Общество и государство:
в поисках новых ценностных ориентиров

Монография

Под редакцией
Е. В. Ваймер,
Е. В. Раздъяконовой

ebooks@prospekt.org

Информация о книге

УДК 323+342(470+571)

ББК 66.3+67.0(2Рос)

О-28

Рецензенты:

Аничкин Е. С., доктор юридических наук, профессор (Алтайский государственный университет);

Миронова С. М., доктор юридических наук, доцент (Волгоградский филиал РАНХиГС).

В монографии исследуются доктринальные и прикладные проблемы взаимодействия современного российского общества и государства: развитие различных юридических технологий с использованием информационных и цифровых платформ, вопросы безопасности в сфере политики и экономики через призму современных конституционных ценностей.

Законодательство приведено по состоянию на 1 сентября 2023 г.

Для научных работников, преподавателей, аспирантов и студентов юридических вузов, специалистов в области теории права и государства, конституционного права, административного и финансового права, а также для всех, кто интересуется проблемами развития современного права.

УДК 323+342(470+571)

ББК 66.3+67.0(2Рос)

© Коллектив авторов, 2024

© ООО «Проспект», 2024

АВТОРСКИЙ КОЛЛЕКТИВ

Авдеев Дмитрий Александрович, доцент кафедры теоретических и публично-правовых дисциплин Тюменского государственного университета, кандидат юридических наук, доцент;

Ваймер Евгения Владимировна, доцент кафедры конституционного и муниципального права Сибирского института управления — филиала РАНХиГС, кандидат юридических наук;

Вахрамеев Евгений Юрьевич, старший преподаватель кафедры конституционного и муниципального права Сибирского института управления — филиала РАНХиГС;

Ильин Андрей Владимирович, доцент кафедры конституционного и муниципального права Сибирского института управления — филиала РАНХиГС, кандидат экономических наук, доцент;

Коновальчиков Ярослав Андреевич, старший преподаватель кафедры теории и истории государства и права Сибирского института управления — филиала РАНХиГС, кандидат юридических наук;

Леоненко Наталья Терентьевна, доцент кафедры конституционного и муниципального права Сибирского института управления — филиала РАНХиГС, кандидат юридических наук;

Новиков Валерий Алексеевич, доцент кафедры конституционного и муниципального права Сибирского института управления — филиала РАНХиГС, кандидат юридических наук, доцент;

Раздъяконова Евгения Владимировна, заведующий кафедрой конституционного и муниципального права, кандидат юридических наук, доцент;

Савченко Дмитрий Александрович, профессор кафедры конституционного и муниципального права, доктор юридических наук, доцент;

Сигарев Андрей Васильевич, доцент кафедры конституционного и муниципального права Сибирского института управления — филиала РАНХиГС, кандидат юридических наук, доцент;

Фомичева Ольга Александровна, заведующий кафедрой уголовно-правовых дисциплин Орского филиала Университета МФЮА, доктор юридических наук, доцент.

ВВЕДЕНИЕ

Взаимодействие государства и общества во все времена выстраивалось на разных ценностях, догмах, нормах этики и морали, и право никогда не оставалась в стороне, а наоборот, первым отражало тенденции времени. В современных условиях изменяются механизмы взаимодействия, несколько меняются ценности, которыми дорожит общество, следовательно, перед государством стоит задача определить эти ценности, найти баланс между интересами государства и ценностями современного общества и выстроить сильное государство. Когда общество и его благо становятся целью государства, это отражается на правовом регулировании общественных отношений, охране новых ценностей с помощью права с учетом развития современных информационных и цифровых технологий и вызовов современности.

В первую очередь речь идет о поиске новых методологических подходов, расширении использования различных юридических технологий, возможностях более массового вовлечения населения в процессы принятия публичных решений через участие в законотворчестве, через инструменты делиберативной демократии. При этом предопределяющим в этих процессах всегда должна оставаться цель обеспечения прав и свобод человека и гражданина, что должно происходить не только путем их провозглашения, а именно политико-правовой матрицей, образующей основу самого их обеспечения и реализации.

В контексте поддержания экономико-правовых ценностей современного конституционного развития России перед государством стоит задача противодействия коррупции, обеспечения экономической безопасности, устойчивого экономического роста страны, устойчивости национальной валюты и развития национальной денежной системы, что выступает гарантией для российского общества, основой его благополучия. При этом именно ценность экономически обоснованного налогообложения позволяет выстраивать действенный механизм обратной связи между обществом и государством при исполнении каждым членом общества конституционной обязанности по уплате налога.

Аксиологический подход в современной юридической доктрине является приоритетным, и это относится в том числе и к вопросам безопасности современного российского общества, противодействия экстремизма. В результате конституционной реформы 2020 г.¹ перечень охраняемых ценностей расширился, и это привело к иным механизмам взаимодействия общества и государства, где пока еще нет должного баланса, и это дело ближайшего будущего.

Авторы монографии поднимают актуальные вопросы взаимодействия общества и государства, опираясь на необходимость поддержания баланса конституционных ценностей, касающихся личных прав и свобод человека и гражданина, а также задач, стоящих сегодня перед государством по укреплению своего политического и экономического суверенитета.

Раздел 1. ОБЩЕСТВО И ГОСУДАРСТВО В КОНСТИТУЦИОННО-АКСИОЛОГИЧЕСКОМ ИЗМЕРЕНИИ: МЕТОДОЛОГИЧЕСКИЕ ОСНОВЫ

Савченко Д. А.

КОНСТИТУЦИОННО-ПРАВОВЫЕ ТЕХНОЛОГИИ ЗАЩИТЫ СОЦИАЛЬНЫХ ЦЕННОСТЕЙ: СУЩНОСТЬ, СОДЕРЖАНИЕ, ОСОБЕННОСТИ В УСЛОВИЯХ ЦИФРОВИЗАЦИИ

В контексте обеспечения необходимого баланса между личностным и публичным в меняющейся под воздействием информатизации и цифровизации матрице отношений между государством и личностью на первый план выходят технологии такого взаимодействия, и прежде всего конституционно-правовые технологии.

Уяснение сущности конституционно-правовых технологий предполагает обращение к главным, основополагающим характеристикам любых известных социальной практике технологий (технологий вообще), а также учет особенностей технологий юридических (как частного случая применяемых людьми технологий). С позиций деятельностного подхода к исследованию предметов и явлений реальной действительности технологии вообще могут рассматриваться как способ деятельности и как результат деятельности.

Как способ деятельности любая технология представляет собой систему (упорядоченную совокупность) методов и инструментов, применяемых людьми для достижения желаемого результата. При этом обозначение такой совокупности термином «технология» предполагает и подчеркивает то обстоятельство, что соответствующие методы применяются осмысленно, на основе предварительной исследовательской работы и полученных обобщенных знаний, то есть знаний о закономерностях функционирования и развития природных и социальных явлений. В условиях господства представлений о «силе науки» и приоритете научного способа получения знаний подобные методы характеризуются как научно обоснованные, а инструменты — как наукоемкие.

Формирование подобной научно обоснованной системы методов само по себе требует целенаправленной поисковой, исследовательской, прикладной (производственной), опытной и внедренческой работы. Поэтому готовая к применению технология сама по себе может быть рассмотрена как результат человеческой деятельности. Под этим углом зрения технология представляет собой результат применения научного знания для решения практических задач. Он включает проверенные и формализованные, готовые к неоднократному применению с предсказуемыми последствиями способы работы, характеризуемые определенной последовательностью действий с применением известных инструментов с соблюдением оптимальных режимов целенаправленных операций.

Характеристика технологии как способа и результата деятельности позволяет выделить общие черты этих аспектов рассматриваемого явления, имеющие для него основополагающее значение. По нашему мнению, технология по своей сущности представляет собой знания о закономерностях (науку), воплощенные в способах решения актуальных для общества задач (в практике).

Прояснение сущности юридических (правовых) технологий связано с пониманием социального назначения права как социального регулятора, базирующегося на представлениях о справедливости, которые стали в силу поддержки со стороны государства господствующими в соответствующем политически организованном обществе.

С этих позиций юридические технологии представляют собой основанную на знаниях (научно обоснованную) систему юридических инструментов, применяемых для регулирования общественных отношений в целях решения социально значимых задач, а также методы и порядок их применения.

Под углом зрения такого понимания сущности и социального назначения юридических технологий основными элементами их содержания становятся:

а) правовые средства (юридические инструменты) решения стоящих перед социальными субъектами задач (базовые подходы к пониманию правовых средств были основательно проанализированы Л. Т. Бакулиной²);

б) методы как упорядоченная совокупность приемов и способов их применения.

У каждого из этих элементов их важнейшей, во многом определяющей качественной характеристикой становится научная обоснованность.

В связи с этим есть основания полагать, что категория «юридические технологии» помогает актуализировать роль юриспруденции в современном научно-технологическом процессе. Она заключается в повышении качества и эффективности решения правовыми средствами стоящих перед людьми задач, в том числе задач защиты социальных ценностей.

Важным приемом научного познания юридических технологий является их классификация. Она может быть осуществлена по нескольким критериям (основаниям).

Так, с точки зрения особенностей разнообразных субъектов юридической деятельности, специфики их роли в правовой системе общества юридические технологии могут быть разделены на технологии реализации социальной (в первую очередь, политической) власти, с одной стороны, и технологии реализации иных субъективных прав, не вытекающих из властных полномочий их носителей.

В первом случае речь идет, прежде всего, о технологиях правотворчества. Обращаясь к новейшей истории отечественной юриспруденции, следует отметить, что именно этот аспект юридических технологий (юридическая техника в узком смысле слова) в первую очередь стал объектом внимания исследователей.

В дальнейшем представления о юридических технологиях были расширены. Они стали включать приемы и способы правоприменения, реализуемые органами судебной, а в последующем и исполнительной власти (исполнительно-распорядительными органами).

В современных условиях созрели предпосылки для включения в проблематику юридических технологий вопросов реализации любых правовых норм, в том числе в формах исполнения юридических обязанностей и использования субъективных юридических прав, прежде всего с опорой на инструменты правопритязания. Это существенно расширяет практическую значимость и круг заинтересованных лиц в развитии научных изысканий в сфере юридических технологий.

С точки зрения более широких внешних связей и родовой принадлежности в системе технологий вообще юридические технологии являются видом технологий социальных. К социальным относятся также технологии экономические, политические, психологические и иные, чьи методы и инструменты базируются на познании, учете и использовании закономерностей, проявляющихся в общественных отношениях.

При этом одной из важных социальных закономерностей является использование человеком для достижения своих целей и решения стоящих перед людьми задач естественных (природных) закономерностей. В связи с этим можно говорить о юридических технологиях в широком и узком смысле слова.

Содержанием юридических технологий в узком смысле слова выступают такие методы и инструменты, которые основаны на знании закономерностей функционирования правовых отношений, выявленных юридической наукой. Учет и применение именно таких, собственно юридических знаний и должны в первую очередь рассматриваться как юридические технологии решения социальной задачи.

Вместе с тем, как известно, в юридической деятельности широко применяются и достижения естественных наук, в том числе информатики. Их учет и использование способно существенно повысить результативность решения конкретных правовых задач. Поэтому методы и инструменты, основанные на естественно-научных знаниях и получившие прикладное юридическое значение также могут рассматриваться как технологии юридические (в широком смысле слова). Подобная ситуация, связанная с использованием цифровых технологий и искусственного интеллекта в уголовном судопроизводстве, была проанализирована, в частности, А. В. Федуловым³.

Формальная граница между юридическими технологиями в широком и узком смысле слова достаточно подвижна. Ведь систематическое применение в юридической деятельности знаний неюридического (естественно-научного, психологического, медицинского и иного) характера порождает необходимость их обобщения, упорядочения, уточнения, углубления, расширения и обновления. Это становится основой формирования относительно самостоятельных наук уже юридического характера, как это ранее произошло, например, с криминалистикой, криминологией, судебной медициной, правовой статикой и другими прикладными юридическими науками. При этом использование достижений таких наук при решении социально значимых юридических задач вполне может быть охарактеризовано как юридическая технология уже в узком смысле слова.

Технологический взгляд на право, опирающийся на исследование юридических технологий, имеет значительный научный потенциал.

Во-первых, он помогает лучше уяснить истинное значение правоведения как науки, имеющей не только важное фундаментальное и даже мировоззренческое значение, но и играющей выраженную прикладную роль. Именно практические социальные задачи, требующие решения правовыми средствами, становятся основой поиска и внедрения новаторских юридических приемов и подходов, эффективная реализация которых невозможна без опоры на юридическую науку.

Кроме того, технологический подход помогает усилить и найти новые аспекты применения уже известных методов юридических исследований. Речь, в частности, идет о системно-правовом и историко-правовом методах.

С точки зрения системного подхода к праву юридические технологии как научная категория является сквозной (межотраслевой и междисциплинарной) и объединяющей. Ведь решение конкретных социальных задач правовыми средствами всегда предполагает комплексную реализацию как регулятивных, так и охранительных инструментов, имеющих как материальную, так и процессуальную правовую природу.

А для истории права ее рассмотрение под углом зрения применявшихся ранее юридических технологий, особенно с учетом сравнительно-правовых аспектов, помогает углубить наши знания о факторах развития права как социального явления и более полно уяснить закономерности его эволюции.

Отмеченные обстоятельства непосредственно связаны с установленным А. К. Черненко социальным назначением правовых технологий как системы «принципов, методов и средств формирования эффективных правовых институтов и правовой системы в условиях конкретно-исторической обстановки в соответствии с целями и потребностями развития общества»⁴.

И наконец, рассмотрение юридических технологий как особого вида социальных технологий, не совпадающих, в частности, с религиозными и политическими, предполагает более предметный анализ права как самостоятельного вида социальных регуляторов. Бесспорно, правовые нормы тесно связаны с другими социальными нормами и имеют немало общих характеристик. В то же время с технологической точки зрения в интересах повышения эффективности применения собственно юридических методов и инструментов право требует более точного описания и объяснения, «очищенного» от характеристик, отличающих иные виды социальных регуляторов.

Юридическая наука накопила достаточно знаний, позволяющих относительно четко разграничивать между собой правовые предписания, с одной стороны, и обычаи, а также религиозные нормы, с другой. Применительно к соотношению права и морали этот процесс, как представляется, еще не завершен. И если на общем догматическом уровне давно названы и не оспариваются критерии их разграничения, то применительно к конкретным правовым ситуациям и проблемам, прежде всего отраслевого характера, соответствующие отличия пока до конца не осознаны. Это проявляется, в частности, в понимании такого ключевого для права явления как справедливость. Его содержание в юриспруденции, как правило, трактуется с морально-этических позиций без выделения собственно юридического содержания, что фактически нивелирует и обесценивает догматическую дифференциацию права и морали.

Еще более наглядно аналогичная проблема проявляется при сопоставлении норм правовых и норм политических. Признание права и политики в качестве относительно самостоятельных социальных сфер не привело пока к убедительному научному описанию и объяснению качественных различий между правовыми и политическими нормами как разными социальными регуляторами. Теория правового государства дает для этого определенные базовые основы. А бурное развитие политических технологий и необходимость отграничения от них технологий юридических создает более предметный запрос на научный анализ и объяснение особенностей правовых регуляторов по сравнению с политическими нормами и правилами.

Таким образом, мы можем еще раз подтвердить гипотезу А. К. Черненко о значительном методологическом потенциале правовых технологий⁵. Научные исследования теоретических и прикладных проблем юридических технологий способствуют развитию правовых наук, уточнению их задач и совершенствованию методологии, что способствует получению новых научных знаний о праве как уникальном регуляторе общественных отношений.

Конституционно-правовые технологии являются ключевым видом правовых технологий как особой научно обоснованной системы юридических инструментов, предназначенных для упорядочения общественных отношений в интересах сохранения социальных ценностей и достижения новых социально значимых и социально полезных результатов.

С учетом выделения двух относительно самостоятельных специально-юридических функций права можно говорить и о некоторой специфике правовых технологий, применяемых для получения новых общественно полезных социальных явлений (регулятивных юридических технологий) и о системе правовых средств, применяемых для защиты уже сформированных и доказавших свою полезность социальных ценностей (охранительных юридических технологий). Как показывает история, именно вторая группа инструментов сыграла и продолжает играть в возникновении, формировании и развитии права как особого нормативного регулятора основополагающую роль.

Правовые технологии защиты социальных ценностей имеют три уровня своего применения:

1. Закрепление социальных ценностей — через заключение соответствующих договоров, присвоение статусов и установление правовых режимов, в результате чего осуществляется своеобразное, характерное для правовых технологий «принятие под охрану» соответствующих социальных ценностей.

2. Определение правовых оснований применения мер правового принуждения в случае выявления посягательств на охраняемые социальные ценности — через установление составов правонарушений, причиняющих вред или способных причинить вред социальным ценностям.

3. Установление и реализация мер правового принуждения в случае обнаружения реального посягательства на социальные ценности или риска такого посягательства.

Правовые технологии защиты социальных ценностей отличаются от других социальных технологий решения этой задачи, и прежде всего от технологий политических. Главное отличие заключается в основополагающем принципе — своеобразной «платформе сборки» — соответствующей технологии.

Если политические технологии основаны на принципе целесообразности и подчиненности их применения целям получения и удержания публичной власти, то «платформой сборки» составных элементов правовых технологий является справедливость как основополагающее начало и ключевой принцип юриспруденции. Именно он обеспечивает большую устойчивость и социальную полезность реализации правовых технологий по сравнению с технологиями политическими, снижение социальных издержек достижения общественно полезного результата.

Конституционно-правовые технологии занимают в системе юридических технологий особое место. Их специфика проявляется как в отдельных правовых средствах решения социальных задач и методах их применения, так и в особенностях научной основы их реализации. В последнем случае речь идет о доктрине конституционализма как социального порядка (строя), эффективное и стабильное функционирование которого обусловлено ограничениями и самоограничениями государственной власти.

В связи с этим можно говорить о том, что конституционно-правовые технологии имеют две основные функции — мобилизующую и ограничивающую.

Мобилизующая функция связана с концентрацией потенциала правовых средств разной отраслевой принадлежности на достижении основополагающих целей и решения наиболее значимых задач социального развития.

Ограничивающая функция проявляется в создании условий, при которых политическая власть имела бы минимальные возможности поставить собственные властные интересы над интересами общества и воспрепятствовать достижению целей и получению результатов, благоприятных и полезных для общества в целом.

Говоря о мобилизующей функции конституционно-правовых технологий, нельзя не отметить, что любые юридические технологии имеют в конечном итоге сквозной, межотраслевой характер. Вместе с тем в конституционно-правовых технологиях это проявляется наиболее наглядно.

Отмеченное обстоятельство особенно заметно в работе Конституционного Суда Российской Федерации, который через толкование Конституции устанавливает смысл и содержание норм других отраслей права — как регулятивных, так и охранительных, как материальных, так и процессуальных.

Методы реализации конституционно-правовых инструментов предполагают упорядоченную совокупность приемов разной отраслевой этимологии и принадлежности, и при этом сами конституционно-правовые средства обладают, как правило, наибольшей по сравнению с другими отраслями права общностью и первичностью, то есть имеют характер принципов правового регулирования.

Ограничивающая функция конституционно-правовых технологий вытекает из того обстоятельства, что конституционные правоотношения наиболее тесно связаны с политическими отношениями. Именно здесь право и политика становятся между собой схожими «до степени смешения». И если разграничение здесь не будет произведено, то правовые технологии останутся поглощенными со стороны технологий политических, а социально полезный потенциал юридических технологий останется нереализованным. В связи с этим особое значение для юридических технологий защиты социальных ценностей получают правовые инструменты, методы и доктрины, которые в своей совокупности базируются на двух наиболее важных с точки зрения ограничения и самоограничения политической власти конституционно-правовых институтах — институте прав человека и институте правового государства. Речь в данном случае фактически идет о двух конституционно-правовых технологиях, наиболее важных с точки зрения правовой защиты социальных ценностей.

В современных условиях информатизации и цифровой трансформации общества характеристика содержания конституционно-правовых технологий, реализуемых для защиты социальных ценностей, предполагает обращение к особенностям цифрового конституционализма.

Цифровой конституционализм является относительно новым социальным феноменом⁶, в котором проявляются как базовые характеристики конституционализма вообще, так и особенности конституционализма современного, связанные с социальными инновациями, вызванными цифровизацией общественных отношений, в частности.

Конституционализм может рассматриваться как определенным образом организованная система общественных отношений (как элемент общественного бытия), а также как совокупность теоретических взглядов об организации социальных связей, прежде всего политических и юридических (как элемент общественного сознания).

В юриспруденции конституционализм изначально рассматривался как такая теория государства, которая «ограничивает государственную власть известными нормами, стоящими выше этой власти»⁷. Его новейшая история как научной концепции и практической социальной системы берет свое начало с французской Декларации прав человека и гражданина 1789 г. и свидетельствует о постоянной эволюции конституционализма, происходящей под влиянием политических, экономических и иных изменений общественных отношений.

Рассматриваемый как элемент общественного бытия конституционализм представляет собой такой социальный строй, при котором государственная власть не является произвольной и безграничной. При этом ограничения государства носят правовой характер, то есть они нормативны, причем ограничивающие нормы базируются на принципе справедливости. В результате с точки зрения истории права конституционализм становится таким этапом социальной эволюции, при котором нормативная основа общественного развития характеризуется разграничением между правом и политикой как относительно самостоятельными социальными регуляторами.

В связи с изложенным, цифровой конституционализм может рассматриваться как определенный, новый этап эволюции конституционализма, обусловленный реакцией социальных институтов на происходящие в обществе — в результате его цифровизации — изменения. С учетом глобального характера распространения современных информационных технологий и возможностей, цифровой конституционализм может рассматриваться как универсальное явление, которое распространяется и будет распространяться на все страны и политические системы.

Цифровой конституционализм может пониматься в узком и широком смысле слова.

В узком, собственном смысле слова цифровой конституционализм представляет собой такой социальный строй, при котором государственная власть ограничена с помощью цифровых средств и технологий. Иными словами, при ограничении государственной власти важную, заметную и все возрастающую роль играют цифровые средства, а в деятельности социальных субъектов по ограничению государства активно применяются цифровые технологии.

Ключевое юридическое значение в этом случае приобретает конституционное закрепление обязанности органов публичной власти обеспечить цифровой доступ к информации о своей деятельности и не допускать необоснованного засекречивания таких сведений.

В более широком смысле слова цифровой конституционализм включает как минимум еще два элемента. Они характеризуют особенности проявления основ конституционализма в цифровой сфере, прежде всего в сфере цифровой экономики, а также специфические черты реализации принципов конституционализма в более общем контексте — в цифровую эпоху в целом. В связи с этим можно говорить о системе цифрового конституционализма, включающей три вышеуказанных основных элемента.

Деятельность государства в цифровой сфере имеет несколько важных с точки зрения конституционализма направлений. В частности, государство в рамках реализации своих социальных и экономических функций стремится содействовать развитию цифровой сферы и повышению эффективности цифровой экономики. При этом государственная власть повышает информационную оснащенность и обеспеченность механизма государства, в том числе на основе формирования единых государственных баз данных. Единство доступа к ним различных государственных органов обеспечивает единство публичной власти как важный элемент государственного суверенитета.

Вместе с тем государство стремится реализовать и другие компоненты суверенитета — независимость и верховенство власти — в цифровой сфере, в том числе в цифровой экономике. Это порождает тенденцию к совершенствованию и повышению результативности государственного контроля в указанной сфере, что может создать предпосылки для монополизации государством цифровой сферы и несправедливого присвоения субъектами государственной власти результатов цифрового развития — результатов, получаемых усилиями всего общества.

В связи с этим в качестве юридического противовеса такой тенденции могли бы выступить конституционное закрепление права граждан на равный справедливый доступ к благам, создаваемым цифровой экономикой, а также адресованный государству конституционный запрет на использование цифровых возможностей для извлечения несправедливых выгод из возникающих цифровых преимуществ.

Пожалуй, наиболее широко обсуждаемым современными конституционалистами вопросом является вопрос о последствиях тотальной цифровизации общества для защиты фундаментальных прав человека. Он в концентрированной форме наглядно демонстрирует ключевые проблемы конституционализма, возникающие в цифровую эпоху.

Тотальная цифровизация создает условия для значительного сокращения технических и организационных возможностей обеспечения неприкосновенности частной жизни и свободы волеизъявления, в том числе политического. Это связано прежде всего с развитием средств электронного, в том числе спутникового наблюдения с возможностью фото- и видеофиксации наблюдаемого, а также с развитием средств удаленного контроля гаджетов. Очень значимую роль играют и основанные на цифровых технологиях, в том числе технологиях искусственного интеллекта, инструменты сбора информации о предпочтениях и взглядах граждан и использование этой информации для формирующего и регулирующего воздействия на их установки и волеизъявление. Распространение таких средств и инструментов снижает возможности их эффективного контроля со стороны государства и общества, повышает степень вероятности злоупотреблений с их применением.

В связи с этим конституционное право на неприкосновенность частной жизни и свободу волеизъявления требуют дополнительных юридических инструментов, нацеленных на защиту личности от уязвимостей, порождаемых тотальной цифровизацией. Эти инструменты также должны рассматриваться как важная часть системы современного цифрового конституционализма. А их формирование становится важной задачей правового государства в части реализации его экономической функции.

Экономическая функция современного правового государства представляет собой такое направление его деятельности, которое вытекает из целей увеличения объема и повышения качества имущественных, а также связанных с ними духовных благ, находящихся в пользовании населения и удовлетворяющих его потребности. Успешная реализация этой функции обеспечивает ожидаемое обществом качество жизни и, как следствие, социальную стабильность и устойчивость политической власти, реализуемой на основе справедливости.

Государство заинтересовано в создании и внедрении в практику таких средств и технологий, которые способствуют экономическому развитию и формированию новых экономических возможностей и потенциалов. При этом интересы предсказуемости, стабильности и безопасности обусловливают необходимость принятия государством справедливых охранительных мер, направленных на предупреждение причинения вреда социально значимым ценностям, вероятность которого всегда возрастает при реализации социальных, экономических и технологических инноваций.

Под отмеченным выше углом зрения реализация экономической функции правового государства предполагает формирование и последующее разрешение противоречия между потребностями экономического роста и интересами безопасности. При этом необходимым базовым инструментом разрешения этого противоречия выступают правовые средства, прежде всего охранительного характера, в том числе специальные правовые режимы.

Применяемые государством охранительные правовые средства направлены на предупреждение нарушения, прежде всего базовых социальных норм наиболее общего характера (норм-принципов), а потому приобретают конституционный характер. Это принципы добра (непричинения вреда другим людям), доверия (недопустимости обмана других людей) и возмездности (получения от общества благ, соразмерных тем благам, которые сам человек передал другим людям). Указанные нормы-принципы лежат в основе нормальной жизнедеятельности общества и в силу этого являются базовыми социальными ценностями. Их защита предполагает выявление, оценку и нейтрализацию рисков, минимизацию угроз причинения указанным ценностям вреда.

Отмеченные выше общие положения в полной мере относятся к тем аспектам экономической функции современного правового государства, которые связаны с одним из важнейших проявлений цифровизации — созданием, развитием и внедрением в социальную практику искусственного интеллекта.

Разработка и практическое применение искусственного интеллекта представляет собой сегодня важнейший прорыв в науке и технике поистине революционного характера. Получаемые при помощи искусственного интеллекта результаты поражают воображение и порождают обоснованные надежды на новый этап базирующегося на искусственном интеллекте экономического роста. Искусственный интеллект несет обществу новые блага и перспективы, обладает высоким потенциалом своей полезности. В силу этого для современного государства развитие искусственного интеллекта становится важнейшей составляющей реализации его экономической функции.

Вместе с тем развитие и возможности искусственного интеллекта все чаще становятся предметом серьезной настороженности и опасений со стороны широкого круга современных мыслителей, представляющих бизнес, образование, культуру и другие слои современного общества. В связи с этим важной научной задачей становится определение правовой природы этих настороженностей и опасений, а также создание охранительных механизмов, призванных минимизировать риски, возникающие в этой сфере.

За основу каталогизации рисков, связанных с искусственным интеллектом, может быть взята потенциальная возможность нарушения указанных выше базовых социальных норм, лежащих, по нашему мнению, в основании жизнедеятельности общества, и ограничения возможностей пользования соответствующими социальными ценностями.

Вследствие этого могут быть выделены следующие виды рисков:

– риски, связанные нарушением принципа добра, когда в результате применения искусственного интеллекта людям причиняется ущерб, а также вред их жизни и здоровью;

– риски, связанные с подрывом доверия и обманом окружающих;

– риски нарушения принципа возмездности, когда применение искусственного интеллекта обусловливает неэквивалентное и несправедливое распределение материальных благ.

Риски применения искусственного интеллекта в принципе однотипны всем иным рискам, связанным с внедрением в экономическую сферу общества инженерно-технических и информационных инноваций, существенно меняющих условия и результативность приложения усилий человека к предмету труда. Вместе с тем искусственный интеллект обладает в связи с этим качественными особенностями.

Определению основного, первичного по отношению к другим вида рисков поможет обращение к официальному определению понятия искусственного интеллекта. Первоначально оно было закреплено в Указе Президента Российской Федерации от 10.10.2019 № 490 «О развитии искусственного интеллекта в Российской Федерации» (вместе с Национальной стратегией развития искусственного интеллекта на период до 2030 г.), а в последующем получило легальный статус в ст. 2 Федерального закона от 24.04.2020 № 123-ФЗ «О проведении эксперимента по установлению специального регулирования в целях создания необходимых условий для разработки и внедрения технологий искусственного интеллекта в субъекте Российской Федерации — городе федерального значения Москве и внесении изменений в ст. 6 и 10 Федерального закона “О персональных данных” от 24.04.2020 № 123-ФЗ».

Искусственный интеллект определяется в этих нормативных документах как «комплекс технологических решений, позволяющий имитировать когнитивные функции человека (включая самообучение и поиск решений без заранее заданного алгоритма) и получать при выполнении конкретных задач результаты, сопоставимые как минимум с результатами интеллектуальной деятельности человека». Как видим, основным социально значимым признаком искусственного интеллекта, отличающим его от иных комплексных технологических решений, признается имитация при его применении способностей и функций человека. При этом он обладает повышенной автономностью, обусловленной возможностью работать без заданного человеком алгоритма, а также схожестью реализуемых процессов с процессами интеллектуальной деятельности человека до степени смешения.

Иными словами, оставаясь по своей природе инструментом в руках человека, искусственный интеллект является инструментом, «маскирующимся» под человека посредством имитации его когнитивных свойств. Это существенно повышает возможность обмана окружающих относительно истинного субъекта социальных изменений (как положительных, социально полезных, так и отрицательных, нарушающих отношения безопасности и причиняющих вред) и порождает риск подрыва доверия как базовой социальной ценности. Именно этот риск, по нашему мнению, изначально является имманентно присущим искусственному интеллекту и может считаться основным из отмеченных выше видов рисков.

Определение основного вида рисков и обращение к известным в социальной практике средствам минимизации вероятности вредных последствий, характерных для этого вида, позволяет определить основное направление конструирования правовых режимов, призванных решать охранительные задачи в сфере искусственного интеллекта. По нашему мнению, таким направлением является максимальная деанонимизация. Обществу и государству, как его представителю, должна быть доступна информация обо всех предметах, ситуациях, фактах и обстоятельствах, к появлению которых причастен искусственный интеллект и которые могут считаться результатом его применения.

При этом правовой режим деанонимизации искусственного интеллекта включает несколько основных элементов. И прежде всего это максимальная обязательная маркировка (обозначение) как самого искусственного интеллекта, так и всех результатов его применения. Она необходима для осознанного принятия людьми волевых решений, связанных с формированием и реализацией правовых отношений, которые прямо или косвенно обусловлены применением в социально-экономической практике искусственного интеллекта. Такая маркировка является действенным средством минимизации обмана участников соответствующих отношений.

Кроме того, такая маркировка позволяет точнее определить всех участников создания как самого искусственного интеллекта, так и последствий его применения. Она становится необходимой предпосылкой установления характера и содержания причин социально значимых изменений, получаемых с помощью искусственного интеллекта, — изменений как социально полезных, так и социально вредных. С юридической точки зрения это позволяет проанализировать причинную связь между поведением отдельных участников соответствующих отношений и конкретным результатом, полученным с помощью искусственного интеллекта, а также другие объективные признаки их юридически значимого поведения. Это дает также возможность уяснить и оценить субъективную составляющую правоотношений в сфере применения искусственного интеллекта, включая интеллектуальное и волевое содержание поведения их участников, а также связанные с ними формы их индивидуальной вины при причинении человеку вреда при использовании искусственного интеллекта.

Отмеченные обстоятельства позволяют считать обязательную маркировку участников и результатов создания и применения искусственного интеллекта таким правовым инструментом, который может играть в системе минимизации рисков системообразующую роль. Обязательная маркировка содействует защите принципа возмездности в отношениях искусственного интеллекта, повышая степень эквивалентности и справедливости при определении характера и объема реальных выгод, получаемых от применения искусственного интеллекта, и их социального распределения. Обязательная маркировка позволяет также усилить защиту базового принципа добра, так как позволяет реализовать предупредительную функцию персональной юридической ответственности за причинение вреда в результате применения искусственного интеллекта.

Объективно существующая сложность установления оснований и субъектов ответственности за причинение вреда в результате применения искусственного интеллекта создает предпосылки для распространения идеи самостоятельной правосубъектности искусственного интеллекта. Реальная юридическая цель ее сторонников, по нашему мнению, заключается в фактическом освобождении создателей и пользователей искусственного интеллекта от ответственности за вредные последствия его применения, что социально недопустимо. Более того, в настоящее время социально оправданной является презумпция вины владельца искусственного интеллекта за ущерб, причиненный его применением (по аналогии с виной владельца источника повышенной опасности). Она, с одной стороны, является гарантией права потерпевшего на возмещение вреда, а с другой стороны, стимулирует ответственное отношение к внедрению искусственного интеллекта и разработку механизмов повышения его безопасности.

Публичная предварительная декларация о принятии на себя такой имущественной ответственности должна стать обязательным условием признания за физическим или юридическим лицом специальной правосубъектности в отношениях владения искусственным интеллектом и одним из элементов содержания правового режима деанонимизации искусственного интеллекта.

Отметим также, что правовой режим деанонимизации искусственного интеллекта невозможен без специальных мер отчетности и государственного контроля, аналогичных применяемым, например, в сферах атомной и промышленной безопасности.

Связанные с реализацией режима деанонимизации искусственного интеллекта издержки являются критически важным элементом расходов на его разработку и внедрение. Определение их оптимального характера является необходимой составляющей реализации экономической функции современного государства в сфере развития искусственного интеллекта.

Ключевую роль в реализации и развитии юридических технологий вообще и конституционно-правовых технологий в частности играет судебная власть. Выделяясь на основе конституционного принципа разделения властей, она имеет основополагающее значение для институтов прав человека и правового государства как базовых платформ конструирования, совершенствования и применения именно правовых — то есть отличающихся от узкополитических — технологий защиты социальных ценностей.

Характер взаимного влияния друг на друга судебной власти и юридических технологий в различных странах во многом зависит от особенностей конституционного строя, организации правовой системы и принадлежности к определенной правовой семье. И при этом активность судебной власти в становлении, конкретизации, совершенствовании и укреплении правовых средств и методов решения актуальных социальных задач является важным фактором, детерминирующим оригинальность и самобытность конституционного строя и правовой системы каждой страны.

Осуществление судопроизводства тесно связано с юридическими технологиями, понимаемыми как в узком, так и в широком смысле слова. Так, при рассмотрении конкретных дел и принятии по ним решений суд прежде всего реализует юридические технологии, основанные на достижениях фундаментальных и отраслевых юридических наук (правовых технологиях в узком смысле слова). А при организации работы суда как органа власти, обеспечении эффективного взаимодействия участников процесса и создании оптимальных условий для исполнения своих обязанностей сотрудниками аппарата суда реализуются цифровые и иные технологии, базирующиеся на достижениях информатики и других естественных наук (юридические технологии в широком смысле слова).

Взаимосвязь судебной власти и юридических технологий в правовой системе Российской Федерации прослеживается по нескольким основным направлениям. Под этим углом зрения судебная власть может выступать в качестве (1) «потребителя» юридических технологий и (2) в качестве субъекта оценки качества и направлений развития применяемых правовых средств и методов решения социальных задач, а также (3) в качестве соавтора новых юридических инструментов, создаваемых в нашей стране.

Первое направление взаимодействия судебной власти и юридических технологий связано с тем обстоятельством, что власть судебная, наряду с законодательной и исполнительной, выступает в качестве «потребителя» тех юридических технологий, которые уже нашли свое воплощение в действующем законодательстве. Ведь именно в законах и подзаконных нормативных правовых актах закреплены те передовые модели («принципиальные схемы») решения актуальных социальных задач, которые реализуют суды при осуществлении судебной власти посредством конституционного, гражданского, административного и уголовного судопроизводства.

Современные достижения юридической науки воплощаются в этих моделях через теоретическое правовое сознание авторов проектов законодательных актов, а также через взгляды, установки, представления и убеждения членов законодательных и других нормотворческих органов публичной власти.

Второе направление взаимодействия судебной власти и юридических технологий связано с тем, что суды являются ключевым субъектом оценки качества юридических технологий. Суд не имеет права отказать кому-либо в правосудии, он должен рассмотреть дело и принять по нему справедливое решение независимо от возможной пробельности или иного несовершенства системы применяемого законодательства. Именно поэтому суды как никакой иной элемент государственного механизма способны оценить, насколько закрепленные в системе нормативных правовых актов юридические инструменты отвечают актуальным потребностям и запросам сегодняшнего дня, а также в какой мере формализованные в них правовые модели способны выступать в качестве эффективного регулятора современных общественных отношений.

Давая оценку применяемым правовым технологиям судебная власть одновременно показывает юридической науке и практике, в каких сферах наиболее серьезны имеющиеся проблемы и велика потребность в совершенствовании юридических инструментов, а также методов их реализации, какие социальные задачи нуждаются для своего решения в обновлении и совершенствовании юридических технологий. Тем самым судебная власть помогает юридической доктрине и правовой политике точнее определять ключевые направления совершенствования правовых технологий в Российской Федерации.

Особое значение имеет оценка судебной властью тех юридических инструментов, которые были восприняты нашим законодательством в результате целенаправленного заимствования или иных форм трансправового взаимодействия из зарубежного права в результате диффузии правовых систем. Применяя юридические конструкции иностранного происхождения судебная власть лучше других способна определить, насколько они востребованы в нашей стране и адекватны российским условиям, как они соотносятся с другими элементами отечественной правовой системы, в каких сферах имеются внутрисистемные конфликты и по каким направлениям необходимо вести работу по их оптимизации и адаптации к особенностям отечественной правовой системы.

Третье направление взаимодействия судебной власти и юридических технологий связано с тем обстоятельством, что судебная власть в России во многих случаях становится полноправным соавтором вновь создаваемых юридических технологий.

Это происходит при рассмотрении конкретных дел и разрешении конкретных организационных вопросов, когда суд с использованием научных знаний — полученных как в результате обучения в образовательных организациях, так и при самостоятельной работе с научной литературой — осуществляет толкование предписаний нормативных правовых актов и определяет свою правовую позицию в пределах законной свободы усмотрения, предоставленной суду действующими нормативными правовыми предписаниями. Это происходит также при анализе и обобщении судами складывающейся правоприменительной практики и выработке соответствующих разъяснений и рекомендаций.

Под этим углом зрения деятельность судьи очень схожа с исследовательской деятельностью ученого, когда, решая задачу справедливого разрешения определенного спора, на основе глубокого анализа и тщательного обоснования достоверных выводов по определенной частной ситуации затем через индуктивное умозаключение суд формулирует положение общего характера, которое отражает юридические инструменты и алгоритмы будущего решения и других схожих социальных задач.

Результативность такой деятельности судей существенно возрастает, когда к ее осуществлению привлекаются доктринальные источники, а также их авторы и носители — представители юридической науки. Подобное взаимодействие судебной власти и юридической науки стало обычным при подготовке решений Конституционного Суда Российской Федерации, а также разъяснений Пленума Верховного Суда Российской Федерации. Реализуют такой подход и некоторые иные суды, создающие соответствующие научно-методические советы. Также в ходе рассмотрения дела поднимаются актуальные вопросы судебной практики по отдельным категориям гражданских, уголовных или административных дел. В ряде случаев суды и другие органы судейского сообщества (квалификационные коллегии судей, экзаменационные комиссии по приему экзамена на должность судьи) принимают во внимание мнения ученых-юристов о научно обоснованных способах разрешения конкретных дел. По нашему мнению, подобное взаимодействие судебной власти и юридической науки способствует совершенствованию и развитию юридических технологий, а потому заслуживает дальнейшего развития.

Авдеев Д. А.

КОНСТИТУЦИОННО-ПРАВОВАЯ МАТРИЦА ОТНОШЕНИЙ ЛИЧНОСТИ И ГОСУДАРСТВА В СОВРЕМЕННЫХ УСЛОВИЯХ РАЗВИТИЯ ОТЕЧЕСТВЕННОЙ ГОСУДАРСТВЕННОСТИ

В 2023 г. отмечался 75-летний юбилей принятия Всеобщей декларации прав человека. Этот ориентированный на универсализацию правовой свободы личности политико-правовой документ стал основополагающим международным актом для подавляющего большинства государств, которые, ратифицировав ее, отразили в своих конституциях (или актах конституционного значения) принципиальные положения, устанавливающие основы правового статуса человека и параметры его взаимодействия с государством.

Появление Всеобщей декларации прав человека в 1948 г. обусловлено совокупностью различных обстоятельств, и прежде всего к таковым следует отнести особенности последствий Второй мировой войны, их значимость для мирового сообщества. В ходе Второй мировой войны обнажилось, как нам думается, одно из проявлений человеческой сущности — ненависть людей по отношению друг к другу по признаку расы, национальности, языка, вероисповедания, культуры, связи с той или иной этнической группой, а также прочим основаниям дискриминационного характера. Так, человека могли убить всего лишь потому, что он принадлежит к определенной социальной группе или придерживается иных политико-идеологических взглядов, является представителем иной культуры, исповедует другую религию. Можно заключить, что Вторая мировая война была не просто войной между государствами, целью которой являлся территориальный передел результатов Первой мировой войны, а, скорее всего, восстановление государственного суверенитета и национального авторитета Германии, удовлетворение политических и социально-экономических амбиций пришедших в 1933 г. к власти сторонников идей национал-социализма.

Ужас Второй мировой войны, развязанной Германией, заключался в том, что это была война иного формата — боевые действия вооруженных сил нацистской Германии велись за «жизненное пространство» для построения III Рейха — новой германской империи, что предполагало не просто захват новых территорий, но и полное истребление ряда наций и народностей, проживающих на данной территории, под предлогом их отнесения к низшим расам, которые не имеют права на существование и могут лишь выполнять функцию обслуживания высшей расы. В основу такой концепции была положена теория Ф. Ницше о сверхчеловеке, неверно истолкованная А. Гитлером и изложенная им в своей работе Mein Kampf, содержащей идеи национал-социалистического характера и фашистского толка, представлявшей собой своеобразный манифест Национал-социалистической рабочей партии Германии, обосновывающий уничтожение одним народом других, порабощение людей, возвышение одной человеческой расы над другой.

Как показал дальнейший ход мировой истории, приход к власти партии А. Гитлера стал началом подготовки к новой агрессивной войне, характеризующейся зловещими актами насилия, истреблениями людей согласно выработанной концепции борьбы за жизненное пространство для людей высшей расы — арийцев. Итоги этой войны подведены в ходе судебного процесса в г. Нюрнберге, где на основании подтвержденных фактов и полученных доказательств были осуждены военные преступления против мира и безопасности человечества (многие из которых, такие как геноцид, мародерство, планирование, подготовка, развязывание или ведение агрессивной войны, и т. д. и т. п., позже появились в уголовном законодательстве ряда стран). Свидетельством тому являются использование Германией концентрационных лагерей для военнопленных, гетто для евреев, проведение различных медицинских опытов, включая различные эксперименты над детьми, иные формы унижения человеческого достоинства, в том числе применение пыток в извращенных формах, возрождение рабства, торговли людьми, массовое сожжение людей, это и многое другое не могло не оказать сильного воздействия на разработку и принятие на международном уровне документов, закрепляющих универсальные права и свободы человека и гражданина.

Трагизм Второй мировой войны заключался в том, что уничтожению по указанным выше дискриминационным признакам подвергались не только отдельные люди, но и целые народы (нации, народности). Недаром конституции, принятые после Второй мировой войны, стали закреплять права и свободы не только отдельно взятого человека, но права и свободы социальных общностей (наций, народностей). Например, право наций на сохранение своего языка, культуры, право наций на самоопределение (создание собственной автономии в рамках государства) и пр. Данная категория прав — коллективные права и свободы — стала характеризоваться как права третьего поколения⁸.

Осознавая всю пагубность Второй мировой войны, ее масштабность, вовлеченность в нее десятки стран, а также динамизм совершенствования вооружения стран-участниц, приведший к созданию оружия массового поражения, странами-победительницами была образована Организация Объединенных Наций, которая 10.12.1948 на сессии Генеральной Ассамблеи приняла в виде резолюции Всеобщую декларацию прав человека, носящую рекомендательный характер и призывающую государства всего мира ратифицировать ее, для того чтобы воплотить содержащиеся в ней положения и нормы в национальном законодательстве того или иного государства. В Декларации нашло отражение общечеловеческое понимание правовой сущности человека. Так, недаром первая статья Всеобщей декларации закрепляет, что все люди рождаются свободными и равными в своем достоинстве и правах, они наделены разумом и совестью и должны поступать в отношении друг друга в духе братства.

Всеобщая декларация содержит фундаментальные положения, представляющие собой, фактически, принципы нормативного установления конституционно-правового статуса личности, которые должны лежать в основе организации публичной власти, соответствующей в большей степени признакам правового и цивилизованного государства. Всеобщая декларация стала первой составляющей Международного билля о правах человека и была призвана провозгласить универсальный характер прав человека⁹. Помимо самой Всеобщей декларации 1948 г., принятые в 1966 г. Международный пакт об экономических, социальных и культурных правах и Международный пакт о гражданских и политических правах, а также два Факультативных протокола к последнему вошли в состав Международного билля о правах человека. После принятия данных документов разрабатываются и принимаются иные — Европейская конвенция о защите прав человека и основных свобод (1950 г.)¹⁰, Американская конвенция о правах человека (1969 г.), Африканская хартия прав человека и народов (1981 г.) и пр. Эти и другие документы образуют основу Международного гуманитарного права, которое направлено на создание юридических условий обеспечения прав и свобод человека.

В связи с этим можно заключить, что проблематика обеспечения прав и свобод человека давно стала предметом международного права и вышла за рамки национального правового регулирования. Во-первых, конституционные нормы, устанавливающие основы правового статуса личности, исходят из международных (универсальных) положений, закрепляющих принципы правового положения человека в системе «государство — общество — человек». Фактически можно говорить о том, что в этой части подавляющее большинство конституций схожи друг с другом, так как содержат аналогичные нормы, раскрывающие объем правовой свободы человека и гражданина в том или ином государстве, включая некоторые его обязанности. При этом обязанности в основном сводятся к установлению ограничений вторжения в реализацию человеком его правовой свободы, то есть представляют собой так называемые негативные права, суть которых заключается в недопустимости совершения тех или иных действий, могущих привести к нарушению правовой свободы личности. Например, никто не должен содержаться в рабстве или в подневольном состоянии; рабство и работорговля запрещаются во всех их видах (ст. 4 Всеобщей декларации), никто не должен подвергаться пыткам или жестоким, бесчеловечным или унижающим его достоинство обращению и наказанию (ст. 5 Всеобщей декларации), никто не может быть подвергнут произвольному аресту, задержанию или изгнанию (ст. 9 Всеобщей декларации), никто не может быть осужден за преступление на основании совершения какого-либо деяния или за бездействие, которые во время их совершения не составляли преступления по национальным законам или по международному праву. Не может также налагаться наказание более тяжкое, нежели то, которое могло быть применено в то время, когда преступление было совершено (ч. 2 ст. 11 Всеобщей декларации), никто не может подвергаться произвольному вмешательству в его личную и семейную жизнь, произвольным посягательствам на неприкосновенность его жилища, тайну его корреспонденции или на его честь и репутацию. Каждый человек имеет право на защиту закона от такого вмешательства или таких посягательств (ст. 12 Всеобщей декларации), никто не может быть произвольно лишен своего гражданства или права изменить свое гражданство (ч. 2 ст. 15 Всеобщей декларации), никто не может быть принуждаем вступать в какую-либо ассоциацию (ч. 2 ст. 20 Всеобщей декларации). Таким образом, эти и иные положения Всеобщей декларации встречаются в большинстве конституционных актов различных государств, что позволяет говорить об общей тенденции гуманитаризации конституционного законодательства подавляющего числа государств, ратифицировавших международные документы в области обеспечения прав человека.

Во-вторых, созданы и достаточно успешно функционируют наднациональные органы обеспечения прав и свобод человека и гражданина. Нельзя не упомянуть в этом смысле деятельность Европейского суда по правам человека, решения которого имели юридическое значение в отношении Российской Федерации, однако, как известно, в настоящее время юрисдикция этого судебного наднационального органа не распространяется на Российскую Федерацию¹¹. Безусловно, можно по-разному оценивать данную ситуацию, однако нельзя не отметить два важных обстоятельства. Первое то, что в данном случае национальная система судебного обеспечения и защиты прав и свобод граждан должна соответствовать достаточно высокому уровню развития, в основе которого лежит авторитетность суда, профессионализм судей и юридическое качество судебных решений. Второе — в соответствии с ч. 3 ст. 46 Конституции Российской Федерации предусматривается право каждого в соответствии с международными договорами Российской Федерации обращаться в межгосударственные органы по защите прав и свобод человека, если исчерпаны все имеющиеся внутригосударственные средства правовой защиты. Это же, конечно, не исключает возможность обжаловать те или иные решения органов публичной власти и их должностных лиц в международные органы правосудия, однако при условии, если Российская Федерация имеет международные договоры, предусматривающие такое право.

В-третьих, становится очевидным, что правовая свобода человека представляет собой одну из высших ценностей современного государства, а создаваемые (образуемые) органы публичной власти различного вида и уровня имеет целью обеспечение прав и свобод человека и гражданина. Так, в соответствии со ст. 18 Конституции Российской Федерации права и свободы являются непосредственно действующими, они определяют смысл, содержание и применение законов, деятельность законодательной и исполнительной власти, местного самоуправления и обеспечиваются правосудием.

Социально-экономические и прежде всего политико-правовые преобразования, начавшиеся в конце 80-х — начале 90-х гг. XX в., существенным образом трансформировали государственно-правовую матрицу, а соответственно, внесли изменения в систему «человек — общество — государство», сместив акценты в сторону правовой свободы человека.

В современном государстве гражданин и государство выступают партнерами в государственно-правовых отношениях, в основе которых лежит взаимное уважение правовых притязаний друг к другу. Однако для того чтобы данные отношения носили цивилизованный, конституционно-правовой характер, необходимо, на наш взгляд, изменить парадигму самих общественных отношений, где во главу угла будет постановлено верховенство конституционных принципов и положений, устанавливающих основы функционирования органов публичной власти, приоритетность правовых свобод человека и гражданина¹². Необходимо уйти от искусственного противопоставления публичных (общественных) интересов, с одной стороны, и частных (личностных), с другой. Только соразмерное их сочетание позволит обеспечить конституционный баланс и обрести гармонию в социуме, где будут успешно учитываться как публичные, так и частные интересы. Следовательно, изменение юридического вектора нормативного регулирования общественных отношений, в основе которых лежат принципы, закрепляемые в Конституции, должно избегать крайности, когда доминируют либо публичные (общественные) интересы, либо частные (личностные). В каждом отдельном случае необходимо исходить из соотносимости частного и публичного начал, отдавая приоритет тому или иному (частным или же публичным интересам). Поиск оптимальной модели их соотношения дает возможность найти наиболее эффективное правовое решение, которое будет основываться на справедливости, соразмерности, объективности, конституционности, что, в свою очередь, позволит свести к минимуму разногласия и конфликтность сторон, хотя сделать это не так-то просто. В этом и заключается великая миссия (роль) права как инструмента разрешения различного рода коллизий (юридических конфликтов и споров) по тем или иным вопросам жизнедеятельности человека в государстве.

Таким образом, оценивая конституционно-правовую историю становления и последующей эволюции прав человека в России, можно отметить, что, начиная с конца 80-х и начала 90-х гг. прошлого века наметилась четкая тенденция изменений в системе «государство — общество — человек». Впервые в отечественной правовой истории человек, его права и свободы были признаны высшей ценностью, а большинство прав и свобод получили статус конституционных.

Одним из основополагающих документов, положивших начало формированию новой конституционно-правовой матрице отношений личности и государства, является принятая Верховным Советом РСФСР 22.11.1991 Декларация прав и свобод человека и гражданина. С ее принятием «начался отсчет новой эпохи в развитии правового статуса личности в постсоветской России»¹³. Как верно подметил В. С. Нерсесянц, «новый правовой подход (и, можно сказать, новое юридическое мировоззрение, новая правовая идеология, присущие Конституции 1993 г., опираются на исторически апробированное положение о правах и свободах человека и гражданина как основной показатель признания и соблюдения права и справедливости в общественной и государственной жизни людей. Такое человекоцентристкое правопонимание можно охарактеризовать как определенный вид (направление) юридического понимания — как своеобразный естественно-правовой вариант в рамках общей концепции различения и соотношения права и закона»¹⁴.

Смена конституционно-правовых парадигм развития и эволюции общественных и государственно-правовых процессов неизбежно ведет к изменениям правовой культуры социума и правосознания граждан. При изменении социально-экономических и политико-правовых условий и обстоятельств возникает потребность в корреляции поведенческой модели личности, изменении юридического мышления, основанного на новых ценностях. Процессы привыкания ко всему новому, как известно, занимают достаточно продолжительное время. Модернизация системы «человек — общество — государство» требует адаптации к новым политико-правовым и социально-экономическим условиям¹⁵.

Однако, как известно, юридическое закрепление подобного не означает молниеносное его воплощение в действительность, а требует создание механизма реализации правовых норм и соответствующих условий их применения. Воплощение в жизнь конституционных положений и норм, касающихся прав и свобод человека и гражданина, требует систематической работы, которая заключается в неукоснительном соблюдении конституционных принципов, устанавливающих основу взаимоотношений между личностью и государством. В этом смысле ключевыми являются, на наш взгляд, два конституционных положения, выступающие константами конституционализации прав и свобод личности:

– осуществление прав и свобод человека и гражданина не должно нарушать права и свободы других лиц (ч. 3 ст. 17 Конституции);

– права и свободы человека и гражданина являются непосредственно действующими. Они определяют смысл, содержание и применение законов, деятельность законодательной и исполнительной власти, местного самоуправления и обеспечиваются правосудием (ст. 18 Конституции).

При этом если целью первого принципа является установление юридической основы взаимоотношений между людьми, то второй задает вектор функциональной деятельности органов публичной власти любого уровня¹⁶.

Таким образом, предопределяющим в обеспечении прав и свобод человека и гражданина является не только их провозглашение, не система законодательных способов и путей их реализации (хотя это тоже имеет немаловажное значение), а именно политико-правовая матрица, образующая основу самого процесса обеспечения и реализации прав человека. Чтобы права и свободы человека и гражданина соблюдались, необходимо всего-навсего их соблюдать; при этом каждый человек должен осознавать себя непосредственным участником этого процесса. Ведь соблюдение прав одним способствует соблюдению прав другими, а следовательно, ненарушению прав иных граждан. И здесь мы напрямую сталкиваемся с проблемой конституционного правосознания российских граждан и правовой культуры российского общества в целом¹⁷.

Новая юридическая матрица системы «человек — общество — государство» предполагает изменение не только законодательства и приведение его в соответствие с общепризнанными нормами и стандартами в области прав человека, но и, пожалуй, самое главное, переосмысление самой парадигмы государственно-правовых ценностей в условиях новой системы конституционных координат. Так, если ранее человек, его права и свободы были производны от государственного, а частные интересы лица нивелировались перед публичными, то в настоящее время ситуация кардинально изменилась.

В связи с этим считаем, очевидна потребность в национальной концепции (программе), предполагающей последовательное эволюционное развитие всех государственно-правовых институтов, органов публичной власти, принципов их организации и деятельности, развития демократических начал в государственном управлении с учетом нового курса трансформации государства в условиях примата прав и свобод личности и провозглашения человека высшей ценностью. При этом следует не забывать о важности соблюдения баланса публичных и частных интересов при нормативном регулировании отношений, равно как и в случаях разрешения правовых споров (конфликтов). Обращаем внимание, что в нашей стране принимаются различного рода социально-экономические или же политико-правовые программы (стратегии, основы) развития, направленные на совершенствование тех или иных аспектов функционирования органов публичной власти, определяющие приоритеты их организационной деятельности, но почему-то нет полноценной комплексной программы (стратегии) воплощения концепции конституционализма и реализации идеи правовой свободы человека в современных условиях развития государства и общества¹⁸.

По-прежнему убеждены, что к числу существенных факторов конституционализации прав человека в Российской Федерации относится правосознание личности и уровень правовой культуры социума. По справедливому замечанию профессора Г. Н. Чеботарева, становление конституционного правового государства должно сопровождаться «формированием новой ментальности российского общества, опирающегося на лучшие достижения отечественной и мировой цивилизации»¹⁹. Важную роль играет не просто высокий уровень правосознания, а именно конституционная его составляющая. Так, И. В. Тепляшин справедливо утверждает, что конечный результат формирования конституционного правосознания заключается в деятельности целого комплекса органов (институтов) как государственно-правового характера различного уровня (федерального, межрегионального, уровня субъекта, местного), так и институтов гражданского общества, задействованных в процессе активизации личности в политико-экономическом аспекте²⁰.

Доминирование государственных (общественных) интересов в советский период государственного строительства негативно отражается до сих пор, когда человек уже перестал быть «винтиком» государственной машины, а представляет собой полноценного субъекта публично-правовых отношений. Относительно недавно «гражданство» стало трактоваться не как принадлежность человека к государству, а как правовая связь человека с государством. Пропагандируемые в советском обществе ценности, такие как альтруизм, патриотизм, трудолюбие, уважение старших, вклад каждого в общенародное дело и процветание государства, безусловно, позитивно сказывались на общественном укладе жизни советских граждан, но при этом нельзя не подчеркнуть, что шел процесс девальвации всего частного и личного, что не является положительным моментом.

Таким образом, в современном государстве, позиционирующим себя как цивилизованное и правовое, человек (гражданин) должен осознавать, что он является непосредственным и полноценным субъектом в системе «человек — общество — государство». Нахождение человека в государственном социуме предполагает, во-первых, существование ряда ограничений, которые обусловлены частными и публичными интересами, во-вторых, отсутствие принципа абсолютизации свободы, или же отторжение идеи вседозволенности, которая априори невозможна, в силу того что модель поведения (юридических поступков) человека должна коррелироваться с существующими общественными устоями и правами третьих лиц. Считаем, что осознание этой достаточно понятной схемы человеческого бытия в государстве поможет во многом избежать различного рода правовых конфликтов (правонарушений), а в конечном счете — способствовать обеспечению прав человека.

Раздъяконова Е. В.

ДЕЛИБЕРАТИВНАЯ ДЕМОКРАТИЯ КАК ИНСТРУМЕНТ ФОРМИРОВАНИЯ СОЦИАЛЬНОЙ ПОЛИТИКИ В УСЛОВИЯХ КОНСТИТУЦИОННОЙ МОДЕРНИЗАЦИИ

Как автором указывалось ранее, «в разные времена всем обществам приходилось принимать какие-то меры по уходу за людьми, которые по таким причинам как молодость, старость, болезнь или несчастный случай временно или постоянно не могут позаботиться о себе. Государства разработали более или менее сложные схемы, с помощью которых граждане могут обеспечивать либо себя (страхование от будущих несчастий) либо других (например, религиозные кодексы о раздаче милостыни).

В Европе до конца девятнадцатого века благосостояние было обеспечено за счет сочетания неформальных сетей семьи и соседства, частной благотворительности и местных законов о бедных. Это изменилось с конца девятнадцатого века, когда государства начали проявлять больший интерес к благосостоянию своих граждан, который был вызван несколькими факторами. Во-первых, гораздо больший масштаб бедности и лишений, порожденных урбанизацией и промышленным капитализмом, поставил старые программы помощи бедным под большое давление. Это также вызвало опасения по поводу последствий игнорирования таких проблем как социальные волнения и потенциальная революция или ухудшение здоровья населения, необходимого для выполнения продуктивной работы и борьбы для своих государств. Во-вторых, демократические реформы и массовая мобилизация новых политических партий, представляющих рабочий класс, борющихся за социальные права населения, подвигала национальные правительства на принятие социальных мер. Вторая мировая война привлекла внимание к некоторым из ранее существовавших потребностей детей, молодежи и пожилых людей в социальном обеспечении, которые ранее были невидимы или не замечались государствами»²¹.

По мнению автора, «только к середине двадцатого века начала складываться концепция социального государства с установлением систем, в которых государство стало главенствующим поставщиком социального обеспечения. Такие механизмы обычно рассматривались как часть более широкой социально-экономической политики, “добродетельного круга”, где здоровая и хорошо образованная рабочая сила способствовала бы повышению производительности, что, в свою очередь, стимулировало бы экономический рост и привело бы к повышению общего благосостояния. В широком смысле цели социального государства заключаются в том, чтобы обеспечить или создать условия для удовлетворения основных потребностей населения в жилье, еде и тепле. Такое государство представляет собой страховочную сеть, но в настоящее время в современном экономическом климате оно де-факто обязательно должно обеспечивать некоторые основные базовые потребности многих членов общества, в частности, потребности пожилых граждан. Основные области, в которых проявлены эти потребности, включают: плохие жилищные условия; бедность; плохое состояние здоровья и отсутствие надлежащего медицинского обслуживания; роль семьи в оказании как помощи, так и страданий пожилым людям; одиночество; отсутствие значимой профессии; и другие социальные потребности граждан»²².

По мнению автора, «обязательства социального государства по отношению к своему населению формируются под влиянием транснациональных событий и межнациональных дискуссий, которые в целом схожи, но каждое государство развивается в этом отношении неодинаково, и формирование социальной политики на определенном этапе исторического развития конкретного государства происходит под влиянием зависимости от выбранного направления развития государства («зависимости от пути»), которое является наследием национальных специфических исторических событий, а также специфического политического выбора»²³.

Например, «концепция формирования правовых основ и механизмов реализации социального государства в странах СНГ — это система признанных в обществе и установленных государством принципов, норм и положений, характеризующих социальное состояние общества, государства и человека и прежде всего благоприятность среды обитания и жизнедеятельности человека»²⁴.

По мнению автора, «подходы государств в формировании правовых основ социальной политики касаются потребностей, которые должны быть удовлетворены, и того, как они должны быть удовлетворены. Взгляды на социальную политику формируются под влиянием более широкого контекста, в который они встроены: существуют некоторые точки соприкосновения относительно растущих уровней потребностей и параллельных дискуссий о достойных и незаслуженных получателях социального обеспечения со стороны государства, что обуславливает существование различных обязательств у разных государств в основном акте страны»²⁵.

В Германии в решении Первого Сената Конституционного суда ФРГ от 18.06.1975 указано, что забота о нуждающихся в помощи относится к естественным обязанностям социального государства. Это включает в себя в обязательном порядке социальную помощь согражданам, которые вследствие физических и духовных недугов ущемлены в личной и социальной самореализации и не в состоянии сами себя содержать. Государство должно в любом случае обеспечить им на минимальном уровне условия для достойной жизни и, кроме того, позаботиться о том, чтобы по мере возможности интегрировать их в общество, содействовать надлежащей свободе, об их в семье или при помощи других лиц, а также создать необходимые медицинские учреждения по уходу. Эта общая обязанность по защите не может, конечно же, заканчиваться на определенной возрастной границе; она должна, напротив, соответствовать имеющейся потребности в социальной помощи²⁶.

Как указывалось ранее, «2020 год — год конституционной модернизации в России, характеризующейся большим количеством поправок, носящих социальный характер, свидетельствующих о том, что Россия достигла достаточного экономического уровня развития, способного обеспечить повышенные социальные обязательства государства. Государство и общество должны адаптироваться к новой реальности, что потребует существенной корректировки и трансформации правовых основ социальной политики»²⁷.

Безусловно, основу такой трансформации составляют обновленные нормы российской Конституции. Одной из базовых в социальной сфере является норма ст. 75.1 Конституции РФ, согласно которой в Российской Федерации создаются условия для устойчивого экономического роста страны и повышения благосостояния граждан, что должно отражаться на обеспечении достойного уровня жизни. По мнению А. Ю. Бушева, «положения введенной в Конституцию РФ ст. 75.1 являются дополнительным конституционным подтверждением распространения принципа добросовестности на все сферы деятельности как частных лиц, так и публичной власти, включая отношения между ними, ориентируя на сотрудничество, взаимное уважение, проявление добра, честности и справедливости во имя общего блага»²⁸.

При этом дискурс о соотношении аспектов социальной справедливости и все более растущими потребностями граждан существует со времен появления концепции социального государства. Поиск оптимального баланса между двумя этими категориями и социально-экономическое развитие — и есть задача государства условиях конституционной модернизации.

Cоциально-экономическое развитие необходимо для реализации экономических и социальных прав, осуществление которых в равной степени является следствием не отказа от нормального демократического механизма, а, наоборот, сохранения его дальнейшего существования и успешного функционирования. Но сам по себе экономический рост не имеет большого значения, если только это не приводит к снижению смертности и увеличению продолжительности жизни. По мнению В. Д. Зорькина, «в России очень высока доля так называемых “работающих бедных”, а также то обстоятельство, что самая массовая группа бедных — это семьи с детьми. Да и в целом социологи и юристы признают, что по таким принятым в международной практике показателям уровня жизни как прожиточный минимум, минимальный размер оплаты труда и индекс развития человеческого потенциала налицо разрыв между правовыми предписаниями, характеризующими те или иные аспекты социальной справедливости, и фактическими показателями»²⁹.

Наряду с этими проблемами существует также проблема растущих потребностей в последние десятилетия, и это, по мнению автора, «порождает разные взгляды на то, кто несет или должен нести ответственность за удовлетворение потребностей и на каком уровне. В 40-е гг. XX в. прочно укоренилось мнение о том, что общество несет коллективную ответственность за удовлетворение потребностей в благосостоянии, хотя и с разногласиями относительно того, кто именно должен обеспечивать этот коллективный ответ. Напротив, в 1990–2010-е гг. взгляды были гораздо более поляризованными, с растущей тенденцией указания на индивидуальную ответственность»³⁰.

По мнению автора, «обеспокоенность по поводу перезагрузки социальной политики в результате внесенных поправок в Конституцию РФ в 2020 г. обуславливается наличием сомнений в полноте ответственности государства за удовлетворение потребностей в области социального обеспечения и оказания социальных услуг, и примером тому служит повышение пенсионного возраста, что, по мнению большинства, не повышает уровень социальных гарантий, а наоборот, их понижает. Кроме указанного, отсутствуют единые подходы в отношении того, как следует оценивать потребности, к тому же государство может испытывать трудности с выполнением своих обязанностей в контексте старения населения»³¹.

В юридической науке указывается, что «конституционная догматизация принципа социального государства, то есть закрепление соответствующих положений в Конституции РФ, отражает стремление государства и, что не менее важно, самого общества, запрос которого лежит в основе определения вектора социальной политики, к формированию позитивной политической повестки, проведению изменений, позволяющих создать максимальный объем возможностей для человека»³².

Это приводит к рассуждениям о правах и обязанностях, в том числе о том, как должно оплачиваться государственное благосостояние и какую роль должен играть каждый. По словам В. В. Путина, «россияне голосуют не просто за поправки, облеченные в четкие правовые нормы, а за страну, в которой хотят жить — с современным образованием и здравоохранением, с надежной социальной защитой граждан и с эффективной властью, подотчетной обществу»³³.

Как отмечалось ранее, «конституционализация социальных прав всегда вызывает озабоченность относительно их легитимности как минимум с двух идеологических точек зрения. Консервативная точка зрения базируется на том, что включение социальных прав в текст Конституции противоречит цели конституции. Социальные права порождают позитивные обязательства государства для улучшения определенных социальных и экономических условий в обществе, в то время как консервативное видение справедливости в социальной сфере связывают с тем, что вмешательство государства в рыночный порядок рассматривается как незаконный. Конституционные права должны предохранять, а не принуждать к такому вмешательству государства. Прогрессивная точка зрения на справедливость опирается на то, что такое вмешательство государства не будет противоречить интересам, лежащим в основе социально-экономических прав. Обеспечение равного доступа к достаточному питанию, жилью, здоровью и образованию для всех рассматривается как фундаментальная обязанность государства.

В этом контексте можно высказать предположение о том, что ответственность за благосостояние лежит на государстве с точки зрения соблюдения прав (например, доступа к социальному обеспечению), финансирования, регулирования, обеспечения качества и, в некоторых случаях, управления рынком, а другие участники (в том числе добровольные организации, юридические лица, частные лица) в силу конституционализации принципа социального партнерства должны играть определенную роль в предоставлении социальных услуг. Но здесь возникает озабоченность по поводу эрозии (установленных законом) прав на благосостояние и базовой системы социальной защиты, с призывами к государству сохранить или поддержать свою (установленную законом) ответственность за обеспечение соблюдения этих прав, независимо от того, кто оказывает социальные услуги, т. е. обеспечить должным образом защиту социальных прав»³⁴.

При этом Конституционный Суд РФ «под защитой социальных прав понимает не государственную благотворительность, продиктованную соображениями политического или морального характера, а реализацию социальным государством своей обязанности обеспечивать путем соответствующих компенсационных механизмов наиболее слабым членам общества равенство стартовых возможностей в реализации ими своих основных прав и свобод»³⁵.

По мнению автора, «потребности населения, от удовлетворения которых зависит его благополучие в условиях обновленной Конституции и повышенных обязательств органов публичной власти свидетельствуют о необходимости использования в трансформации правовых основ социальной политики механизмов конституционной мобилизации, в частности, вовлечение самих граждан в процесс реализации конституционных норм путем формулирования основных потребностей, механизмов их удовлетворения, с которыми будет согласно большинство граждан. В настоящее время граждане играют очень ограниченную роль в концептуализации, формулировании и реализации основных направлений социальной политики»³⁶.

С точки зрения использования механизмов конституционной мобилизации интересен совершенно иной подход к социальной политике, где граждане находятся в ее центре. В основе этого лежит желание людей говорить, действовать и организовывать себя. Если та социальная политика, которая у нас была, в основном была результатом того, что одни люди заложили для других, то здесь предлагается обещание будущей социальной политики, которая формируется и принадлежит гражданам, для которых она предназначена. Вместе они предлагают план изменения социальной политики, основанной на участии, а также способы ее достижения. При этом, как отмечается в юридической литературе, «социальные права отличаются от политических тем, что государство не является их единственным провайдером — они могут быть связаны с вкладом самого члена общества в общее благо или заработаны (например, через взносы в независимые страховые фонды), но там, где рыночные механизмы не действуют, государство становится единственным поставщиком социальных услуг и льгот для тех, кто оказался в нужде. Соответственно, усиливается зависимость человека от государства»³⁷. В связи с этим возможности обеспечения баланса следует искать в инструментах делиберативной демократии, «суть теории которой заключается в том, что результаты являются законными в той мере, в какой они получают рефлексивное согласие через участие в обсуждении всех тех лиц, кто может находиться в зависимости от рассматриваемого решения»³⁸.

«Возможность выражать мнение при принятии публично значимых решений представляет собой определенный стимул жить в обществе, где каждый член этого общества принимает участие в управлении делами государства»³⁹. Ю. Хабермас подчеркивал важность привлечения широкой общественности в сфере конституирования любой политики, выходящей из повседневного «поговорить с друзьями и коллегами» на дебатах в законодательном органе до использования совещательной системы, опирающейся на активность общественного движения, показания экспертов, административные консультации, общественные слушания, различные форумы, СМИ, а также консультативные референдумы или петиции, каждая из которых может внести свой вклад в достижение легитимной цели публичной политики⁴⁰. «Одна из идей Р. Дворкина заключается в том, что ядро демократического самоуправления не может рассматриваться просто как правило большинства, так как это статистическое коллективное действие. Скорее, правление большинства должно быть структурировано таким образом, чтобы оно соответствовало принципиальным условиям общинного коллективного действия⁴¹. В этом контексте к теории Р. Дворкина следует относиться таким образом, что определяющей целью демократии является то, чтобы коллективные решения всегда или обычно были такими, за которые большинство или множество граждан высказались бы, если бы они были рациональными»⁴².

Д. Драйзек подчеркивает, что «обладать совещательной способностью общественность может в том случае, если обсуждение является аутентичным, инклюзивным и результативным. Аутентичность обеспечивается в том случае, когда обсуждение вызывает размышления о предпочтениях в непринужденной манере и вовлекает в общение тех членов общества, кто не разделяет чью-то точку зрения, но может найти смысл в общих рассуждениях и принять их. Инклюзивность обеспечивается возможностью и способностью привлекать всех затрагиваемых субъектов. Результативность предполагает, что обсуждение должно каким-то образом изменить ситуацию, когда речь идет об определении коллективных результатов или влиянии на них. Результаты могут быть представлены в изменении законов и других правил, либо выражаться в более неформальных решениях»⁴³. «Если институт, ценность, политика, решение или практика является законным, это означает, что оно принимается как должное и правильное теми субъектами, кому оно адресовано. Принятие, конечно, может быть обеспечено и действием механизма государственного принуждения, но легитимация через делиберативную демократию имеет три измерения: моральное измерение, измерение свободы и измерение компетентности. Моральное измерение обеспечивает легитимность решений, которые граждане считают морально правильными. Измерение свободы обеспечивает легитимность возможностью участвовать в обсуждении свободно, без психического и физического принуждения. Измерение компетентности подразумевает, что те, кто участвует в обсуждении, должны делать это с полным осознанием сущности того решения, которое их просят принять, с пониманием последствий для страны, народа, части общества⁴⁴.

По мнению автора, «увлеченность формами прямой демократии не гарантирует легитимацию принимаемых таким образом решений. Легитимность конституционных изменений 2020 года обусловлена общероссийским голосованием, что предусмотрено Законом РФ о поправке к Конституции РФ»⁴⁵ «О совершенствовании регулирования отдельных вопросов организации и функционирования публичной власти»⁴⁶, «где, по сути, легализовано применение делиберативной демократии в целях конституционной модернизации»⁴⁷. Как подчеркивает И. А. Кравец, «“публичное здоровье” зависит от эффективности процессов формирования и обмена информацией с участием граждан, а также от форм согласования политической воли на изменение конституционного строя и конституции, с одной стороны, и демократического процесса запуска учредительной власти на достаточно широкой легитимирующей основе — с другой»⁴⁸.

В. Н. Руденко, рассуждая о применимости делиберативной демократии, отмечает: «Задачей государства является обеспечение правовых гарантий участия граждан в обсуждении тех проблем прав человека, которые непосредственно затрагивают их законные права и интересы»⁴⁹. Также он подчеркивает, что «развитие форм делиберативной демократии публичных слушаний, консенсусных собраний, обсуждений, дебатов — существенно меняет аксиологию защиты прав человека»⁵⁰. М. А. Беляев указывает на то, что делиберативная «система сама способна настраиваться на нужный уровень юридического регулирования»⁵¹.

По мнению И. Л. Честнова, «легитимность права с позиций постклассической методологии — это процесс конструирования и воспроизводства господствующих в социуме представлений о должном состоянии правового порядка»⁵². Далее он отмечает, что «именно дискурс как структурная последовательность интенциональных актов, складывающихся в процессе коммуникации (как непосредственной, так и опосредованной), формирует определенную версию правовой реальности. В то же время социальное правовое представление выражается в “последующих” дискурсах, которые воспроизводят и видоизменяют его»⁵³.

Таким образом, «легитимность решений, принимаемых при использовании различных форм делиберативной демократии, означает не только принятие, но и моральную правильность, а также свободу, прозрачность и компетентность в процессе принятия.

Сторонники делиберативной демократии считают, что решающими фазами являются: обдумывание (обсуждение), формирование воли и способ достижения решения большинства. Но последнее представляет собой определенную проблему: если это достигается объединением интересов или манипулированием эмоций, значит, не принята во внимание сама сущность демократии⁵⁴. Основной идеей теории делиберативной демократии является именно идея обдумывания, обмена мнениями и пересмотра некоторых политических взглядов и предложений в результате обсуждения.

Расширение сферы делиберативной демократии имеет место в России, что находит свое отражение в постоянно растущем числе статей, экспериментов, а также институциональных инноваций. Например, проект «Активный гражданин»⁵⁵, реализуемый в городе федерального значения Москва в качестве эксперимента, стимулирует граждан принимать участие в обсуждении различных публично значимых проектов»⁵⁶.

Как отмечается в юридической науке, «не возникает сомнений уже в том, что соцсети, bigdata, цифровые платформы для краудсорсинга, госуслуги через интернет, создание и хранение массивов информации ведут к новому веку формирования институтов демократии»⁵⁷. «При использовании цифровых и информационных технологий практический аспект, где акцент делается на укреплении делиберативной демократии в реальном мире политики, направлен на то, чтобы сделать представительные органы публичной власти более восприимчивыми к мнению народа и использованию проектных мини-обществ, таких как совещательные опросы, публичные консультации, консенсусные конференции и собрания граждан»⁵⁸.

Как ранее указывалось, «существуют опасения на уровне последующего конституционного толкования: суды не просто раскрывают неотъемлемое значение права, которое каким-то образом включено в текст Конституции, скорее, они должны реагировать на аргументы, отражающие видение мира современным человеком, в котором он хочет жить, и тип социального существа, которым он хочет стать»⁵⁹.

Например, Итальянский Конституционный суд, защищая социальные права, опирается на свою функцию «централизованного» судебного надзора, прибегая к богатому перечню конституционно кодифицированных прав не только социального характера, но и к своим основополагающим принципам: главным образом к понятию человеческого (и социального) достоинства, поддерживаемого «фундаментальной ценностной парой», а именно принципами солидарности и равенства⁶⁰.

В отношении использования в судебной практике конкретных социально-экономических прав в зарубежной литературе отмечается, что закрепление социальных прав в Конституции обуславливает возможность органа конституционного контроля использовать более широкий спектр средств реагирования, включая требования нормотворческим органам разработать положения по обеспечению социальных прав, а также более детальные предписания в отношении конкретных мер социальной защиты отдельных категорий граждан⁶¹. При этом, когда отсутствует детальное конституционное закрепление ряда социальных прав, возможна отсылка к конституционно закрепляемым принципам. Практика Федерального конституционного суда Германии изобилует решениями, при отсылке к принципам социального государства конкретизируются правовые обязанности⁶².

Конституционный Суд РФ через формулирование правовых позиций со ссылкой на норму ст. 75.1 Конституции РФ склонен отдавать приоритет общему функционированию конституционной системы, состоящей из прав и принципов, и в которой его решения призваны производить ожидаемые эффекты. На этом фоне судебное правотворчество посредством использования ценностей и принципов вследствие бездействия законодательных властей является востребованным и оправданным. Безусловно, три года — это небольшой срок для формирования потенциала новых конституционных норм, и Конституционный Суд РФ в настоящее время находится в поиске оптимальных решений их применения и толкования в своей практике.

В правовых позициях Конституционного Суда РФ⁶³ отсылка к норме ст. 75.1 выступает неким принципом, лежащим в основе современного механизма защиты конституционных прав и свобод, где происходит в настоящее время смещение акцента на коммуникативный дискурс, который, по мнению В. Н. Руденко, «в аксиологии защиты прав человека способствует выработке новой стратегии защиты прав человека. Целью этой стратегии является не выражение интересов доминирующих в обществе групп, а согласование интересов граждан, их групп, гражданского общества и государства. Граждане как участники коммуникативного дискурса взаимодействуют с органами власти по важнейшим вопросам закрепления и защиты прав человека, артикулируя в этом взаимодействии свои интересы. В итоге меняется понимание самими гражданами целостной системы прав человека, которые воспринимаются ими не в качестве «дара» от государства, а как результат консенсуса всех заинтересованных лиц, но не демократического большинства, что в значительной мере затрудняет произвольное их ограничение со стороны государства»⁶⁴. В этой системе роль Конституционного Суда смещается с инструмента защиты и охраны прав на роль участника коммуникативного дискурса, в котором Конституционный Суд выступает экспертом.

По мнению автора, «в современном мире социальная несправедливость, бедность общественного здравоохранения и загрязнение окружающей среды — все это социальные проблемы с глубокими экологическими и экономическими корнями, порождающие необходимость смены парадигмы мышления принятия управленческих решений в отношении создания условий для обеспечения благополучия населения, ориентируясь на показатели «экологического следа» Индекса счастливой планеты. Благополучие населения зависит от его удовлетворенности качеством жизни, которое, в свою очередь, связано с наличием не только возможностей в обеспечении себя жильем, пищей, водой, а также наличием благополучной окружающей среды, влияющей на физическое и отчасти психическое состояние человека, но и от уверенности человека в сохранении этих возможностей в будущем, несмотря на экономические и политические кризисы»⁶⁵.

Инструменты делиберативной демократии позволяют порождать и направлять дискурс вокруг социальных проблем, при этом соблюдая баланс между социальным иждивенчеством и реальной потребностью в помощи государства и иных участников гражданского общества.

Коммуникативный дискурс относительно социального государства строится на использовании двух базовых моделей, лежащих в основе социальной политики современных государств — «селективной» и «универсальной». Как указывается в науке, эти модели различаются по двум аспектам: «первый касается доли граждан, покрываемых системой соцобеспечения (в широком смысле, включая образование, здравоохранение, поддержку семей и т. п.), второй — того, по какому принципу происходит предоставление обеспечиваемых государством социальных услуг и трансфертов. Универсальная модель — система, в которой социальное обеспечение рассматривается как особая форма прав граждан, и, как всякие гражданские права, оно имеет универсальный характер, то есть предоставляется всем гражданам на единой основе. Селективная модель — система, в которой соцобеспечение предоставляется на основе оценки нуждаемости, а точнее — оценки способности индивида самостоятельно оплачивать необходимые ему социальные блага. Каждая из этих моделей имеет свою моральную и политическую логику. В частности, в рамках селективной модели общество расколото на «них» (тех, кому выделяется помощь) и «нас» (тех, кто за это платит) и сконцентрировано на бесконечных спорах о том, кого отнести к «реально нуждающимся» и сколько им дать. В рамках же универсальной модели общество не сегрегированно и сконцентрировано на более продуктивной дискуссии о том, как сделать охватывающее всех соцобеспечение еще лучше»⁶⁶. Эта аудитория не обязательно представляет собой какую-то авторитетную публику: орган (например, законодательный, исполнительный орган публичной власти), хотя это возможно. Аудитория также может состоять из других членов сети управления, широкой общественности, способной оказывать влияние на многие органы, от которых зависит принятие решений. Общественное мнение, определенное таким образом, должно каким-то образом передаваться публичной власти в расширенном пространстве — и риторика может быть важнейшим средством передачи.

Как ранее указывалось автором, «в современных российских реалиях массовое отсутствие уверенности граждан в сохранении своего социально-экономического status quo снижает степень удовлетворенности человека качеством жизни. С точки зрения законодательного обеспечения социальной политики в контексте реализации социальных поправок к Конституции РФ следует опираться на принцип гарантированности достигнутых социально-экономических показателей, который может выступать одним из новых конституционных принципов современной социальной политики российского государства. В контексте защиты человека как существа социального следует исходить из сохранения достоинства личности вне зависимости от социально-экономической ситуации, и в этом смысле именно на государство ложится эта традиционную роль гаранта»⁶⁷. По мнению И. А. Кравца, «традиционализм может апеллировать к достоинству для обоснования коллективных или традиционных ценностей, которые отражают культурную или политико-правовую специфику реализации прав человека. Что касается тоталитарного дискурса, то он отрицает взаимную обусловленность достоинства и прав человека, поглощая человека и его права всеобъемлющим государственным патернализмом»⁶⁸.

По мнению автора, «лапидарность конституционного текста порождает необходимость на доктринальном уровне формулировать содержание новых принципов современного социального государства. В условиях конституционной модернизации принцип гарантированности достигнутых социально-экономических показателей, принцип гарантированности достигнутого уровня благосостояния граждан и принцип социального партнерства должны стать основными принципами современного российского социального государства»⁶⁹.

С учетом указанного содержание принципов гарантированности достигнутых социально-экономических показателей, гарантированности достигнутого уровня благосостояния граждан и социального партнерства должно исходить «из возможности вариативного применения его содержания, т. е. воздействия на регулирование общественных отношений в некоторой мере, и эта мера содержания принципа может закрепляться законодателем соответствующим нормативным регулированием или в рамках прямого действия Конституции может быть использована правоприменителем. В этом смысле можно говорить о конституционном принципе как о гибкой модели права»⁷⁰.

Автор пишет, что «принцип гарантированности социально-экономических показателей в законодательстве может находить отражение в сохранении (неснижаемости) урегулированных социальных благ и услуг, предоставляемых государством своим гражданам вне зависимости от социальных и/или экономических кризисов. Данный принцип должен опираться уже не только на цель защиты от бедности, но прежде всего на сохранение достигнутых показателей предоставления социальной помощи и услуг.

Принцип гарантированности достигнутого уровня благосостояния подразумевает использование правовых и экономических инструментов, с помощью которых государство, избегая социального иждивенчества, сможет гарантировать неснижаемость качества жизни на уровне достойного с учетом возможностей удовлетворения имеющихся потребностей на определенный длительный период (не менее 30 лет) исторического развития.

Принцип социального партнерства раскрывается как в юридической доктрине, так и в действующем законодательстве, но с учетом его конституционализации содержание принципа трансформируется, усиливая роль государства в регулировании социально-трудовых отношений и повышая ответственность экономических субъектов по отношению к коллективу, с помощью которого создается продукт, приносящий доход экономическому субъекту»⁷¹.

Органы публичной власти, развивая основные направления социальной политики, стремятся снизить тенденцию к социальному иждивенчеству и социальному конфликту. При этом, если в основу принятия какого-то итогового решения в сфере социальной политики положен результат коммуникативного дискурса, это повышает степень легитимности решения. Эта концепция характеризуется легитимностью с точки зрения резонанса коллективных решений с общественным мнением и определяется как результат дискурсов в публичной сфере, в той степени, в которой это взаимодействие находится под рассредоточенным контролем компетентных субъектов.

Таким образом, опора на конституционные принципы социального государства с разумным сочетанием инструментов делиберативной демократии позволит, во-первых, проводить более легитимную социальную политику с базисом, основанным на результате коммуникативного дискурса, во-вторых, создаст более четкие ориентиры для осуществления конституционного правосудия по вопросам реализации социально-экономических прав.

Фомичева О. А.

ЗАКОНОТВОРЧЕСКИЙ ПРОЦЕСС РОССИИ КАК ОДИН ИЗ МЕХАНИЗМОВ ОБЕСПЕЧЕНИЯ БАЛАНСА ИНТЕРЕСОВ ОБЩЕСТВА И ГОСУДАРСТВА

Для достижения баланса интересов личности, общества и государства требует осмысления и объективной оценки принцип демократии, который все чаще получает свое распространение в механизме конституционно-правового регулирования законотворческого процесса. В некоторой степени баланс интересов может быть достигнут за счет расширения форм демократии, проявленных при участии граждан и их объединений в процедурах, приводящих к принятию согласованных с обществом законов.

Вопросы участия граждан и общественных объединений в делах государства являются гарантией реализации конституционных ценностей демократии, заложенных в ст. 3, 30, 32 и 33 Конституции Российской Федерации. Современные исследования в юридической науке показывают, что динамика уровня доверия граждан к власти изменяется в положительную сторону⁷². Однако не во всех сферах участия граждан в государственных делах, формирующих положительную статистику, проявлена хорошая динамика. Именно поэтому вопросы увеличения числа процедур по согласованию с волей народа государственно-властных решений остаются сегодня актуальными для исследования в конституционном праве.

Недостаточно закрепить в конституционных нормах права граждан участвовать в решении государственных вопросов. Для исключения рисков отказа в таком участии со стороны государственных органов необходимо регламентировать в законодательстве порядок, при котором будут исключены противоречия, восполнены недостатки правовой регламентации прав граждан или их объединений участвовать в делах государства.

В 2020 г. в Конституцию РФ введена ст. 75.1, определяющая необходимость создания условий для взаимного доверия государства и общества, социального партнерства и солидарности (экономической, политической и социальной). Варианты взаимодействия государства и гражданского общества обсуждаются в науке конституционного права. Так, например, такое взаимодействие видится в качестве форм общественного контроля, создания уполномоченных органов и представителей, способов противодействию коррупции⁷³ и др.

В качестве одного из эффективных вариантов взаимодействия общества и государства, повышающих взаимную ответственность и обеспечивающих легитимность законов, предлагаем рассмотреть вопрос о реализации права граждан и их объединений на участие в законотворческом процессе. Участие граждан в законотворческих процедурах позволят обеспечить согласование интересов общества и государства в процессе принятия закона, достичь единства в мнениях.

Законотворческий процесс в России характеризуются проявлением принципа суверенитета, при котором порядок участия граждан в процедурах принятия законов осуществляется внутренним правом государства. Процесс глобализации не отразился на самостоятельности многих государств в установлении правовых основ законотворческого процесса. Как справедливо признает Ж. И. Овсепян, законотворчество является «видом государственной деятельности, присущей суверенной государственной власти»⁷⁴. Вместе с тем не во всех государствах процесс подготовки, рассмотрения и принятия законов является проявлением суверенитета. Так, отмечается ограничение свободы в определении порядка принятия законов, свобода законотворческой деятельности в современном мире ограничена в парламентах Европейского Союза принципом субсидиарности, а также наднациональными судебными органами⁷⁵. Законотворческий процесс в Российской Федерации остается сегодня суверенным и порядок его реализации устанавливается нормами российского конституционного права.

Однако взгляд зарубежных исследователей важен при изложении права на участие граждан России в процедурах принятия законов, поскольку характеристика граждан как «народа» — источника власти является сложной конституционно-правовой категорией (в эту категорию могут входить и иностранные граждане на уровне муниципальных образований как инициаторы законотворческих идей, реализуемых через органы местного самоуправления в региональный законодательный орган).

В зарубежных исследованиях справедливо отмечается, что вовлечение граждан в законотворческий процесс обеспечивает прозрачность принятия соответствующих решений⁷⁶. При этом российские ученые отмечают, что длительное время неэффективность данного процесса была обусловлена недостаточностью связи парламента с народом⁷⁷. Сегодня многое изменилось, однако вопрос о том, что препятствует участию граждан в законотворческом процессе, остается актуальным. Необходимость установления должных места и роли общества в процедурах рассмотрения законопроекта и принятия закона требует выявления дискуссионного вопроса о том, какие формы участия граждан будут оказывать положительное влияние на качество законов, а какие процедуры следует выполнить государственными органами без участия общества. При этом отдельное внимание в исследовании следует уделить терминам, которые применяются в законодательстве при характеристике категории «народ» как носителя власти.

Употребление в законах категории «народ» применяется в различных терминах (жители, население, граждане Российской Федерации, зарегистрированные и/или проживающие на определенной территории и пр.). Неоднозначность в применении терминологии создает риски для граждан в отказе реализации их прав на участие в законотворческом процессе. Поэтому выделим отдельно проблему правового регулирования характеристик категории «народ» как формальный способ обеспечения права на участие в законотворческом процессе.