшее законодательство. Так, Екатерина II обращалась к Ч. Беккариа с приглашением участвовать в работе над новым Уложением, а некоторые идеи ученого легли в содержание Судебных уставов 1864 г.

Научность и научную обоснованность считают одним из принципов уголовной политики. Есть мнение, что «именно исследователям уголовной и уголовно-правовой политики мы обязаны существованием принципа научности»⁶², а «требование обоснованности должно предъявляться к вырабатываемому уголовно-правовой наукой знанию»⁶³. По словам О. В. Костылевой, правовая наука становится средством, которое помогает реализовать уголовно-правовую политику. Но это не означает, что необходимо обучать законодателя научному обоснованию. Ученые должны лишь предложить решение проблемы в сфере борьбы с преступностью. Знание же, выработанное наукой, становится «достаточным, достоверным, убедительным основанием для… принятия конкретного законодательного решения»⁶⁴.

Как писал С. В. Познышев, «наука должна вырабатывать правовые идеи, которые могли бы послужить достаточным основанием для глубокой и всесторонней критики положительного права»⁶⁵. Интерес в этой связи представляет комментарий государственного издательства на книгу С. В. Познышева «Криминальная психология», в котором излагается принципиальное несогласие с утверждением автора о непоколебимости основ его исследования. Критика исследования была высказана в связи с тем, что оно «построено не на последовательно марксистском обосновании криминальной науки и не на объективно-материалистическом понимании психологии»⁶⁶. Но, следует отдать должное издателю, что даже при существующем тогда сугубо классовом подходе и марксистской теории данное исследование было высоко оценено хотя бы потому, что давало оригинальную классификацию преступных типов, основанную «на материале, взятом из нашей современной действительности»⁶⁷.

В главе девятой «К вопросу о программе криминально-психологического исследования» С. В. Познышев отмечает: «Когда современный законодатель или судья назначает наказание на известный срок, этот срок принимается ими в значительной мере гадательно. Почему три года, а не два или не два с половиной, почему восемь, а не пять лет и т. д.? <…> потому что нет таких из опыта почерпнутых данных, которыми можно было бы мотивировать выбор одного срока предпочтительно перед другим… Такое положение вещей неизбежно будет продолжаться до тех пор, пока не будет накоплено достаточное количество криминально-психологических знаний и пока криминально-психологическое исследование не займет подобающего ему места в уголовной юстиции»⁶⁸. Поистине, данный тезис говорит лишь в пользу необходимости научной обоснованности в уголовно-правовых решениях.

А чем руководствуется суд при вынесении приговора в современных условиях? Что изменилось за сто лет с момента выхода данного труда? Назначается справедливое наказание в пределах санкции статьи Особенной части УК РФ с учетом характера и степени общественной опасности преступления, личности виновного, в том числе обстоятельств, смягчающих и отягчающих наказание, а также влияния назначенного наказания на исправление осужденного и на условия жизни его семьи. Насколько эти критерии были научно обоснованы? При этом исключительность обстоятельств, связанных с целями и мотивами преступления, ролью виновного, его поведением во время или после совершения преступления, и других обстоятельств, существенно уменьшающих степень общественной опасности преступления, в любом случае оценивает судья на основании закона, руководствуясь своими внутренними убеждениями и совестью (ч. 1 ст. 17 УПК РФ).

Коллеги-современники более правильным считают уход от процессуальной стороны вопроса к содержательной, с научным обоснованием назначения справедливого наказания. Решение проблемы обоснованности судебного усмотрения ими видится в «алгоритмизации с последующей “цифровизацией” назначения уголовных наказаний»⁶⁹. Мы уже подошли к тому, что в науке либо полностью отрицается возможность применения искусственного интеллекта в правосудии, либо наоборот, доказывается необходимость полной его цифровизации с целью исключить влияние человеческого фактора на принятие решений⁷⁰.

Показательна, например, неоднозначность в вопросах криминологической обоснованности испытательных сроков в уголовном праве⁷¹.

Не менее интересен в контексте рассматриваемого вопроса о научной обоснованности в уголовном праве труд В. Д. Набокова, в котором автор заключает: «…юрист, отвергающий юридическую науку, представляется каким-то contradictio in adjecto [противоречивым по определению, курсив мой. — В. Щ.] <…> Истории известны примеры законов, представляющих плод чистого произвола, не обеспечивающих достижения какой-нибудь разумной цели. Законы эти не могут быть долговечны»⁷².

Далее автор вспоминает немецкого профессора Виндшейда, по словам которого «наука права существует для того, чтобы содействовать образованию такого права (материального и формального), которое могло бы удовлетворять человеческим интересам и потребностям в условиях определенного времени и места»⁷³, а также профессора Ф. Листа, по замечанию которого «только помощью систематизации знаний можно овладеть всеми частностями, без этого применение права всегда останется дилетантством, предоставленным случаю и произволу»⁷⁴. Как некий промежуточный вывод к вышесказанному можно процитировать слова В. Д. Набокова: «Итак, я высказываюсь за то мнение, которое в основу науки уголовного права кладет само уголовное право, т. е. совокупность юридических норм, коими регулируется преступление и наказание как юридические отношения… Только то, что в соответствующей области установлено точным наблюдением и строго научной индукцией как несомненный результат может получить право гражданства в юридической науке»⁷⁵.

Нельзя здесь не вспомнить и другого выдающегося деятеля М. М. Сперанского, являющегося автором кодификации Уголовного уложения, о котором коллеги в наше время отзываются следующим образом: «Сперанский исправлял главный недостаток системы российского права, состоящий в отсутствии общих начал и четких теоретических построений. Отсутствие последних приводило к тому, что законы, принимавшиеся по отдельным частным случаям, не могли быть структурированы и упорядочены по единым юридическим канонам»⁷⁶.

По словам Л. С. Белогриц-Котляревского, даже «из двух положений кодекса может образоваться целая наука»⁷⁷. В наше же время авторами констатируется, что, например, некоторые нормы из гл. 22 УК РФ применяются неэффективно, в том числе из-за отсутствия научно обоснованных решений его правоприменения⁷⁸.

Другим современным авторским коллективом отмечено, что «система Особенной части уголовного права представляет собой научно обоснованное расположение норм...»⁷⁹ По их мнению, вносимые в Особенную часть изменения и дополнения не имеют социальной и юридической обоснованности. К ним, в частности, можно отнести ст. 145¹, 215¹, 215², 285¹, 285² УК РФ. «Следовательно, — заключают авторы, — интенсивность изменения Особенной части уголовного законодательства может наступить только после того, как завершится процесс стабилизации базисных общественных отношений, охраняемых уголовным законом»⁸⁰.

Схожую точку зрения мы можем наблюдать и в учении проф. Н. Д. Сергеевского, который считал бесполезным и ненаучным подходить к изучению права с заранее определенным общеобязательным принципом. «…Разум есть коренная основа всякого права… Законодательство является не самостоятельным творцом права, а лишь выразителем того, что создано действительною жизнью всего народа. Все положения уголовного права суть истина лишь настолько, насколько они соответствуют той ступени развития человека и общества, к которой они прилагаются»⁸¹.

Завершить данную статью хотелось бы словами проф. М. П. Чубинского, согласно которому «сложное явление преступности требует столь же сложной и разносторонней научной разработки; оно не ждет, оно все более и более усиливается, а потому желательно скорейшее соглашение относительно программных вопросов: дальше открывается трудный, но зато плодотворный путь дружной научной работы, направленной к великой задаче — к ослаблению одного из зол, тяготеющих над человечеством»⁸².

Таким образом, можно сделать вывод, что уголовный закон и его научная обоснованность, наука должны идти неразрывно друг с другом рука об руку на протяжении всего времени — от момента создания правовой нормы до момента признания ее утратившей свою силу.

Список литературы

1. Беккариа Ч. О преступлениях и наказаниях. Биографический очерк и перевод книги Беккариа о преступлениях и наказаниях проф. М. И. Исаева. М., 1939.

2. Белогриц-Котляревский Л. С. Творческая сила обычая в уголовном праве. Ярославль, 1890.

3. Гравина А. А., Зайцев О. А., Жилкин М. Г. [и др.]. Научно-практический комментарий к гл. 22 «Преступления в сфере экономической деятельности» Уголовного кодекса Российской Федерации: в 2 т. Т. 1 / отв. ред. д-р юрид. наук, проф. И. И. Кучеров, д-р юрид. наук, проф. О. А. Зайцев, д-р юрид. наук, доц. С. Л. Нудель. М., 2020.

4. Журавлев М. П., Наумов А. В., Никулин С. И. [и др.]. Уголовное право России. Части Общая и Особенная: учебник / под ред. заслуженного деятеля науки РФ, д-ра юрид. наук, проф. А. И. Рарога. 10-е изд., перераб. и доп. М., 2018.

5. Костылева О. В. Научность и научная обоснованность –сомнительные принципы уголовно-правовой политики // Вестник Моск. ун-та. Сер. 11. Право. 2012. № 4.

6. Люблинский П. И. Памяти трех русских криминалистов: И. Я. Фойницкого, Д. А. Дриля, Н. Д. Сергеевского. СПб., 1914.

7. Маликов С. В. Сроки испытания в уголовном праве: обоснованность размеров // Lex Russica. 2017. № 2. С. 80–90.

8. Набоков В. Д. Содержание и метод науки уголовного права. Вступительная лекция, прочитанная автором в Императорском училище правоведения 9 сентября 1896 г. СПб., 1896.

9. Никитин Е. В. Цифровизация назначения уголовного наказания // Право цифровой среды: монография / коллектив авторов; под ред. канд. юрид. наук, доц. Т. П. Подшивалова, канд. юрид. наук, доц. Е. В. Титовой, канд. юрид. наук, доц. Е. А. Громовой. М., 2022.

10. Познышев С. В. Задачи общественных наук в связи с основами этики. М., 1908.

11. Познышев С. В. Криминальная психология. Преступные типы. Л., 1926.

12. Философский энциклопедический словарь. М., 2003.

13. Чубинский М. П. Статьи и речи по вопросам уголовного права и процесса. Харьков, 1906.

14. Шатковская Т. В., Феодорова М. Х. Научно-практическое обоснование М. М. Сперанским юридической техники кодификации // Вестник юридического факультета Южного федерального университета. 2022. № 3.

15. Шершикова И. А. Робот-судья и отправление правосудия // Право цифровой среды: монография / под ред. канд. юрид. наук, доц. Т. П. Подшивалова, канд. юрид. наук, доц. Е. В. Титовой, канд. юрид. наук, доц. Е. А. Громовой. М., 2022.

НАУЧНАЯ ОБОСНОВАННОСТЬ КАК ПРИНЦИП УГОЛОВНОЙ ПОЛИТИКИ. КРИМИНОЛОГИЧЕСКИЕ ИССЛЕДОВАНИЯ

К ВОПРОСУ О НАУЧНОЙ ОБОСНОВАННОСТИ УГОЛОВНО-ПРАВОВОЙ ПОЛИТИКИ

Антонова Елена Юрьевна
доктор юридических наук, профессор,
декан юридического факультета Дальневосточного
юридического института (филиала)
Университета прокуратуры Российской Федерации

Аннотация. Одна из главных черт уголовно-правовой политики — ее динамичность, предполагающая соответствие изменениям в обществе. Однако все изменения уголовного закона должны соответствовать научным основам, тогда как современный законодатель им не следует и хаотично вводит новые уголовно-правовые запреты. Автор критично оценивает конструкцию отдельных преступлений (в частности, составы с административной преюдицией), а также законодательную технику в целом, например обилие оценочных признаков и терминологическую рассогласованность.

Ключевые слова: уголовно-правовая политика, научная обоснованность, криминализация, пенализация, криминологическая экспертиза.

Abstract. Criminal law policy should be dynamic, as it needs to correspond to societal changes. However, all modifications of criminal law have to comply with criminal law doctrine. Today lawmakers do not follow the latter and criminalize certain actions in a chaotic way. The author criticizes elements of particular offences (e. g., offences which contain an element of administrative prejudice) and legislative technique in whole, for example, a huge amount of terms which need to be evaluated in each particular case and equal terms, used in different meanings.

Keywords: criminal law policy, doctrinal validity, criminalization, penalization, criminological expertise.

Одной из разновидностей правовой политики государства является уголовно-правовая политика. Ее основной целью является выработка наиболее оптимальных, эффективных механизмов защиты личности, общества и государства от посягательств, расцениваемых уголовным законом в качестве преступлений. Для достижения этой цели необходимо, чтобы таковая была научно обоснованной, последовательной и системной. В рамках настоящей статьи остановимся на такой проблеме, как научная обоснованность уголовно-правовой политики.

Важность этого вопроса объясняется наиболее репрессивным потенциалом уголовно-правовой политики, который реализуется в процессе поддержания общественного порядка и благополучия населения. Как справедливо отмечал В. С. Комиссаров, уголовное право является жестким регулятором общественных отношений. Именно оно «способно кардинально повлиять на состояние преступности, при условии реального состояния уголовной политики на конкретном этапе развития государства»⁸³.

Современная концепция уголовно-правовой политики отражена в уголовном законе страны. Такую политику нельзя назвать статичной, она динамично развивается вместе с обществом, претерпевает изменения и корректировки. И это очевидно, поскольку меняется не только общество, видоизменяется и преступность, появляются ее новые формы. Более того, преступность быстро адаптируется «к социально-политической и экономической обстановке, находя во всем выгоду»⁸⁴.

Поэтому динамичность любой правовой (в том числе уголовно-правовой) политики является одной из ее главных черт. Она должна быть мобильной, способной оперативно реагировать на изменение обстановки, в которой она проводится, быть способной определить ситуацию, в которой необходимо менять первоначально заданный курс, а также целесообразно применять разовые корректирующие действия. Такие изменения должны основываться на достижениях фундаментальной юридической науки. Это предполагает проведение научных экспертиз проектов законодательных актов, обсуждение среди ученых возможных изменений не только в правотворческой политике, но и в правоприменении⁸⁵.

К сожалению, следует констатировать, что изменения, происходящие в уголовно-правовой политике государства, не всегда отвечают правилам законодательной техники, разработанным в науке. Более того, как отмечается в научной литературе, накопленный научный потенциал все больше остается невостребованным⁸⁶. Все это не может не сказаться в целом на эффективности уголовно-правовой политики.

Научная обоснованность уголовно-правовой политики предполагает, что она должна основываться на определенных правилах, выработанных уголовно-правовой доктриной⁸⁷. Доктрина имеет научную основу и выглядит как система научно-политических тезисов, учитывающих текущую и прогнозируемую криминологическую ситуацию⁸⁸.

В юридической литературе правильно отмечается, что наука должна сформулировать принципы для построения конкретной политики в исторически заданных социально-экономических, духовных и иных условиях. Реализовать эту задачу возможно лишь на основе анализа социальных факторов⁸⁹. Исходя из этого, в доктрине уголовно-правовой науки сформулированы следующие основы, которые должны учитываться при конструировании уголовно-правовых норм: изучение социальных, экономических, идеологических и иных объективных процессов жизни общества; изучение тенденций динамики и структуры антиобщественных явлений, в том числе преступности; анализ их причин; прогнозирование возможных изменений в них; анализ и оценка эффективности мер борьбы с преступностью, включая меры уголовно-правового характера; компаративный анализ методов уголовно-правовой борьбы с преступностью; обеспечение последовательного перспективного планирования законотворчества в области уголовного права, а также совершенствования организации и деятельности правоохранительных органов⁹⁰.

Таким образом, для реализации основных элементов уголовно-правовой политики — криминализации и пенализации — необходимо в первую очередь выявить и научно обосновать характер и степень общественной опасности деяния в конкретный исторический период развития государства с учетом указанных выше объективных процессов жизни общества.

Представляется, что важными компонентами общественной опасности, которые должны учитываться законодателем при конструировании уголовно-правовых норм, являются: ценность объекта посягательства; особенность деяния и его интенсивность (способ — насилие, особая жестокость, обман и т. д.; используемые орудия и средства и т. д.), характер и тяжесть наступающих или возможных последствий, форма вины, мотив, цель, обстановка, повторность и систематичность его совершения и т. д.⁹¹

При этом в научной литературе выделяют оценку деяния как общественно опасного на уровне законодателя при принятии решения о криминализации и на уровне правоприменителя при решении вопроса о выборе оптимальной формы реализации ответственности субъекта⁹². Полагаем, что на обоих уровнях требуется сбалансированность процессов криминализации и пенализации, а также декриминализации и депенализации. Данные процессы не должны носить хаотичный, бессистемный характер, что, к сожалению, наблюдается уже достаточно продолжительное время. А. В. Наумов правильно заметил, что «законодатель уж очень увлечен конструированием все новых и новых уголовно-правовых норм (преимущественно запретов), количество которых превосходит разумные пределы», в связи с чем уголовный закон утратил системность как свой необходимый атрибут⁹³.

Научно необоснованными выглядят, например, возвращение в уголовное законодательство норм о преступлениях с административной преюдицией⁹⁴; дифференциация уголовной ответственности за различные виды мошенничества; признание лица, занимающего высшее положение в преступной иерархии, в качестве субъекта преступления без учета совершаемых в связи с этим действий; установление более строгого наказания за пособничество в совершении террористического акта (ч. 3 ст. 205¹ УК — от десяти до двадцати лет лишения свободы), чем за совершение террористического акта (ч. 1 ст. 205 УК — от десяти до пятнадцати лет лишения свободы), или за обещание или предложение посредничества во взяточничестве (ч. 5 ст. 291¹ УК — до семи лет лишения свободы), чем за посредничество во взяточничестве (ч. 1 ст. 291¹ УК — до четырех лет лишения свободы) и уж тем более за получение должностным лицом взятки в значительном размере (ч. 2 ст. 290 УК — до шести лет лишения свободы). Этот перечень можно продолжать и дальше.

Среди недостатков действующего уголовного закона называют и терминологическую невыдержанность и избыточность, большое количество неоправданных оценочных признаков, использование чрезмерно сложных и не вызываемых необходимостью законодательных конструкций, нарушение логики в изложении отдельных уголовно-правовых норм, несогласованность между собой отдельных положений закона и уголовного законодательства с другими законодательными актами⁹⁵.

Важной составляющей научного обеспечения в деятельности по противодействию преступности является криминологическая экспертиза. Высказывается необходимость планомерного встраивания таковой в законотворчество в качестве обязательного элемента⁹⁶. «Данные криминологии служат путеводной нитью для уголовно-политических изысканий», — отмечал еще А. А. Пионтковский⁹⁷.

Нельзя забывать и о том, что уголовное право обладает мощнейшим репрессивным потенциалом. С учетом этого «его эффективная реализация возможна только при условии согласованных усилий с другими отраслями права и прежде всего с отраслями криминального цикла»⁹⁸. Согласимся с А. И. Коробеевым, что, сколь бы совершенной ни оказалась модель одного из фрагментов целостного механизма уголовно-правовой политики, без всех остальных его компонентов (уголовно-процессуальной, криминологической, пенитенциарной политики) упомянутая система эффективно не заработает⁹⁹.

Таким образом, качество уголовного закона во многом зависит от научной обоснованности и согласованности его норм. Соответственно, только научно обоснованная уголовно-правовая политика, базирующаяся на системе научных знаний, способна дать нужный государству эффект — удержание преступности в контролируемых рамках.

Список литературы

1. Антонова Е. Ю. К вопросу о криминализации преступлений с административной преюдицией // Уголовная политика и правоприменительная практика: сборник материалов V Международной научно-практической конференции (Санкт-Петербург, 3 ноября 2017 г.) / отв. ред. Е. Н. Рахманова. СПб., 2018. С. 47–56.

2. Антонова Е. Ю. Общественная опасность как основание криминализации деяний // Уголовная политика и правоприменительная практика: сб. ст. по материалам VI Международной научно-практич. конф. (2 ноября 2018 г. Северо-Западный филиал ФГБОУ ВО «Российский государственный университет правосудия») / отв. ред. Е. Н. Рахманова. СПб., 2019. С. 34–41.

3. Антонова Е. Ю. Уголовно-правовая политика и качество уголовного закона // Уголовное право: стратегия развития в XXI веке: материалы XV Международной научно-практической конференции (Москва, 25–26 января 2018 г.). М., 2018. С. 29–32.

4. Комиссаров В. С. Возможности уголовного права в борьбе с преступностью // Уголовное право. 2008. № 6. С. 111–113.

5. Комиссаров В. С. Законодательные перекосы в уголовно-правовой защите жизни человека // Юридическая наука и практика: Вестник Нижегородской академии МВД России. 2013. № 22. C. 212–213.

6. Коробеев А. И. Перспективы развития уголовно-правовой политики России в сфере законотворчества: поиски оптимальной модели // Государство и право в эпоху глобальных перемен: материалы международной научно-практической конференции, Барнаул, 28–29 июня 2022 г. / под ред. Д. Л. Проказина. Барнаул: Барнаульский юрид. ин-т МВД РФ, 2022. С. 190–195.

7. Кудрявцев В. Н. Стратегии борьбы с преступностью. М., 2003.

8. Лопашенко Н. А. Уголовная политика. М., 2009.

9. Наумов А. В. Концепция уголовно-правовой политики: законодательный или доктринальный вариант? // Уголовное право. 2022. № 3 (139). С. 25–29.

10. Основания уголовно-правового запрета. Криминализация и декриминализация / П. С. Дагель, Г. А. Злобин, С. Г. Келина [и др.]; отв. ред.: В. Н. Кудрявцев, А. М. Яковлев. М., 1982.

11. Пинчук Л. В. Криминологическая экспертиза законопроектов: автореф. дис. … канд. юрид. наук. М., 2011.

12. Пионтковский А. А. Наука уголовного права, ее предмет, задачи, содержание и значение. Ярославль, 1895.

13. Полянский Д. А. Принцип научной обоснованности в системе принципов правовой политики // Вестник Тамбовского университета. Сер.: Гуманитарные науки. 2013. № 11 (127). С. 355–363.

14. Пудовочкин Ю. Е. Оценка судом общественной опасности преступления: научно-практическое пособие. М.: Российский государственный университет правосудия, 2019.

15. Рыбаков О. Ю. Российская правовая политика: понятие, признаки, формы // Юридическая наука в Китае и России. 2017. № 1. С. 20–28.

РИСКИ В СОСТАВЕ ПРИЧИННОГО КОМПЛЕКСА ПРЕСТУПНОСТИ

Бабаев Михаил Матвеевич
доктор юридических наук, профессор,
главный научный сотрудник
Всероссийского научно-исследовательского института
Министерства внутренних дел Российской Федерации

Пудовочкин Юрий Евгеньевич
доктор юридических наук, профессор,
профессор кафедры уголовного права
Московского государственного юридического
университета имени О. Е. Кутафина

Аннотация. Доказывается необходимость использования в процессе криминологического анализа причин преступности методологии и технологии рискологических исследований. Установлено, что рискологическая градация криминогенных факторов дает возможность скорректировать содержание и направление ранней профилактики преступлений. На основе рискологического подхода предложено дифференцированно решать вопросы криминологической профилактики и криминализации общественно опасных деяний.

Ключевые слова: криминологическая детерминация, рискология, фактор риска, ситуация риска, криминогенный риск, ранняя профилактика, криминологическая политика.

Abstract. The article proves the necessity of use in the criminological research methodology and technology out risk assessment studies. Found that out risk assessment gradation of criminogenic factors makes it possible to adjust the content and direction of early prevention of crimes. Based on out risk assessment of the proposed differentiated approach to resolve issues of crime prevention and criminalization of socially dangerous acts.

Keywords: criminological determination, riskology, risk factor, risk, criminogenic risk, early prevention, criminological policy.

Есть несколько концептуально важных обстоятельств, которые обосновывают и оправдывают обращение к теме настоящей работы.

Исходное обстоятельство состоит в том, что вся, почти без исключения, уголовно-политическая, уголовно-правовая и профилактическая практика (или, лучше сказать, практики) может быть сведена к одному специфическому способу действий — принятию решений.

Формирование нормативной основы уголовной политики и ее реализация, введение в жизнь новых законов, вынесение приговоров, создание процессуальных документов органов прокуратуры и следствия, правовое оформление реализации этих актов, их официальное толкование — каждое из этих действий и по сути, и по форме есть принятие и реализация решений. Таков исходный пункт и вместе с тем содержание всей антикриминальной деятельности государства, а ее результативность в значительной степени предопределяется их (решений) качеством. Важнейшее обстоятельство здесь состоит в том, что все они, без исключения, готовятся, появляются на свет и функционируют в условиях воздействия фактора неопределенности и влияния множества рисков, которые сказываются на принимаемых решениях и возникают в итоге принятия последних, независимо от того, насколько эта ситуация сознается или не сознается их авторами.

Категория «риск» совершенно недостаточно представлена в криминологической доктрине. Это обстоятельство делает необходимым кратко остановиться на некоторых положениях общей теории риска, которые станут исходными для всего последующего изложения.

Риск, как и органично связанная с ним категория «неопределенность», — фундаментальное свойство объективной реальности, неотъемлемая и неистребимая часть бытия социума. Не случайно, что сам по себе термин «риск» общеизвестен с незапамятных времен.

В ходе хорошо известных крупномасштабных цивилизационных процессов в глобальном обществе произошли изменения, принесшие бесконечное число самых разнообразных новых, ранее неизвестных миру опасностей и угроз. Экономические, технические, технологические, информационные, демографические, экологические и иные новации — все они, как известно, обладали и обладают одновременно как созидательным, так и разрушительным потенциалом. Вытекающие отсюда усложнение и «проблематизация» условий жизни людей обострили систему межличностных отношений, оказались все более «насыщенной» средой возникновения напряженности и бесконечных этнических, религиозных и других социальных конфликтов. В конечном счете современный социум (и Россия в том числе) превратился в «общество всеобщего риска», иначе говоря, общество, производящее высокие технологические и социальные риски во всех сферах своей жизнедеятельности — экономической, политической, социальной и, конечно же, правовой. При этом критическая масса риска увеличивается возрастающими темпами, что в первую очередь связано с беспрецедентными достижениями (и их последствиями) в сфере высоких технологий, больших данных, искусственного интеллекта и др. Риски общества новой ступени модерна приобретают глобальный вневременной характер (У. Бек)¹⁰⁰.

Соответственно, назрела необходимость научного обеспечения противодействия этому глобальному процессу. Одним из ответов на эту потребность стала быстро развивающаяся наука рискология, которая дает ученым и практикам основы методологии анализа рискогенной обстановки, стратегии и тактики управления рисками¹⁰¹. Она возникла как результат осознания действительной значимости той, можно сказать, беспощадной истины, которая воплотилась в первом из главных постулатов (аксиом) рискологии. Его называют постулатом всеобщности или всеохватности, и формулируется он так: нельзя выделить место или временной интервал, где и когда бы не встречались риски; нет безрисковых видов деятельности¹⁰².

Настоятельно побуждает обратиться к достижениям этой науки возможность использования в интересах криминологии ее методологии, технологии и конкретных приемов исследования.

Итак, что представляет собой риск с точки зрения его социальной и криминологической сущности, риск как объективная реальность? Это некий факт или процесс (источник влияния), мини- или даже микрособытие, тем не менее содержащий в себе потенциал (возможность) негативного развития с перспективой превращения при соответствующих благоприятствующих условиях в полномасштабную криминальную угрозу. Это первое звено детерминационной цепочки, которая завершается совершением преступления. Риски относятся к разряду низкокриминогенных факторов, но это ничуть не означает, что подобными величинами можно пренебрегать, как это имеет место в настоящее время: риск — полноценный, хотя и своеобразный компонент причинного комплекса преступности.

В последние десятилетия возник и стал наиболее распространенным подход, в силу которого риск рассматривается в двух аспектах: как индивидуальный/личностный фактор, производный от поступков конкретного человека, и как свойство объективно существующей социальной, политической, экономической, правовой ситуации. В нашем случае актуален второй вариант.

Современным представлениям соответствует понимание риска как возможной опасности (возможность опасности). Причем следует подчеркнуть, что это самостоятельное понятие следует четко отличать от таких равнозначных, по нашему мнению, понятий, как «опасность», «угроза», «вызов». Связь между всеми ними естественна и несомненна, но не синонимична. Мы полностью согласны с очень точным замечанием, сделанным Р. А. Крючковым: «Риск недопустимо сводить ни к опасностям, ни к неопределенности, ни к ошибке, так как он совершенно самостоятельное и самоценное понятие, имеющее содержательную целостность»¹⁰³.

Возможная опасность (риск) и собственно опасность отличаются друг от друга: первая — это потенциал, нереализованная, но реальная, т. е. существующая угроза. Действительная опасность есть реализованный риск. Последний фактически следует рассматривать как прямую угрозу охраняемым законом ценностям, стоящую «в шаге» от события (факта), которое принято называть общественно опасным и реагировать на него соответствующим образом в рамках решения задач криминализации. Или же в шаге от деяния, уже признанного преступлением. Уместно привести мнение А. И. Самсина: «Возникновение рискованной ситуации как возможной неопределенности и опасности постепенно, путем накопления конкретных данных обретает силу действительности. Иначе говоря, риск из стадии возможности превращается в реальную угрозу»¹⁰⁴. По аналогии с криминогенным такой процесс мы называем рискогенным.

Забегая вперед, хотим обратить внимание на содержательное сходство этих двух понятий с хорошо известными в нашей науке понятиями «криминогенный фактор» и «криминогенная ситуация». О существенных их различиях будет сказано в последующем изложении.

Факторы риска — это различного рода негативные явления и процессы социальной реальности, обладающие упомянутым выше свойством продуцировать риски. Область рисков — все без исключения сферы проявления человеческой активности, вся наша действительность, которая либо генерирует, либо допускает возможность наступления неких опасных и вредных последствий. Риски следует оценивать как объективное состояние потенциальной опасности и перспективной угрозы криминальной безопасности нашего общества. Они представляют собой один из важных объектов воздействия уголовно-политических решений и одновременно являются фоном, на котором разворачиваются основные события уголовной политики страны, а также фактором, возникающим в процессе их реализации. Не только учет реального состояния, но и прогностическую оценку будущего, включающую оценку рисков, надо рассматривать как непременную составляющую интеллектуального обеспечения грамотной уголовной политики, и здесь криминологии отведена важная роль.

Вернемся к мысли о том, что вся правовая практика сводится в конечном счете к принятию решений (чтобы показать на примерах из сферы законотворчества и правоприменения, что конкретно служит источниками возможных опасностей в указанной сфере).

Риски в сфере правотворчества можно было бы условно назвать организационными, или рисками подготовительной работы. Они сопровождают процесс (комплекс процедур) подготовки текста законопроекта к принятию. Суть ситуации здесь в том, что существует риск принятия в конечном счете закона низкого качества, содержащего неточности, ошибки либо иные дефекты, опасные в перспективном отношении. На фоне этой общей риск-ситуации возникают конкретные возможные опасности — например, такие:

• поручить подготовку проекта людям, недостаточно компетентным в специальных вопросах, которым посвящен проект;

• столкнуться с последствиями недостаточно полного экспертного контроля проекта;

• поставить на голосование проект, который не прошел или лишь формально прошел все стадии обсуждения с участием специалистов: ученых и практиков, представителей общественности;

• оставить неучтенными полезные критические замечания;

• создать «мертвые», нежизнеспособные уголовно-правовые нормы;

• вызвать деструкцию и десистематизацию уголовного закона¹⁰⁵ и т. д.

Риски в сфере правоприменения также связаны с возможной опасностью возникновения прогнозируемых или непрогнозируемых негативных социальных и правовых, а также криминогенных последствий в предстоящем процессе реализации принятых уголовно-политических решений. Уголовный закон своим содержанием обращен не только к гражданам. Его вторым, а в некоторых теоретических построениях главным адресатом выступают правоприменительные органы и, прежде всего, суд (можно сказать шире — само государство).

В литературе предложено вполне приемлемое определение правоприменительного риска, согласно которому такой риск представляет собой творчески активную форму правоприменительной деятельности в условиях неопределенности… создающую опасность причинения вреда правоохраняемым интересам, результаты реализации которой не могут быть однозначными, поскольку имеется вероятность наступления как желаемого результата, так и общественно опасных последствий¹⁰⁶.

Правоприменение — сложный и многоступенчатый процесс. С точки зрения общей теории права он включает в себя ряд этапов: установление и исследование фактических обстоятельств; выбор уголовно-правовой нормы, подлежащей применению; принятие решения по существу в виде правоприменительного акта¹⁰⁷. Создаваемые именно уголовным законом риски характерны для двух последних стадий: выбора нормы и принятия решения по делу (хотя общий объем возникающих здесь рисков не ограничивается только теми, что порождены законом). И поскольку в основе выбора нормы и принятия решения всегда лежит результат толкования уголовно-правовой нормы судом, не будет большим упрощением считать, что все связанные с законом правоприменительные риски в конечном счете упираются в риск неправильного понимания текста уголовного закона¹⁰⁸. Для объяснения этого рода риска в науке предложено понятие интерпретационного риска, признаками которого выступают органическая связь с толкованием, с неопределенностью в праве и регулируемых им общественных отношениях, вариативность толкования, противоречивость, его субъективно-объективный характер, опосредованный характер связи рискового толкования с результатом деятельности, элементом которой оно является¹⁰⁹.

Криминогенный риск неправильного толкования и, как следствие, в целом неправильного применения уголовного закона может быть порожден:

• рассогласованием положений уголовного закона с предписаниями регулятивных отраслей права,

• нечетким разведением оснований уголовной, административной и иных видов ответственности,

• чрезмерно узким, детализированным в мелочах и, напротив, крайне широким, абстрактным подходом к установлению границ составов преступления,

• использованием оценочных понятий при описании признаков составов преступления,

• крайне узкими и крайне широкими границами санкций уголовного закона,

• несогласованностью санкций с общими началами и правилами назначения наказаний,

• нечеткими формулировками оснований освобождения от уголовной ответственности или от наказания.

Важно подчеркнуть, что законодатель, создавая текст закона, обязан предвидеть и просчитать эти риски, принимая во внимание как само содержание проблемы, так и наличные механизмы преодоления этих рисков в судебной практике с учетом нормативных представлений о свободе и независимости суда.

Здесь следует указать на одно принципиальной важности положение. Дело в том, что перечисленные выше конкретные негативные факты, которые мы назвали рискогенными, хорошо знакомы читателю как ошибки, недостатки, просчеты, упущения, возникающие при проектировании нормативных актов и в процессе правоприменительной деятельности. Соответственно, существует комплекс традиционных формальных и неформальных способов контроля, который так или иначе должен (по идее!) обеспечить высокое качество каждого проекта решения, а допущенные недочеты своевременно исправлять. Это очень важная процедура, и ее необходимо постоянно совершенствовать.

Но рискологический подход означает, что в рамках данного процесса должна решаться еще и другая задача: проверка каждого положения проекта нормативного акта, в том числе и нормально сформулированного, по критерию его рискогенности и коррекция соответствующего положения с целью минимизации или исключения возможных рисков. Что же касается различного рода пороков текста и содержания будущего закона или приговора, надо отчетливо видеть в них особенно активный источник криминогенных рисков.

Итак, как и любая иная, законотворческая и правоприменительная деятельность неизбежно продуцирует риски, пополняющие причинный комплекс преступности. Отсюда следует, что в рамках уголовной политики должны существовать и совершенствоваться меры не только уголовно-правового и криминологического, но и рискологического воздействия на возможные криминальные опасности, с целью управления ими. Разумеется, ведущая роль здесь должна принадлежать криминологической (профилактической) политике.

Профилактическая политика умна и результативна, когда в сфере ее забот всему есть место — большому и малому, но нет места делению на главное и неглавное, первостепенное и второстепенное. Потому что в процессах преступности, в криминогенных процессах не бывает неглавного и второстепенного. Если криминогенно — значит, важно! Как показывает жизнь, на шкале криминологических приоритетов факторы-детерминанты меняются местами и ролями слишком динамично, чтобы допустимо было плотно закрепить за какими-то из них первостепенный статус, а иных опустить в подвальную часть шкалы. В определенных комбинациях то, что было оценено как малое, способно обернуться далеко не малыми криминальными событиями. Пренебрежение к «малому и неглавному» рано или поздно неизбежно мстит неумелым стратегам большой «головной болью».

Кстати, государство подчас проигрывает преступному сообществу, скорее всего, потому, что полностью все — и большое, и малое — невозможно охватить никакими, даже самыми совершенными средствами и усилиями. Это факт объективный. Впрочем, и охватываемое тоже не всегда охватывается. Но это уже факт субъективный.

Нам понадобились эти короткие сентенции, потому что риски (казалось бы: они ведь даже пока не опасность, а «всего лишь» возможная опасность!) на фоне глобальных процессов преступности и ее причин, массы нахлынувших на мир проблем современной эпохи до сих пор кажутся кому-то недостойной серьезного внимания «мелочью».

Не с подобной ли позицией связан тот факт, что проблема криминогенных рисков совершенно недостаточно изучена, а накопленные к сегодняшнему дню рискологической наукой опыт и знания, касающиеся феномена риска, до последнего времени не были включены в орбиту теории криминологического риска.

Следующий вопрос: какими средствами можно воздействовать на риски с целью их минимизации или даже, если позволяют обстоятельства, ликвидации? В первую очередь возникает мысль о ресурсах уголовного права. Понятно, что риски находятся за пределами прямого уголовно-правового действия, поскольку несут в себе только возможность стать преступлением, а для субъекта — возможность стать преступником. Здесь можно говорить только о косвенном (или, лучше сказать, непрямом) влиянии, имея в виду нормы уголовной ответственности с двойной превенцией и явно не мощную силу общепредупредительного влияния норм уголовного права.

В итоге полноправным «хозяином» сферы, в которой рождаются и начинают свой путь криминогенные риски, оказывается криминологическая профилактика. Точнее, профилактическая политика. Остается выяснить, насколько квалифицированно и эффективно она справляется со своей задачей.

Отечественная криминология с момента ее зарождения на рубеже XIX–XX столетий и до периода наивысшего развития в 60–80-е гг. прошлого века прошла значительный путь познания системы криминогенной детерминации, что позволяло до определенной степени относительно (тавтология умышленная) успешно решать задачи научного сопровождения предупредительной практики.

Однако в настоящее время наблюдается острая недостаточность прежних методологических подходов и невозможность на их основе обеспечить эффективность системы профилактики, состояние которой во многом определяет негативно-пренебрежительные оценки, тиражируемые по отношению к современной криминологической науке в целом.

В рамках нашей темы выделим для критического рассмотрения одну проблему. Советская и теперь российская превентивная теория, как правило, рассматривала объект профилактического воздействия как целостную, гомогенную субстанцию, а не как процесс развития криминогенных ситуаций, проходящий в ходе своей динамики определенные этапы, каждый из которых обладает выраженной спецификой и требует, соответственно, специфического подхода, специфических инструментов воздействия. Корректировка вектора исследований в этом направлении — это самостоятельная крупная научная проблема, которую, по нашему убеждению, необходимо поставить в повестку дня криминологической науки.

Нынешняя ситуация складывается следующим образом. Риск сам по себе, как отдельная самостоятельная категория, не только не является соответствующим объектом научного анализа, он даже вообще отсутствует в тезаурусе криминологии. Важнейший негативный практический итог такого положения — зона рисков остается без необходимого антикризисного воздействия, т. е. зоной свободы развития возможных криминогенных опасностей и превращения их в реальные опасности и угрозы.

Могут возразить: поскольку сфера рисков относится к самой первой, изначальной категории криминогенных опасностей, источники этих рисков относятся к зоне ответственности, определяемой распространенным и хорошо известным в литературе понятием «ранней профилактики преступлений».

Но, во-первых, ранняя профилактика в отечественной криминологии представлена в значительно большей степени как идея, нежели как развернутая теория. В профилактической доктрине такая тема вообще далеко не всегда выделяется в качестве предмета самостоятельного исследования. Ни в одном из известных нам учебников по криминологии такая тема не выделена, а краткий материал о раннем предупреждении излагается, как правило, в связке с обзором мер индивидуальной профилактики преступлений. Но очевидно, что общий объем криминогенного комплекса ранней профилактики достаточно велик и разнообразен. Зона риска может в нем просто «утонуть». Во-вторых, воздействие на риски — это не просто ранняя профилактика, это та специфическая область, которую некоторые криминологи (Ю. М. Антонян и др.) называют «сверхранняя профилактика». Именно такое понятие более всего соответствует содержанию профилактики рисков.

И, наконец, самое важное: риск-факторы и риск-ситуации — это, как уже было сказано, те самые «мелочи», из которых вырастают большие проблемы. Коль скоро принято считать, что самая эффективная профилактика — ранняя профилактика, то самая эффективная ее часть — это сверхранняя профилактика в сфере возникновения риск-факторов и риск-ситуаций. И она должна иметь свое индивидуальное «лицо».

В рамках современных задач повышения эффективности борьбы с преступностью на основе новых подходов возникла и становится все более актуальной необходимость рассматривать совокупность криминогенных (внешних) рисков как относительно самостоятельный объект рискологического воздействия с одновременным выделением рискам автономного места в составе комплекса детерминантов преступности. Внедрение категории риска в этот спектр криминологических рассуждений способно качественно изменить ситуацию.

Едва ли не наиболее значимый смысл введения в криминологический (профилактический) оборот категории «риск» — возможность более четкой, точной и своевременной оценки того или иного фактора в качестве криминогенного.

Распознать в тех или иных явлениях или процессах генетически присущий им потенциал криминогенности — вот главная задача «ранней» и «сверхранней» криминологии. Ее решение — исходный пункт как для профилактики в части установления эффективных способов блокировки роста показателей криминогенности выявленного фактора, так и для последующей уголовно-политической оценки продуцируемого этим фактором деяния и принятия уголовно-политического решения о его криминализации (важно, что решение о криминализации и сама уголовно-правовая норма в конечном счете также включаются в спектр средств ранней профилактики через систему правового информирования и воспитания).

Распознавание и определение — это всегда результат интеллектуальной деятельности, связанной с поиском, сбором, оценкой информации, прогнозированием, верификацией результатов прогноза и т. д. Как и любая мыслительная деятельность, она не застрахована от ошибок, более того, в силу оценочного и прогностического характера, в силу специфики предмета мыслительного анализа она сама обладает достаточно высоким риском ошибки.

Подключение к криминологическим и уголовно-политическим рассуждениям категории риска дает в доктринальном аспекте осознание того, что криминогенность — это не просто свойство ситуации, а определенный потенциал, имеющий начало (место и момент рождения) и способный к развитию. Что же касается практиков — субъектов социального управления, то, начиная свою антикриминальную работу с рисков, они получают в руки крайне важные козыри. Во-первых, время, которое не окажется потерянным. Между тем потеря времени — это потеря темпа. Потеря темпа — это потеря качества и результативности. Потеря результативности — это утраченный шанс. Шанс минимизировать (а может, даже и подавить) опасность в зародыше, не дать потенциалу развиваться.

Во-вторых, еще одним козырем является возможность диверсификации средств воздействия на опасность с учетом специфики риска. Появляется возможность выбора правильного «оружия» и уточнения «прицела».

Разумное использование названных преимуществ, с одной стороны, позволяет, а с другой — требует надлежащей организации мониторинга социальной и криминологической ситуации.

Сказанное подводит нас к ответу на вопрос: чем же существенным отличается рискологический подход от того, который стал за множество десятилетий традиционным и привычным для российских криминологов при анализе причинного комплекса преступности?

Исследуя проблемы детерминации преступности, криминология добилась больших успехов в познании содержания самих этих факторов, их системы и механизма связи с преступлением. Между тем до сегодняшнего дня криминологические исследования оперировали по преимуществу содержательными (качественными) категориями, не подключая к анализу количественные характеристики криминогенных факторов. Восполнить это упущение способно, как представляется, применение рискологического подхода. Криминальная рискология, к отдельным аспектам которой нам удается лишь прикоснуться в настоящей работе, привносит в традиционный дискурс о криминогенной детерминации принципиально новые возможности анализа. Теория риска, в частности, позволяет градуировать криминогенный фактор в диапазоне от нуля до единицы не только в зависимости от того, насколько тесна связь этого фактора с преступлением, но и в зависимости от того, насколько явно, активно проявляются его криминогенные свойства в тот или иной момент времени в той или иной конкретной обстановке, применительно к тому или иному виду преступной деятельности. Последовательное выполнение операции оценки рисков в отношении известных криминогенных факторов дает возможность самым существенным образом расширить наши представления об объектах и содержании криминологического воздействия.

Рискологическая градуированность криминогенного фактора доказывает, что традиционная криминология акцентирует внимание на криминогенных факторах с устойчиво высокими показателями риска (близкими к единице), в то время как факторы с показателями риска продуцирования преступления, близкими к нулю, как правило, остаются вне поля серьезного научного исследования и практического реагирования. Если они и охвачены криминологическим анализом, то, как правило, интуитивно и без серьезного теоретического обоснования.

Если признать, что криминогенный фактор имеет потенциал роста от нуля до единицы, то надо также признать, что этот рост имеет некоторую протяженность во времени, пространстве, а также степень интенсивности внешнего проявления. Это определенная дистанция, по мере прохождения которой тот или иной фактор приобретает и наращивает криминогенные свойства. Разумеется, существует большая проблема определить само свойство криминогенности того или иного фактора в условиях, когда потенциал его криминогенности близок к нулю. Требующая исследования и криминологической оценки материя на данном этапе крайне трудно квалифицируется в качестве криминогенной, она лишь излучает пока еще слабый поток этой криминогенной энергии. Более того, сам термин «криминогенность» в данном случае также может быть весьма и весьма условным, поскольку опасное поведение, к которому может привести тот или иной зарождающийся фактор (а точнее — и оттого еще сложнее задача — система этих факторов и их взаимодействие), вовсе не обязательно законодатель уже счел преступлением. На самых ранних этапах распознавания мы имеем дело с потенциальным фактором потенциального преступления. И только на основе всесторонней его оценки и криминологического прогнозирования мы можем признать такой фактор криминогенным, присвоив ему некоторый положительный потенциал риска.

В контексте наших рассуждений особое значение приобретают риски как минимум двух ошибок: при принятии решения об определении объекта раннего криминологического предупреждения и при принятии решения о криминализации деяния, риск совершения которого нельзя абсолютно блокировать ранним предупреждением низкокриминогенных факторов.

Объективно существующий социальный и хронологический зазор между этими решениями в определенной степени страхует от последствий ошибки: деяние не будет криминализировано, если продуцирующий его фактор покажет низкий потенциал криминогенности, в то же время принятие решения о ранней профилактике (даже в том случае, если оно и было ошибочным) страхует от того, что какое-либо потенциально опасное деяние выпадет из поля зрения акторов уголовной политики.

Завершая, еще раз подчеркнем: существует наука рискология, существуют современные научные технологии, наработанная техника и практика решения рискогенных проблем (рискованных задач). Эффективность соответствующих подходов доказана. Игнорировать это уже нельзя. Нельзя ни думать, ни считать, что это всего лишь пустые и бесполезные «научные штучки». Умный ход — понять, принять и с благодарностью к создателям пустить в работу то, что сделает более разумным и результативным дело, которому нам положено служить.

Список литературы

1. Александров Д. В. Интерпретационный риск в юридической деятельности и правореализующей практике: автореф. дис. … канд. юрид. наук. Владимир, 2007.

2. Бек У. Общество риска: На пути к другому модерну / пер. с нем. В. Седельника, Н. Федоровой. М., 2000.

3. Коробеев А. И. Уголовно-правовая политика современной России в сфере законотворчества: «свободная в своей причине?» // Современные проблемы уголовной политики: мат-лы V Международ. науч.-практ. конф., 3 октября 2014 г.: в 3 т. / под ред. А. Н. Ильяшенко. Краснодар: Краснодарский университет МВД России, 2014. Т. I. C. 71–73.

4. Крючков Р. А. Риск в праве: генезис, понятие и управление: автореф. дис. … канд. юрид. наук. Нижний Новгород, 2011.

5. Мамчун В. В. Правоприменительный риск: автореф. дис. … канд. юрид. наук. Нижний Новгород, 1999.

6. Пудовочкин Ю. Е. Учение об уголовном законе: лекции. М., 2014.

7. Рягин Ю. И. Рискология. В 2 ч. Ч. 1: Учебник для вузов. М., 2017.

8. Самсин А. И. Философия риска // Вопросы философии. 2015. № 10.

9. Степаненко Р. Ф. Правовые риски как предмет исследования общей теории права: проблемы и перспективы методологии и междисциплинарности // Государство и право. 2018. № 6.

10. Яницкий О. Н. Социология риска. М., 2003.

11. Яницкий О. Н. Экологическая политика в «обществе всеобщего риска» // Евразия. Природа и люди. 1997. № 2–3.

УГОЛОВНО-ПРАВОВАЯ ПОЛИТИКА ПРИДНЕСТРОВСКОЙ МОЛДАВСКОЙ РЕСПУБЛИКИ В СОВРЕМЕННЫХ УСЛОВИЯХ ВОЕННО-ПОЛИТИЧЕСКОЙ БЛОКАДЫ

Слав Семен Петрович
кандидат юридических наук,
правозащитник, г. Тирасполь,
Приднестровская Молдавская Республика

Аннотация. В статье производится попытка анализа существующих проблем уголовно-правовой политики Приднестровской Молдавской Республики (ПМР) в условиях военно-политической блокады. Автор исследует теоретические аспекты уголовно-правовой политики, в том числе с точки зрения усиления Молдовой правового давления в области экстремизма и сепаратизма, высказывает правовую позицию по рассматриваемой теме.

Ключевые слова: уголовно-правовая политика, экстремизм, сепаратизм, квалификация преступления.

Abstract. The article attempts to analyze the existing problems of the Pridnestrovian Moldavian Republic criminal law policy in the conditions of the military-political blockade. The author explores its theoretical aspects in terms of strengthening Moldova’s legal pressure in the field of extremism and separatism, expresses his view on this issue.

Keywords: criminal law policy, extremism, separatism, qualification of a crime.

Под политикой понимается ряд государственных и общественных дел, это искусство руководить страной.

На рубеже конца XIX – начала XX в. исследователи пришли к идее, что важно разработать стратегию поведения власти в формировании научной основы борьбы с незаконной деятельностью. Данную научную основу обозначили «уголовной политикой».

«Жизнь всех народов свидетельствует нам, что всегда и везде совершались и совершаются деяния, по разным основаниям не только признаваемые недозволенными, но и вызывающие известные меры общества или государства, направленные против лиц, их учинивших, деяния, признаваемые преступными; что всегда и везде существовали лица, более или менее упорно не подчиняющиеся требованиям правового порядка, велениям власти, его охраняющей»¹¹⁰.

В связи с чем принято считать, что уголовная политика на современном этапе — это система противостояния незаконным действиям, которая создана, охраняется и защищается государственной властью. Данная система должна служить отражением экономического, социального и духовного развития общества.

Сказанное не может вызывать возражений, давайте же откроем завесу того, каким должно быть положение вещей и каково оно на самом деле, и попробуем раскрыть систему противостояния незаконным действиям, которая создана, охраняема и защищаема государственной властью в современных условиях военно-политической блокады. В частности, блокады в отношении Приднестровской Молдавской Республики (далее — ПМР).

Общеизвестно, что уголовная политика подразделяется на международную и внутреннюю политику. В настоящее время заметно снижение авторитета международного права, однако в рамках международно-правовой дискуссии представители западных стран утверждают наличие определенных условий, основанных на устоявшихся правилах. Остается неясным, какие правила могут существовать в международном праве вне норм, каков их источник, ведь история показывает, что обычаи переросли в нормы, а не наоборот. К какой классификации современной политики мы можем отнести данные правила?

До сих пор считалось, что в современной политике страны, в части противостояния незаконным действиям как целостному явлению, выделяются уголовно-правовая, уголовно-исполнительная, криминологическая, уголовно-процессуальная, криминалистическая и иные виды политики. Теперь же найдутся криминалисты, в первую очередь из тех стран, которые придумали некие «правила», которые будут предлагать изучение политики с позиции их соотношения идентификации с этими нормами.

Таким образом, мы видим, что международная уголовно-правовая политика не просто в опасности — она отсутствует. Наступает эра правил, как у великого русского баснописца Ивана Андреевича Крылова: «У сильного всегда бессильный виноват». Об этом говорит внешняя политика в отношении Сербии, Афганистана, Ирака, Ливии, Сирии и проч., проводимая в свое время со стороны США, Евросоюза и военного блока НАТО. К сожалению, так это работает сегодня и для Республики Молдовы (далее — РМ, Молдова): нейтральный военный статус был изменен после избрания, а вернее, «назначения» президентом Молдовы Майи Санду, чей результат на выборах был во многом обусловлен голосованием диаспоры за границей. С первого дня пребывания нового президента в должности было заявлено о милитаризации Молдовы и желании вхождения в НАТО.

В таких обстоятельствах, с учетом приостановленного военного конфликта с 1992 г., существует маленькая Приднестровская Молдавская Республика. В связи с образовавшейся политической ситуацией появляются предложения со стороны властных структур Молдовы о «размораживании» конфликта — имеются в виду выступления одного из одиозных политиков, депутата Молдавского парламента Оазу Нантоя.

Уголовно-правовая политика ПМР в современных условиях военно-политической блокады очень зависима от реализуемой политики в соседних странах — Молдове и Украине. Сложившаяся ситуация схожа с положением Югославии отсутствием универсального выхода и выбора. Страны с текущими вооруженными конфликтами иллюстрируют, что под предлогом уголовно-правовой политики можно решить почти любые сложности с теми, кто неудобен сложившейся власти, в том числе свести с ними счеты. Это видно из статистики по возбужденным, расследованным уголовным делам, по делам, которые завершились вынесением обвинительного приговора. Такая информация для общества часто скрыта. Невозможно определить, какие приоритеты входят в состав уголовно-правовой политики, установить перечень ее задач, принципов, форм осуществления и средств на современном этапе развития страны.

Можно предположить, что увеличилось количество уголовных дел за сепаратизм, возможно, также за шпионаж, измену родине. Подчеркну, что такую информацию не размещают для публичного обсуждения, хотя многие лица, ранее осужденные за сепаратизм или подобные преступления против интересов государства, сменили курс с пророссийского на прозападный, переехав из ПМР в Молдову. Как представляется, такой результат происходит не во имя спасения демократии или защиты прав человека, а в личных политических интересах.

Учитывая, что ПМР исторически рассматривала свое развитие именно в едином направлении с Россией, а также что Россия является правопреемником СССР и гарантом Приднестровской государственности, очень странно наблюдать, как государственный аппарат ПМР на всех его уровнях не реагирует на просьбы и требования России по подобным делам. В данном контексте примечательно дело лидера Объединенных оппозиционных партий О. О. Харжана. Ходатайство о его незаконном осуждении и немедленном освобождении из-под ареста, подписанное всеми руководителями фракций Государственной Думы РФ, было проигнорировано.

Однако высказывание своего мнения в соцсетях чревато приглашением на беседу в соответствующий орган, а то и привлечением к уголовной ответственности за сепаратистские высказывания. Справедливости ради следует отметить, что в ПМР для квалификации деяний еще пытаются проводить экспертизы высказываний (например, для установления, не являются ли они сепаратистскими или экстремистскими). В Молдове же, согласно решению, принятому Парламентом в декабре 2022 г. в первом чтении, даже разговор на русском языке может считаться сепаратистским, тем более вещание на русском языке. Поэтому такие СМИ запрещены, что существенно ограничивает права русскоговорящего народа Гагаузии и Приднестровья. Полностью попирается Конституция Республики Молдова, в частности ст. 13 «Государственный язык, функционирование других языков»:

«(1) Государственным языком Республики Молдова является молдавский язык, функционирующий на основе латинской графики.

(2) Государство признает и охраняет право на сохранение, развитие и функционирование русского языка и других языков, используемых на территории страны.

(3) Государство содействует изучению языков международного общения.

(4) Порядок функционирования языков на территории Республики Молдова устанавливается органическим законом»¹¹¹.

На момент написания данной статьи Парламент Молдовы на первом в этом году пленарном заседании принял в окончательном чтении нашумевшие поправки в Уголовный кодекс — так называемый Закон о сепаратизме. За принятие законопроекта проголосовали шестьдесят депутатов правящей партии «Действие и солидарность» (PAS). Законопроект был подписан Президентом РМ Майей Санду 16 февраля.

В чем суть Закона о сепаратизме? Им вводится в Уголовный кодекс Молдовы (далее — УК РМ) восемь новых статей. Включены новые понятия: «антиконституционный субъект» и «незаконная информационная структура», которых ранее в уголовном законе не было. Устанавливается ответственность за различные деяния, в том числе «создание незаконной информационной структуры», «заговор против Республики Молдова», «незаконный сбор информации», «сепаратизм», «несообщение о преступлениях, совершенных против государства или национальной безопасности». Законом внесены поправки — и достаточно серьезные — в сроки наказаний. Например, по ч. 1 ст. 340¹ УК РМ («Сепаратизм») максимальный срок лишения свободы — шесть лет. За «создание незаконной информационной структуры» этот срок достигает десяти лет. За «заговор против Молдовы» — до семи лет, а за «сепаратизм», в зависимости от квалификации, — от двух до двенадцати.

Почему так происходит, если анализировать сквозь призму уголовно-правовой политики? Такие действия Парламента не воспринимаются народом, о чем свидетельствуют митинги, продолжающиеся в столице Молдовы Кишиневе более полугода, но большинству парламентариев такие выражения мнений безразличны. В обществе осознают, что изменение законодательства — результат диктата власти, однако есть положение, заставляющее молчать не только людей, но и норму права, — это объявление чрезвычайного положения. Фактически именно такое объявление и делается сейчас. Поэтому высказанная М. Д. Шаргородским еще в 1963 г. фраза «Наука начинается там, где она может сказать законодателю “нет”»¹¹² остается актуальной и сегодня.

С учетом сказанного возникает закономерный вопрос: какая уголовная политика может быть в такой ситуации? Когда президент, правительство и парламент будут соблюдать право общества, вернее, большинства, проживающего на территории государства, а не меньшинства за его пределами? Способна ли власть сейчас проводить уголовную политику в интересах граждан, проживающих на территории самого государства? В целом это проблема малых государств: легко управлять извне не только правовой политикой, но и государством в целом, что сегодня происходит во многих странах. Уголовно-правовая политика крайне зависима от иных факторов.

В философском понимании общество связывается с представлением об исторически сложившейся совокупности людей, связанных общей жизнедеятельностью. Главная черта общества — его органичная целостность, системность, поскольку люди объединены в нем на основе общего, необходимого для них способа существования. К основным признакам любого общества относятся: население; общность территории; определенный способ жизнедеятельности; упорядоченность отношений (экономических, социальных, политических); общность языка, духовной культуры и традиций; организация власти и управления. С учетом этого диаспоры выпадают из государственного устройства, такие группы людей, как представляется, всегда считались «этносом» на территории другого государства, это предмет уже другой науки.

Отношение Российской Федерации к экстремистским высказываниям граждан, которые выехали за пределы ее территории, значительно более строгое, и это правильно: ведь преступное действие представляет собой акт активного общественно опасного и противоправного поведения. Однако возникает определенная проблема, связанная с наличием у таких лиц гражданства нескольких государств. Поэтому направленность противоправных деяний в форме высказываний или предложений сепаратистского или экстремистского характера в отношении государства, основным гражданином которого является лицо, считают либо вполне допустимым, либо оппозиционным. На практике это ведет к стремлению оправдаться с помощью наличия другого гражданства: утверждается, что обвиняемые находятся не на территории государства, в отношении которого они высказываются, следовательно, уголовно-правовые нормы данного государства на них не распространяются, несмотря на то, что они являются его гражданами. Полагаю, что в основе такого суждения — доктрина уголовно-правовой политики в части действия уголовного закона в пространстве и по кругу лиц. В связи с этим необходимо снова обратиться к М. Д. Шаргородскому, к идее персонализации ответственности с учетом гражданства преступника¹¹³. Признаем, что в этом контексте рассматривались «классические» преступления, а современные виды экстремистской и сепаратистской деятельности обрели политическую окраску. Наши оппоненты не считают подобные деяния преступными и, мало того, настаивают на том, чтобы граждане при въезде в их страны осуждали свое государство, т. е. предали Родину. К какой уголовной политике здесь можно апеллировать?

Вопрос остается открытым и подтверждает ранее высказанную позицию о праве сильного. Прозрачность границ, интенсивная миграция, глобализация и развитие международного уголовного права, как утверждает Г. И. Богуш, показывают, что территориальный принцип недостаточен: все более частое явление — экстерриториальное действие закона. На мой взгляд, несмотря на значение разных принципов действия закона, подменять одно другим не следует. Следует поддержать суждение об уголовно-правовой юрисдикции как сфере действия государственной власти в уголовно-правовой области: полной юрисдикции на территории государства и ограниченной — за ее пределами¹¹⁴.

Конечно, можно говорить про современную уголовно-правовую политику, с учетом сложившейся ситуации, сквозь призму принципов международного или национального уголовного права: принципы действия уголовного закона в пространстве включают территориальный, реальный и универсальный. В этом ключе интересно мнение, высказанное доктором юридических наук Ю. М. Ткачевским, что преступление считается совершенным в России, если начинается оно за границей, а оканчивается на российской территории¹¹⁵. Данная точка зрения доминировала и в других странах, однако сегодня она не работает. Установление места совершения преступления и субъекта деяния не вызывает вопросов, но само привлечение к уголовной ответственности не соответствует уголовно-правовой политике в контексте выдачи лиц, совершивших преступления против интересов России. И ранее были факты побегов из России и последующих просьб о предоставлении политического убежища, однако они были после или в момент совершения преступления (например, угон самолета в Японию). А как быть сегодня?

В настоящее время лишь одно государство — США — свою уголовно-правовую политику распространяет на территории большинства других стран мира. Даже подозрение в совершении неких действий в отношении интересов США может стать поводом для задержания лица их правоохранительными органами в других странах. В качестве аргумента в судах — посягательство на интересы государства, стоящие выше интересов любого физического лица; нельзя говорить о строгом соблюдении данным государством норм международного права.

Следует четко понимать и законодательно установить границы экстремизма и сепаратизма, они часто не определены не только в самом государстве, но и на международном уровне. Еще не все концептуальные решения приняты внутри самой страны, но как быть с экспертизами, проводимыми, в частности, в Приднестровском государстве? Каков статус экспертов, почему их точка зрения выше нормы уголовного права? Речь идет о филологах, которые определяют смысловое значение слов, написанных в социальных сетях. Юридическая, уголовно-правовая квалификация преступного деяния заменяется филологическим заключением. Не проводится верного установления признаков состава преступления. Не соблюдается принцип законности. В результате смещения акцента на интересы правящей элиты, что свойственно малым государствам, страдают простые люди, они бесправны.

Публичные призывы к осуществлению экстремистской деятельности закреплены в ст. 276 Уголовного кодекса Приднестровской Молдавской Республики (далее — УК ПМР): в диспозиции ч. 1 сказано про «публичные призывы к осуществлению экстремистской деятельности», без указания на значение слов и выражений с точки зрения филологов. В ч. 2 содержится запрет тех же деяний, совершенных «с использованием средств массовой информации либо информационно-телекоммуникационных сетей, в том числе глобальной сети Интернет»¹¹⁶. В уголовном законе закреплены объективные и субъективные признаки противоправного деяния, а что отражает филологическое понимание фраз или отдельных слов, их контекста? Как они связаны с установлением умысла как субъективного признака преступления и тем более публичностью? На практике в судах стремятся доказать связь между элементами состава преступления; когда это невозможно, обращаются к заключению филолога, который при этом не является таким участником уголовного судопроизводства, как эксперт, не наделен соответствующими правами и обязанностями.

Другие примеры — ст. 278-1 УК ПМР, запрещающая организацию экстремистского сообщества, и ст. 278-2 УК ПМР, устанавливающая ответственность за организацию деятельности экстремистской организации. Статьи не работают: в ПМР нет пока ни одного уголовного дела по этим составам преступлений. Это объясняется тем, что связать филологическое заключение с совершением преступления группой лиц, группой лиц по предварительному сговору, организованной группой или преступным сообществом не представляется возможным. Соучастие оценивается исключительно в уголовно-правовом поле, составы должны рассматриваться в разрезе ст. 34 УК ПМР и ст. 35 Уголовного кодекса РФ¹¹⁷. Положения о формах соучастия в уголовном законе ПМР и российском уголовном законе идентичны. При этом лицо может быть привлечено к уголовной ответственности только в соответствии с уголовно-правовой нормой, а не на основании заключения филолога.

Среди задач уголовно-правовой политики выделяют контроль над незаконными действиями, охрану правопорядка, улучшение нормативно-правовой базы противодействия преступлениям и проч. Однако время показывает, что интересы малой группы лиц, узурпировавших власть, используют уголовно-правовую политику для монополизации власти. Внешняя риторика подразумевает соблюдение международных норм в области неких «сформировавшихся правил», однако на деле это остается интересами узкой категории граждан, а не большинства населения.

Список литературы

1. Кузнецова Н. Ф. Наука российского уголовного права и законотворчество // История развития уголовного права и ее значение для современности: материалы V Международной научно-практической конференции, состоявшейся на юридическом факультете МГУ имени М. В. Ломоносова 26–27 мая 2005 г. М., 2006. С. 243–266.

2. Курс уголовного права. Общая часть. Т. 1: Учение о преступлении. Учебник для вузов / под ред. Н. Ф. Кузнецовой, И. М. Тяжковой. М., 1999.

3. Лукашук И. И., Наумов А. В. Международное уголовное право. М., 1999.

4. Таганцев Н. С. Русское уголовное право. Лекции. Часть общая. В 2 т. Т. I. По изданию 1902 г. М., 2003.

5. Уголовное право Российской Федерации. Общая часть. Учебник для вузов / под ред. В. С. Комиссарова, Н. Е. Крыловой, И. М. Тяжковой. М., 2012.

6. Шаргородский М. Д. Избранные работы по уголовному праву. СПб., 2003.

К ВОПРОСУ О МЕТОДОЛОГИЧЕСКИХ ОСНОВАНИЯХ КРИМИНОЛОГИЧЕСКИХ ИССЛЕДОВАНИЙ ПРИЧИН ПРЕСТУПНОСТИ

Щукина Нина Петровна
доктор социологических наук, профессор,
профессор кафедры уголовного
права и криминологии, профессор кафедры
теории и истории государства и права
и международного права
Самарского национального
исследовательского университета
имени академика С. П. Королева

Аннотация. В криминологии одна из важнейших тем — исследование причин преступности, ей посвящены различные криминологические теории. Между тем лишь некоторые авторы уделяют внимание теоретико-методологическим основаниям своих работ, в большинстве случаев акцент смещается исключительно на полученные результаты. Вне внимания остаются используемые методы, а также исследовательские контексты используемой терминологии и разрабатываемых концепций. Автор предлагает некоторые организационные меры для решения поставленной проблемы.

Ключевые слова: криминология, причины преступности, криминологические теории, методология, терминология, рецензирование.

Abstract. In criminology, one of the most important topics is the study of the causes of crime; various criminological theories are devoted to it. Meanwhile, only a few authors pay attention to the theoretical and methodological foundations of their work; in most cases, the focus shifts exclusively to the results obtained. The methods used, as the research contexts of the terminology used and the concepts being developed, remain outside the focus. The author proposes some organizational measures to solve the problem.

Keywords: criminology, reasons of crimes, criminological theories, methodology, terminology, review.

Тема причин преступности — одна из ключевых в криминологии. В этой связи не случаен тот факт, что в науке сложилось немало теорий, объясняющих причины преступности: как детерминистских, так и носящих вероятностный характер¹¹⁸. Так, в некоторых работах по указанной проблематике речь идет о шести группах криминологических теорий¹¹⁹, в других — даже о сорок одной, включая теории рационального выбора, жизненного пути, рутинной деятельности, самоконтроля и другие¹²⁰. Иными словами, современных криминологических теорий — большое множество.

Не менее сложным и актуальным является вопрос о методологических основаниях изучения причин преступности. Недостаточная проработанность данного вопроса приводит порой к упрощенным представлениям практиков об уголовной политике, о преступности и о ее предупреждении. В частности, можно наблюдать убежденность некоторых отечественных акторов в возможности полного решения проблем наркомании. Или, например, в некоторых государственных программах ставятся задачи ликвидации коррупции в ближайшем будущем. Разумеется, такие упрощенные представления о сути сложнейших социальных проблем связаны, так или иначе, с качеством проводимых исследований, их методологическими основаниями.

Нельзя сказать, что данная тема незаслуженно обойдена вниманием в профессиональном сообществе. В некоторых вузах она даже представлена в виде учебных курсов с соответствующим названием¹²¹. Тем не менее поставленная в названии статьи проблема — недооцененный инструмент и стимул дальнейшего развития как криминологии, так и практик современной уголовной политики.

Цель данной работы — обозначить проблемы методологических оснований изучения причин преступности. Считаю возможным сфокусировать внимание лишь на некоторых из работ наиболее цитируемых отечественных авторов. К числу лучших из них отнесу монографию В. Н. Кудрявцева¹²² и его совместные с В. Е. Эминовым публикации, отличающиеся продуманностью рамок проводимых исследований, их теоретических и методологических оснований. Наряду с этим некоторые из авторов презентуют свои тексты в качестве, например, «новой концепции природы преступности» с акцентом на причинах преступности вообще и причинах преступности в конкретной стране. При этом в качестве причин преступности вообще обозначаются отчуждение, одиночество, переживание угрозы со стороны окружающего мира и особое отношение к смерти¹²³. Однако за кадром остается целый ряд вопросов, включая методы, на которых базируется разработанная концепция; соотнесение данной концепции с другими, представленными в криминологии; смыслы, вкладываемые автором в сами дефиниции «концепция», «теория», «одиночество» и т. п.

Как в анализируемой работе, так и ряде других, типичными являются такие положения, как «преступности способствуют следующие условия...»; «можно предположить наличие следующих причин терроризма...», «эмпирические исследования неопровержимо свидетельствуют...», «как показывает изучение практики...», «среди обследованных нами лиц...». Вне внимания авторов подобного рода текстов оказываются вопросы о методах проводимых исследований, объеме и типе выборки в количественных исследованиях, времени проведения этих исследований и т. п. Или авторы ведут речь об использовании опросных методов, включая анкетирование и интервью, а также метод наблюдения. Однако вне их внимания постановка вопросов о, например, объеме выборочной совокупности, типах интервью и наблюдения, времени их проведения¹²⁴.

Упрощенная трактовка методологических оснований проводимых исследований находит, соответственно, отражение и в учебной литературе, что являет собой один из рисков качества подготовки специалистов в сфере юриспруденции. Так, в одном из подобного рода текстов читаем, что общие причины коррупции известны, и далее перечисляются «принципиально важные причины коррупции». При этом, как и в ранее обозначенных тестах, вне внимания вопросы о принципах и способах получения данных об этих принципиально важных причинах.

Общим для подавляющего большинства работ является смещение исследовательского интереса с тщательного описания методологических оснований собственных исследований на презентацию полученных результатов. Многие авторы приближаются к предмету, как правило, абстрактно или с помощью анализа «уголовных дел»¹²⁵, «судебной статистики» или опросных методов без рефлексии касательно сильных и слабых сторон подобного рода приоритетов. Нередко исследования проводятся без вхождения исследователя в исправительное учреждение или опроса самих осужденных или бывших осужденных.

В силу сказанного выше считаю возможной и актуальной постановку следующих вопросов:

1) провести инвентаризацию работ, опубликованных в последние пять лет, в аспекте обоснованности их методологических оснований;

2) ввести в практику ежегодное добровольное рецензирование новых публикаций посредством размещения как этих публикаций, так и рецензий на них на сайтах таких НКО, как Союз криминалистов и криминологов;

3) продумать практики вознаграждения авторов лучших работ посредством, например, разработанного на данной международной конференции почетного знака имени В. С. Комиссарова;

4) очередную международную научную конференцию посвятить методологическим основаниям исследований в криминологии.

Список литературы

1. Антонян Ю. М. Почему люди совершают преступления. Причины преступности. М., 2005.

2. Кудрявцев В. Н. Причинность в криминологии (О структуре индивидуального преступного поведения): монография. М., 2007.

3. Личность организованного преступника: криминологическое исследование / под ред. А. И. Долговой. М., 2020.

4. Brown S. E., Esbensen F. A., Geis G. Criminology: Explaining Crime and Its Context. 7th Ed. 2010.

5. Miller J. M. 21st Century Criminology: a Referenсe Handbook. Los Angeles, 2009.

6. Opp K.-D. The Concept of Crime, the Definition of «Theory» and the Characteristics of a Good Theory // Analytical Criminology. Integrating Explanations of Crime and Deviant Behavior. London and New York: Routledge, 2020. DOI: 10.4324/9780429026980-2.

НАУЧНАЯ ОБОСНОВАННОСТЬ ПОСТРОЕНИЯ И ОТДЕЛЬНЫХ ПОЛОЖЕНИЙ ОБЩЕЙ И ОСОБЕННОЙ ЧАСТЕЙ УГОЛОВНОГО ЗАКОНА

ПРОТИВОДЕЙСТВИЕ ТЕРРОРИЗМУ: НАУЧНАЯ ОБОСНОВАННОСТЬ РАСШИРЕНИЯ ИНСТИТУТА ОБСТОЯТЕЛЬСТВ, ИСКЛЮЧАЮЩИХ ПРЕСТУПНОСТЬ ДЕЯНИЯ

Никуленко Андрей Вячеславович
доктор юридических наук, доцент,
профессор кафедры уголовного права
ФГБОУ ВО «Российский государственный
педагогический университет им. А. И. Герцена»

Аннотация. С учетом большой общественной опасности терроризма особо важное значение имеет предупреждение террористических актов. Задержание преступников, которые занимаются террористической деятельностью, автор считает возможным оценивать в рамках института необходимой обороны. Однако положения отраслевого законодательства, регулирующего деятельность правоохранительных органов, прямо предусматривают возможность причинения вреда вне цели задержания. Для описания данного права автор использует категорию «право безопасности». Уголовный закон не содержит положений о причинении вреда вне задержания, что требует изменений в главу УК РФ об обстоятельствах, исключающих преступность деяния.

Ключевые слова: терроризм, обстоятельства, исключающие преступность деяния, необходимая оборона, задержание, право безопасности.

Abstract. Taking into account high dangerousness of terrorism, an aim to prevent it becomes especially important. The author states it is possible to use provisions on necessary defense to evaluate actions of those who arrest terrorists. However, there are legislative provisions which regulate activities of law enforcement agencies and directly empower them to harm terrorists in circumstances, which are not connected with the purpose of detention. In the article such powers are described as «a right to secure». The Russian Criminal Code does not regulate the right to secure. Hence, amendments to a chapter on justifications and excuses are required in order to improve the current situation.

Keywords: terrorism, excuses, necessary defense, detention, right to secure.

Расширение масштабов проявлений террористических угроз требует укрепления антитеррористического потенциала государства, выработки и внедрения адекватных уголовно-правовых и криминологических мер противодействия, направленных на усиление роли государства как гаранта безопасности, усиления координации и взаимодействия федеральных органов исполнительной власти¹²⁶.

Современный терроризм превратился не только в реальную угрозу национальной безопасности отдельных государств, но и приобрел выраженный международный характер, угрожая стабильности сложившихся международных отношений, эволюционному развитию всего мирового сообщества. Противодействие терроризму предполагает тесное сотрудничество государств, пострадавших от террористических актов, а также постоянное совершенствование национального уголовно-правового регулирования антитеррористической деятельности.

Все указанное свидетельствует о необходимости поддержания в актуальном состоянии организационных и правовых механизмов противодействия данному негативному социальному явлению, в том числе мерами уголовной политики¹²⁷.

В Концепции противодействия терроризму в Российской Федерации отмечается, что основными тенденциями современного терроризма являются: «повышение уровня организованности террористической деятельности, создание крупных террористических формирований с развитой инфраструктурой» (п. «г» ст. 1); «попытки использования терроризма как инструмента вмешательства во внутренние дела государства» (п. «з» ст. 1); «разработка новых и совершенствование существующих форм и методов террористической деятельности, направленных на увеличение масштабов последствий террористических актов и количества пострадавших» (п. «и» ст. 1)¹²⁸.

В целях обеспечения единства судебной практики Пленум Верховного Суда Российской Федерации разъяснил вопросы, возникающие у судов при рассмотрении уголовных дел о террористическом акте, содействии террористической деятельности, публичных призывах к осуществлению террористической деятельности или публичном оправдании терроризма, об организации незаконного вооруженного формирования или участии в нем. При этом Пленумом Верховного Суда РФ сделан акцент на определении значимости причиненного ущерба, уточнены понятия «иные тяжкие последствия»,