Олег Иванович Чистяков

Человек и Ученый

Сборник научных публикаций к 100-летию со дня рождения выдающегося историка и правоведа, Лауреата Государственной премии Российской Федерации, Заслуженного профессора МГУ имени М. В. Ломоносова

Под общей редакцией
профессора В. М. Клеандровой

ebooks@prospekt.org

Информация о книге

УДК 340.12

ББК 67.0

О-53

Рецензенты:

Пашенцев Д. А., доктор юридических наук, профессор, Заслуженный работник высшей школы Российской Федерации, профессор департамента права МГПУ, главный научный сотрудник ИЗиСП;

Михайлова Н. В., доктор юридических наук, профессор, Заслуженный работник высшей школы Российской Федерации, профессор кафедры истории государства и права Московского университета МВД России имени В. Я. Кикотя.

Редакционная коллегия:

Ефремова Н. Н., Звонарев А. В., Курчавова А. Е., Лысенко О. Л., Львов А. В., Полянский П. Л., Северухин В. А.

В сборник вошли научные публикации по истории и теории государства и права, посвященные институтам отечественного государства и права (Московского государства, Российской империи, СССР), а также зарубежных стран. Авторы лично знали О. И. Чистякова, многие из них были его друзьями, коллегами, соавторами, учениками.

Книга может быть интересна студентам, аспирантам и преподавателям юридических и исторических дисциплин.

УДК 340.12

ББК 67.0

© Коллектив авторов, 2025

Олег Иванович Чистяков
(1924–2006)

Лидия Николаевна и Олег Иванович Чистяковы
на отдыхе в Прибалтике
Лидия Николаевна прожила с Олегом Ивановичем долгую,
нелегкую, но прекрасную жизнь. Они были вместе со школьных лет,
она ждала его во время войны и была многие десятилетия
любимой женой, верным другом, помощником и соратником

Памяти Олега Ивановича Чистякова —
выдающегося ученого и преподавателя,
заведующего кафедрой истории
государства и права
юридического факультета МГУ
имени М. В. Ломоносова

ПРЕДИСЛОВИЕ

Олег Иванович Чистяков
(4 мая 1924 г. — 4 октября 2006 г.)

Восемнадцать лет прошло с того времени, когда от нас ушел Олег Иванович. Но история о Великом Человеке продолжает писаться. Она создается его близкими, друзьями, учениками… История о солдате, учителе, ученом, друге, любимом человеке.

Олег Иванович был великим Ученым и Учителем. Он учил, создал научную школу, был душой научного коллектива. Ученики любили его не только за его блестящий ум и подлинный талант, но и за чувство чести и такта, искрометный юмор, удивительную скромность, искреннюю заинтересованность в достижениях молодых ученых, своих учеников.

Олег Иванович был солдатом, защитником родного очага. Он стал им в далеком 1942 г., когда защищал свою Родину на фронте. Он был им и на лекциях, и в публикациях, и в науке. Он был им и на трибуне Государственной Думы, когда сражался за историю отечественного государства и права. Он был воином-интернационалистом. Ему были близки представители всех народов, населявших его Родину — Советский Союз. Он верил, что пройдут годы и эти народы вновь воссоединятся.

У Олега Ивановича были свои идеалы, в которые он верил и которым никогда не изменял.

У Олега Ивановича была и своя личная «война»: он боролся с тяжелым неизлечимым недугом — слепотой. Он «сражался» с ним долгие годы и побеждал каждый день. Каждая новая страница научной работы или учебника, написанная им, становилась победной вехой в этой «войне». Он «видел» сердцем то, что не многие могли увидеть глазами. У него почти не было отдыха. Каждый день работа, новые научные замыслы, проекты, некоторые из которых, к сожалению, теперь уже никогда не будут реализованы.

Нам всем его очень не хватает. Невосполнимая утрата. Но мы его помним, любим и работаем, продолжая дело нашего Учителя.

От редколлегии

Раздел I. ВОСПОМИНАНИЯ ОЛЕГА ИВАНОВИЧА ЧИСТЯКОВА

Чистяков Олег Иванович,
Лауреат Государственной премии Российской Федерации,
член-корреспондент Академии естественных наук,
Заслуженный профессор МГУ имени М. В. Ломоносова,
доктор юридических наук, профессор

ЗАМЕТКИ 1942 ГОДА¹

1. «Дезертир»

Мы познакомились, когда он пришел в исторический кружок Москворецкого Дома пионеров. Это было чудесное заведение, размещенное в роскошном купеческом особняке стиля «модерн» — теплом, светлом, уютном. Дом был наполнен чудесными ребятами, в большинстве своем вышедшими из пионерского возраста, приходившими сюда каждый день заниматься всяческой техникой, фотографией, песнями, танцами и еще много чем.

Вовка был такой же, как все, только несколько неуклюжий, может быть, потому что был сильно близорук. В то время «очкарики» среди школьников были большой редкостью, мне привелось учиться в 10 школах, и нигде я не встречал мальчишек или девчонок в очках. А у Вовки были не просто очки, а почти телескопы, со стеклами толщиной в палец. Впрочем, казалось, что они ему нисколько не мешают, — очевидно, привык.

Он учился недалеко от Дома пионеров, где-то в переулках между Полянкой и Якиманкой, а жил в Доме правительства. Да-да, в том самом, который с легкой руки Юрия Трифонова стали называть «Домом на набережной», хотя такое название весьма неточно. Этот громадный серый комплекс, который даже сегодня поражает своей величиной, занимает полквартала на острове между Москва-рекой и Канавой, фасадом обращен на улицу Серафимовича, располагаясь по ней, собственно говоря, во всю длину.

Такой адрес, о котором первоначально мало кто из нас знал, естественно, определял и социальный статус нашего коллеги. Действительно, его папаша был видным деятелем революции, партии и Советского государства. Мамаша тоже, кажется, имела подпольный партийный стаж, во всяком случае еще до революции жила в эмиграции в Париже. Папаша уже при советской власти был первоначально заместителем наркома Госконтроля, в то время, когда этим ведомством руководил не кто иной, как товарищ Сталин, а затем получал и иные высокие должности. Любопытно, что в биографическом справочнике Гранат, вышедшем в 20-х гг., Вовкиному папаше уделено шесть страниц, а Сталину — только две. Одним словом, Дом правительства есть Дом правительства.

Наш Владимир, однако, ничуть не походил на барчука, даже одевался ничуть не лучше нас, детей рабочих и мелких интеллигентов. Больше того, однажды он нас крепко удивил.

Перед войной пошел слух, что будет введена плата за обучение в старших классах. Это был только слух, но Вовка принял его к сведению и руководству. Летом на каникулах он устроился работать чернорабочим на открывшуюся тогда знаменитую ВСХВ — Всесоюзную сельскохозяйственную выставку. Убирал мусор, что-то копал, таскал и т. п. Не знаю, много ль заработал, но деньги отдал мамаше. Я не думаю, чтобы в них была в семье большая нужда, но сам жест был великолепный. Никому из нас — пролетарских детей — даже в голову такое не пришло, мы предпочитали на каникулах отдыхать, кто как умел.

В историческом кружке, образовавшемся за несколько лет до войны, мы первоначально занимались древней историей, средневековьем. Наш интерес к истории подталкивался, очевидно, литературой о рыцарях, героях, войнах и завоевателях. Но потом, несколько повзрослев, мы обратились к отечественной истории, ее новейшему периоду. И тут сама собой пришла мысль создать коллективный труд, посвященный исследованию уже начавшейся и разгоравшейся второй мировой войны.

Но скоро нам предстояло уже не описывать ее, а участвовать в ней, и к тому же достаточно активно. Наш кружок встретил войну в походе по Подмосковью. Мы успели осмотреть чудесные памятники Нового Иерусалима, Рузы, Звенигорода, которые через полгода были разрушены немцами. И узнали о войне, возвращаясь из похода. В Голицыне поезд почему-то задержался, и мы услышали разговор на платформе. Сначала еще было неясно, насколько это достоверно, но Москва уже рассеяла все сомнения.

Мое поколение было психологически и морально готово к ней. Правда, никто из нас не мог себе и представить, что она будет развиваться так, как оказалось на деле. У нас не было сомнений, что все будет как в песне: «И на вражьей земле мы врага разобьем малой кровью, могучим ударом». Я даже поспешил в книжный магазин и купил карту Германии, чтобы отмечать продвижение наших войск. Увы, их продвижение пришлось прослеживать по карте СССР.

В нашем кругу были ребята почти одного возраста с разрывом в один-два года. Вовка принадлежал к тем, кто был чуть постарше меня. В 1941 г. он уже окончил школу и мог идти в армию. Так что война грозила ему чуть ли не с первых дней. Во всяком случае не позже осени, когда наступал срок призыва.

Вижу ухмылку молодого читателя, моего студента, которому попадутся в руки эти записки: «Ну, уж Вовочке-то фронт не грозил». Как раз грозил, потому что дети высокопоставленных родителей шли на войну отнюдь не в обозе.

Я не знаю, как отнеслись родители Вовки к перспективе его военной службы, думаю, однако, что они тоже не стали бы искать для него «теплого места».

Так было принято в их кругу. Люди, делавшие революцию, прошедшие гражданскую войну, были убеждены, что их дети должны участвовать в защите того, что они в свое время завоевали. Не случайно многие высокопоставленные юноши учились в спецшколах, военных училищах и автоматически поступали в армию. Ведь и оба сына Сталина воевали, один из них даже погиб в плену, погиб и сын Хрущева. Кстати, Сталин не предпринял никаких шагов к освобождению своего Якова из плена, хотя возможность к этому была: долг политический оказался выше родительских чувств. Можно себе представить, что бы подумали матери миллионов красноармейцев, оказавшихся в плену, если бы освободился один сыночек вождя. Этого позволить себе Сталин не мог.

Впрочем, с нашим Вовкой все оказалось сложнее и проще: он был не годен к военной службе из-за своей слепоты. При всей нетребовательности медкомиссий военного времени пропустить парня в армию врачи не могли, настолько была очевидной его непригодность, но они не знали, с кем имеют дело. Вовка стал усиленно добиваться призыва на любых правах и добился. Думаю, что были использованы дня этого даже родительские связи. Воина зачислили в нестроевые и заслали в какое-то военно-хозяйственное училище в Ашхабад. В конце концов армии нужны не только бойцы и командиры. Кто-то должен их кормить, одевать, обувать… Нужны начфины, начпроды и прочая «вспомогательная» рать.

Вовка отбыл в солнечную Туркмению, где и не пахло войной. Однако долго высидеть там он не мог, его тянуло туда, где решались судьбы страны, где можно было бороться своими руками, и он решился на отчаянный поступок. Не знаю, полностью ли он осознавал, что творит, но факт остается фактом: мальчик сбежал из Ашхабада. Мне еще и сейчас жутковато подумать, что могло с ним случиться, ведь надо было проехать через страну тысячи километров, на каждой станции были воинские патрули, тщательно проверявшие документы. Я не знаю, как он сумел их обмануть, но сумел. В противном случае его судьба была бы предельно скверной: любой патруль немедленно задержал бы его и доставил в комендатуру, а комендант сразу передал бы в ближайший военный трибунал. С трибуналом же шутки были плохи: как ни верти, а получалось, что парень дезертировал из своей части, и поди доказывай, что он бежал не с фронта, а на фронт. Реакция была бы незамедлительной: как во всех приличных армиях мира, Вовка получил бы высшую меру, которая тотчас же была бы приведена в исполнение. А родителям пошла бы «радостная весточка», что их сын расстрелян как дезертир.

Повторяю, каким-то чудом мой друг миновал такой участи и в один прекрасный день ввалился в мою квартиру голодный, грязный, завшивленный, с тощим вещмешком в руках, который он бросил на пол поближе к дверям. Я, было, поднял суму, чтобы положить на более достойное место, Вовка сказал: «Нет, нет, нет, не трогай, пусть там!» Через некоторое время пришла моя мама, которая лучше, чем я, поняла в чем дело и деликатно выдвинула котомку за дверь, в переднюю.

Я даже не знаю, почему Вовка прибежал ко мне первому, я был не самым его близким другом. Может быть, просто потому, что мы жили недалеко от Павелецкого вокзала и наш дом был первым на его пути.

Я не сразу догадался покормить приятеля и ограничился лишь тем, что подсунул ему тарелку с черными сухариками, которые сушила мама и которые мы щелкали как орехи. Для Вовки же это была настоящая еда, и он мгновенно расправился с немудрящей закуской. А когда пришла мама, она сумела, насколько позволяли условия военного времени, более или менее накормить парня. Он рассказал о своих планах прорваться на фронт и ушел. Потом я уже разузнал, что Вовка действительно добился зачисления в действующую армию, причем в самую действующую, в Сталинград. Я не представляю себе, как он там воевал в своих очках, а тем более без них, наощупь это делать трудно.

Так или иначе, но идти на запад от Сталинграда ему уже не привелось…

2. «Дедовщина»

Мой возраст призывался в октябре — ноябре 1942 г., но я ушел в армию на полгода раньше. И не прогадал. Как раз весной началось развертывание наших ракетных войск, которые тогда носили название гвардейских минометных. Трудно сказать, почему такое имя было выбрано для этого грозного оружия, уже зарекомендовавшего себя на Смоленщине, а затем в битве под Москвой. Думается, что тут были две причины. С одной стороны, хотели найти, очевидно, маскировочное название дня этих сверхсекретных частей. Ведь так было в первую мировую войну, когда англичане замаскировали изобретенную ими машину под скромным названием «бак»-танк. С другой стороны, может быть, просто не сразу нашли какой-то новый термин для этого оружия. В любом случае гвардейские минометные части ни в коей мере не были минометными, как не были они, впрочем, и артиллерийскими, хотя и причислялись к артиллерии большой мощности. И внутренняя терминология была артиллерийская: «орудие», «командир орудия», «батарея», «дивизион» и пр.

Как бы там ни было, но начали развертываться войска, невиданные до сих пор и, конечно, пока что не обеспеченные кадрами. Вот в число первых кадров, которые понадобились для этого, вошли и мы — московские ребятишки, которым только-только стукнуло 18 лет. Правда, у нас была кое-какая предварительная подготовка. Уже в конце 1941 г. мы прошли знаменитый всевобуч, где за положенные 110 часов научились ходить с левой ноги и узнали, с какой стороны стреляет винтовка. А потом какая-то часть выпускников всевобуча попала в специальное минометное подразделение Москворецкого райвоенкомата. Возможно, что созвучие названий нового и старого оружия имело некоторый смысл. Поскольку ракетные войска названы минометными, то готовить кадры для них нужно было хотя бы на классических минометах, несмотря на то что между теми и другими, по существу, не было ничего общего. Впрочем, не берусь утверждать, что это истина.

Во всяком случае нас научили стрелять из ротных минометов, да еще с определенным «успехом»: когда мы выбрались за город на стрельбы, то сумели миной попасть в провод высоковольтной линии, оставив без тока целый район. То, что не удалось бы сделать ни одному самому искусному снайперу, у нас получилось чисто случайно, после чего мы стремительно убежали, чтобы спастись от ответственности.

Так или иначе, но в мае 1942 г. из нашего военкомата небольшую группу ребят в трамвае доставили на Красноказарменную, 14. Там в помещении эвакуированного Московского энергетического института размещался, как мы потом догадались, штаб формирования гвардейских минометных частей и находился сам формировочный пункт. Таким образом, аудитории и коридоры МЭИ стали нашей первой казармой, где нам пришлось спать просто на хорошем паркете.

(Вообще говоря, МЭИ оказался «заколдованным» местом. В моем детстве он помещался рядом с нашим домом, будучи, кажется, одним из факультетов Плехановского института в Стремянном переулке, 28. Там была даже своя электростанция. И чему только в то время не учили в «Плехановке»! Теперь вот я снова как бы перенесся в родные места, только на другом конце Москвы. Мистика продолжится и дальше: два брата моей будущей жены после войны станут работать в МЭИ, а три их дочери — учиться в нем.)

Пока что восток Москвы, а точнее, шоссе Энтузиастов стало как раз ракетным центром. Почти в начале шоссе, сразу за путепроводом Казанской дороги находился мирнейший завод «Компрессор». Он приглянулся военному ведомству, потому что имел высокие цеха, где могли поместиться новые боевые машины и строгальные станки, на которых можно было вытачивать важнейшую часть ракетных установок — направляющие, т. е. своеобразные рельсы, по которым разгоняется стартующая ракета. Здесь-то и было организовано производство ставших потом знаменитыми систем «М-13». А по самому шоссе и Горьковской железной дороге можно было подгонять американские грузовики без кузовов, собиравшиеся на Горьковском автозаводе и служившие базой для наших боевых машин. Очень забавно, что как-то недавно в печати проскользнуло утверждение одного «специалиста», будто бы наши ракетные установки были полуамериканскими. Он, очевидно, не знал или постарался забыть, что первые-то батареи «М-13» ходили на машинах Московского автозавода имени Сталина. При любых обстоятельствах, на какое шасси устанавливать орудие, было, в принципе, безразлично. На Карельском фронте воевали даже ракетные установки на конной тяге, которая больше подходила к тамошнему бездорожью.

Вдоль шоссе Энтузиастов расположился и комплекс, обеспечивавший эти боевые машины людьми, формировавший дивизионы гвардейских минометных частей. Прежде всего это был уже названный штаб формирования на Красноказарменной, перенесенный потом в конец шоссе Энтузиастов, во Владимирский поселок, где под него отдали одну школу и несколько бараков. А по левую сторону шоссе, начиная от Измайловского парка и почти до Балашихи, в лесопарке и уже в подмосковном лесу прятались от немецкой авиации и иных соглядатаев формируемые части.

Конечно, когда мы прибыли на Красноказарменную, нам никто не сообщил, куда и зачем мы пришли. Больше того, какое-то время даже морочили голову. Была, вероятно, какая-то мандатная комиссия, которая рассматривала наши дела; нас спрашивали, где мы хотим воевать. На такой вопрос я, потомственный железнодорожник, сразу ответил: «В железнодорожных войсках». На что последовал ответ: «Пойдете в подводники». Я немножко удивился, потому что, как мне казалось, я не очень годился для подобных целей по росту. Да и по характеру, как коренной москвич, я был человеком глубоко сухопутным. Но если Родина требует, буду в конце концов и подводником, в чем дело?

На другой день нас выстроили в коридоре строго по ранжиру. Какой-то начальник прошел вдоль строя, критически осмотрел новобранцев и где-то на середине шеренги сделал отсекающий жест рукой. Тем, кто был правее него, он скомандовал: «Нале-во, домой шагом марш!» Ребята, очевидно, удивленные, тем не менее выполнили команду. Вдоль оставшейся рослой части строя начальник прошелся еще раз. Еще раз критически осмотрел и сказал: «Ну, что ж, уж больно тощие, но ничего, откормим». Мы, действительно, после первой военной зимы были не слишком толстыми.

Надо сказать, что обещание руководства стало выполняться немедленно. Нас водили в строе в какой-то закрытый НИИ, а может быть, КБ, в конце Авиамоторной улицы, где в тамошней столовой кормили буквально на убой, причем сердобольные официантки, которые нас обслуживали. норовили подкормить нас и сверх нормы. Я там даже объелся.

Нам, конечно, было невдомек, для чего отобрали рослых парней. Я, надо сказать, при моем 181 сантиметре роста был тогда не самым высоким в строю. Потом-то мы узнали, для чего нужен рост в ГМЧ. Конечно, не только потому, что гвардеец должен быть рослым, но просто из-за того, что заряжать системы «M-13» малорослому бойцу трудно — они высокие.

Через несколько дней отобрали небольшую группу новобранцев, в том числе и меня, отвели ее на Курский вокзал и посадили в обычный пассажирский поезд. Утром мы были в Горьком и расположились на берегу Волги. Было велено далеко не отлучаться и ожидать дальнейшей команды. В тот же день вечером мы сели в поезд теперь уже на тамошнем Казанском вокзале и светлой ночью оказались на станции Ройка. Пройдя лесом, мы вышли на поляну, где располагался пионерлагерь Горьковского автозавода, превращенный теперь в военный городок 18-го учебного минометного полка. Вот тут-то, наконец, я и понял, куда и зачем нас везли. Я заметил среди деревьев, где помещался арт-парк, машину из тех, что я уже встречал на улицах Москвы: нечто прямоугольное под брезентом. Ну, а наутро нам разъяснили и то, что предстоит делать.

Первоначально меня спросили, играю ли я на каких-либо музыкальных инструментах, и я с некоторым удивлением ответил отрицательно; спросили также, пою ли и как вообще отношусь к музыке. На эти вопросы я ответил положительно. Тогда мне предложили готовиться на радиста. Я что-то промямлил в том духе, что мне хотелось бы быть поближе к боевой технике. Тогда меня и определили в огневики, т. е., как говорится, приставили непосредственно к нашим машинам.

Тут началась хлопотливая жизнь, когда в длинные июньские дни от восхода до заката нас стали обучать тому, что нам предстояло делать на войне.

Предварительно нас, однако, с позволения сказать, обмундировали. Мне досталась гимнастерка, по-видимому, третьего срока с красноречивой дырочкой на груди, вокруг которой расползлось некое темное пятно. Дырочка, конечно, была аккуратно заштопана. Это придало мне определенный оптимизм: известно ведь, что пули дважды в одно место не попадают. Штанов нам не выдали никаких, приказано было ходить в своих домашних. Возражений против этого, конечно, не поступило. Но самой прелестной частью обмундирования была обувь. Нам выдали великолепные английские ботинки из желтой кожи, совершенно железной твердости и, очевидно, неизнашиваемые. Беда состояла только в одном: ботинки эта были 40-го размера, в то время как я (да и вся наша гвардия, наверное, тоже) носил уже 44-й.

Вероятно, наши добрые союзники полагали, что в Красной Армии служат детишки, или, может быть, они равнялись на своих колониальных солдат, которые действительно были довольно миниатюрны. Мне запомнилась любопытная картинка на обложке «Огонька» летом 1941 г. Тогда наши войска совместно с англичанами вошли в Иран, чтобы, как говорилось, оградить страну от возможного вторжения немцев. На обложке были изображены наш красноармеец и солдат британской армии, скорей всего индиец или кто-то ему подобный. Воины дружески обнимались, причем наш красноармеец был дюжим медведем, а его союзник, маленький и щупленький, целиком помещался в объятьях гиганта. Картина была очень выразительная! Вот на такого индийца, наверное, наши ботиночки налезли бы. Нам же предстояло неопределенное время уподобляться японской (или китайской?) девочке, которую традиционно заковывают в колодки, чтобы ее ножки не росли.

Другая беда, уж не знаю, более или менее серьезная, заключалась в том, что при армейских ботинках неизбежны обмотки. Насколько мне известно, русская армия всегда ходила в сапогах. Но в первую мировую войну пришлось пользоваться тогдашними союзническими поставками. Вот как раз в то время и появились у нас эти самые ботинки с обмотками. Они остались потом и в Красной Армии, дожив даже до второй мировой войны.

Надо сказать, что в пользовании обмотками есть определенный смысл, но только для пехоты. Ползать по снегу или даже по песку удобнее в обмотках — ведь в них не набьются ни снег, ни песок, как это бывает с сапогами. Однако каждый красноармеец, которому приходилось выбирать, что носить, конечно, брал сапоги или стремился получить их при первой возможности. Главная неприятность состояла именно в необходимости наматывать обмотки. К тому же это нужно было делать искусно, для того чтобы они не свалились во время ходьбы.

У меня с этой «принадлежностью туалета» сразу приключилась первая неприятность. Когда на следующий день по команде «Подъем!» я стал стремительно одеваться, то проклятые обмотки никак не захотели наматываться. В результате, когда вся батарея выскочила на зарядку, я все еще возился с обуванием. Тут-то меня и поймал старшина, которому требовалась рабочая сила для уборки нашей, с позволения сказать, казармы. Он вручил мне ведро и швабру и показал, что нужно делать.

В летних пионерских домиках были сооружены двухъярусные нары. На них пошли великолепные ящики от американских машин. Очевидно, на Горьковском автозаводе получали «американки» в разборе, в ящиках, собирали в своих цехах, а ящики из-под них разумно утилизировали. Эта упаковка была великолепно обстрогана и покрыта лаком, вполне годилась не только на наши нары, но и на хорошую мебель. Зато пол в казарме был сооружен из простых российских досок, кажется, даже некрашеных. За день на него натаскивалась куча грязи, ибо кругом была глина. Вот эти-то наслоения мне и следовало ликвидировать. Я уж не помню как, но задачу удалось выполнить, и я не опоздал на завтрак.

Однако на другой день предстояла та же процедура. Утром я мотал обмотки, как мог, и это по-прежнему плохо получалось. Но здесь ко мне подошел красноармеец из старослужащих. Он молча взял у меня из рук проклятый предмет и просто показал, как это разумно делается. Я сразу усвоил урок и вторую ногу обмотал уже самостоятельно, в силу чего вовремя поспел в строй. Старшине пришлось искать другую жертву для уборки.

Лет 10 назад я впервые услышал слово «дедовщина». Сначала я не понял, что это такое, потом не поверил, что в нашей армии может быть подобное, затем впал в большое уныние. Как может справиться армия с любым противником, даже плохоньким, если в ней сложились такие порядки…

3. «Ищите женщину!»

Дни моего обучения в «газовском» пионерлагере пролетели быстро, и через месяц, окончив полковую школу и получив высокое звание сержанта, я прибыл снова в Москву на знакомый пункт формирования ГМЧ, который за это время успел переместиться в конец шоссе Энтузиастов, во Владимирский поселок. Шоссе-то ведь раньше называлось Владимирским, «Владимиркой» — знаменитой дорогой на каторгу. Теперь оно принимало других энтузиастов, которые двигались уже с востока на запад.

Через несколько дней я получил направление в линейную часть — в 87-й отдельный гвардейский минометный дивизион. Чтобы добраться до него, нужно было всего-навсего перейти шоссе и немножко углубиться в Измайловский лесопарк, битком набитый нашими формирующимися частями. И тут я с огорчением, первоначально небольшим, осознал, что этот дивизион вооружен незнакомым мне оружием — не привычными системами «М-13», а совершенно необычными «М-30». И дело здесь было не просто в другом калибре, более крупном, а в принципиально иной конструкции, весьма неудобной в обращении. Впоследствии эти конструкции будут всем известны, но тогда я видел их впервые.

Система «М-30» состояла из прямоугольных рам размером примерно в две составленные вместе койки, сваренных из грубого углового железа, опирающихся одной стороной на землю, а другой на подставку, которую можно было регулировать по высоте, придавая тем самым раме нужный угол атаки. На каждую из таких рам клались четыре упаковки с минами «М-30». Эти упаковки походили на транспортные ящики, в которых боеприпасы приходили с завода. Но одновременно каждый из таких «ящиков» выполнял как бы функции орудийного ствола одноразового пользования. «Ящик» был сооружен из четырех деревянных брусьев, соединенных перекладинами, внутри к брусьям были приколочены железные пластинки, выполнявшие функции направляющих. В этот-то деревянный артиллерийский ствол и закладывалась ракета с навинченным на нее снарядом. Ракета была такая же, как и на «М-13», только соответственно большего диаметра. А вот снаряд был совсем другой: если на «М-13» ракеты и снаряд сливались в одно тело, то здесь картина была иная. Снаряд к «М-30» представлял собой то ли неправильный шар, то ли помятое яйцо, но все сооружение в комплекте напоминало собой некий межпланетный корабль из фантастического романа Уэллса.

Фантастика фантастикой, но с этими космолетами нужно было возиться руками. Если на «М-13» для приведения системы в боевую готовность нужно было всего-навсего опустить домкраты и покрутить две ручки, чтобы навести орудие на цель, то здесь требовалась большая ручная работа. Рамы были тяжеленные, первоначально мы их таскали вчетвером. Упаковка ракеты тоже весила немало — 115 кг, и ее тоже приходилось таскать с непривычки вчетвером. Потом-то приспособились все это делать вдвоем, а один щупленький солдатик, правда, в другом дивизионе, из сибиряков, вернее, забайкальцев, изловчился переносить этот весьма нескладный груз в одиночку.

Но самая большая трудность была даже не в том, что требовались вот такие такелажные работы. Сложнее было другое: все это громоздкое железо, само собой разумеется, страшно звенело, и расставлять рамы неподалеку от противника было весьма нелегко. А дальность действия «М-30» была в три раза меньше, чем у «М-13», — всего три километра. Это значат, что огневая позиция должна была находиться не дальше чем на таком расстоянии.

Правда, огневая мощь у наших космических изделий была тоже потрясающей. Конечно, наводились они очень приблизительно и били по площадям, однако эту «посевную площадь» они обрабатывали так старательно, что ничего живого на ней, без сомнения, не оставалось.

Еще одним неудобством этих систем была электросеть. Каждую ракету надо было подключать к единой электросети, которая выводилась в конце концов на один пульт управления огнем, где помещалась обычная подрывная машинка. А потому огонь здесь велся не из каждой рамы в отдельности и даже не из группы их, а целиком со всего этого ракетного поля командиром батареи или даже дивизиона. Поэтому организационно часть подразделялась лишь для того, чтобы создать группы бойцов, таскающих на себе определенное количество рам. Такие группы, обслуживавшие обычно что-то около дюжины рам, так и назывались огнегруппами, во главе которых стояли командиры огнегрупп. Вот таким командиром я и стал. К счастью, в этот раз мне не довелось вкусить всю прелесть работы с этим «совершенным» оружием, хорошо приспособленным к тогдашним нашим возможностям, когда технику приходилось подменять руками и спинами бойцов. А повезло мне самым необычным образом.

Дивизион, как я уже сказал, помещался в лесопарке, т. е., вообще-то говоря, на территории города, хотя и на окраине. Во всяком случае рядом были жилые кварталы, а через парк проходили многочисленные дорожки и тропинки. Наши дивизионы пересекли традиционные пути миграции москвичей, жизненно необходимые. Разумеется, командование позаботилось о том, чтобы выставить сторожевое охранение и не пропускать гражданских лиц на территорию воинских частей. Но лес есть лес, и москвичи нередко проскальзывали туда, где им не следовало появляться. Соответственно командование принимало меры, чтобы пресекать такого рода нарушения. Именно на этом я и «погорел».

Я пришел в дивизион, когда он уже был в большей мере сформирован и обустроен. В лесу стояли палатки, располагался автопарк и была сооружена торжественная линейка, присущая каждой приличной воинской части. Ее даже посыпали песочком.

Как-то меня назначили дежурным по батарее. Где-то после завтрака я расхаживал по этой линейке, не зная, чем бы заняться. И вдруг увидел — о, ужас! — как из лесу вышла молодая женщина и спокойно пошла по линейке. Я бросился наперерез, чтобы немедленно изловить нарушительницу порядка и доставить в надлежащее место. «Куда это вы идете?» — сказал я строго. Женщина мило улыбнулась и ответствовала: «Да к мужу». «К какому такому мужу?» — продолжил я грозно, и в это время заметил где-то за спиной нарушительницы нашего старшину, который подавал мне какие-то непонятные сигналы. Я в растерянности отстал от чьей-то жены и уставился на старшину, уже подбегавшего ко мне. «Дурак! — сказал он мне. — Это же жена командира дивизиона». Между тем нарушительница спокойствия, не дожидаясь моих дальнейших действий, нырнула в ближайшую палатку. Мне осталось только растерянно пожать плечами.

Последствия моей недогадливости, или неосведомленности, проявились довольно быстро. На другой день меня вызвало начальство и приказало отправляться вновь на пункт формирования. Пришлось снять только что полученную новенькую форму и проделать обратный путь через шоссе во Владимирский поселок.

Я философически отнесся к происшедшему, не радовался и не горевал, поскольку сам еще не понимал, от какой неприятной службы по женской воле я избавлялся. Наверняка ведь жена комдива сказала ему: «Что-то ты набрал дивизион каких-то болванов».

Жалко было только расставаться с моим приятелем Милькой Черняком, с которым мы познакомились еще на всевобуче и вместе прошли весь последовавший за ним путь. Теперь же наши дороги расходились. А в Москве-то мы были соседями: он жил в конце Ордынки, в большом «буржуйском» доме, построенном накануне революции, рядом с филиалом Малого театра. Эмиль прошел с 87-м дивизионом до конца войны и хлебнул там все «прелести» обращения с названным мной оружием, которых я не успел вкусить.

Несколько месяцев спустя уже в другом дивизионе я сам выступил в качестве нарушителя порядка, и опять виной всему была женщина. Наш дивизион по выполнении одного из заданий вернулся в Москву для получения нового. Нас поместили опять в лесу, но уже не в Измайловском, а несколько дальше — по дороге на Сталинскую водопроводную станцию. Это было за городской чертой, а все выходы из города охранялись московскими патрулями. Кроме того, несомненно, вокруг нашего дивизиона было свое сторожевое охранение. Тем не менее в один прекрасный день меня потихоньку вызывают из землянки и говорят: «Выйди-ка на просеку». Я выбрался из расположения и увидел мою милую, которая каким-то образом преодолела все препятствия и разыскала меня.

Время нашего свидания было, конечно, ограничено, да и условия тоже сугубо полевые, тем более зимой. И все же именно тогда я сказал те необходимые слова, которые уже после войны имели далеко идущие последствия…

Это нарушение режима в сверхсекретном дивизионе секретнейших гвардейских минометных частей прошло, однако, без каких-либо последствий. Ни я, ни караул, ни тем более командир дивизиона от него никак не пострадали.

4. Беленький чистый платочек…

Мое пребывание на «формировке» после изгнания из 87-го ОГНД длилось недолго. Тут же меня подобрал еще один формирующийся дивизион, который входил, хотя и назывался, как обычно, «отдельный», в состав полка, тоже отдельного. Два дивизиона этого полка уже были готовы и отправлялись под Сталинград, а наш несколько задержался, но срочно доукомплектовывался.

Командиром части был гвардии капитан, который, как и все наши командиры, пришел в ГМЧ из ствольной артиллерии — ракетчиков еще не успели подготовить. Вообще большинство из них были призваны из запаса, люди еще почти штатские и интеллигентные. Командиром батареи у нас был учитель истории, позже в другом дивизионе я служил под командованием лесничего и т. п. Характерно, что от наших командиров я за все время службы ни разу не слышал ни одного матерного слова. Матерились между собой только рядовые и сержанты, и то не в качестве ругани, а скорее для «украшения» речи.

Но мой новый комдив был человеком особенным: он успел уже отличиться за немногие месяцы войны, и притом даже во время отступления. В то время никого не награждали, а он получил орден Красного Знамени — наиболее уважаемый на войне. Этот орден был не самым высоким по официальному титулу, выше был орден Ленина, который, однако, можно было получить и за мирные заслуги. Например, мой папаша удостоился ордена Ленина за длительную и беспорочную службу на железной дороге. Но орден Красного Знамени давали только за боевые заслуги.

Рассказывали, что в 41-м году наш капитан командовал батареей тяжелых орудий, тех, которые таскают гусеничными тракторами ЧТЗ, к тому же в разобранном виде. Они рассчитаны на стрельбу по дальним целям и, конечно, с закрытых позиций. А тут случилось, что пехота слишком стремительно отступала и не успела взорвать за собой мост через Днепр. Нашему капитану (возможно, что он был еще в меньшем чине) приказали выкатить свою батарею на прямую наводку и разбить мост. Я не представляю себе, как он это сделал на глазах у немцев, когда они уже шли по мосту. Но сделал.

Я не называю имени комдива, поскольку сведения о нем получил из вторых рук и боюсь, что в них могут быть разные неточности.

А вот другое имя я не называю по иной причине — по моей оплошности. Этому-то и посвящена история, о которой хочу рассказать.

Скоро наш дивизион был уже сформирован, я был последним, которого не хватало, командиром орудия. Поэтому и получил четвертое, притом во второй батарее, следовательно, крайнее орудие. Я уже говорю «орудие», потому что «не было бы счастья, да несчастье помогло»: мой новые дивизион вооружался системами «М-13». Слава той милой женщине, из-за которой меня выгнали из предыдущей части, — теперь я мог работать с приличным оружием.

Мы провели уже всю работу, которая требовалась для боевой готовности. Нас, командиров орудий, свозили на центральный артиллерийский полигон, за Пушкино, где дали стрельнуть по одной ракете. И боевая подготовка была закончена. Оставалось сходить в баню и сменить бельишко. За этим нас и повезли в один прекрасный день в город, почему-то в центр — в Доброслободские бани.

Мы помылись, переоделись. И я, как полагается, постирал носовой платок, посушить который, конечно, было некогда и негде.

Мы приехали в баню на трамвае, тем же транспортом должны были отправиться обратно. Остановка находилась на углу улицы Баумана и Аптекарского переулка. Мы стояли и ждали трамвая, а я выставил свой платочек на горячее солнышко и безмятежно блаженствовал.

Прямо напротив нас, на другой стороне переулка, находилось какое-то пошивочное ателье, выполнявшее, по-видимому, теперь военные заказы. Вдруг из его дверей выскочила девушка, перебежала трамвайные пути, подошла ко мне. «Позвольте, я просушу ваш платочек утюгом». Я в растерянности отдал ей свое «имущество», оба убежала, через некоторое время вернулась уже с выглаженным горячим и аккуратно сложенным платком. Не помню, успел ли я даже сказать ей спасибо, потому что она тут же умчалась на свою работу.

Трамвай задерживался, и мы бездельничали на остановке. Но через некоторое время из ателье снова выбежала та же девушка и вручила мне, очевидно, только что выкроенный из новой ткани и аккуратно подшитый платок. Я, разинув рот, не знал, что сказать. А она, и не дожидаясь никакого ответа, тут же опять убежала.

Подошел трамвай, мы сразу погрузились и поехали через Лефортово, Яузу и далее к своему лесу. Тут-то я вспомнил: «Господи, я же даже не спросил у нее имя!» Я всегда был тугодумом, а особенно в обращении с женщиной…

Раздел II. БИОГРАФИЯ ОЛЕГА ИВАНОВИЧА ЧИСТЯКОВА. ВОСПОМИНАНИЯ О НЕМ ДРУЗЕЙ, КОЛЛЕГ И УЧЕНИКОВ

Клеандрова Валентина Михайловна,
Лауреат Государственной премии Российской Федерации,
кандидат юридических наук, профессор

МОИ ВОСПОМИНАНИЯ

С Олегом Ивановичем Чистяковым я познакомилась в аспирантуре. В 50-е гг. мы были вместе в аспирантуре у Юшкова Серафима Владимировича. Серафим Владимирович пригласил нас на конференцию. Собственно говоря, это была дискуссия Юшкова и Грекова по поводу Русской Правды. И Серафим Владимирович считал, что нам хорошо, важно послушать обсуждение всех этих вопросов и понять какое значение в истории имеют документы, фактический материал.

Мы, конечно, только слушали, мы в эту дискуссию не вступали, безусловно. Тогда мы познакомились и надо сказать, что эта встреча с Юшковым запала в памяти и моей, и Олега Ивановича. Что в общем заниматься историей, не изучая первоисточники, не изучая документальный материал невозможно. И собственно говоря, все дальнейшие встречи с Юшковым в первые месяцы нашей аспирантуры были посвящены Киевской Руси, они были посвящены судьбе Киевской Руси и Русской Правде.

Юшков же, по-моему, единственный, кто написал о всех редакциях Русской Правды, которые были найдены. Кстати, он говорил о том, что распространение текста Русской Правды в церквях самых разных городов свидетельствует о том, что Киевская Русь распространяла свое влияние на очень большой ареал, на очень большую территорию.

В дальнейшем, конечно, мы подружились с Олегом Ивановичем, и я познакомилась с его женой Лидией Николаевной и всю дальнейшую и аспирантскую, и преподавательскую жизнь мы были друзьями, были коллегами. И многое делали и писали вместе. Во всяком случае вместе делали «Петра I»².

Наша судьба, судьба не общая, а связанная с научной работой и с преподаванием, связана с именем Юшкова. Юшков Серафим Владимирович был человеком уникальным, страстно влюбленным в тот предмет, которым он занимался. И вот эту страсть, это стремление к изучению детальному всех событий, всех документов он в какой-то мере передал нам. И мне, и Олегу Ивановичу. По тому, что в общем так получилось, что мы оба оказались в числе не только учеников, но и близких друзей Юшкова Серафима Владимировича.

Надо сказать, что Олег Иванович это отношение к Серафиму Владимировичу и к его трудам, к его работе сохранял до конца жизни и руководствовался теми принципами, которые были присущи Юшкову Серафиму Владимировичу.

В дальнейшем мы работали в разных учебных заведениях. Но так как Олег Иванович сумел из кафедры университетской сделать не только организацию, которая действовала в Университете, в МГУ, а сумел сделать из этой кафедры центр изучения истории государства и права России. Это стало важным для многих учебных заведений, важным для тех, кто занимался этим предметом.

Олег Иванович устраивал конференции, у него были чтения кафедральные, на которых выступали представители разных кафедр, разных институтов по темам, которые взволновали, интересовали всех. Так что мы работали в разных учебных заведениях, но мы всегда в какой-то мере работали вместе, совместно. Большие работы, такие как «Петр I», такие как «Екатерина II»³, такие как девятитомный сборник истории законодательства⁴ свидетельствует о том, что так оно и было. Он объединял всех тех, кто серьезно занимался изучением науки.

Мне очень понравилась статья Олега Ивановича «Проблемы организации государственного единства в истории дореволюционной России»⁵, посвященная становлению Российской империи. О том, каким образом в России оказались Грузия, Армения, Азербайджан, Украина, Молдавия и т. д. Он доказывал, что завоевания, насильственного присоединения не было, а пытались идти другим путем — оказанием какой-то помощи и сотрудничества. Установить сначала контакты, а потом привести к объединению. Объединение складывалось на основе тех взаимоотношений, которых России удавалось установить с различными государствами, народами. В результате сложилось такое огромное, многонациональное государство.

Олег Иванович очень любил Москву. Он знал Москву великолепно. Он знал Москву не просто с точки зрения того, что вот такое здание поставил такой-то архитектор, а он связывал изучение Москвы с историей. То есть, как постепенно из маленького, очень маленького городка Москва уже где-то в XIII, в XIV в. стала уже довольно большим городом, городом многонациональным. А в дальнейшем она стала столицей, объединяющей все это огромное государство. Мы гуляли с ним по Москве. Это было его любимое занятие. Лидия Николаевна, конечно, была с нами вместе. Даниловский район, история Даниловского района, почему Даниловский район и так далее. Это были очень хорошие времена. Олег Иванович очень любил свою страну и очень любил историю этой страны.

***

Олег Иванович и Лидия Николаевна познакомились в школе еще до войны. Они не в одной школе были, но они рядом жили. Она — на Серпуховке. Это ее родной дом, где они жили потом. Его квартира была недалеко от Павелецкого вокзала, где жил его отец, с которым я тоже была знакома. Они познакомились в Доме пионеров, где школьники имели возможность организовывать экскурсии и кружки. Был там и кружок истории. В этом кружке истории они и познакомились. И они изучали Москву. Это с того времени еще пошло. Со школьных лет. Ездили в Истру в Новоиерусалимский монастырь. Они путешествовали.

Олег Иванович в 10-й класс не пошел. Он после 9-го класса пошел добровольцем на фронт. Так как ему не хватало еще до восемнадцати лет, его сразу не отправили на фронт, а он стал учиться. В Измайловском парке была школа, где обучали специалистов на «Катюши». Он попал в эту школу, изучал «Катюшу» и стрельбу на «Катюше». Лида Николаевна, как она мне рассказывала, бегала к нему на свидания. А поженились они после окончания войны.

***

Действительно, его отношение к аспирантам было потрясающее. Олег Иванович вкладывал душу в каждого аспиранта. И аспиранты ему отвечали любовью, признательностью. И самое главное, что они уезжали с пониманием важности той методики работы, которая была присуща Олегу Ивановичу. То есть изучение первоисточников, изучение документов, изучение законов. Аспиранты были из Новосибирска, из Ульяновска, из Одессы, с Кавказа. Но и москвичи, конечно, были.

***

Олег Иванович был организатором научной работы, в которой участвовали не только сотрудники МГУ, но и ученые других институтов. Он был прекрасным организатором работы кафедры, которой он руководил. Эта кафедра за время его работы заведующим стала фактическим научным центром, который оказал огромное влияние на деятельность очень многих ученых истории государства и права. Но это так ведь.

Хочется отметить еще одну характерную черту Олега Ивановича. Он работал с таким интересом, с такой отдачей и с большим успехом, несмотря на очень сложные обстоятельства его жизни. Можно сказать, что многие работавшие с ним, в том числе студенты, аспиранты, они не знали или не понимали всей сложности жизни Олега Ивановича. В 60 лет он ослеп окончательно. Но, несмотря на это, он продолжал работать с таким же удовольствием, с такой отдачей, как было и в предшествующее время. Он умел находить в работе радость, которая помогала ему жить.

Но, кроме этого, Олег Иванович, конечно, отличается тем, что, кроме работы, он очень любил музыку, очень любил литературу. Но надо сказать, что самое большое удовольствие ему доставляла его работа и результаты его деятельности.

Северухин Владимир Александрович,
Заслуженный юрист РСФСР,
кандидат юридических наук, профессор,
профессор департамента права
института экономики, управления и права
ГАОУ ВО Московского городского
педагогического университета

К СТОЛЕТИЮ РОЖДЕНИЯ ЧИСТЯКОВА О. И.

Чистяков Олег Иванович (1924–2006). Родился Олег Иванович 4 мая 1924 г. в городе Москве. Его биография — типична для довоенного поколения. Он учился в школе и совсем молодым попал на войну. Воевал в артиллерии с 1942 по 1945 г. В ходе военных действий был ранен. Московский юридический институт закончил в 1950 г. После его окончания поступил в аспирантуру Московского юридического института. Стал преподавателем.

В 1980 г. Олег Иванович возглавил кафедру истории государства и права юридического факультета МГУ, которой он бессменно и успешно руководил до конца жизни.

Он был президентом РИПО (Российского историко-правового общества), являлся его почетным председателем, действительным членом Международной славянской академии, член-корреспондентом РАЕН. Одним из первых он получил звание «Заслуженный профессор Московского университета». За большой вклад в юридическую науку Олег Иванович был удостоен почетного звания «Заслуженный деятель науки Российской Федерации»...

***

С Олегом Ивановичем судьба свела нас в 1995 г. Мы работали в МПГУ им. Ленина. Наш коллектив обеспечивал правовой блок в подготовке по специальности «Учитель истории, обществознания и основ Советского государства и права». Это было время, когда в России появилась потребность в увеличении подготовки юристов. В ряде вузов России приступили к подготовке по специальности «Юриспруденция», начали открываться юридические факультеты. Решено было открыть набор по специальности «Юриспруденция» и в МПГУ им. Ленина.

Как известно подготовка юристов в России начинается с учебных дисциплин «История отечественного государства и права» и «Теория государства и права». Наше видение было следующее: обеспечить подготовку юристов высокой квалификации. Для этого было необходимо привлечь высококвалифицированных преподавателей. Выход был один: пригласить лучших из лучших преподавателей из других вузов, задача которых была вначале самим обеспечивать учебный процесс и параллельно готовить для нас кадры. На тот период времени «лучшими из лучших» были преподаватели юрфака МГУ имени М. В. Ломоносова. Нашли выход на заведующего кафедрой «История государства и права» — Олега Ивановича Чистякова. Удалось получить его согласие. Забегая вперед, хочется отметить, что он долгое время проработал в нашем коллективе, в том числе, когда мы перешли во вновь созданный Московский городской педагогический университет. Подготовку будущих кадров по истории государства и права мы решили осуществить исходя из реальных возможностей. Взяли выпускников-отличников исторического факультета. У них была хорошая фундаментальная историческая и общегуманитарная подготовка. Это были: Звонарев Андрей Владимирович и Львов Алексей Витальевич. Около десяти лет они вместе с Олегом Ивановичем троицей ходили на все его занятия. Оба стали кандидатами наук, доцентами, преподавателями высокого уровня. Они смогли, как мне кажется, взять от Олега Ивановича не только знания по специальности, но и восприняли его отношение к жизни, к реальности, т. е. мировосприятие.

Вначале мне пришлось с Чистяковым О. И. общаться как декану. Но он был настолько интересным и открытым человеком, что постепенно мы с ним стали обсуждать не только то, что было связано с работой, но и с историей нашего государства, а также с событиями современного периода. А время было интересное, неспокойное и порой непредсказуемое. Олег Иванович не боялся высказывать свои оценки, в том числе и критические, по поводу реальности, но делал он это искренне, с позиции патриота. Передвигался Олег Иванович с помощником: отсутствовало зрение. В 1996 году наш коллектив перешел в МГПУ, где был создан юридический факультет. Олег Иванович перешел с нами и до конца своих дней проработал и в нашем коллективе. В течение многих лет его помощниками были его ученики – Звонарев А. В., Львов А. В. Хочется отметить следующее: он отлично ориентировался не только в истории России. Олег Иванович прекрасно понимал, что происходит в настоящее время и мог заглядывать в будущее.

Это был человек, который располагал к себе своей открытостью, бесхитростностью, уважением к окружающим. Проработал Олег Иванович с нами до 2006 г., то есть до конца своих дней.

Память об этом светлом человеке, выдающемся ученом, прекрасном преподавателе сохранится среди всех, кто его знал, с ним работал и научился у него многому.

Курчавова Александра Евгеньевна,
племянница Чистякова Олега Ивановича
и Чистяковой Лидии Николаевны

ВОСПОМИНАНИЯ

Москва, улица Большая Серпуховская, д. 19/37, кв. 35. Здесь я подолгу жила у своей бабушки Александры Петровны. В этой же квартире в феврале 1948 г. началась семейная жизнь моей тети Лиды (Лидии Николаевны Лебедевой, в замужестве Чистяковой) и Олега Ивановича (дяди Олега).

Тетя закончила Исторический факультет МГУ и уже работала, а дядя Олег учился в Московском юридическом институте. Он чаще бывал дома, поэтому я и общалась больше с ним. Мою бабушку, мать Лидии Николаевны, Олег Иванович очень уважал. Они говорили на разные темы, я слушала, запоминала, но тогда, будучи маленькой девочкой, ничего не понимала и поэтому задавала ему вопросы. Получала серьезные ответы будущего ученого, многие из которых помню до сих пор. Однажды на мой вопрос: «Какая наука самая точная?», я получила ответ, на тот момент удививший меня: «История!» — не задумываясь ответил Олег Иванович. А я думаю над этим вопросом до сих пор.

Помню, как я, прочитав книгу «Отечественная война 1812 года и русское общество» 1912 г. издания, спорила с дядей Олегом о творчестве Льва Николаевича Толстого.

Будучи ребенком, я изнутри видела семейную жизнь тети Лиды и дяди Олега, их отношение друг к другу. Вот как-то раз Олег Иванович получил гонорар за одну из своих работ, супруги стали решать, что купить: шубу тете Лиде или пианино. Мне было интересно наблюдать за этим выбором. Победило пианино. Так оно появилось в нашем доме, и тетя Лида начала учить дядю Олега игре на нем. Дядя Олег был очень музыкальным, любил петь, но некоторые песни тетя не одобряла, поэтому распевали мы их вдвоем, когда нас никто не слышал.

После пианино купили радиоприемник «Фестиваль». Мы стали с наслаждением отыскивать и слушать разные передачи, иногда даже ловили сигналы научно-исследовательских станций «Северный полюс».

Интересы у Олега Ивановича и Лидии Николаевны были разнообразны: музыка, театр, поэзия, математика, физика, астрономия, путешествия. Любили пешие прогулки по Москве и Подмосковью.

Помню, как мы обсуждали возможности использования окружной железной дороги, было это 60 лет назад…

Олег и Лида дружили с юности. Святой день — 6 января — День рождения любимой Лиды. На столе огромная коробка шоколадных конфет и корзина с сиренью и резедой (это в январе-то). Я помню много мелких, но очень показательных эпизодов из их жизни.

Прошло много лет, но до сих пор вспоминается звонок тети Лиды моему отцу (брату Лидии Николаевны): «Олег полностью потерял зрение! Что делать?!.. Трагическое известие…».

Лидия Николаевна оставила работу, начала полностью перестраивать быт. Мы, родные и близкие, помогали, как могли. Так, уже взрослой, я опять вошла в их жизнь. Должна сразу сказать, если бы не тетя Лида, не состоялся бы такой ученый как Олег Иванович Чистяков! Образованная и ответственная, хорошо знающая и любящая свою работу, эффектная женщина, она отдала свою жизнь тому, кого полюбила в юности — Олегу.

Как жили они в это время?

7:00 — подъем, зарядка, завтрак.

9:00 — выход в университет или начало работы дома: аспиранты; подготовка к лекциям, семинарам; научная работа.

11:00 — короткий перерыв, чай. Выход на лекцию, семинар или продолжение кабинетной работы.

14:00 — обед (если дома) и снова в университет. Или чтение научной литературы, книг, газет; подготовка к публикациям научных работ; работа с аспирантами и т. д.; вечерние лекции.

21:00 — ужин.

22:00 — подготовка к лекции (а готовился Олег Иванович к каждой).

23:00 — отбой.

Лидия Николаевна: уборка, стирка, готовка, магазины (не забываем, что это эпоха всеобщего дефицита и очередей) — все расписано по минутам; чтение газет, корректур и т. п. Кто сможет так жить из года в год?

Олег Иванович был очень одаренным человеком, но Лидия Николаевна стала для него самоотверженной женой, подложившей свою жизнь в качестве «подушки безопасности» под его жизнь.

На беду, вскоре после потери зрения Олегом Ивановичем, сама Лидия Николаевна заболела плохо изученной, редкой и неизлечимой болезнью. Мне пришлось взять на себя большую часть ее забот, конечно, помогали сестры, но они еще работали.

Как мы работали с Олегом Ивановичем? То же «железное» расписание. Спасибо секретарю и коллегам, они привыкли к его требованиям, взяли на себя часть забот, много читали, ходили с ним на лекции, семинары, заседания кафедры и т. д.

Мы с тетей Лидой занимались хозяйством; она читала Олегу газеты, я — журналы. Память у Олега Ивановича была уникальная, реакция и анализ — мгновенные. «Отчеркни!» — это значит на полях напротив абзаца или фразы, или слова надо поставить знак карандашом.

Читаем как-то стенограмму заседания Думы летом 1914 г. На носу уже война, а думцы решают вопрос об окладе содержания дворнику тьмутараканского губернатора. Я взрываюсь… Проходит несколько лет, и в одной из лекций Олег Иванович приводит этот пример. И так постоянно.

Дядя Олег никогда не был «белоручкой». Под тяжестью книг как-то рухнули полки в книжном шкафу. Приказ: дать ему в руки электрическую дрель, поставить палец в нужное место и исчезнуть… полки поставлены и закреплены. А он ведь ничего не видит!

Надо остановиться. Рассказывать я могу очень долго…

Семья Чистяковых была необыкновенной, прошли они по жизни, рука об руку, от юности до преклонных лет, прожив вместе 58 лет!

Четвертков Андрей Михайлович,
кандидат юридических наук, доцент,
доцент кафедры истории государства и права
юридического факультета МГУ имени М. В. Ломоносова

ОЛЕГ ИВАНОВИЧ

Большое видится на расстоянии — гласит народная мудрость. Вспоминая сегодня, в год столетия со дня рождения Чистякова Олега Ивановича приходит осознание того, что он по-настоящему был большой ученый и умелый организатор учебного процесса и научной деятельности.

Его повседневная жизнь была сосредоточена вокруг подготовки очередных изданий учебников, учебных пособий, монографий, статей, диссертаций своих аспирантов и докторантов.

Как известно Олег Иванович многие годы возглавлял кафедру истории государства и права на Юридическом факультете МГУ имени М. В. Ломоносова. В этой связи нельзя не отметить важнейшее качество Олега Ивановича — он был настоящим «капитаном» и на кафедре истории государства и права Юридического факультета МГУ, и в науке история отечественного государства и права, которой он посвятил всю сознательную жизнь.

Внеся своими работами огромный личный вклад в науку, Олег Иванович был исключительным организатором и коллективного научного труда. Мало того, что он сам постоянно работал над подготовкой учебников, статей и монографий, он включал в этот процесс весь коллектив кафедры, а также ученых — коллег из других вузов, научных организаций и даже других республик СССР. Вокруг значимых научных целей он мог сплотить разноплановый, исключительно профессиональный авторский коллектив.

Конечно, Олег Иванович всегда со всей серьезностью относился к своей профессорско-преподавательской деятельности. Несмотря на колоссальный опыт и знания — всегда готовился к очередным учебным занятиям: освежал в памяти материал, включал что-то новое в лекции. По существу, он постоянно работал над совершенствованием своих лекционных курсов.

Олег Иванович использовал исключительно правильную методику ведения семинарских занятий, которая позволяет одновременно глубоко изучить документ и одновременно обучает студента профессиональному анализу юридических документов. Могу говорить за себя, но думаю подтвердят и коллеги: мы все сейчас пользуемся методикой проведения семинарских занятий, которую практиковал Олег Иванович Чистяков.

Олег Иванович — мой учитель. Я пришел в кружок по истории отечественного государства и права на Юридическом факультете МГУ имени М. В. Ломоносова, которым руководил Олег Иванович, весной 1979 г. в конце первого курса, когда понял, что реальные возможности глубокого изучения истории государства и права имеются только в отношении своей страны (тогда еще не было интернета с его глобальными возможностями, не было доступным всем и свободное передвижение по миру). И Олег Иванович меня, как и других своих учеников обучал всему начиная с самых азов — технике научной работы: как собирать материал, как его систематизировать, как структурировать научное исследование. Ну а впоследствии — достаточно требовательное отношение и к содержанию. При чем с одинаковой требовательностью Олег Иванович относился к содержанию и докладов на заседаниях кружка по истории отечественного государства и права, который он бессменно вел многие годы, и выступлений на студенческих конференциях, к содержанию диссертаций своих учеников и глав соавторов учебников и коллективных монографий редактором которых он являлся.

Одновременно с требовательностью в отношении профессиональных вопросов, Олег Иванович относился к своим ученикам по-домашнему просто и без какого-то официоза. Собственно его ученики и были семьей для него и его жены Лидии Николаевны (которая всю жизнь была рядом с Олегом Ивановичем, проводила его на фронт, дождалась и являлась его опорой и главным помощником во всех делах).

Жизнь Олега Ивановича Чистякова — пример служения Отечеству на своем очень ответственном месте.

Емелина Людмила Анатольевна,
кандидат юридических наук, доцент,
доцент кафедры правового обеспечения
рыночной экономики Института государственной службы
и управления Президентской Академии

ПАМЯТНОЕ СЛОВО ОБ ОЛЕГЕ ИВАНОВИЧЕ ЧИСТЯКОВЕ ПО СЛУЧАЮ 100-ЛЕТНЕГО ЮБИЛЕЯ СО ДНЯ ЕГО РОЖДЕНИЯ

В 2024 г. исполнилось ровно 100 лет со дня рождения — замечательного ученого, советского и российского правоведа, специалиста в области истории отечественного государства и права — Олега Ивановича Чистякова.

Мне посчастливилось быть не только ученицей Олега Ивановича, но и работать вместе с ним. Но об этом — позже.

В начале хотелось бы написать о том, как проходил его путь становления как ученого. И, хотя Олег Иванович иногда говорил отдельные факты из его жизненного пути, тем не менее стройную картину воссоздать удается только обратившись к сухим фактам его биографии. А это — достаточно сложно. У Олега Ивановича — огромное количество трудов, и мне повезло, иначе, не скажешь, что ряд работ мне он подписал лично. А вот материалов, связанных с биографическими фактами — крайне мало. Но, есть одно, что времени не подвластно — это человеческая память, и в первую очередь — воспоминания тех, кто по роду своей деятельности так или иначе соприкасался с великим ученым.

Если коснуться биографии, то в первую очередь, конечно же, надо сказать об МГУ имени М. В. Ломоносова, которому Олег Иванович посвятил практически всю свою трудовую деятельность.

Олег Иванович родился в столице нашей Родины, в Замоскворецком районе города Москвы, 4 мая 1924 г. в семье простых советских рабочих.

Его отец был трудящимся железной дороги, в связи с чем еще с самого юного возраста Олег Иванович искренне мечтал пойти по стопам отца. Казалось, что ничто не может помешать его устремлениям сбыться: увлеченная работа в кружке энергетики и транспорта местного Дома Пионеров, а также ответственная и прилежная учеба в школе — все эти этапы жизненного пути Олега Ивановича самым наглядным образом свидетельствовали о том, что запланированное давным-давно может и обязательно должно осуществиться. Однако, исторический процесс внес свои коррективы в его планы.

В июне 1941 г. вся Советская страна омрачается известием о начале войны с нацистской Германией. Будущего ученого, тем не менее, в армию не берут, так как он оказывается слишком юным для службы, но это обстоятельство нисколько не мешает Олегу Ивановичу иным образом поддержать свою Родину в трудный час: он устраивается на работу в вагонное депо станции «Москва-Товарная» Московско-Донбасской железной дороги, где усердно трудится вплоть до мая 1942 г., когда ему наконец удается попасть в ряды Красной Армии в качестве добровольца.

В период службы Олег Иванович попадает в гвардейские ракетные войска, где уже в скором времени становится командиром орудия «М-13», более известной в широких кругах как легендарная «Катюша». Он с честью проходит испытания тех лет, самоотверженно выполняя свой воинский долг: Олег Иванович прослужил вплоть до сентября 1945 г., ознаменовавшего окончание Второй мировой войны.

Хотелось бы особенно подметить интересную деталь, которая, безусловно, знакома многим из тех, кто близко знал Олега Ивановича, но все же будет важным дополнением к характеристике его личностных качеств для тех, кто обращается к фигуре нашего учителя впервые: даже будучи на войне, Олег Иванович не забывал о собственной мечте стать инженером, то есть полноценным образом пойти по стопам собственного отца. Это светлая и честная мечта, которая заслуживает искреннего уважения, но здесь, в контексте воспоминания об Олеге Ивановиче, наиболее интересно не столько ее конкретное содержание, сколько метод ее реализации.

Дело в том, что он не дожидался окончания войны, чтобы начать претворять свою мечту в жизнь: Олег Иванович имел при себе в полевой сумке самый настоящий задачник, решению уравнений из которого он посвящал редкие свободные минуты в перерывах между выполнением боевых задач. Даже в исключительных во всех смыслах обстоятельствах Олег Иванович не останавливался в своих устремлениях, что наглядно свидетельствует об одном из основных свойств его личности, которое он сохранил вплоть до конца своей жизни — непоколебимая преданность делу. Дальнейшие события его биографии всецело подтверждают верность вышесказанного.

Вернувшись домой, Олег Иванович первым делом решает закончить обучение, которое было прервано вследствие начала войны, в связи с чем поступает в школу рабочей молодежи. Практически с отличием окончив ее, уже в 1946 г. он поступает в Московский юридический институт, в стенах которого весьма скоро окончательно формируется истинный научный интерес Олега Ивановича — история государства и права.

На этом моменте можно задаться вполне логичными вопросами: а как же инженерное дело и мечта пойти по стопам отца? Откуда у настолько мотивированного к выбору совершенно иной стези возникло увлечение историей?

Вопросы эти справедливые, но легко объяснимые: еще с детства одним из самых сильных увлечений было изучение истории. Познакомившись с данной наукой еще в школе, Олег Иванович проявил к ней неподдельный интерес и начал регулярно посещать занятия исторического кружка Москворецкого дома пионеров.

Занятия в данном кружке не подразумевали праздного и несерьезного отношения, не превращали процесса изучения истории в некую игру, но, наоборот, лишь подогревали интерес посещавших его ребят и ставили их в весьма жесткие, фактически взрослые рамки: помимо чтения и последующего обсуждения многочисленных исторических трудов, учащиеся активно вели разнообразные дискуссии, вели исследования, создавали полноценные проекты, которые позже защищали, и даже организовывали тематические походы.

Совершенно очевидно, что Олег Иванович, который добровольно посвятил свои юношеские годы активным занятиям в кружке, а также вплоть до войны являясь одним из его самых активных участников, не мог впоследствии оставаться равнодушным к исторической науке: слишком большая часть его академической жизни была связана с данной наукой, чтобы просто так взять и вычеркнуть ее из своей жизни. Конечно, доподлинно и во всех деталях неизвестно, в связи с чем Олег Иванович в итоге оставил свою мечту стать инженером и выбрал совершенно иной профессиональный путь: пожалуй, на этот вопрос нам смог бы ответить только он сам. Однако, выбор Олега Ивановича отнюдь не был спонтанным и имел под собой весьма понятные и объяснимые основания.

Итак, возвращаясь к биографии Олега Ивановича, стоит сказать, что в 1950 г. он с отличием оканчивает Московский юридический институт, после чего сразу же предпринимает попытку поступления в аспирантуру данного учебного заведения. В 1948 г. состоялось не менее знаменательное событие — свадьба Олега Ивановича и Лидии Николаевны. Выдержав крайне серьезную конкуренцию в аспирантуре, и успешно преодолев все вступительные испытания, он был зачислен и поступил под руководство легендарного советского ученого, одного из фактических родоначальников науки истории государства и права в СССР, Серафима Владимировича Юшкова. В том же году Олег Иванович полноценным образом приступает к преподавательской и научной деятельности, которой он посвятит всю свою яркую и долгую жизнь.

В 1954 же году происходит, пожалуй, одно из тех событий, которые можно называть краеугольными, то есть оказавшими колоссальное влияние на формирование направления дальнейшего жизненного пути того или иного человека: для биографии Олега Ивановича подобным событием со всей ответственностью можно назвать объединение МЮИ с МГУ имени М. В. Ломоносова.

Именно в стенах последнего и формируется, а позже и выкристаллизовывается статус и образ Олега Ивановича в качестве ученого во всем многогранном и высоком смысле, вкладываемом в данное слово: здесь он проходит через все этапы профессионального становления, последовательно приобретая звания старшего преподавателя, затем доцента и, наконец, профессора; здесь же увидят свет его первые фундаментальные труды — «Взаимоотношения советских республик до образования СССР» 1955 г. и «Национально-государственное строительство в РСФСР в годы гражданской войны (1918–1920)» 1964 г. В том же 1964 г. Олег Иванович выходит на защиту диссертации на соискание ученой степени доктора юридических наук, темой которой становится сложнейшая тема: «Становление Российской Федерации».

Стоит ли говорить, что защита Олега Ивановича прошла поистине блестяще?

Дальнейший профессиональный и научный путь Олега Ивановича был крайне насыщенным, плодотворным и не менее интересным.

Но, это уже другая история, поскольку об Олеге Ивановиче Чистякове написано много статей и воспоминаний. Мне же хотелось отметить то, что я конкретно знаю и свидетелем чего была.

С Олегом Ивановичем Чистяковым нас связывало несколько лет совместной работы. Он преподавал в Московском городском педагогическом университете на юридическом факультете с самого момента его создания. С этого же времени начала работать и я. Мне повезло работать с замечательными коллегами — доцентом, кандидатом юридических наук Львовым Алексеем Витальевичем и доцентом, кандидатом исторических наук Звонаревым Андреем Владимировичем. Мы вели семинары по курсу «История отечественного государства и права», а лекции читал Олег Иванович Чистяков. Сразу отмечу, что я включилась в процесс преподавания позже моих коллег, и они мне оказали неоценимую помощь в подготовке к занятиям.

Лекции Олега Ивановича были блистательны, высоко профессиональны и не забываемы. Он тщательно к ним готовился. В этом ему помогала супруга — Лидия Николаевна. Поскольку Олег Иванович к тому моменту, когда мы познакомились, практически ничего не видел, Лидия Николаевна была именно тем человеком, который всегда был рядом и помогал во всем. Бывая в их гостеприимном доме по понедельникам (Олег Иванович выделил мне это время), я лишний раз могла убедиться какая же это была необыкновенная пара: друзья, соратники, уважающие и любящие друг друга люди.

Олег Иванович и Лидия Николаевна любили путешествовать, каждое лето, пока здоровье позволяло, они путешествовали по интересным, с их точки зрения местам. Это были: Кавказ, Средняя Азия, Прибалтика.

У Олега Ивановича было много увлечений, но особенно Олег Иванович любил музыку, играл на пианино. И, очень часто с Лидией Николаевной они посещали консерваторию. Он как-то обмолвился, что, когда время позволяло, они с Лидией Николаевной ездили в Прибалтику и слушали органную музыку. И это было практически каждый выходной.

Олег Иванович очень любил жизнь, и был счастливым человеком. Даже тогда, когда серьезно заболел, и ему была сделана операция, а мы приехали с коллегами Андреем Владимировичем и Алексеем Витальевичем его проведать в Республиканскую больницу, Олег Иванович смеялся и рассказывал интересные истории.

Я как-то спросила, как он относится к Дню Валентина, который отмечается 14 февраля в Европе. Вопрос был не случаен: я в течение 5 лет преподавала в Берлине, где этот праздник активно отмечался, как День влюбленных. Олег Иванович рассмеялся и сказал: «Я умер бы от тоски, если бы мне разрешали любить один раз в году».

Таким он и остался в моей памяти: умным, талантливым и любящим жизнь во всех ее проявлениях.

Ефремова Надежда Николаевна,
кандидат юридических наук, профессор,
профессор Департамента права ИЭУиП МГПУ

ВОСПОМИНАНИЯ ОБ ОЛЕГЕ ИВАНОВИЧЕ ЧИСТЯКОВЕ, КАК УЧЕНИКЕ И УЧИТЕЛЕ, И ЕГО НАУЧНО-ОРГАНИЗАТОРСКОЙ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ

Мое знакомство с профессором Олегом Ивановичем Чистяковым состоялось на юридическом факультете МГУ, куда я поступила после окончания средней московской школы. Тогда юридический факультет находился на улице Герцена (теперь она называется Большой Никитской) в доме, в котором сейчас располагается Рахманиновский зал Московской консерватории; и в теплое время года из открытых окон слышно было распевание консерваторских. Это место осталось одним из моих любимых в Москве, во многом и потому, что я училась у выдающихся педагогов-правоведов. Там я и увидела впервые Олега Ивановича.

«Историю государства и права СССР» на моем курсе и в моей группе вел профессор Иосиф Демьянович Мартысевич (1905–1990), бывший заведующим кафедрой истории государства и права и старшим коллегой О. И. Чистякова, а моим первым научным руководителем по всем курсовым работам и диплому, поскольку я изначально выбрала для себя историко-правовую специализацию. Он, как и Олег Иванович Чистяков, был учеником профессора Серафима Владимировича Юшкова и поддерживал традиции в историко-правовой науке и дисциплине, заложенные их Учителем.

Хотелось бы, пользуясь случаем, написать несколько заслуженных хвалебных слов и о С. В. Юшкове (1888–1952). Он был создателем концепции истории государства и права как науки и учебной дисциплины и, по сути, ее основоположником. Историю государства и права он справедливо считал фундаментальной научной дисциплиной, имеющей общефилософский, мировоззренческий характер, которая наряду с теорией государства и права, и являясь сама юридической, должна была стать базовой для всей системы юридических наук. Как отмечали его ученики О. И. Чистяков и С. И. Штамм (работала в Институте государства и прав АН СССР), Серафим Владимирович «взял на себя колоссальный труд по созданию основ историко-правовой науки. До него такой науки просто не существовало. Сама постановка вопроса, первые программы, первые лекции, первые учебники — все это дело рук, таланта профессора С. В. Юшкова. Скажем прямо: кажется, ни в одной гуманитарной науке не было такого положения, чтобы один человек, проживший к тому же не очень долгую жизнь, сделал так много»⁶.

Деятельность С. В. Юшкова способствовала тому, чтобы наука истории государства и права была включена в номенклатуру юридических специальностей. К сожалению, на современном этапе ее самостоятельное развитие встречает ряд препятствий. Увлечение ряда исследователей, занимающихся историко-правовыми проблемами, но ошибочно понимающих возможности междисциплинарного подхода и некорректно применяющих его не в пользу получения новых знаний о предмете данной науки, приводит к деюридизации предмета этой науки, в частности, а соответственно и юриспруденции, в целом. При этом они позиционируют ее как междисциплинарную, очевидно заблуждаясь по поводу ее предмета и методологии, формирующих ее как обособленную от других.

К другим достоинствам деятельности С. В. Юшкова следует отнести, то, что он впервые в советской историографии, смог показать, насколько важным и плодотворным является сочетание лингвистического и формально-юридического, историко-правового анализа в исследовании памятников законодательства. Внесенный им вклад в источниковедение невозможно переоценить. Он не только ввел в научный оборот ряд ранее не исследовавшихся юридических источников, но и организовал издание важнейших актов по истории русского права, относившихся к периоду от Киевской Руси до начального этапа Российской империи (законодательство Петра Первого)⁷.

Также им был определен новый подход к периодизации истории отечественного государства и права и обеспечению анализа развития государственно-правовых институтов в соответствующие конкретно-исторические периоды характеристикой социальных, экономических и политико-идеологических условий, их детерминировавших. Такой подход сохранили и его Ученики, а от последних и ученики Учеников.

Ближе я узнала Олега Ивановича Чистякова, когда он вел в нашей специализирующейся на историко-правовом направлении группе семинар по истории советского государства в одном из сложнейших ее периодов 30-х гг. XX в. Для меня и группы в целом это было очень интересно. Он даже предложил мне поступать в аспирантуру под его руководством. Но мне больше нравился в исследовательском плане период абсолютизма, и я планировала поступать в аспирантуру к И. Д. Мартысевичу, как научному руководителю. Но волею судеб, после окончания МГУ я поступила в аспирантуру Института государства и права АН СССР (сейчас — ИГП РАН), причем по рекомендации Иосифа Демьяновича, в сектор истории государства, права и политических учений, занимавшийся фундаментальными научными исследованиями по указанным направлениям. Там моими старшими коллегами были и ученики С. В. Юшкова — Скрипилев Евгений Алексеевич и Штамм Светлана Ивановна. В нем я проработала более четырех десятилетий. Кстати, хотела заметить, что то, новое научное направление в отечественной послереволюционной историко-правовой науке, которое по признанию коллег, было открыто моими публикациями 70–80-х гг. XX в., посвященных дореформенному судоустройству и судебному управлению, определилось уже во время обучения на юридическом факультете МГУ. В ходе подготовки моего диплома по теме становления и развития абсолютизма в России я обнаружила большой пробел в специальных исследованиях, посвященных организации дореформенного правосудия, поскольку ее активно затмевала новая юстиция, сформированная в период Великой судебной реформы 1864–1899 гг., по темам которой уже сложилась богатая историография. Моим научным руководителем по диссертации был академик РАН Владик Сумбатович Нерсесянц, Учителем которого в свое время был профессор юридического факультета МГУ Степан Федорович Кечекьян. В секторе сложилась творческая атмосфера, порожденная во многом плодами интеграции университетского классического юридического образования и фундаментальной юридической науки.

Возвращаясь к основной теме, отмечу, что с трудами Олега Ивановича Чистякова вплотную я познакомилась, когда под его руководством сотрудниками кафедры истории государства и права юридического факультета МГУ с приглашенными внешними авторами в течение десяти лет готовилось и поэтапно публиковалось (1984–1994 гг.) под общей редакцией всех томов О. И. Чистякова фундаментальное историко-правовое издание в девяти томах, выпущенное в свет ведущим в правовой сфере издательством «Юридическая литература»⁸, и большинство авторов которого во главе с Олегом Ивановичем Чистяковым стали лауреатами Государственной премии.

Следует заметить, что этот труд был удачным продолжением предшествовавшего опубликования источников русского (российского) права, осуществленного, как было указано выше, Учителем Олега Ивановича — Юшковым Серафимом Владимировичем, а возможно, и в его память или как продолжение традиции. При этом оно включало большее число источников права и за более долгий период, к тому же было снабжено компетентными авторскими Введениями и научными постатейными комментариями. По моему мнению, в последующее время ничего превосходящего по качеству это издание в историографии не появилось. Этот многотомник соединял, по сути, функционал учебника, хрестоматии, научного комментария, словаря и монографического исследования. Польза его для учебного процесса неоценима до сих пор. Судьба распорядилась так, что я стала рецензентом восьми томов (т. 2–9) по поручению Издательства. Рецензентом первого тома стал упомянутый выше профессор Скрипилев Евгений Алексеевич. Остальные тома поручили рецензировать мне, это был очень трудоемкий процесс, учитывая объемы текстов: от 352 до 528 страниц в томе; при этом сохранялось инкогнито в интересах независимого и объективного рецензирования, поэтому в издании есть только указание сектора истории государства, права и политических учений ИГП РАН (ИГПАН СССР) в качестве рецензента, то есть места моей работы.

Почти параллельно с этим, в 1986–1997 гг., в указанном секторе Института государства и права осуществлялась подготовка и опубликование четырех коллективных научных монографий по истории русского права за период с XV до начала XX в. сотрудниками сектора истории государства, права и политических учений ИГП РАН (ИГП АН СССР), а также несколькими приглашенными учеными, в числе последних была и еще одна ученица С. В. Юшкова — Клеандрова Валентина Михайловна. Мои авторские разделы имеются в каждом из томов, при их написании оказались очень полезными материалы указанного девятитомника⁹.

Кроме того, мне удалось популяризировать «Российское законодательство…» на двух международных мероприятиях, что стало для меня интересным и возможным ввиду их глубокого изучения во время рецензирования (к этому времени вышло уже 7 томов). В 1989 г. состоялись две российско-английские конференции в перекрестном формате — одна в Москве, посвященная историческим источникам права Англии и России, а другая, прошедшая в Лондоне, была посвящена истории России XVIII в. С отечественной стороны руководителем мероприятий был Владик Сумбатович Нерсесянц, заведующий сектором истории государства, права и политических учений Института государства и права, а с английской — один из ведущих специалистов в области права России, английский и американский ученый Уильям Эллиот Батлер. Соответственно мероприятия проходили поочередно в Москве и Лондоне. В них принимало участие большое число отечественных и зарубежных историков и юристов. Более широкое представительство иностранных ученых было в английских мероприятиях. Я принимала участие в обоих с докладами. Зарубежные коллеги были удивлены развитым законодательством в средневековой и новой России (Руси), особенно поразило их Соборное Уложение. Мне даже пришлось подарить собственный экземпляр его превосходного издания, подготовленного Ленинградским отделением истории Академии наук СССР, полученный ранее от последнего в дар, английскому коллеге. Результаты этих научных встреч были опубликованы¹⁰ .

Несомненно, личность Олега Ивановича Чистякова поражает его человеческими и профессиональными качествами, я до сих пор вспоминаю его семинары, его комментарии по поводу студенческих выступлений, ценю его труд как преподавателя — профессора, ученого и организатора науки, верного ценностям истории отечественного государства и права, и патриота.

Лысенко Ольга Леоновна,
кандидат юридических наук, доцент,
доцент кафедры истории государства и права
юридического факультета МГУ
имени М. В. Ломоносова

ВОСПОМИНАНИЕ ОБ О. И. ЧИСТЯКОВЕ

Олег Иванович Чистяков — Человек, который во многом определил мою судьбу, и которому я безмерно благодарна. Я познакомилась с Олегом Ивановичем в 1988 г., будучи студенткой 1-го курса юридического факультета МГУ имени М. В. Ломоносова. Видя мой неподдельный интерес к истории государства и права, Олег Иванович, будучи на тот момент заведующим кафедрой истории государства и права, взял меня на должность лаборантки одноименной кафедры. Так благодаря О. И. Чистякову кафедра истории государства и права юридического факультета МГУ стала очень важной частью моей жизни, моим «вторым домом». Впоследствии, после окончания учебы и защиты кандидатской диссертации, я стала ассистентом, а затем доцентом кафедры. И все это происходило при деятельном участии Олега Ивановича. За это я буду благодарна ему до конца своих дней!

Я очень высоко ценила и уважала О. И. Чистякова как выдающегося ученого, заслуженного профессора Московского Университета, талантливого преподавателя, любящего свой предмет и студентов, мудрого и справедливого руководителя кафедры. Я преклоняюсь перед ним до сих пор. Масштаб его личности грандиозен!

С Олегом Ивановичем было легко и интересно общаться, причем не только на научные темы. Он очень любил и хорошо разбирался в музыке, художественной литературе и др. Прошедши Великую Отечественную войну, О. И. Чистяков был настоящим патриотом своей Родины. Его яркие, образные суждения, творческие, искрометные мысли, часто приправленные юмором, очень хорошо видны также в его научных работах. Так, его статья «О политико-правовом опыте и традициях России» (опубликованная в Вестнике Московского Университета. Серия 11. Право. 1990. № 2) начинается такими словами: «В последние годы стало модным говорить о недостаточном политическом опыте, об отсутствии навыков демократии и иных пробелах в историческом воспитании нашего народа… Между тем если внимательно окинуть взором историю нашей страны и нашего народа, то мы увидим, что его политический опыт и традиции ничуть не хуже, чем у других европейских народов. Нет, я не собираюсь утверждать, что Россия — родина слонов, я не собираюсь утверждать ее приоритет в изобретении пороха или бумаги. Я просто хочу несколько умерить ту склонность к самобичеванию, которой охвачены сейчас многие публицисты и даже профессиональные историки».

А чего стоят следующие его высказывания, опубликованные в статье «О социальной ценности историко-правовых наук» (Вестник Московского Университета. Серия 11. Право. 1995. № 6.): «Широко известная старая шутка о сущности науки: занятие наукой есть удовлетворение собственной любознательности за общественный счет. В этой шутке таятся, однако, две вполне серьезные и глубокие мысли. Во-первых, предполагается наличие субъекта, которому интересно заниматься исследованием и творить что-то новое. Без него человечество не могло бы развиваться и скоро бы погибло… И, во-вторых, совершенно очевидно, что для обеспечения деятельности такого любознательного нужна общественная поддержка, попросту говоря, нужно, чтобы общество его кормило и поило. Но это может быть только в том случае, если общество считает занятие любознательного полезным для себя. Вот здесь-то и возникает проблема социальной ценности науки…».

О. И. Чистяков умер 4 октября 2006 г. Это стало для нас настоящей трагедией. Отмечая в этом году его 100-летний Юбилей, хочется пожелать, чтобы студенты, аспиранты, новое поколение молодых исследователей в области истории государства и права знали об Олеге Ивановиче Чистякове, читали его труды и никогда его не забывали! Как не забудем его мы — его друзья, коллеги и ученики!

Лезов Игорь Леонидович,
кандидат юридических наук, доцент,
доцент кафедры теории и истории государства и права
Всероссийской академии внешней торговли
Министерства экономического развития РФ

ВОСПОМИНАНИЯ ОБ ОЛЕГЕ ИВАНОВИЧЕ ЧИСТЯКОВЕ

Моя первая встреча с Олегом Ивановичем произошла в октябре 1990 г., когда наш первый курс после полуторамесячного пребывания «на картошке» в одном из сел Можайского района наконец-то вернулся в Москву и приступил к учебе во втором гуманитарном корпусе МГУ. Методист деканата долго перечисляла его регалии и заслуги. А я с первых рядов «поточки» смотрел на высокого, статного, красивого, хотя и немного пожилого человека, готовый слушать, запоминать, анализировать, погружаться в новый интересный мир под названием «История государства и права СССР».

Наша группа оказалась единственной, в которой Олег Иванович проводил семинарские занятия. Это было ярко, глубоко, познавательно. Занятия проходили по разработанной им методике, на основе анализа текстов памятников русского права. Тексты изучали в общежитии и в читальном зале, используя не только хрестоматии, но и массу различной исследовательской литературы, в том числе, и объемные первые тома издававшегося тогда «Российского законодательства», главным редактором которого был наш учитель.

Только после третьего или четвертого семинара, то есть примерно через месяц после начала занятий, узнали от кого-то из работников кафедры, что Олег Иванович — абсолютно незрячий человек. Даже сейчас, тридцать пять лет спустя, мне сложно описать в словах возникшие тогда эмоции. Это был шок, это было восхищение, это было желание учиться у него и быть рядом с ним. Наверное, тот момент стал определяющим для меня и в плане выбора специализации, и в плане выбора профессии. Во всяком случае, именно об этом эпизоде из своей жизни я уже десятки раз рассказывал своим студентам, отвечая на вопрос, почему стал преподавателем истории права.

Чему Олег Иванович учил? Разумеется, не только истории. Он учил добросовестному отношению к делу, и не из-за опасения плохой оценки на экзамене, а просто потому, что «наша наука — это интересно». Учил внутреннему благородству. Честности. Независимости. Бескорыстию. Но это все — уже не словами, а своей потрясающей личностью. Искренне считал, что «главный человек в университете — это студент» и все, что происходит в стенах университета, должно делаться для студента.

Под научным руководством Олега Ивановича мне посчастливилось написать четыре курсовые работы, диплом и кандидатскую диссертацию. И в процессе написания, и в ходе обсуждения, нередко предлагаемые мной (молодым студентом, а впоследствии аспирантом) выводы не совпадали с его точкой зрения. Все, о чем он просил в таких случаях, — это ясно аргументировать позицию. И после того, как аргументы звучали, всегда раздавалась одна и та же фраза: «Хорошо. Оставим, как есть. Может быть, Вы и правы». Кстати, это его неизменное «Вы» всегда поражало нас на младших курсах. В 1998 г., после наших с Ольгой Максимовой защит кандидатских, устроив у себя дома чаепитие, Олег Иванович впервые в жизни обратился ко мне на «ты». И потом рассказал, что это его давний обычай — общение с учениками на «ты» только после успешной защиты диссертации.

Однажды отвечая на вопрос о том, что его больше всего вдохновляет и радует в жизни, Олег Иванович сказал: «Три вещи. Наука, музыка и любовь». Я спросил: «А поэзия?». Он задумался на несколько секунд и потом произнес: «А поэзию нельзя выделить в отдельное явление. Поэзия должна присутствовать во всем, что вы делаете».

Насчет музыки. В восемнадцать лет собственные вкусы и предпочтения кажутся достаточно устоявшимися и сформированными. Но каким-то образом Олег Иванович смог помочь мне, парнишке, воспитанному на записях Высоцкого и Хиля, открыть другую ипостась музыкального искусства — Бетховена, Вагнера, Шопена. Из классиков самым любимым для него был Вагнер. А пластинка с музыкой Вагнера была лучшим подарком на День рожденья.

Он очень любил гулять пешком от работы до своего дома на улице Лобачевского. Для таких прогулок нужны были провожатые. В качестве провожатых Олег Иванович зачастую выбирал кого-то из своих учеников. Для нас это всегда была огромная радость. Больше часа личного общения тет-а-тет с любимым преподавателем. Во время прогулок он с удовольствием рассказывал о своем детстве, о военной юности, о друзьях — ветеранах Великой Отечественной войны, об интересных случаях, связанных с преподавательской работой, много еще о чем.

Однажды в июне, во время одной из такой прогулок, мы шли по алле вдоль Большого газона, недалеко от Главного здания МГУ. Пахло липовым цветом. И Олег Иванович сказал, что его самый любимый запах с детства — это запах цветущих лип.

Он часто говорил о том, что считает себя атеистом. Было ли это так на самом деле? Это очень сложный вопрос. Родившийся и выросший в атеистическом государстве, христианином Олег Иванович, безусловно, не был. Более того, он был убежденным марксистом. Но к христианской вере, ставшей основой мировоззрения многих его учеников, относился не только без осуждения и критики, но и с явным желанием понять, почему мы выбрали именно это представление о Боге, о мире, о смысле человеческой жизни.

Мы часто разговаривали о Христианстве. Я с удовольствием делился находками, которые приходили ко мне в студенческие и аспирантские годы из текстов Евангелий, из трудов Аврелия Августина, Владимира Соловьева, Митрополита Антония Сурожского. Он всегда очень внимательно слушал, задавал уточняющие вопросы. Иногда говорил, что некоторые моменты раньше представлял себе иначе.

Но вот что важнее. Те личностные черты, те свойства души, которые Олег Иванович воспитывал в нас без слов — это как раз те характеристики, без которых, по моему глубокому убеждению, христианина быть не может.

Олега Ивановича хоронили на Николо-Архангельском кладбище в октябре 2006 г. Стоял яркий солнечный день, каких почти никогда не бывает московской осенью. Местный священник служил панихиду. А в душе у меня была не скорбь, а, скорее, светлая, очень светлая грусть. Было ясное понимание того, что жизнь не заканчивается смертью. И еще была уверенность, логически необъяснимая, но оттого не менее реальная. Уверенность в том, что мы еще обязательно встретимся.

Львов Алексей Витальевич,
кандидат юридических наук, доцент,
доцент департамента права
института экономики, управления и права
ГАОУ ВО МГПУ

ВСПОМИНАЯ УЧИТЕЛЯ

Никак не верится, что Олегу Ивановичу уже 100 лет! И несмотря на то, что его уже 18 лет нет с нами, как бережно хранятся воспоминания о нем и как горько, что остались только воспоминания. Воспоминания и книги Олега Ивановича. Можно снова поговорить с ним, хотя бы так — вновь перечитывая его труды. Олег Иванович был потрясающе трудолюбив. Несмотря на свой тяжелый недуг он всегда сохранял великолепную работоспособность и даже гигантский труд по созданию девятитомного «Российского законодательства», он начал, уже будучи практически слепым. А потом были новые монографии, статьи, сборники документов и новая редакция его замечательного учебника по «Истории отечественного государства и права».

Он всегда был в курсе событий, благодаря свой любознательности, а также постоянной помощи секретарей и учеников Олег Иванович осваивал большие объемы новой научной литературы, изучал документы. Неоценимую помощью Олегу Ивановичу оказывала его жена и «ангел-хранитель» — Лидия Николаевна. Она была его первым помощником, верным другом, его «глазами», надежным «фронтовым тылом» и «библиотекарем». Без ее неоценимой ежедневной поддержки Олег Иванович не мог бы сделать все то, что он сумел создать после утраты зрения. Когда я приходил к Олегу Ивановичу домой, то неизменно Лидия Николаевна встречала меня последними новостями, делилась радостями и горестями. Мы с Олегом Ивановичем получали ее наставления и шли в институт. По пути шел неизменный «обмен информацией» — Олег Иванович что-то рассказывал мне, я — рассказывал ему. Делились новостями, что-то обсуждали.

В институте я провожал Олега Ивановича в аудиторию, и он начинал «священнодействовать». Лекции его всегда были живыми, полными последней информацией. Олег Иванович обладал живым умом, легко и живо общался с аудиторией. На его занятиях всегда было интересно. Стоишь у входа в аудиторию, контролируешь порядок и наблюдаешь за Олегом Ивановичем. Он стоит у трибуны с микрофоном в руке, рассказывает размеренно, расставляя акценты, шутит (а чувство юмора у него было прекрасное), проверяет время, доставая из кармана свои неизменные часы без стекла и щупает стрелки пальцами.

Иногда перед лекцией он говорил нам: «Ребята, послушайте меня сегодня. Буду отрекаться». Это означало, что Олег Иванович нашел что-то новое и это новое заставляет его как ученого корректировать свою точку зрения на ту или иную проблему. Как любил говорить Олег Иванович: «Факт — упрямая вещь». Он не был догматиком, был всегда открыт всему новому, но при этом всегда оставался верен своим убеждениям. Однажды, на защите диссертации одной из моих коллег я разговорился с ее оппонентом. Узнав, что я знаком с Олегом Ивановичем, он уважительно сказал: «Да, он, видимо, один из тех немногих, кто сохранил свою позицию». И это действительно было так.

После занятий Олег Иванович обязательно шел гулять. Он обожал ходить пешком по Москве. Сам разрабатывал наши маршруты. А ходили мы порой весьма далеко и в самые разные места города. Навещали и его любимую Серпуховку, где он жил много лет.

Несмотря на проблему со зрением, ориентировался Олег Иванович моментально. Однажды на Поварской нас остановил прохожий и спросил, как пройти к такому-то адресу. Пока я успел открыть рот, Олег Иванович уже объяснял, как пройти. Иногда он уточнял, где мы находимся, и начинал рассказывать о доме или месте, где мы находились. Москву он знал прекрасно.

Потрясающими были ситуации, когда на улице, а один раз в метро к нам подходили незнакомые взрослые люди и здоровались с Олегом Ивановичем — «Вы, наверное, меня не помните, но я — Ваш ученик».

Во время прогулки мы всегда беседовали. Олег Иванович был многогранен. Круг его интересов поражал: он знал несколько языков, обожал музыку, литературу и поэзию, интересовался политикой и, конечно, его любимой историей. О войне он вспоминать не любил и если рассказывал что-то, то отрывками и, в основном, о чем-то приятном, радостном или смешном. Вспоминал свой расчет на БМ-13, где заряжающим был дюжий силач сибиряк, который носил на себе зараз по две мины, и наводчик — хилый молодой парень-интеллигент из еврейской семьи, который даже наводку зимой делал в варежках. Они сошлись на любви к музыке. Олег Иванович вспоминал, как вместе с наводчиком они уходили в свободное время в лес и пели друг другу оперные арии.

Потом мы возвращались домой, на «Юго-Западную». Лидия Николаевна ждала нас и интеллигентно ругала, что так долго гуляли. Я садился на автобус и ехал домой.

Казалось, что так будет еще много лет, но осенью 2006 г. Олег Иванович попал в больницу с инсультом. А потом настало то самое 4 октября. Племянница Олега Ивановича — Александра Евгеньевна — позвонила мне и сообщила, что его больше нет; попросила меня приехать, так как сообщить такую новость одна Лидии Николаевне ей было тяжело. Она волновалась за ее здоровье. Я приехал. Был уже вечер. Шел дождь. Я дошел до знакомого подъезда и поднялся в квартиру. Лидия Николаевна плохо себя чувствовала и лежала в постели. Мы вошли к ней и сказали, что Олег Иванович умер. Она всплеснула руками и воскликнула: «Мальчик мой!». А потом помолчав, добавила: «Все. Жизнь кончена». Мы сидели и плакали.

Потом была работа над сборником работ Олега Ивановича, который Лидия Николаевна, к сожалению, так и не увидела. Я приезжал к ней каждую неделю, показывал ей материал, и мы занимались разбором и отбором. Работали мы обычно в маленькой комнатке, которая была библиотекой и кабинетом Олега Ивановича. Лидия Николаевна говорила, что там душа Олега Ивановича. Однажды в дверях кабинета Олега Ивановича Лидия Николаевна обернулась ко мне, обняла и расплакалась: «Это невозможно. Мне кажется, что Олег просто уехал в университет». Потом не стало самой Лидии Николаевны. Она ненадолго пережила Олега Ивановича. Но сборник мы все равно сделали¹¹.

Теперь, идя на занятие, я, как всегда, открываю, подаренный Олегом Ивановичем сборник для семинаров, читаю его дарственную надпись и, действительно, вериться, что человек жив до тех пор, пока его помнят. А вспоминать об Олеге Ивановиче очень приятно.

В этом семестре мне посчастливилось вести занятия в той самой аудитории, где Олег Иванович читал свои лекции. Заканчивается последнее занятие. Студенты разошлись. За окном осень, темнота и дождь. Сядешь наконец на стул и посмотришь вверх на стену, где висит портрет Олега Ивановича. Этот портрет был нашим подарком Олегу Ивановичу на юбилей. Но он чем-то не понравился Лидии Николаевне и был «изгнан» на балкон. Потом, когда не стало и Лидии Николаевны он вернулся в институт и обрел свое место на стене в этой аудитории. Теперь я смотрю на него и мысленно спрашиваю Учителя: «Как я сегодня? Не оплошал?». Олег Иванович смотрит на меня своим спокойным мудрым взглядом и как бы отвечает свое любимое: «Ничего. Будем работать!»

Ковалев Борис Николаевич,
доктор исторических наук, профессор,
ведущий научный сотрудник
Санкт-Петербургского института истории РАН

МОИ ВОСПОМИНАНИЯ ОБ ОЛЕГЕ ИВАНОВИЧЕ ЧИСТЯКОВЕ (1996–2006)

90-е годы прошлого века — не самый лучший период в истории нашего Отечества. В 1991 г. распался Советский Союз. Многое из того, что казалось советским людям незыблемым, в новых реалиях жизни постарались забыть. Казалось, что наука и высшая школа вдруг стали никому не нужны в условиях бурно развивавшейся базарной экономики.

С 1990 по 1993 г. я обучался в очной аспирантуре в Ленинграде, переименованном в 1991 г. в Санкт-Петербург. После защиты кандидатской диссертации в 1994 г. был принят на юридический факультет Новгородского государственного университета.

Во втором семестре 1995–1996 гг. мне представилась возможность пройти стажировку на кафедре Истории государства и права Московского университета. Скажу прямо — я получил возможность воочию увидеть людей, которых раньше знал лишь через их книги, статьи и учебники: Т. Е. Новицкая, Н. А. Крашенниникова и, конечно, Олег Иванович Чистяков.

Уже тогда меня поразило: как человек, не обладающий хорошим зрением, так умеет реагировать на студенческую аудиторию, на коллег, на тебя. Казалось, что он запоминает все, что ты ему говоришь.

Его, почетного профессора ведущего вуза страны, отличала искренняя заинтересованность объективной информацией о том, что происходило в других университетах России.

Я регулярно присутствовал на его лекциях и семинарах. Обращал внимание на его манеру общения со студентами и аспирантами. Олег Иванович учил других и постоянно учился сам. Его заинтересовала моя недавно вышедшая книга о реалиях нацистского оккупационного режима и коллаборационизме в России. Вскоре я увидел цитаты из нее в новом издании учебника по истории отечественного государства и права под его редакцией.

История Великой Отечественной войны являлась частью его жизни. И здесь он выступал не только как солдат, но и как ученый, который должен был донести правду о тех трагических событиях. В статье «Великая Отечественная и современность», которая вышла в 2005 г., О. И. Чистяков писал: «Вопрос состоит в том, чтобы разобраться, где правда, а где фальшь, и пока еще живы участники войны или хотя бы очевидцы — не только “послухи”, но и “видоки” событий, — попытаться найти истину». В этой небольшой научно-публицистической работе он рассмотрел те события с точки зрения XXI в. Многие его положения и выводы не потеряли своей актуальности и сегодня.

Так получилось, что моя докторская диссертация по проблемам коллаборационизма в нашей стране в годы Великой Отечественной войны была защищена по историческим наукам. Олег Иванович высказал настоятельное пожелание, чтобы я подошел к этой проблеме с позиции историка права. Он настоятельно посоветовал мне написать работу об уголовной ответственности коллаборационистов. К сожалению, это его предложение я смог реализовать только сейчас. Представленный в этой книге материал является, своего рода, данью памяти этому незаурядному человеку — настоящему российскому ученому и гражданину.

Попова Виктория Викторовна,
кандидат юридических наук, доцент,
доцент ФГБОУ ВО «Московский
государственный университет геодезии и картографии»,
ФГБОУ ВО «Государственный академический
университет гуманитарных наук» (Москва)

ВРЕМЯ СОЗДАВАТЬ: ОЛЕГ ИВАНОВИЧ ЧИСТЯКОВ

К вопросу о творческом пути большого ученого

Мое личное знакомство с Олегом Ивановичем Чистяковым состоялось в МГУ имени М. В. Ломоносова. Впоследствии он стал моим научным руководителем в очной аспирантуре юридического факультета МГУ, под его руководством я защитила кандидатскую диссертацию. До этого мои представления о большом ученом ограничивались вузовским учебником, учебным пособием по «Истории отечественного государства и права», «Российским законодательством X–XX веков» в 9 томах, которые были подготовлены им в соавторстве с коллегами, и монографиями о конституционном и национально-государственном строительстве советского государства.

Помню как поражали меня первые открытия, с которыми я шаг за шагом лично узнавала Олега Ивановича как ученого и педагога: крошечный рабочий кабинет в кооперативной квартире, как и полагается уставленный вдоль стен сверху до низу стеллажами с книгами; методически выстроенные лекции; студенческий кружок; заседания — от кафедральных до ученого совета и помпезных общеуниверситетских в Главном здании МГУ — с неизменным участием моего учителя, а иногда и меня, привлекаемую в качестве сопровождающего; пешие путешествия на лекции по проспекту Вернадского от дома Олега Ивановича до 1-го Гуманитарного корпуса МГУ, где тогда размещался юридический факультет.

Немногие из сторонних людей знали, что при такой социальной и научной активности Олег Иванович