А. И. Александров

Уголовная политика и уголовный процесс в российской государственности

Монография

Предисловие
академика РАН
В. Н. Кудрявцева

ebooks@prospekt.org

Информация о книге

УДК 321+343(470+571)

ББК 66.2+67.408(2Рос)

А46

Автор:

Александров А. И.

Рецензенты:

Кудрявцев В. Н., академик РАН;

Патрушев Н. П., доктор юридических наук.

Под редакцией заслуженного деятеля науки РФ, почетного профессора Санкт-Петербургского государственного университета В. З. Лукашевича.

Предисловие академика РАН В. Н. Кудрявцева.

Первое издание книги «Уголовная политика и уголовный процесс в российской государственности», вышедшее в свет в 2003 г. в Санкт-Петербурге, заслужило положительную оценку юридической общественности и оказалось востребованным. Прошедшие годы лишь подтвердили правильность многих предложенных автором подходов. При этом с течением времени потребовались дополнение и развитие высказанных ранее идей с учетом новых социально-политических реалий, достижений науки и практики.

В настоящем издании, переработанном и дополненном, дается анализ современного состояния уголовной политики и уголовного процесса в России. Особое внимание уделено значению государственно-правовой идеологии и опасности криминализации общественного сознания. Предложено авторское определение уголовной политики и подробно рассмотрены, с опорой на богатый исторический и зарубежный опыт, актуальные направления совершенствования составляющих ее элементов, прежде всего уголовно-правовой и уголовно-процессуальной политики. Затронуты важные аспекты функционирования института парламентских расследований в мировой и российской практике. Дана оценка эффективности борьбы с такими злодеяниями, как коррупция, наркобизнес и терроризм.

Статистические сведения актуализированы, законодательство и судебная практика учтены по состоянию на март 2024 г.

Книга предназначена для научных и практических работников (юристов, историков), политиков, а также для преподавателей, аспирантов и студентов юридических учебных заведений. Издание будет интересно широкому кругу читателей, неравнодушных к проблемам политики и права.

УДК 321+343(470+571)

ББК 66.2+67.408(2Рос)

© Александров А. И., 2003

© Александров А. И., 2024, с изменениями

© ООО «Проспект», 2025

ПРЕДИСЛОВИЕ

Основная идея книги А. И. Александрова – решающая роль государственной идеологии и политики в создании системы и функционировании судопроизводства. На большом и тщательно разработанном историческом и сравнительно-правовом материале он показывает, что так было всегда и так обстоит дело теперь.

Не противоречит ли точка зрения автора концепции разделения властей, которую он сам вполне поддерживает? Ведь согласно данной концепции никто не должен вмешиваться в деятельность независимого суда. Замечу попутно, что автор книги, будучи депутатом Государственной Думы Российской Федерации, многое сделал, чтобы обеспечить эту независимость.

Нет, противоречия здесь не существует. Разделение властей не стоит понимать примитивно, например, в том смысле, что суд может не считаться с законами, поскольку они созданы другой ветвью власти – законодательной. Блестящий первопроходец в сфере разделения властей Шарль Монтескье в свое время дальновидно выдвинул идею системы сдержек и противовесов: каждая власть, действуя в пределах своей компетенции, должна иметь возможность в известной степени ограничивать решения и действия другой. Так, законодатель ставит пределы самовластию исполнительных органов; президент, а при определенных условиях и правительство, влияют на деятельность парламента вплоть до его роспуска. Суд (и не только Конституционный) в состоянии оспаривать как исполнительные, так и законодательные акты. И есть то, что мы назвали бы теперь координирующим центром: у Монтескье это был монарх, дворянство и другие сословия. У нас – это общая линия, концепция или доктрина государственной политики в той или иной сфере жизни, вырабатываемая всеми ветвями власти на основе и при содействии институтов гражданского общества: политических партий, общественных объединений, религиозных конфессий, профессиональных союзов, средств массовой информации и др.

Государственная политика не всегда выражается в официальных документах, тем более в каком-либо одном. Известно, что даже конституции существуют не во всех странах. Политика государства формируется в борьбе противоречивых сил и завершается консенсусом или по меньшей мере вынужденным согласием с господствующей политической линией, поддержанной демократическим большинством народа.

А. И. Александров убедительно показывает, как и когда господствующая политическая линия складывается сама, а затем влияет на уголовную, в том числе уголовно-процессуальную, политику, делая ее более демократичной или же более суровой, даже жестокой. Он – за демократизм и законность судопроизводства; вся его книга пронизана мыслью о том, что сдержанное, разумное, справедливое осуществление правопорядка укрепляет государственную власть, а тем самым и страну в целом, повышает ее ответственность и авторитет, в том числе в мировом общественном мнении.

Монографию А. И. Александрова, написанную четким и ясным языком, я отнес бы к одному из лучших научно-исследовательских и общественно-публицистических произведений последнего времени.

Академик РАН,
Лауреат государственной премии СССР,
заслуженный деятель науки РФ
В. Н. Кудрявцев

ПРЕДИСЛОВИЕ АВТОРА КО ВТОРОМУ ИЗДАНИЮ

Книга, которую Вы держите в руках, была написана более 20 лет назад, на рубеже веков. К ее написанию и изданию, помимо автора, имели отношение многие ученые и известные люди. Годы, прошедшие с первого издания книги (2003), не только не сделали изложенные в ней основные идеи неактуальными, а напротив, подтвердили остроту и злободневность многих изложенных в ней проблем: сущности феномена преступности, состава и актуальных вопросов уголовной политики, укрепления нравственных принципов в уголовном процессе, необходимости системности, научности и стабильности законодательства вообще и в области уголовной юстиции в особенности.

Сегодня есть необходимость еще раз войти в эту бурную и опасную реку под названием уголовная политика. Нам еще и еще раз нужно проанализировать состояние уголовной юстиции, уголовной политики, уголовного и уголовно-процессуального законодательства и правоприменительной практики с точки зрения науки: как правовой, философской, так и исторической.

При подготовке нового издания книги автором, разумеется, актуализирован предлагаемый читателю текст: учтены изменения законодательства, а также степень реализации к настоящему времени тех или иных концептуальных предложений. Но при этом многие фундаментальные подходы за минувшее время практически не претерпели серьезных изменений и по-прежнему весьма актуальны.

А. И. Александров

«Люби свободу, то есть правосудие…
Свобода и порядок – одно и то же».

В. А. Жуковский

(Из наставления Великому Князю –
будущему Императору Александру II).

ВВЕДЕНИЕ

В Конституции РФ сказано: «...Россия есть демократическое... правовое государство...» (ст. 1). Говоря о признаках демократии и правовой государственности, надо признать, что Россия преодолевает длительный путь к правовому, демократическому государству.

К концу 90-х годов государство было очень ослаблено. Когда мы в середине 80-х годов мечтали о демократии, преобразовании общества и государства, то иначе представляли себе будущее нашей страны по сравнению с тем, что наступило в реальности. Лишь с началом нового тысячелетия российской власти удалось предпринять конкретные неотложные шаги по укреплению государственности и суверенитета России и добиться в этом вопросе значимых результатов. Тем не менее и сейчас сохраняется необходимость дальнейших усилий по консолидации общества, прежде всего, в вопросах идеологии.

В ч. 1 и 2 ст. 13 Конституции России указано: «В Российской Федерации признается идеологическое многообразие. Никакая идеология не может устанавливаться в качестве государственной или обязательной».

Положение об идеологическом многообразии, безусловно, верно. А вот отрицание государственно-правовой идеологии является весьма спорным и даже ошибочным.

Если мы исходим из того, что Россия является демократическим, правовым государством, то в основе ее государственно-правовой идеологии находятся человек как высшая ценность (ст. 2 Конституции РФ), общечеловеческие, нравственные начала, демократическое гражданское общество и право.

Именно в основе государственно-правовой демократической идеологии лежат понятия добра и зла, хорошего и плохого, мира и войны, законности и преступности.

Отсутствие в течение многих лет государственно-правовой идеологии в нашей стране повлекло за собой идеологическую пустоту, которая медленно, но верно стала заполняться идеологией денег, причем денег любой ценой, в том числе преступной. Общественное правосознание стало вытесняться сознанием криминальным. «Что я – тварь дрожащая, или право имею?» — нравственная позиция Родиона Раскольникова из романа Ф. М. Достоевского стала привлекать много сторонников – тех, для кого деньги любой ценой стали целью жизни.

Как следствие этого в стране необычайно выросли преступность, коррупция, наркобизнес. Беспрецедентный уровень латентной преступности и потеря доверия общества к государству вызывают серьезную озабоченность у политиков и юристов.

Известно, что без решения общих вопросов частных не решить. Государственно-правовая идеология является обязательным признаком государства. Провозгласив наше государство демократическим и правовым, но отказавшись при этом от идейного фундамента при строительстве демократического и правового здания, мы поставили под сомнение успех государственного правового строительства. Корыстное общественное сознание, вытеснившее общественное правосознание, стало базисом для роста преступности и разрушения нравственных устоев общества.

Неуемная тяга к личному обогащению любыми средствами проникла, к сожалению, и в те структуры, которые призваны поддерживать законность, защищать интересы граждан. На рубеже веков значительно возросла коррупция в правоохранительных органах, появились и получили широкое распространение «заказные» уголовные дела, когда по «заказу» уголовному преследованию подвергается заведомо невиновный человек. Возбуждения и прекращения уголовных дел, обвинительные и оправдательные приговоры стали зачастую предметом купли-продажи. Некоторые следователи, прокуроры и судьи превратились в коммерсантов – торговцев правосудием.

Уместно вспомнить слова из Евангелия от Матфея, где в главе 21 сказано: «И вошел Иисус в храм Божий и выгнал всех продающих и покупающих в храме… и говорил им: написано: дом Мой домом молитвы наречется, а вы сделали его вертепом разбойников» (Исайя 56, 7. Иеремия 7, 11). Эти слова в определенной степени подходят и к сегодняшней ситуации с правоохранительными органами: храм правосудия должен быть очищен от торговцев.

Уголовный процесс не должен быть товаром. Плохо, когда чиновник правоохранительных органов берет взятку за освобождение от ответственности виновного, но еще страшнее, когда он за деньги привлекает к уголовной ответственности заведомо невиновного человека. Система уголовно-процессуальных норм должна быть такова, чтобы исключить заказные уголовные дела, от кого бы этот заказ не исходил. Уголовные репрессии в демократическом правовом государстве не могут быть предметом купли-продажи.

Если мы хотим процветания нашей стране, построения в России правового государства, самое время позаботиться о появлении и развитии государственно-правовой идеологии, основанной на качественно иных ценностях – идеалах добра и справедливости, воспитывающей в гражданах патриотизм, уважение к закону, к правам других людей, приоритет нравственного поведения.

Без государственно-правовой демократической идеологии, системы идей нравственности, человеческих ценностей, добра и справедливости дальнейшее формирование в России правового государства невозможно. Государственно-правовая демократическая идеология необходима при воспитании и обучении детей, прежде всего в государственных учреждениях; без такой идеологии не должны оставаться армия, государственные органы, государственные средства массовой информации.

Необходимость обеспечения в России стабильного правопорядка в условиях осуществления государственно-правовых, политических, экономических и иных реформ – актуальная и приоритетная задача, стоящая сегодня перед современным российским обществом. Результаты обновления государственно-правовой и политической системы общества во многом зависят от степени эффективности и правомерности правоохранительной деятельности. Становление правового государства невозможно без выполнения предписаний закона всеми субъектами общественных отношений, включая государственных должностных лиц любого ранга.

Состояние правовой законности в государстве взаимосвязано с гармонизацией интересов личности, общества и государства, является мерой обеспечения их безопасности от правонарушений, а также выступает в качестве определенного индикатора легитимности и легальности власти, издающей нормативные акты.

Современное правовое понимание предполагает существенное изменение в традиционном определении законности и ее принципов, более точное научное осмысление таких фундаментальных категорий, как уголовная, уголовно-правовая и уголовно-процессуальная политика, комплексное изучение их связей с другими социально-правовыми явлениями.

Суть уголовной, уголовно-правовой и уголовно-процессуальной политики состоит не в самом факте наличия или реализации уголовных или уголовно-процессуальных законов, даже юридически безупречных, а в воплощении в правовых законах, а затем и в правомерном поведении людей идей справедливости, свободы, уважения неотъемлемых прав и свобод человека, формального равенства. Такие общие идеи способствуют формированию правового сознания граждан, приучают их к соблюдению норм права. Социологическими исследованиями установлено, что граждане лучше усваивают не конкретные нормы, а именно общие положения, трактуя их соответственно как справедливые и несправедливые.

Задачи в области реформирования уголовной политики и уголовного процесса обусловлены развитием демократических основ правового государства, возрастанием практического потенциала правовой теории. Разработка основополагающих принципов уголовной политики в ее взаимосвязи с уголовным процессом требует использования всех возможностей юриспруденции. Отсюда – потребность в переосмыслении имеющихся научных разработок, в обращении к тем научным результатам, которые ранее не могли быть взяты на вооружение, а также в трансформации многих прежних подходов к решению проблем судебной и правоохранительной системы.

Процесс реформирования нашего общества протекает противоречиво: с одной стороны, созданы и развиваются основные институты правового государства, с другой – сохраняется высокий уровень преступности, в том числе организованной. Это требует совершенствования законодательной базы уголовного права и уголовного процесса, которая гарантировала бы права и свободы личности и, в то же время, способствовала бы эффективному противодействию преступности.

В связи с этим активизировалась научная разработка проблем, связанных с уголовно-правовой и уголовно-процессуальной реформой. Вопросы реформы обсуждаются не только представителями правовой науки, они стали предметом политических споров, приводили к поляризации в позициях депутатского корпуса высшего органа законодательной власти страны.

Россия определила в качестве стратегии своего развития создание рыночной экономики, демократического устройства общества и правового государства. Это не три разные, друг от друга независимые задачи, а лишь грани единой задачи построения принципиально открытого общества вместо прежнего тоталитарного закрытого общества. А значит, их и нельзя решать по отдельности (например, поэтапно): результаты будут весьма далеки от ожидаемых. Следовательно, общестратегическая задача может и должна решаться системно, но на каждом из этапов она непременно должна включать решение всех трех направлений. Только такой путь является кратчайшим. Естественно, необходимо теоретическое осмысление этих задач. Более того, именно теория должна задавать ориентиры практике, а не просто обобщать или оправдывать практику задним числом. Теория должна стать полноправным участником созидания нового общества.

С данных позиций концептуальное обоснование уголовной политики представляется чрезвычайно важным. Уголовная политика – это часть государственно-правовой политики, воля государственной власти по отношению к преступности, само отношение власти к преступности.

Уголовная политика в демократическом правовом государстве как составная часть государственно-правовой политики также основана на принципах нравственности и общечеловеческих ценностей и направлена на решение уголовно-правовых, уголовно-процессуальных, уголовно-розыскных, уголовно-предупредительных и уголовно-исполнительных задач по охране личности, общества и государства от преступлений.

«Уголовная политика» не статичная категория: она весьма подвержена динамичному развитию, и поэтому ее приоритеты должны трансформироваться сквозь призму изменений, происходящих в обществе.

В таких условиях исключительное значение приобретает исследование аналогичных процессов, имевших место в историческом прошлом России и в практике зарубежных стран. Всестороннее изучение опыта реформирования уголовной политики и уголовного процесса может, несомненно, оказать существенную помощь в создании правовой базы, отвечающей современным реалиям, в построении эффективного следственного аппарата, в успешном решении задачи совершенствования предварительного расследования преступлений, в улучшении организации деятельности судов различных инстанций, в определении важнейших направлений развития правоохранительных органов, в модернизации деятельности адвокатуры по уголовным делам.

Изучение истории реформ в области права имеет большое научное значение. В частности, реформы второй половины XIX в. в России, в результате которых страна резко продвинулась в утверждении рыночной экономики, не перестают быть объектом пристального внимания историко-правовой науки.

Без выяснения причин реформ, изучения истории формирования всей системы уголовного процесса представляется невозможным по-настоящему полное, комплексное исследование современных аспектов проблемы. Все эти проблемы теснейшим образом связаны друг с другом и являются частями единого целого.

Актуальным представляется также изучение опыта иностранных государств, в которых, в отличие от России, налицо высокая степень преемственности в развитии уголовной политики с сохранением исторического и логического единства. Поэтому большое теоретическое и практическое значение имеют современные данные о ее доктринальных и правовых предпосылках, структуре правоприменительных органов, их основных процессуальных функциях, правах и обязанностях, наиболее существенных гарантиях прав и свобод личности, установленных правовыми предписаниями о порядке производства по уголовным делам.

О необходимости принятия законов, которые могли бы в действительности образовать надежную базу для установления контроля над негативными социальными явлениями, много раз говорилось на всех уровнях государственной власти, но пока до конкретных результатов дело так и не дошло. Главная проблема состоит в том, что до сих пор не выработана и не принята на соответствующем государственном уровне концепция уголовной политики. В данном случае имеется в виду уголовная политика в широком смысле – как политика отношения к преступности и иным правонарушениям в целом, включающая в себя задачи, формы, средства, стратегию и тактику борьбы с крайними и наиболее опасными видами негативных явлений.

Проблематичной остается разработка концепции уголовной политики в узком смысле, включающей в себя уголовно-правовой, уголовно-процессуальный, уголовно-розыскной, уголовно-предупредительный, уголовно-исполнительный и уголовно-организационный аспекты.

Сегодня управление социальными процессами нуждается в дальнейшем совершенствовании правовых основ. Весьма важным представляется и исследование процесса развития института парламентского контроля и парламентского расследования как инструмента гражданского надзора за деятельностью исполнительной власти. С таких позиций парламентский контроль выступает в качестве механизма аккумуляции основных правовых принципов, стратегии и тактики уголовной политики.

Будучи наставником Великого Князя, будущего Императора Александра II, замечательный русский поэт Василий Андреевич Жуковский говорил: «Свобода и порядок – одно и то же». Именно школа В. А. Жуковского помогла Императору Александру II стать великим русским реформатором, во многом идеологом либерально-демократических взглядов. И парадокс русской истории состоит в том, что великий реформатор, испытав семь покушений на свою жизнь, все же пал от руки террористов, действующих якобы от имени народа.

Президент России В. В. Путин в определении государственной политики страны придает большое значение судебно-правовой реформе, уголовной политике, совершенствованию норм уголовно-процессуального права.

Идет процесс дальнейшего совершенствования уголовно-процессуального законодательства. В 2001 г. был принят Уголовно-процессуальный кодекс РФ, который, несмотря на ряд спорных с научной точки зрения положений, был воспринят как важный шаг в реализации положений новой уголовно-процессуальной политики страны. Этот Кодекс стал щитом для человека и гражданина от произвола государственного чиновника. Однако и в УПК РФ потребовалось внести огромное количество поправок, в том числе, принципиального характера. Это позволяет утверждать, что возможности и необходимость совершенствования уголовно-процессуального закона безграничны.

В книге использован ряд материалов, опубликованных автором ранее в монографиях и других научных работах.

Автор безмерно благодарен за поддержку и помощь в работе над этой книгой академику В. Н. Кудрявцеву, профессорам Н. М. Кропачеву, В. З. Лукашевичу и А. Г. Хабибулину, С. А. Новикову и многим известным российским юристам, ученым и практикам, которым небезразличны будущее уголовно-правовой науки, права человека в России, эффективность борьбы с преступностью.

А. И. Александров

Глава I. ГОСУДАРСТВЕННО-ПРАВОВАЯ ИДЕОЛОГИЯ И УГОЛОВНАЯ ПОЛИТИКА

§ 1. Государственно-правовая идеология

В 90-х годах XX столетия российское общество, которое длительное время, по выражению А. И. Герцена, было «опоено, обобрано и спало», наконец расправилось с тоталитаризмом. Но, естественно, не с его психологическими последствиями, поскольку изменение менталитета — это длительный исторический процесс, который не регулируется одними лишь мерами нормотворчества.

Рассмотрение понятия преступления, преступного деяния во взаимосвязи с общепринятыми категориями нравственности постоянно было предметом теоретического анализа представителей классической школы уголовного права. Так, профессор С. И. Баршев, например, отмечал, что определение преступления как действия, запрещенного законом под страхом наказания, крайне неудовлетворительно. В основе всякого уголовного закона, считал он, лежит высший нравственный закон, равно всеми признаваемый и равно всеми уважаемый. «Как высший образец для деятельности человека, — писал он, — закон нравственный высказан в наше время в откровенном христианском учении. Закону нравственному законы положительные, очевидно, не должны противоречить ни в коем случае, следовательно, какие действия не осуждает и не запрещает закон нравственный, те не должны запрещать и осуждать законы положительные (уголовные)»¹. Вместе с тем представители классической школы уголовного права были далеки от того, чтобы отождествлять безнравственное и преступное.

Коль скоро юридический позитивизм, отождествляющий право и закон, стоит на плечах естественного права, члены любого общества склонны, в силу особенностей человеческого бытия, принимать привычные законы за вечные и неизменные нормы, соответствующие разуму и справедливости, особенно если такие законы последовательно сопровождали жизнь нескольких поколений.

Рассуждая о регулятивных системах разных государств, специалисты в области теории государства и права в строгом соответствии с формационной парадигмой подразделяли их на буржуазные, социалистические, коммунистические и пр. Тем самым подчеркивалось, что системы правовых и нравственных норм взаимосвязаны не с чем иным, как с обусловленным определенным способом производства видом государственного устройства.

Исходя из известной посылки основоположников марксизма (кстати, до сих пор не опровергнутой), определяющей право как возведенную в закон волю господствующего класса², теоретики атеистического общества забывали, что глобальная система моральных норм человечества сконцентрирована в религиозных заповедях – «не убий», «не укради», «не сотвори себе кумира» и т.п., которые были сформулированы задолго до построения социализма и рассчитаны на любой вид человеческого сообщества. Это относится к христианскому, мусульманскому, китайскому, традиционно-индусскому праву. Некоторые юридические системы традиционных восточных обществ в целом, в том числе и внешне, срослись с институтами духовной жизни данной традиционной цивилизации.³ Соответственно, попытки доказать, что коммунистическая мораль сильно отличается от буржуазной, означали всего лишь попытки обосновать нравственность норм так называемого социалистического права и опорочить некоторые нормы так называемого буржуазного права, под которыми понимались правовые нормы советского тоталитарного государства и правовые нормы капиталистических государств. Члены нашего общества вынуждены были воспринимать такое обоснование как данность, подгоняя под эту идеологическую схему во многом противоречащую ей объективную реальность.

Подобные идеологические упражнения, не выдерживавшие критики даже с точки зрения формальной логики, не могли не породить в умах внутренний протест, который явился своего рода питательной средой для правового нигилизма граждан и правового произвола государства.

К слову, появление концепции политизированной морали, характеризовавшейся известной искусственностью, отчасти объясняется насильственным характером смены общественного строя в России: перемена формы собственности на основные средства производства не выросла естественным путем на ниве буржуазной концентрации и специализации, обусловившей необходимость коллективной формы существования производства (как это можно видеть на примере Швеции). Напротив, такая перемена насаждалась в результате подготовленной социальной революции, что спровоцировало и насильственное формирование правовой системы, сопровождающей искусственно созданную государственную форму. Впоследствии это не могло не привести к прогнозируемому конфликту между нарождающимся гражданским обществом и тоталитарным государством, близким по духу к абсолютистскому.

Размышляя о социалистической идеологии, ставшей государственной идеологией Советской России, Н. А. Бердяев важнейшим ее недостатком считал атомизацию индивида, его искусственный и насильственный отрыв от всей системы нравственных и социокультурных ценностей, выработанных ранее человечеством. «Социализм ваш есть самый крайний номинализм, есть самое крайнее отрицание реальных онтологических ценностей - церковных, государственных, национальных, культурных, реальностей космических и божественных... У вас давно уже нет онтологических, бытийственных основ жизни. Ваша социальность не довела вас до добра, она опустошила ваши души»⁴.

Существовавший правовой произвол со стороны государства только усугубил процесс разрушения нравственных начал и правосознания в обществе. И серьезную негативную роль в этом процессе сыграли застой и распад экономики, разложение бюрократического аппарата, политическая нестабильность, низкая работоспособность законодательных органов, т.е. факторы, в силу своей многозначности имеющие глобальное криминогенное значение. Каждый человек, пусть не всегда сознательно, порой на уровне подсознания, в зависимости от степени развития его общей и правовой культуры, решает для себя вопрос о соблюдении закона, примеряя нормы правовой системы к собственным моральным установкам. При этом очень большую роль в принятии решения играет его субъективное отношение к правоустанавливающему институту — государству.

Лишь в высокой степени сознательные люди, характеризующиеся незаурядным уровнем культуры и отваживающиеся проявлять нонконформизм, способны соблюдать закон (в данном контексте не имеется в виду отказ индивида от совершения деяний, которым свойственна повышенная общественная опасность), абстрагируясь от своего отношения к государству, установившему этот закон. Небезынтересно здесь напомнить точку зрения великого мыслителя древности Сократа, считавшего подчинение законам проявлением высшей справедливости. Предоставляя гражданину право покинуть отечество, если ему не нравятся существующие законы, Сократ требует от тех, кто остался, абсолютного подчинения законам. «О том же из вас, кто остался, зная как мы судим в наших судах и ведем в государстве прочие дела, мы уже можем утверждать, что он на деле согласился выполнять то, что мы велим; а если он не слушается, то мы говорим, что он втройне нарушает справедливость: тем, что не повинуется нам, своим родителям, тем, что выступает вопреки нам, своим воспитателям, и тем, что, дав согласие нам повиноваться, он все же оказывает неповиновение…» (Критон, 52). Высшая справедливость у Сократа, таким образом, заключается в соблюдении законов, что приводит к единению граждан, единомыслию, упорядоченности и гармонии⁵.

Сегодня для большинства субъектов условия социальной жизни, заданные государством, а именно состояние экономики, определяющее занятость населения в производстве, уровень и своевременность оплаты труда, степень добросовестности государственных чиновников, отождествляемых с самим государственным институтом, — все это условия своеобразной сделки между государством и гражданином о законопослушании. Человек ставит свое законопослушание, т.е. выполнение своих обязанностей перед государством, в зависимость от выполнения государством действительных или мнимых обязанностей перед человеком.

В случае нарушения, по мнению индивида, государством своих обязанностей перед гражданами индивид психологически получает своего рода «карт-бланш» на несоблюдение своих. Это используется как определенное моральное оправдание, необходимое для поддержания психологического, душевного равновесия, поскольку деструктивное поведение лица по отношению к действующей правовой системе создает для него не только социальный, в виде возможных мер государственного принуждения, но и психологический дискомфорт от страха перед этими мерами («заплати налоги и живи спокойно»).

При этом не следует забывать, что только действительно высокий уровень общей и правовой культуры позволяет человеку отделять деятельность некомпетентных, недобросовестных или коррумпированных государственных чиновников от государства как такового. Скандалы, в которых оказываются замешанными те или иные высшие должностные лица государства, вредят не только их собственному имиджу, но в значительной степени подрывают и уважение к государству, а в конечном счете снижают уровень правосознания граждан, которым исторически навязано восприятие лиц, власть предержащих, как поведенческого эталона, причем не на субъективном, а на объективном уровне.

Между тем в западных странах, по оценкам исследователей, органы правопорядка широко полагаются на традиционные настроения общественности, не приемлющей нарушений закона. Абсолютное большинство населения, никак не отождествляя себя с преступным миром, относится в целом одобрительно или нейтрально к использованию специальных методов расследования уполномоченными на то органами (полемика касается в основном определения рамок их применения, а также форм контроля, исключающих возможные злоупотребления). Здесь сказывается, по свидетельству Ю. Н. Адашкевича, традиционная законопослушность граждан, довольно высокий уровень общественного правосознания. Имеются и вполне реальные исторические корни. Так в Британии, еще до создания постоянной полицейской системы, с начала XVIII века действовала система «Do it yourself», то есть каждый гражданин мог самостоятельно передать правосудию преступника, рассчитывая на часть возвращенного похищенного или иную награду. Врожденное уважение к закону большинства граждан позволяет и сегодня широко использовать такие полицейские программы, как, например, канадские «Соседский догляд» или «Схвати за руку» (любой житель Оттавы, заметив чьи-либо подозрительные действия, может позвонить в полицию и рассказать о своих наблюдениях; если подозрения приведут к аресту преступника, источник информации анонимно получит материальное вознаграждение). В Японии дисциплина, конформизм и глубоко укоренившиеся в обществе корпоративные традиции позволяют полиции и спецслужбам этой страны твердо рассчитывать на конфиденциальное информационное содействие практически любого гражданина. В нашей же стране исторически куда более характерна традиция сокрытия от властей воров и лихих людей, сочувствия и помощи арестантам⁶.

Уместно отметить, что общественное правосознание в переходный к построению демократического государства период получило крен, связанный с присущим большинству членов общества конформизмом. Поскольку в этот период была ослаблена, а затем и сведена на «нет», пропаганда советского образа жизни, в частности, пропаганда преимуществ бессребреничества перед бытовой роскошью, духовных ценностей по сравнению с материальными, на поверхности, доступной для понимания большинством, оказалась простая истина о том, что «лучше быть здоровым, но богатым, чем бедным, но больным». Переоценка ценностей, сбрасывание с пьедестала высокодуховной, но неустроенной в бытовом плане личности и воцарение личности, не столь духовной и не столь образованной, сколь предприимчивой привели к снятию нравственных запретов на средства достижения социальной успешности, т.е., в первую очередь, материального благополучия, ради которого можно пожертвовать такими призрачными и эфемерными категориями, как совесть, нравственность, благородство.

Конечно, в идеализации тоталитарной государственной пропагандой высокодуховного, но неимущего человека присутствовало известное лицемерие, из-за невозможности или нежелания государства обеспечить всем, а не только избранным, определенный уровень жизни, включающий качество жилья, пищи, культурного досуга и пр. Акцент искусственно переносился на то, что не требовало от государства никаких затрат, т.е. на уровень духовности, который при желании мог обеспечить себе любой мыслящий человек, независимо от достатка. Но вместе с тем нельзя отрицать огромную положительную роль такой пропаганды в деле укрепления в обществе нравственных ценностей.

Как отметил доктор Л. М. Щеглов, заложенные в голову с пеленок массовые упрощенные идеи (например, «отнять все у богатых и разделить поровну») обладают определенным гипнотическим воздействием на личность. Эти идеи формируют сознание и поведение человека, определяя особенности мировосприятия и подавляя импульсы критики и голос совести. И разоблачение, выявление самообмана должно происходить профессионально, не может быть «само по себе». Иначе это приводит к шоку, нравственному опустошению, ощущению утраты смысла жизни. Именно так, по наблюдению ученого, произошло со многими людьми старшего поколения в связи с переоценкой теории и практики социализма. У других же это явилось питательной средой для выплеска глубинной агрессии, криминального поведения, снятия нравственных ограничений на поступки и действия⁷.

Теперь мы наблюдаем смешение понятий прав личности и притязаний личности, не всегда обоснованных с общественно-гуманистической точки зрения. Стало совершенно очевидно, что государство отдало на откуп конкретным лицам, членам общества, защиту собственных прав и удовлетворение собственных притязаний. Государство, ограничившись декриминализацией некоторых деликтов в сфере охраны прав человека и основных свобод (таких, как спекуляция, тунеядство, бродяжничество и пр.) и введя в действие ряд нормативных актов, узаконивающих определенные отношения в сфере частной собственности, устранилось от создания механизма реализации этих правовых новелл. Процесс защиты собственности в нашей стране принял стихийный характер, обусловленный тем, что в природе человека изначально, с доисторических времен, заложено стремление в первую очередь обеспечить собственное благосостояние и лишь затем — общественное. В условиях отсутствия государственных механизмов защиты собственности появились другие, стихийные. Успешно стала функционировать, умножая доходы и кадровую численность, структура, которая эти стихийные механизмы разработала и осуществляла, т.е. организованная преступность.

А между тем сложившуюся ситуацию государство могло бы использовать во благо, если бы учло, что «когда человек обретает собственность и весь комплекс прав, тогда его личное благополучие зависит только от него самого»⁸. Исторический опыт развития других государств показывает, что при таких условиях у большинства людей возникает «неугомонная трудовая активность, стремление к самоутверждению через созидание и творчество, и тогда все общество обретает динамизм и здоровье»⁹.

Разрушение тоталитаризма выдвинуло перед Россией задачу реформирования общества, создания новых институтов и структур, призванных обеспечить свободу и демократию, права человека и достоинство личности. Для государства, в котором тоталитарный режим существовал более семидесяти лет, это проблемы невиданной сложности, требующие не только институциональных преобразований, но и социально-психологической, идеологической, нравственной переориентации общества. Но разве можно осуществить такую переориентацию, когда отсутствует государственная, точнее, государственно-правовая идеология, и сведена на «нет» государственная пропаганда гуманистических ценностей?!

Значение идеологии трудно переоценить. Правы те авторы, которые утверждают: «В истории человечества идеология всегда играла весьма значимую роль… Во все исторические эпохи и во всех цивилизациях идеология во многом детерминировала происходящие в обществе процессы, предопределяла политику государства, поведение масс, социальных групп и отдельных индивидов в различных ситуациях, в равной степени и в периоды революций и социальных потрясений, и во времена спокойного и относительно бесконфликтного развития общества. Недооценивать ее роль и место в системе факторов, воздействующих на политические, социальные, экономические и иные процессы, от глобальных до региональных, было бы проявлением либо близорукости, либо научной недобросовестности. Внутренняя и внешняя политика всякого государства, политический режим, форма правления и государственного устройства, характер социальных отношений в нем всегда испытывали на себе существенное влияние доминирующих в данном обществе идеологических доктрин»¹⁰.

Следствием недостаточно просчитанной тактики политического и социально-экономического реформирования России, явного недостатка правовой пропаганды стал не только комплекс экономических, социальных, психологических и иных причин, способствовавших существенному росту преступности, но и изменение системы морально-нравственных критериев, размывание в массовом сознании грани между нормой и девиантностью, правопослушанием и преступлением. Еще А.Камю, размышляя о современной преступности, писал: «Современные правонарушители давно уже не те наивные дети, которые, умоляя простить их, ссылались на овладевшую ими страсть... Раньше злодеяние было одиноким, как крик, а теперь оно столь же универсально, как наука. Еще вчера преследуемое по суду, сегодня преступление стало законом»¹¹. В условиях трансформации Российского государства и общества рост преступности был обусловлен именно утратой прежних нравственных начал и полным отсутствием новых.

Заметим, что низкий уровень правосознания населения не является, по свидетельству ученых, чисто российской проблемой; это – характерная черта множества современных государств. Так, В. В. Лунеев констатировал, что пик золотого века морали, чести, совести и стыда, скорее всего, давно прошел, хотя вера в эти нравственные категории, сдерживающие совершение преступлений, не ослабевает. Человечество, по утверждению ученого, «прилагает огромные усилия в плане гуманистического и нравственного развития. Но всепоглощающий индивидуализм, гедонизм, корысть, личная выгода, обман, насилие, жестокость, цинизм, несусветное и неправедное богатство единиц и глубочайшая нищета миллионов, замена исходной потребности в любви, в продолжении рода техникой секса и сексуальными извращениями побеждают»¹². В то же время, по мнению В. В. Лунеева, сказанное не означает, что перечисленные мотиваторы поведения не были значимыми и в далеком прошлом, приведя в качестве исторического примера время правления древнеримского императора Калигулы. Все царствование этого императора происходило на фоне массового и немыслимого разврата. «Может быть, — предполагает криминолог, — именно подобные нравственные тупики ускорили выработку необходимых норм и правил достойного человеческого поведения. Примерно в эти же годы были собраны воедино в окончательном варианте тексты Нового завета и стали вырабатываться нравственные внутренние пределы и нормы»¹³.

Теперь приведем оценку нравственного развития современного человечества, данную А. И. Солженициным. Выступая в 1993 году в Международной академии философии, он с горечью подчеркнул: надежды человечества на то, что прогресс, основанный на экономическом развитии, приведет к общему смягчению нравов, не оправдались. «…Прогресс – да, идет! И даже ошеломительно превосходя ожидания, — да только идет-то он в одной технологической цивилизации (с особыми успехами в устройстве быта и военных изобретений)… Нравы наши не смягчились с Прогрессом, как было обещано… От этого всего судорожного темпа технологического Прогресса и от океана поверхностной информации и низкопробных зрелищ душа человеческая не растет, только мельчает, духовная жизнь снижается; соответственно беднеет и блекнет наша культура, как ни старается перекричать свое падение опустошительными новинками. Все больше комфорта – и все ниже духовное развитие на среднем уровне… Все интересы – не упустить интересы, все борьба за материальные вещи, а чувство глухо подсказывает нам, что потеряно нечто чистое, высокое, хрупкое. Мы перестали видеть цель. Давайте же признаемся, хоть шепотом и сами себе: в этой суетливой и бешеной по темпу жизни – ради чего мы живем?.. За ХХ век не произошло в человечестве нарастания нравственности. А вот уничтожения совершались много массовей, и культура резко упала, и духовность обеднилась»¹⁴.

А. Д. Керимов также соглашается с устрашающим выводом о том, что развитие науки и техники, дальнейшее, все более широкое распространение образования, увеличение благосостояния не влекут за собой позитивных сдвигов, желаемых последствий в сфере морали, не приводят автоматически к нравственному совершенствованию и возвышению личности. «Действительно, – утверждает ученый, – нет никаких оснований полагать, что люди от столетия к столетию становятся все добрее и великодушнее, сострадательнее, милосерднее и отзывчивее, порядочнее, честнее и совестливее, терпимее, ответственнее и т.п., иными словами, лучше с точки зрения их душевных и духовно-нравственных качеств. Факты неумолимо свидетельствуют о том, что в современном мире не меньше злобы, жестокости и агрессии, подлости и предательства, лести и низкопоклонства, алчности, своекорыстия, безответственности, безразличия, анархического своеволия, и т.д., чем, к примеру, в периоды Средневековья или Античности. Однако нет необходимости доказывать, что именно сегодня, при достигнутом высочайшем уровне развития науки и техники, названные и другие пороки и недостатки человеческой натуры становятся чрезвычайно опасными, угрожая самым прямым и непосредственным образом счастью и благополучию, здоровью, наконец, самой жизни отдельных индивидов, целых социумов и даже всего человечества. Ведь достижения научно-технического прогресса могут с равной степенью эффективности использоваться как во благо, так и во вред людям. Все зависит от того, каково морально-нравственное существо тех, которые выступают субъектами этого использования»¹⁵.

В такой ситуации власти необходима ясность политической программы, определяющей цели проводимой в России правовой реформы, а также методы и средства ее осуществления. Еще более принципиально важным является включение в сферу реформы таких принципов как общественное и национальное согласие; соблюдение прав человека и гражданина; социальная защита личности; господство права и закона; разделение властей и, наконец, конструктивный федерализм, т.е. защита целостности государства, углубление федералистских основ, блокирование сепаратизма. Все это, по нашему мнению, должно охватываться государственной идеологией современной России, точнее – ее государственно-правовой идеологией.

Вопрос о сущности и содержании государственной идеологии весьма интересен для настоящей работы в связи с тем, что уголовная политика реализуется именно в рамках данной идеологии, основывается на ней и конкретизируется ею. Поэтому можно утверждать, что государственная идеология и уголовная политика государства находятся в неразрывной связи и изучение одного элемента данной системы невозможно без общей характеристики другого. Далее мы постараемся дать наиболее общее представление о феномене государственной идеологии.

Как представляется, сегодня государству и обществу необходимо приложить максимум усилий, чтобы воссоздать во многом разрушенную живую связь, преемственность поколений, дать людям прочные духовные ориентиры, возродить в них уверенность в завтрашнем дне, объединить интересы общества и государства. Для этого государство должно не только реально воплотить в жизнь провозглашенные им демократические принципы, создать правовую основу, отвечающую потребностям граждан, но и сформировать новую, государственно-правовую идеологию, которая бы базировалась на закрепленных Конституцией Российской Федерации либерально-демократических ценностях и в полном объеме учитывала интересы всего общества. Ведь для того, чтобы наша страна развивалась как действительно Великая мировая держава, ей необходима опора на развитое гражданское общество; последнее же предполагает обязательную сплоченность своих членов, наличие общепризнанных и разделяемых всеми духовных ценностей, нравственных принципов, интересов и целей.

Нельзя не отметить здесь один важнейший аспект, на котором еще столетие назад акцентировал внимание С. А. Котляревский. Как известно, нет правового государства без сознания у граждан ценности права, без любви к праву, борьбы за право. Но нет и государства, обеспеченного в своем существовании, там, где не существует готовности в известные минуты жертвовать этой любовью, этой даже привычкой к уже достигнутому правовому укладу во имя обязанностей перед родиной, во имя ответственности за ее независимость, безопасность, во имя служения достойному ее историческому развитию. «В этом смысле гипертрофия правового инстинкта, известная, так сказать, политическая изнеженность может оказаться в борьбе за жизнь (а от этой борьбы в самой острой форме не застраховано ни одно государство), – опасным качеством, если оно не уравновешивается достаточным запасом элементарного непосредственного патриотизма. С другой стороны, государство нуждается не только в готовности граждан принести себя в жертву, ему необходима их способность пережить эту жертву, как подъем национального одушевления, ему должна быть присуща сила вызвать это одушевление. Получается странный парадокс: способность граждан жертвовать правовыми благами сама связана с высоким правовым уровнем государственной организации. Болезненная и опасная – с виду – дисгармония превращается в ту высшую гармонию, искать которой всюду велит заповедь жизни»¹⁶. Добиться такого высочайшего самоотречения во имя общего блага можно только в патриотически воспитанном и сплоченном обществе, граждане которого ощущают свою сопричастность ко всем происходящим в стране процессам и общую ответственность за судьбу родины. Огромную роль в формировании такого общества, в воспитании патриотизма играет идеологическое воздействие, пропаганда соответствующих ценностей.

Вообще, идеология, как известно, выполняет сущностные функции во всяком государстве, являясь, в силу этого, одним из необходимых условий его существования и функционирования. Обладая мировоззренческой, ценностно-ориентационной и регулятивной функциями, она создает единое пространство для объединения, проникновения и взаимного признания интересов общества и государства, препятствует распространению социальных девиаций и росту преступности в обществе. Идеология влияет на все стороны общественной жизни. «Наряду с этим, по утверждению исследователей, выполняя психологическую, мотивационную и познавательную функции, «идеология играет большую роль в формировании индивидов в обществе. Часто в качестве отдельной функции идеологии отмечают воспитательную функцию или функцию социализации. Действительно, предлагая подрастающему поколению ту или иную трактовку социальной реальности, идеология помогает ему сориентироваться в ней, осознать в ней собственное место и роль. Таким образом, идеология способствует самоидентификации индивидов и групп в социальном и политическом пространстве. К примеру, Л. Альтюссер говорит, что идеология делает индивидуума субъектом»¹⁷.

Вновь обращаясь к советскому периоду существования нашего государства, нельзя не заметить: с одной стороны, несомненно, коммунистическая идеология носила тотальный характер, была нетерпима ко всякому инакомыслию. Государство стремилось подчинить ей все области жизнедеятельности общества, насильно навязывало единомыслие, не допускало плюрализма мнений, нетерпимо относясь к любому отличию от заданного образца, причем не только в поступках, но и в высказываниях. Это неминуемо вело к крайне негативным последствиям: отсутствию гласности, нетерпимости к разумной и обоснованной критике отдельных «руководящих положений», нарушению права каждого человека на собственное мнение и его свободное выражение, известному лицемерию на всех уровнях. Однако, по обоснованному мнению некоторых ученых, наряду с отрицательными моментами коммунистическая идеология играла определенную положительную роль в сфере регулирования общественных отношений, не допуская массовой криминализации общественного сознания. Подобную позицию отстаивал, в частности, А. И. Яковлев, отмечавший, что если руководствоваться не политическими предпочтениями, а объективным положением, то придется признать: коммунистическая идеология в советский период с наибольшей полнотой и убедительностью выражала коренные и насущные интересы большей части населения СССР¹⁸.

Политический аппарат власти предпринимал определенные попытки подкреплять предметные ценности моральными. Внедрялись понятия о чести, совести, товарищеской взаимопомощи и т.д. Декларирование такого рода «норм-целей» поддерживало некоторые «нормы-рамки», которые, если и не регулировали поведение, то, по крайней мере, заставляли людей учитывать их¹⁹.

В работах многих советских авторов содержатся важные гуманистические утверждения. К примеру, Э. Гафуржанов замечал, что душевность, любовь, уважение к людям, вежливость, честность и справедливость стали теми моральными качествами, которыми должен обладать каждый гражданин²⁰. Хотя подобные утверждения и носили в значительной степени декларативный характер, они не могли не влиять на общественной сознание.

Как отмечают современные исследователи, коммунистическая идеология четко ставила перед индивидом цель, к которой необходимо было стремиться для установления порядка в обществе. Именно вера в существование мира без преступности играла огромную роль, так как, воздействуя на общественное сознание, она формировала в каждой личности законопослушного гражданина.

Безусловно, одна из фундаментальных проблем современного общества заключается в отсутствии единого представления о ценностях. Современная Россия ищет, по наблюдению А. Л. Зарубина и В. В. Вагина, пути становления новой национальной идеологии, которая позволила бы консолидировать усилия людей и повысить эффективность их действий. Сегодня существует «общественный и государственный запрос на формирование национальных представлений о ценностях, о национальной репутации, о национальной идеологии и национальной доктрине, которые позволили бы нам идентифицировать себя в глобальном «смешенье лиц и мировоззрений». Поскольку страна без национальной идеологии, без доктрины национального развития – что корабль без руля и ветрил. Только научно разработанная идеология как система духовных ценностей, дополненная доктриной национального возрождения, способна определить эффективную политику и соответствующие технологии во всех сферах деятельности и государства, и общества»²¹.

На наш взгляд, серьезнейшей ошибкой является утверждение о том, что активная пропаганда государством определенной системы идей, ценностных установок есть проявление тоталитаризма и репрессивности данного государства. Это совсем не так. Мы убеждены, что и демократические государства должны иметь и целенаправленно культивировать определенную идеологию как достаточно целостную систему. Но это, разумеется, не означает, что государство должно захватить монополию в идеологической сфере, быть нетерпимым и репрессивным в отношении существующих в обществе любых иных идеологий и их носителей. В демократических государствах конституционно закреплены и реально существуют политический плюрализм, многопартийная система, свобода убеждений и т.п. Но государство выступает здесь как равноправный политический субъект, ведущий честную конкурентную борьбу с другими субъектами политической жизни за общественное сознание своего населения и стремящийся убедить в своей правоте, в адекватности именно своих идеологем объективным интересам и потребностям граждан. При этом идеология демократических государств (государственно-правовая идеология) направлена на усвоение обществом фундаментальных ценностей правового государства: уважение прав и свобод человека и гражданина, любовь к Родине, соблюдение закона и т.д.

Полагаем, что достаточно точное определение понятия «государственная идеология» удалось дать Т. П. Коржихиной и А. С. Сениной, понимающим ее как совокупность идей, с помощью которых существующий политический режим обосновывает свое право на власть и которыми он руководствуется в своей повседневной деятельности. При этом, по мнению авторов, целью государственной идеологии является «обоснование власти, методов ее достижения, повышения ее престижа среди своих граждан и международной общественности»²².

Как известно, статья 13 Конституции РФ, провозгласившая идеологическое многообразие и запрет устанавливать обязательную для всех идеологию, имеет громадное значение. Это непременное условие построения в нашей стране правового государства. И, конечно, отрицать его правильность в высшей степени неверно. Однако, по нашему глубокому убеждению, ошибочно выводить из данного конституционного требования (что, к сожалению, многими было сделано) запрет на всякую правовую пропаганду со стороны государства, отрицание необходимости существования государственно-правовой идеологии²³, обязательной лишь для государственных учреждений и армии, что вызывает негативные последствия: правовой нигилизм, рост преступности и вытеснение общественного правосознания общественным криминальным сознанием.

Весьма симптоматично, на наш взгляд, следующее обстоятельство: далеко не во всех современных учебниках по теории права и государства в разделах, посвященных функциям государства, четко и однозначно сказано о его воспитательной (идеологической) функции²⁴, хотя такая функция до сих пор сохраняет свое ключевое значение. Чаще авторы или вовсе умалчивают об этой функции, либо упоминают о ней мельком и иносказательно. По всей видимости, это объясняется справедливым неприятием ими тотального идеологического контроля, в недалеком прошлом существовавшего в нашей стране.

Так, Л. И. Спиридонов в одной из своих работ указал, что генеральная функция всякого государства – реализация общих дел, обеспечивающих объективные предпосылки человеческого существования, – реализуется в его внешних и внутренних функциях. К числу же внутренних ученый отнес следующие функции: обеспечение общественного порядка; экономическую; культурную (развитие образования, науки, учреждений культуры); социальную; фискальную; и другие. Какие именно функции скрыты под этими «другими», к сожалению, не сказано. Вместе с тем, Л. И. Спиридонов заметил: «Функции государства историчны. Они меняются на разных этапах развития общества, а также в зависимости от изменений его социально-политического строя. В тоталитарных обществах, например, в число основных направлений деятельности государства включаются функция подавления сопротивления классовых, национальных и иных противников и культурно-воспитательная функция, обеспечивающая господство единой идеологии (курсив мой. – А.А.)»²⁵.

Обратимся теперь к одному из наиболее основательных учебников по проблемам общей теории права и государства. Его авторы замечают, что принцип социальной государственности в деятельности современного государства ориентирует последнее на осуществление патерналистских функций по отношению к гражданскому обществу и отдельным группам гражданского общества. Переходя далее к исследованию существующей типологии задач современного социального правового государства, авторы называют, в частности, такую задачу, как содействие развитию культуры. Эта задача понимается как создание благоприятных условий для развития творческих способностей человека и включает в себя развитие культуры в самом широком смысле – от системы воспитания и образования до религии, науки и искусства. При этом внимание читателя акцентировано на следующем обстоятельстве: «Если с финансовой точки зрения государственное вмешательство в сферу культуры вряд ли может быть чрезмерным, то с точки зрения форм такого вмешательства возникают проблемы. Во-первых, государство не должно монополизировать деятельность в отраслях культуры, особенно в области воспитания и образования. Во-вторых, государство не должно под предлогом «создания наиболее благоприятных условий» подчинять сферу культуры какой бы то ни было государственной идеологии (религии); идеологический плюрализм и толерантность – основа развития культуры (курсив мой. – А.А.). В-третьих, под тем же предлогом недопустимы любая цензура и любые ограничения свободы выражения мнений; это относится только к предмету правовой задачи государства. В-четвертых, недопустимо любое вмешательство в сферу свободы научного и художественного творчества; то, что государство может делать в рамках выполнения правовой задачи (например, устанавливать или запрещать определенные формы распространения информации порнографического содержания), оно не может делать в рамках рассматриваемой задачи, т.е. не может вмешиваться в процессы преподавания, создания произведений науки, искусства или оценивать их содержание не с точки зрения права, а с точки зрения науки и искусства и т.д. Таким образом, в том, что касается функции содействия развитию культуры, государственный патернализм должен быть максимально ограничен»²⁶.

Согласившись с уважаемыми авторами в том, что подчинять сферу культуры общеобязательной государственной идеологии нельзя, подчеркнем, в то же время, что обеспечение идеологического многообразия не должно приводить к полному «самоустранению» государства от воспитания своих граждан и от пропаганды социально одобряемого поведения. Напротив, идеологическая функция государства, проявляющаяся, в частности, «в целенаправленном информационном воздействии на население посредством средств массовой информации»²⁷, в «поддержке определенной идеологии, организации образования, поддержке науки, культуры»²⁸, очень важна.

Вновь обратимся к позиции А. Д. Керимова, который заметил: «Сегодня абсолютно ясно, что лозунг идеологов радикального крыла либерализма: «Чем меньше государства, тем лучше» – оказался несостоятельным; надежды на разумность и справедливость, да и саму возможность существования полностью саморегулирующегося общества рухнули. Отсюда следует, что совершенствование государственного механизма, модификация существующих и создание новых властных структур, способных адекватным образом реагировать на многообразные проблемы, возникающие в связи с усложнением и ускорением общественных процессов, есть задача первостепенной важности, стоящая сегодня перед всеми без исключения странами»²⁹. По предположению ученого, в XXI столетии произойдут существенные качественные изменения в организации и функционировании политических систем многих, в особенности развитых, государств; в противном случае последние окажутся бессильны перед натиском буквально «вырвавшихся» из-под контроля общественных процессов³⁰.

В связи с этим, развивает данную мысль А. Д. Керимов, современному государству следует коренным образом пересмотреть иерархию осуществляемых им функций с тем, чтобы на передний план была выдвинута его культурно-просветительская функция. Как уточняет автор, вполне логично, что заботу о распространении передовых идей и знаний, духовно-нравственном воспитании личности должно взять на себя прежде всего и главным образом государство, а не одно лишь гражданское общество. И дело не только в том, что у государства имеется для этого гораздо больше сил, средств и возможностей. Различного рода корпорации, союзы, ассоциации и прочие объединения и организации, являющиеся разнородными фрагментами пестрой мозаики гражданского общества, не в состоянии, на взгляд А.Д. Керимова, возвыситься над собственническими, узкопрофессиональными, сословными и иными отстаиваемыми ими, по сути, частными интересами. На это способна лишь одна социальная структура – государство. Именно от государства в силу его природы и предназначения мы естественным образом вправе ожидать государственного подхода к решению проблем просвещения и культурно-нравственного воспитания, энергичных и решительных действий, в полной мере соответствующих общественным и при этом не сиюминутным, краткосрочным, а перспективным, стратегическим целям и интересам страны в целом³¹.

Необходимо указать и еще один вывод, сделанный некоторыми исследователями, который, будучи на первый взгляд неожиданным, имеет под собой вполне реальные основания: рыночная, т.е. капиталистическая, экономика в определенном смысле враждебна интеллектуальному и духовному росту отдельного индивида и человечества в целом. На подобной постановке проблемы акцентирует внимание, в частности, А. С. Панарин, подчеркнувший: «Уже европейские романтики, а вслед за ними теоретики социализма, в том числе и Маркс, отмечали враждебность капитализма некоторым формам духовного производства, к числу которых наряду с искусством и литературой могут быть отнесены и фундаментальная наука, и система академического образования, и другие системы, питающие свободную творческую личность, не склонную сужать свой диапазон до сугубо утилитарных функций. Многозначительным реваншем буржуа-скопидома над «враждебной культурой интеллектуала» (Д. Белл) стала неоконсервативная волна 70–80-х годов на Западе, когда на роль нового директивного учения выдвинулась чикагская экономическая школа. Ее адепты были исполнены решимости «вынести за скобки» все те виды деятельности, которые «чисто рыночная», т.е. не обремененная никакими социальными обязательствами, экономика не признает рентабельными. Драматический парадокс нашего времени состоит в том, что эта «чикагская программа» оказалась до конца не выполнимой на самом Западе, но ее взялись реально воплотить новые реформаторы на Востоке – в постсоветском пространстве»³².

Следовательно, государство на современном этапе исторического развития призвано самым активным образом совершенствовать и развивать систему национального образования. Согласно точке зрения А. Д. Керимова, добротное среднее образование должно стать не только общедоступным безотносительно к уровню материальной обеспеченности той или иной семьи (иными словами, бесплатным), но и общеобязательным. Высшее образование также должно быть в основном бесплатным и финансироваться главным образом из бюджета страны. Сегодня, справедливо утверждает ученый, как никогда, необходимы всесторонняя государственная поддержка науки, особенно фундаментальной, искусства и литературы, всей социокультурной инфраструктуры (библиотеки, музеи, дома творчества, клубы, различного рода объединения по интересам, имеющие своей целью духовное развитие личности, и т.п.), обеспечение интеграции науки и высшего образования, создание самых благоприятных условий для работы научных и иных творческих коллективов, отдельных ученых. Говоря обобщенно, именно на государство в современном мире ложится бремя по формированию в обществе такой психологической атмосферы, при которой образование окажется в ряду наиважнейших общественных ценностных ориентиров, аксиологических установок, а саморазвитие, самосовершенствование, повышение интеллектуального и культурного уровня индивида, покорение им все новых и новых высот знания будут мыслиться в первую очередь как самоценные цели, а не как лишь средства для приобретения возможно большего объема материальных благ и обеспечения карьерного роста, рассматриваемых ныне, к сожалению, в качестве единственных безусловных критериев жизненного успеха³³.

Наконец, приведем позицию еще одного авторитетнейшего исследователя рассматриваемых проблем – академика В. Н. Кудрявцева, заметившего, что механизм неблагоприятного нравственного формирования личности весьма сложен, разнообразен и в полной мере далеко еще не раскрыт. «Внешне, – отмечал В. Н. Кудрявцев, – он может выступать и в виде прямого отрицательного воздействия лиц, зараженных антиобщественными взглядами, и в форме подражания «дурному примеру», и в виде различных косвенных влияний. При этом, разумеется, роль такого отрицательного влияния в большинстве случаев играют не слова, а поступки окружающих, их позиции, отношение друг к другу и к социальным ценностям, воспринимаемые лицом и усваиваемые им как нормы своего поведения»³⁴.

В. Н. Кудрявцев, предостерегая от упрощенного подхода к исследованию причин неблагоприятного формирования личности, обоснованно заметил, что не следует видеть их «исключительно в результате таких слов или поступков других людей, которые являются противоправными или аморальными. Значение того или иного действия или события для воспитания человека может быть понято лишь «в контексте», т.е. с учетом других взаимодействующих обстоятельств, в том числе – особенностей субъекта. Например, в одних условиях для одного лица отрицательную роль может сыграть захваливание, жалость, неоправданная терпимость к его неправильным поступкам; для другого же будет вредной излишняя суровость в обращении, постоянные указания на его неспособность или неумение. Сложный и тонкий педагогический процесс воспитания личности не может быть шаблонным»³⁵.

«И здесь, — по утверждению В. Н. Кудрявцева, — большое значение имеет пропаганда, которая должна давать человеку правильное, полное представление о всех сторонах жизни – не только ее перспективах, но и о трудностях, которые нужно преодолевать (выделено мной. – А.А.). Говоря о самом общем виде, нравственное формирование личности должно соответствовать реальной действительности, в которой этот человек живет и развивается, ее прогрессивным тенденциям. Отклонение в ту или другую сторону (недооценка положительных или отрицательных сторон действительности или переоценка их) ведут к искажению представлений человека о социальных ценностях, своем месте в обществе, интересах, целях и допустимых средствах их достижения»³⁶.

Для преодоления неблагоприятного периода в духовной жизни общества, эффективной борьбы с преступностью нужны, по Кудрявцеву, общегосударственные меры профилактики в духовной сфере, поскольку эта область жизни «создает социально-психологический климат в стране, поддерживает и развивает, а при необходимых условиях – разрушает культуру. Именно она определяет систему ценностных ориентаций людей, их правовое и нравственное сознание».³⁷ Требуется выработка приоритетных мер, направленных на изменение культурной политики к лучшему; «от американизированной «массовой культуры» в худшем ее виде необходимо перейти к восстановлению и развитию подлинных художественных и нравственных ценностей. Средства массовой информации призваны служить обществу, а не обогащать нуворишей, скупающих их «на корню». Нравственным долгом писателей, журналистов, других творческих работников должны быть поддержание и распространение среди населения гуманистических, демократических идей, отстаивание и защита норм морали и права, воспитание молодежи в духе уважения к личности, забота не о своем кармане, а об общем благе. Поддержка науки, культуры и образования возможна только при содействии государства, в том числе путем принятия необходимых для этого законов»³⁸.

Безусловно, важнейшим параметром социальной организации общества и фактором формирования правосознания его граждан выступает наличие в его основе духовно-нравственного стержня, устойчивость которого гарантирует целое – общество – от любых девиантных проявлений, включая сферу организованной преступности. Еще В. Г. Белинский заметил: «Есть много родов образования и развития, и каждое из них важно само по себе, но всех их выше должно стать образование нравственное. <…> Без глубокого нравственного чувства человек не может иметь ни любви, ни чести, – ничего, чем человек есть человек»³⁹. Сегодня в числе особо актуальных задач, стоящих перед нашим государством, следует указать необходимость особой заботы с его стороны о нравственном воспитании своих граждан и активной государственно-правовой пропаганды подлинных демократических ценностей.

§ 2. Правосознание, нравственность и право

Реформа правовой системы в России, имеющая своей целью создание правового государства, дебюрократизацию политической жизни, развитие самоуправления народа, в конце XX в. поставила перед обществоведами серьезные теоретические проблемы. Одной из таких проблем, требующей научного анализа в рамках настоящей книги, является формирование правосознания личности и общества в обновленной России как результат консенсуса между нравственностью и правом.

Рост политической активности к началу 2000-х гг., создание большого числа политических партий, движений, развитие политического плюрализма и самоуправленческих начал в обществе, демонстрируют разрыв между потребностью граждан управлять делами в различных сферах общественной и государственной жизни и относительно невысоким уровнем их правовой культуры, недостатком необходимых знаний и навыков, что в значительной степени обусловлено отсутствием государственно-правовой идеологии, правовой пропаганды демократических ценностей, осуществляемой государством.

С нашей точки зрения, интерес к данной проблеме вызывается, прежде всего, тем обстоятельством, что правосознание человека неизменно связано с его нравственными установками и моралью. Отличительная же особенность морали, – по верному утверждению В.С. Нерсесянца, – состоит в том, что она выражает внутреннюю позицию человека, его «свободное и самостоятельное решение того, что есть добро и зло, долг и совесть в человеческих поступках, взаимоотношениях и делах»⁴⁰.

«В этических явлениях, – замечает В.С. Нерсесянц, – присутствуют два момента: 1) личностный момент (внутренняя свобода индивида и самосознательная мотивация им правил морального поведения и моральных оценок); 2) объективный, внеличностный момент (сложившиеся в данной культуре, социальной группе, общности нравственные воззрения, ценности, нравы, формы и нормы человеческих отношений). Первый из отмеченных моментов относится к характеристике морали, второй — нравственности. Когда говорят о морали социальных групп, общностей и общества в целом, речь по существу идет о нравственности (о групповых и общесоциальных нравах, ценностях, воззрениях, отношениях, нормах и установлениях). В сфере этических отношений мораль выступает в качестве внутреннего саморегулятора поведения индивида, его осознанного, внутренне мотивированного способа участия в социальной жизни и общественных отношениях. Нравственные нормы выступают в качестве внешних регуляторов поведения. Там, где индивид принял, усвоил и превратил в свою внутреннюю установку коллективные нравственные установления, ценности, нормы и руководствуется ими в своем поведении, имеет место сочетание и согласованное действие обоих регуляторов — морального и нравственного»⁴¹.

Однако не следует забывать о другом важнейшем регуляторе поведения человека – праве. С. С. Алексеев справедливо заметил, что в условиях цивилизации право как звено всего комплекса регуляторов, определяющих поведение людей в обществе (где исходное и во многом доминирующее значение имеют биологические и биосоциальные программы, заложенные в человеке, популяции, роде людей), находится в сложном взаимодействии с другими социальными регуляторами⁴². Говоря о дифференциации права и морали, С. С. Алексеев пришел к выводу, что «правовые средства и механизмы все более «высвобождаются» от морального сопровождения и опеки, все более обретают свое собственное бытие и свою собственную, не уступающую морали … социальную ценность»⁴³.

Разработка принципов понимания права и нравственности была осуществлена еще Г. Гегелем. Его теория права была господствующей в Германии на протяжении целого ряда лет.

Именно у Гегеля теория естественного права, разрабатываемая на основе диалектического метода, достигает наибольшей глубины. Разделяя точку зрения Канта, Фихте и Шеллинга, Гегель утверждает, что разум присущ и самой действительности, в качестве ее порядка и смысла. Изначальное единство логического порядка мышления и разумного начала природы Гегель определял с помощью понятия духа⁴⁴.

Рассматриваемый как «свободная воля», свободный дух определяет субстанцию и основные этапы развития права, морали и нравственности. Гегель задает более высокие параметры понятию свободы, трактуя ее как дух. Дух же в его философии определяется как сущность, объединяющая в себе начала субъективности, объективности и абсолюта. Идея права выявляет свои моменты так, что конечная, единичная воля в качестве деятельной стороны наличного бытия разума полагает для себя определение этого разума или своей всеобщей сущности — свободы.

По наблюдению исследователей, «первой ступенью развития идеи свободной воли является, по Гегелю, сфера формального права. Ее определение состоит в непосредственном характере единства единичной и всеобщей воли. <…> Сфера моральности является первым отрицанием непосредственности свободной воли личности по форме и содержанию, непосредственности в-себе сущей и для-себя сущей воли. Противоположность этих двух моментов разумной воли выступает теперь в определении для себя бесконечной субъективности свободы»⁴⁵.

Что касается второй ступени в развитии идеи свободы, сферы моральности, то, по наблюдению Л. Н. Каратаевой, ее особенность «состоит в том, что в ней определенность воли положена лишь как нечто внутреннее. Моральная воля есть, таким образом, особенная воля»⁴⁶. Определенное в себе добро и разумная субъективность оказываются моментами единого понятия, которое получает реальность и становится идеей. Если моральность является формой воли в элементе ее субъективности, то нравственность, сохраняя форму субъективности и самоопределения, имеет содержанием свое понятие — свободу как налично сущую.

«Объективную сторону нравственности, согласно Гегелю, составляют в-себе и для-себя сущие законы и учреждения. Это – нравственные силы, управляющие жизнью индивидов... Нравственная субстанция как абсолютное единство единичности и всеобщности свободы <…> действительна только в качестве духа семьи и народа. Понятие нравственной идеи существует, согласно Гегелю, только в качестве духа, объективирующего себя самого и знающего себя в своей действительности»⁴⁷.

Именно для свободного духа, по Гегелю, «справедливость выступает в качестве основания действительности права. Право же, основанное только на принуждении, нельзя назвать правом. Непосредственную проявленность абсолютного начала в праве Гегель обосновывает (развивая при этом классическую традицию) указанием на идею справедливости, которую он противопоставляет насилию»⁴⁸.

В итоге, по оценкам исследователей, «идея справедливости является неотъемлемым элементом правового мышления, опосредуя отношение права и морали. При этом сама идея справедливости трансформировалась при переходе в новые дискурсы правовой мысли, связанные с развитием традиции правовой мысли от теории естественного права до философско-правовых моделей немецких классиков»⁴⁹.

Сегодня любые попытки научного анализа проблем отношения личности и гражданского общества, государства и гражданина, права и нравственности, не принимающие во внимание разработку этих вопросов в немецкой классической философии, обречены на односторонность и неадекватное отношение к столь важной сфере человеческого существования.

Научный анализ отношения права и нравственности подводит нас к необходимости затронуть вопрос о такой характеристике права, как справедливость.

Интересное исследование этого феномена предпринял А.К. Черненко, заметив, что в России к концу ХХ в. сложилось неоднозначное отношение к справедливости, ее месту в системе социальных и государственно-правовых процессов. «С одной стороны, – замечает А.К. Черненко, – идея справедливости пронизывает человеческие потребности и интересы, придавая им нравственный и правовой ракурс, с другой – как это ни парадоксально, но именно идея справедливости подвергалась сегодня критике и сомнению»⁵⁰.

По наблюдению А. К. Черненко, «существуют два основных направления критики. Первое подвергает сомнению саму идею справедливости, ее роль и значение для политико-правовой деятельности государства и его институтов. Смысл аргументов сторонников этой точки зрения состоит в том, что правовая и политическая деятельность власти обеспечивается позитивными законами, которые имеют в качестве основного своего источника решения законодательных органов власти и реализуются в силу государственного принуждения. В этом замкнутом круге теряются ценность и естественно-правовая природа справедливости. Данная точка зрения есть классический правовой позитивизм. Второе направление критики отражает прямо противоположную точку зрения и представляет анархическую критику справедливости. По мнению его сторонников, защита принципов свободы требует отказа от любых самых справедливых запретов и предписаний. Они считают, что необходимо отвергнуть всякий порядок принуждения, а следовательно, и любую форму государственно-правового сообщества. Правда, это критическое направление в принципе не отвергает идею справедливости, но выступает против правовых условий ее осуществления. Таким образом, справедливость и здесь остается невостребованной»⁵¹.

А. К. Черненко отмечал, что и в отечественной юридической литературе можно встретить «мнение о несовместимости права и морали, так как законодатель не в силах превратить в право нормы моральные»; более того, отдельные авторы утверждают, что сама «постановка вопроса об определении права через справедливость неправомерна»⁵².

Любопытно, что похожими наблюдениями по поводу соотношения права и нравственности еще более века назад делился с читателями профессор Санкт-Петербургского университета Н.М. Коркунов: «Выставленное индивидуалистическими теориями противоположение права и нравственности сделалось лозунгом в борьбе за свободу совести против системы всепоглощающей правительственной опеки. Религиозные преследования и вмешательство власти в самые интимные стороны личной жизни находили себе основание в прежнем смешении права и нравственности. При таком отождествлении, законодательство, призванное устанавливать юридические нормы, естественно распространяло свое действие и на вопросы совести, регулировало и нравственное достоинство человеческих поступков. Резкое отделение права от нравственности, напротив, приводило к признанию того начала, что право должно быть индифферентно к вопросам нравственности. Оно должно только размежевывать внешнюю свободу людей, совершенно не касаясь того, как воспользуются люди отмежеванной им свободой, согласно нравственным требованиям или нет. Как реакция против чрезмерного стеснения личной свободы государственным вмешательством, это учение сослужило важную историческую службу. Нравственные воззрения всегда более или менее субъективны и вместе с тем касаются самых интимных, самых сокровенных сторон личной жизни человека. Поэтому законодательство, полагающее в основу разграничения интересов определенную нравственную их оценку, неизбежно стесняет индивидуальную свободу. Индифферентизм закона в отношении к нравственности лучше всего согласим с широкой личной свободой»⁵³.

«Но на ряду с этим преимуществом, – утверждал Н. М. Коркунов, – противоположение права и нравственности имеет и свои темные стороны. Если право вполне безразлично относится к нравственным правилам, то это неизбежно приводит к признанию права и на безнравственные деяния, если только при этом личность формально не выходит из пределов отмежеванной ей свободы. Самые возвышенные нравственные интересы должны при таком взгляде уступать формальным требованиям права, приноситься им в жертву. Строгое осуществление права оказывается при таких условиях нередко вопиющей несправедливостью: summum jus summa injuria⁵⁴. Поэтому, как только резким противоположением права и нравственности было отвоевано известное признание личной свободы и в особенности свободы совести, крайности этого учения обратили на себя внимание и вызвали стремление вновь сблизить право с нравственностью <…> А в настоящее время необходимость связи между правом и нравственностью сделалась, в особенности благодаря учению органической школы, общепризнанной»⁵⁵.

В результате Н. М. Коркунов приходит к следующему значимому выводу: «В действительности право никогда не обособляется вполне от нравственности. Разграничение интересов не может не считаться с нравственной их оценкой, не может быть основано только на отрицательном требовании некасательства до чужих интересов, до чужой воли, потому что естественное состояние людей не есть вовсе состояние нашей обособленности. Общение людей не создается действием их сознательной воли, а обусловлено обыкновенными условиями, устанавливающими взаимную зависимость людей помимо их воли. <…> В силу этого разграничение интересов одного человека с интересами других зауряд требует не одного только некасательства до чужих интересов, а также ограничения осуществления своих собственных интересов ради обеспечения возможности осуществления более высоких чужих интересов. При таких условиях разграничение интересов невозможно без сравнительной нравственной их оценки. И действительно, в положительном законодательстве те или другие нравственные начала всегда оказывали весьма значительное влияние на способ разграничения интересов»⁵⁶.

А. К. Черненко также считал неверным утверждение, «что право, нравственность и справедливость существуют отдельно друг от друга во времени и пространстве и что поэтому (как изображается критиками справедливости) можно безболезненно отказаться от понятия справедливости. В действительности, они одновременно сосуществуют в государственно-правовых отношениях, в той или иной мере и степени развития, а также в высшей форме их проявления – справедливости. Поэтому более правильное мнение, что справедливость – это не только этическая, философская категория, но и правовое понятие, санкционирующее определенные общественные отношения, соответствующие этим отношениям правила поведения, поступки и действия людей. Конкретное выражение справедливость находит в правовых нормах, а также поступках людей, применяющих такие нормы».⁵⁷

По наблюдению Р. Ф. Исмагилова и В. П. Сальникова, в России вопросы права и справедливости относятся к числу традиционных тем философии права, начиная со «Слова о Законе и Благодати» митрополита Илариона⁵⁸. А.А. Корольков писал по этому поводу: «В России всегда искали правду жизни, не удовлетворяясь полезностью и умозрительностью. Правда не может быть чисто юридической регламентацией поведения граждан, правда – это стремление к справедливости, к истинности человеческих отношений, к добру и совершенству. «Русская Правда» как юридический памятник, открытый В.Н. Татищевым и по истокам восходящий к древнейшей истории Руси, свидетельствует о глубине слияния в России юридических, нравственных и религиозных категорий»⁵⁹.

Рассматривая вопрос о проявлении внешней связи между правом и моралью, а следовательно, о ее выражении в соотношении права и справедливости, А. К. Черненко обращает внимание на две основные формы ее функционирования. «Одной из них, — по утверждению ученого, — является форма, в которой право присутствует лишь как минимум нравственности⁶⁰. Другими словами, сфера их совпадения и единства в данном случае весьма узка и ограничена принудительным требованием минимума добра и установления правопорядка, который не допускает лишь крайнего проявления зла. Вне этой узкой сферы если и есть совпадение права и нравственности, то оно есть совпадение в разных отношениях, т.е. сохраняется различие качественных характеристик. При этом подчеркивается не то, что их связывает, а то, что их разделяет, — их специфическая природа и самостоятельность. Значение нравственности состоит в ее внутренней свободе и стремлении к неограниченному развитию. Право же, включая в себя минимум нравственности, по-прежнему выступает в виде законов, для которых характерна не их связь с жизнью, а принудительная форма реализации. <…> Вторая форма соотношения права и нравственности характеризуется тем, что они представляют справедливость как единство, но не в одном, а в разных отношениях. Иначе говоря, если в первом случае, в рамках понятия права как минимума нравственности ограниченность единства права и нравственности проявляется в сфере их действия, то здесь – в способе и качестве связи, в которой они воспроизводятся в виде внешних моментов, в разных отношениях. Скажем, справедливость играет роль правового начала по отношению к правонарушителю и, напротив, она играет роль нравственного начала по отношению к лицу, не совершившему противоправный поступок. В таком соотношении, как мы видим, справедливость выступает в виде совокупности отдельных моментов (правового и нравственного), внешних по отношению друг к другу в силу того, что они относятся к разным субъектам. В самом деле, с точки зрения законопослушного лица справедливость представляет интерес лишь в плане ее нравственного начала, которое предполагает равенство и беспристрастность в осуществлении им своей свободы. Что же касается правового начала, принудительной формы наказания, то это свойство его мало интересует. Совершенно иное восприятие справедливости у правонарушителя: его интерес состоит в том, как и каким образом выраженное в справедливости правовое начало воздействует на него в виде лишения свободы или иной формы наказания. Рассматриваемый аспект проблемы дает нам понимание права как абстрактной справедливости, т.е. справедливости, которая еще не несет в себе конкретное содержание»⁶¹.

«Познание более содержательной и глубокой ступени соотношения права и справедливости, — продолжает А. К. Черненко, — предполагает раскрытие внутренней связи между ними. На данной ступени познания справедливость, представляя единую сущность, преобразует представление о праве и нравственности, придавая им новые свойства и качества <…> Справедливость, выступая по отношению к праву и морали в качестве целого, общей сущности, преобразует их и они лишь в связи с ней «суть то, что они суть». Право, отделенное от своего «живого организма» — справедливости, лишь по названию справедливое право»⁶².

Сказанное привело ученого к следующему выводу: «Право как правовой закон должно соответствовать не только формальной, но и фактической справедливости. В этом смысле принципом права является не всеобщее равенство, а равенство в должном, в осуществлении добра. Справедлив и прав не тот, кто в равной степени может совершить правонарушение по отношению к каждому, а тот, кто в равной степени по отношению к каждому не хочет и не может в силу своих нравственных принципов его совершить (как говорил В. С. Соловьев, «справедлив и прав не тот должник, который равно отказывает в уплате всем своим кредиторам, а тот, который всем равномерно уплачивает свой долг; справедлив и прав не тот человек, который равно готов зарезать или обокрасть всякого своего ближнего, а тот, кто равно никого не хочет убить или ограбить; справедлив и прав не тот отец, который всех своих детей равно выкидывает на улицу, а тот, который всем им уделяет равные заботы»)».⁶³

«В силу того, что принципом права выступает не формальное равенство, а равенство в должном, — замечает А. К. Черненко, — право воспринимает нравственные ценности не в качестве внешней среды и обстоятельств (как это было в первой ступени анализа), а в качестве условия своего развития. В этом смысле развитие нравственных начал в обществе есть предпосылка и условие становления и развития права, его свойств и признаков»,⁶⁴ что, кстати, еще раз подчеркивает важность культивации нравственных начал в обществе, необходимость пропаганды в нашей стране на государственном уровне демократических конституционных ценностей.

Рассмотрев аспекты соотношения права, морали, нравственности и справедливости, необходимо акцентировать исследовательское внимание на сущности категории «правосознание».

«Действующее в стране право, – писал И. А. Ильин, – закон, указ, полномочие, обязанность, запрет, не может жить и применяться вне живого правосознания, не может поддерживать и оберегать ни семью, ни родину, ни порядок, ни государство, ни хозяйство, ни имущество... Это ведет к двум последствиям: с одной стороны, действующее в стране так называемое положительное право не может совершенствоваться в своем содержании и начинает осуждаться и отвергаться целиком, как ничего не стоящее «буржуазное право», с другой стороны, происходит медленный подрыв и постепенное ослабление его организующей, упорядочивающей и оберегающей жизненной силы»⁶⁵.

Глубокое исследование феномена правосознания предпринято Ю.И. Гревцовым, по обоснованному утверждению которого «в отечественной юридической литературе существовали и продолжают сохраняться некоторые традиции. В их числе – правило, в соответствии с которым понятие о явлении должно начинаться с установления его природы. В согласии с таким правилом правосознание трактовалось в качестве разновидности общественного сознания. Такая трактовка подчеркивала зависимость (производность) сознания от базиса, т.е. материальных условий жизнедеятельности людей. Однако ни представителям материалистического взгляда, ни представителям других направлений так и не удалось убедительно показать, как конкретно тот или иной способ материального производства определяет правосознание человека»⁶⁶.

Констатируя, что тот или иной способ материального производства порождает определенный спрос на некий тип личности (работника), Ю.И. Гревцов отметил, что на формирования типа личности влияют, помимо него, и другие значимые факторы: мораль, политика, религия, право и сама личность. И при утверждении, например, такого способа материальной жизни, при котором «основные объекты собственности обобществляются, устанавливается (или укрепляется) приоритет коллективных ценностей над индивидуальными, образ жизни населения все более выравнивается, но отнюдь не по высшему ранжиру, и т.д.», то «рано или поздно массовое развитие получит тип личности, у которой можно прогнозировать примерно такие черты правосознания: расплывчатые представления о правах и свободах, способах их использования и защите, оперирование преимущественно категориями группового сознания, низкий уровень правовой активности и в целом медленные темпы развития правосознания. Но это будет иметь место только в том случае, если мораль, политика, религия, идеология будут пропагандировать и отстаивать именно эти ценности»⁶⁷.

И, наоборот, «если жизнь общества покоится на способе производства, предъявляющего спрос на самостоятельную, инициативную (и в этом смысле свободную) личность, то в таких условиях, скорее всего, преимущественное развитие получит иной тип личности, правосознание которой будет характеризоваться другими чертами: признанием индивидуальной самостоятельности высшей ценностью, особым вниманием к правам и свободам человека, к их гарантиям и формам защиты, ограничением приоритета коллективных ценностей определенной сферой общественной жизни, например областью избирательных прав, контролем за деятельностью правительства и др.»⁶⁸.

Однако, по замечанию Ю.И. Гревцова, для понимания механизма формирования правосознания отдельного человека (или группы людей) необходимо перейти на следующий уровень рассуждений, распределив все факторы, влияющие на возникновение и развитие правосознания, по двум основным группам: те, что действуют в самом человеке (прежде всего, его жизненный опыт), и те, что всегда находятся вне его. Так, можно утверждать, что «действие всякого внешнего фактора на отдельного человека опосредуется его внутренним миром. Более того, зачастую можно говорить не только об опосредовании, но и о сознательном отборе самим человеком факторов внешнего воздействия на него – во всяком случае, характера и мощности этого воздействия»⁶⁹.

По наблюдению М. Н. Капустина, «нравственность коренится в самом внутреннем сознании лица – в его совести. Хотя она требует непременно действенного выражения, однако действия только тогда имеют нравственное значение, когда соответствуют намерению: нравственный приговор касается не того, что произведено лицом, а того, на сколько выразилось вовне его внутреннее настроение; поэтому бессознательное действие, всякое добро, произведенное случайно, не имеет нравственного достоинства <…> Таким образом для нравственного действия необходимо, чтоб оно всецело выражало личность, вытекало из внутреннего убеждения лица. Такое полное соответствие между действием и настроением называется добросовестностью или честностью»⁷⁰. При этом «полным соответствием внутреннего убеждения лица с его действием определяется нравственная отдельность (свобода), зависимость (ответственность) и порядок»⁷¹.

М. Н. Капустин пришел к следующему небезынтересному выводу: «Нравственная свобода, соединенная с ответственностью, составляет безусловный и неизменный факт; она коренится во внутренней силе человека, недоступной никакому внешнему принуждению. Такою силою служит совесть, определяющая нравственную зависимость лица или указывающая ему нравственные обязанности. Совесть, conscientia, есть сила самоопределения; в ней выражается сознание лица о направляющих принципах жизни; по существу своему свободная и индивидуальная, она не зависит от случая или произвола (не должна быть заглушаема), а служит отражением практических сил деятельности»⁷².

При согласии, гармонии внешнего воздействия и жизненного опыта человека он «впитывает» какие-то значения внешнего воздействия, делает их элементом своего внутреннего мира и в свою очередь вписывает себя во внешнюю среду и, согласно И. А. Ильину, «вкладывается своим правосознанием в правовую жизнь и верно участвует в ее устроении».⁷³ При несогласии рассматриваемых величин, а также в случае неактуальности внешней информации человек может закрыть доступ такой информации в свой внутренний мир, сведя на нет все усилия по правовому воспитанию или пропаганде в свой адрес.

При этом нельзя игнорировать собственную роль человека в формировании и использовании этого инструмента. Нет человека без правосознания, но есть множество людей с запущенным, уродливым или даже «одичавшим» правосознанием. Если человек забывает о своем правосознании и пренебрегает им, предоставляя ему формироваться и проявляться как угодно, то его правосознание не исчезает от этого и не перестает влиять на его поступки и направлять его жизнь, но оно, по словам И. А. Ильина, уподобляется заброшенной дорожке в саду, которая зарастает сорной травой и по которой все-таки надо ходить; или же оно уподобляется грязному, зараженному инструменту в руках хирурга, которым тот продолжает производить операцию.⁷⁴

Что касается природы коллективного правосознания, то здесь, по наблюдению исследователей, «происходит сцепление отдельных правосознаний в некое целое образование. Сцепление может иметь различные формы – от элементарного сосуществования до подлинного единения», происходящего тогда, «когда люди группируются вокруг каких-то идеи, принципов, целей и ценностей, испытывают общие влечения и потребности»⁷⁵. Уважение к этим ценностям должно, на наш взгляд, культивироваться государством и быть обязательным для государственных служащих.

И. А. Ильин считал, что постигнуть жизнь и смысл государственной формы невозможно помимо правосознания, ибо всякая государственная форма есть прежде всего «порождение» или «произведение» правосознания, конечно, не личного, но множества сходно живущих, сходно «построенных» и долго общающихся личных правосознаний. Человеческие души не одинаковы и не равны: они все своеобразны и различны. Но те духовные акты, которыми они живут и сообразно с которыми строят свою жизнь, могут иметь некоторые черты сходства в своих основах и своем строении, причем долгое общение может увеличить это сходство, а драгоценное духовное подобие может укрепить волю к постоянному и плодотворному общению. Возникает акт национального правосознания, национального самочувствия и самоутверждения, и из него вырастает исторически государственное правосознание и государственная форма народа⁷⁶. В противном случае можно говорить о видимости коллективного правосознания, за которой в действительности пульсируют обособленные правосознания.

Коллективное правосознание неоднородно, его элементами могут быть правосознания различных социальных (профессиональных) групп; их сила «сцепления» между собой также может различаться. Так, по наблюдению Ю.И. Гревцова, «правосознание профессиональных юристов, например, отличает большая устойчивость во времени и понятиях, предметность и избирательность. Процесс формирования такого правосознания всегда более организован и опирается на соответствующую законодательную базу и повседневную практику»⁷⁷.

Имеет специфические черты и научное правосознание. По утверждению исследователей, «отличительными чертами отечественного (научного) правосознания в XX столетии стали угодливое следование за господствующей идеологией и политикой, замалчивание универсальных юридических ценностей. Самое печальное состоит в том, что все время, начиная со второй трети XX в., отечественное научное правосознание так и не сумело ни разу оказаться хотя бы на шаг впереди идеологии и политики, послужить делу общественного развития. Оно опустилось до роли регистратора и оформителя идеологических постулатов и политических лозунгов»⁷⁸.

Сказанное позволяет утверждать, что правосознание способно стать гарантом правового развития страны, если, конечно, каждая из его разновидностей не растворяется полностью в общественном правосознании, а, даже «сцепляясь», продолжает оставаться достаточно самостоятельной, автономной и потому содержательной. Тогда все вместе они способны образовать важную область «мыслящего слоя» общества, не позволяющую вовлечь людей в область идеологических химер и политических авантюр.

Таким образом, правосознание может быть определено как «собственные (личные, коллективные) взгляды, представления, оценки права, правовых явлений с позиций справедливости, свободы. Важным компонентом правосознания являются представления людей о том, каким право должно или могло бы быть»⁷⁹. По нашему убеждению, привить людям уважение к праву, помочь осознать и принять основные демократические ценности должна государственно-правовая идеология.

И еще об одном, очень важном, моменте правосознания надо упомянуть. И. А. Ильин писал: «...правосознание есть тот орган, без которого нельзя жить правом, вступать в правовые отношения с другими людьми, поддерживая правопорядок, тягаться в правах, творить суд, организовывать частные общества (ученые, акционерные компании, клубы, кооперативы) и публично-правовые организации (законодательные собрания, земства, думы), участвовать в выборах, быть чиновником, президентом, монархом. Это необходимо всегда помнить, с этим необходимо всегда сообразовываться. Правосознание необходимо в общественной и политической жизни как главное орудие. Нельзя предполагать, что оно присуще всем людям изначально и одинаково: его необходимо воспитывать и укреплять в людях с детства. С детства необходимо вселять в людей уверенное, непоколебимое чувство, что они суть духовные существа, что они призваны к самообладанию и самоуправлению, что они призваны к взаимному уважению и доверию»⁸⁰.

В отечественной правовой и психологической литературе существует целый ряд интересных подходов и взглядов на проблему соотношения сознания и поведения, правосознания и поведения в сфере права. Наиболее приемлемой для нас является концепция, суть которой сводится к тому, что до того, как поведение осуществляется, оно формируется в сознании человека, складывается на основе его свойств и особенностей окружающей среды⁸¹. Академик В. Н. Кудрявцев, являющийся автором данной концепции, исходит здесь из четкой детерминированности поведения человека его сознанием.

Также В.Н. Кудрявцев утверждал, что «социальные и мировоззренческие качества личности: ее мировоззрение, политические, нравственные и иные взгляды, навыки и привычки, особенности поведения и характера – формируются на протяжении всей жизни человека, в результате его взаимодействия с окружающей средой. Именно дефекты нравственного формирования личности приводят к появлению и закреплению антиобщественных взглядов, а затем и к совершению преступлений»⁸². Трудность же изучения этого процесса, выявления тех конкретных причин и условий, которые приводят к образованию антиобщественных качеств личности (что, по Кудрявцеву, составляет одну из центральных задач криминалистических исследований и практики борьбы с преступностью), состоит в том, что «нет какого-либо одного фактора, под влиянием которого формируются антиобщественные взгляды. Существуют разнообразные конкретные жизненные обстоятельства, играющие в различных условиях и применительно к различным индивидуумам роль причин неблагоприятного формирования личности. Здесь во всей полноте и сложности проявляется многозначность причинности в криминологии»⁸³.

Выделяется воздействие правосознания на поведение, противоречия между ними, а также обратное воздействие поведения на правосознание, когда оно «выступает как процесс формирования знаний и отношения личности к различным правовым явлениям»⁸⁴.

Роль правосознания, как одного из главных регуляторов юридически значимого поведения людей, отмечалась юристами-исследователями еще со времен П. И. Стучки, который в правовом сознании видел прежде всего средство сознательного регулирования гражданами своего поведения в соответствии с законами⁸⁵. Правовое сознание не просто способствует осознанию гражданином цели юридически значимого поведения, но и «является определенным источником и каналом этого осознания»⁸⁶. По своим регулирующим возможностям с этим видом сознания может конкурировать (об этом мы уже говорили выше) лишь более глубинная форма сознания – нравственное сознание.

Завершая разговор о правосознании, кратко затронем еще один важный аспект: влияние на правосознание вопросов собственности.

Вся история человечества доказывает, что уровень правосознания в обществе неразрывно связан с отношением государства к собственности, а также с тем, насколько действующие в государстве правовые акты согласуются с гарантиями прав человека и основных свобод. От этого баланса зависят и нравственное здоровье общества, и культурный уровень его членов, и, что особенно важно, общественная безопасность. Юристы и политологи в числе первых признаков высокоразвитого гражданского общества называют наличие собственности в распоряжении людей, как базисное условие свободы личности⁸⁷. Вместе с тем гармоничность общественного развития определяется не только экономическими вопросами. Цель развития общества – не деньги, а человек, деньги – лишь средство прогресса (либо регресса, в зависимости от конкретных исторических условий), хотя следует признать, что это conditio sine qua non⁸⁸.

И этот вывод неизбежно приводит к другому, не менее важному: для соблюдения оптимального баланса между духовным и материальным в развитии общества следует решать экономические вопросы с нравственных позиций, каким бы трудным это ни представлялось.

Именно поэтому, на наш взгляд, стремящееся к прогрессу общество должно управляться не столько финансистами, сколько юристами, т.е. специалистами в области человеческих знаний, базирующейся на нравственной платформе, подобно тому, как право любой общественной формации зиждется на моральных нормах.

Следует также отметить, что на смену появившейся в нашей стране в 90-х годах прошлого века идее едва ли не полного самоустранения государства из экономической сферы, ориентации исключительно на рыночные механизмы ее функционирования, пришел более взвешенный и трезвый подход. И политики, и ученые заговорили о необходимости усиления роли государства в регулировании экономической сферы.

Так, А. Д. Керимов с сожалением констатировал, что практически не контролируемый, во многом стихийно протекающий процесс формирования в нашей стране рыночной экономики сопровождался утверждением среди значительной части власть имущих либеральных воззрений и установок, как правило, в крайнем, наиболее радикальном их выражении. Подобные взгляды, по утверждению ученого, в определенной степени пронизывают и официальную государственную идеологию. Между тем они (помимо того, что чужды российскому менталитету) вступают в противоречие с решением задачи по преодолению существующего ныне гигантского разрыва между политической и финансово-политической элитой, с одной стороны, и рядовыми гражданами – с другой. Это происходит главным образом в силу того, что такие идеи, по обоснованному мнению А. Д. Керимова, фактически отрицают социальную справедливость в качестве основополагающего принципа устройства гражданского общества, реализация которого призвана объединить население страны, различные его слои для решения общих задач⁸⁹.

Сказанное позволяет понять, что государство не должно быть пассивным наблюдателем за «абсолютно свободными», то есть не знающими никаких правил и стихийно развивающимися экономическими отношениями, а должно проводить целенаправленную и разумную экономическую политику, направленную на процветание каждого из своих граждан и общество в целом.

Положение о политической и экономической государственной тактике, основанной на нравственных началах, ни в коем случае не следует забывать, распространяя эту тактику на обеспечение национальной безопасности и борьбу с преступностью. Не следует идти тривиальными путями в этой борьбе, ограничиваясь экономическими и социальными мерами для усиления ее эффективности (например, только посредством повышения заработной платы сотрудникам правоохранительных ведомств или совершенствования их профессионального мастерства). Безусловно, и этими мерами можно существенно оздоровить обстановку, но лишь временно. Наряду с этим требуется новая научно обоснованная и соответствующим образом нормативно закрепленная концепция уголовной политики, в широком смысле понимаемой как политика борьбы с правонарушениями различной степени интенсивности, включающая задачи, формы, средства, стратегию и тактику этой борьбы (напомним, в течение длительного времени в нашей стране вообще не существовало такой концепции – первый в истории нашей страны проект Концепции государственно-правовой политики в области борьбы с преступностью был разработан академическими и практическими учреждениями МВД России лишь в 1996 г.).

И если соответствующее финансирование правоохранительных органов относится к тактическим приемам борьбы с правонарушениями в плане осуществления уголовной политики, то, например, стратегическим приемом должно стать дальнейшее совершенствование базовых начал уголовного судопроизводства, сохранение и приумножение высоких стандартов соблюдения прав человека и основных свобод, и в первую очередь тех норм, которые гарантируют защиту прав и свобод человека на государственном уровне, в том числе при отправлении правосудия.

Обычно называют три компонента правового государства: гуманитарно-правовой, затрагивающий права и свободы человека и гражданина, нормативно-правовой – отражающий правовой характер закона, конституционно-правовую природу и основу источников действующего позитивного права, и институционально-правовой – систему разделения и взаимодействия властей, включающую их взаимные сдержки и противовесы⁹⁰.

Поэтому стратегия правовой политики при построении правового государства должна распространиться не только на уголовно-процессуальную сферу, но и на сферу, например, парламентского контроля, то есть высшим этапом стратегии правовой политики может явиться формирование органа, который вышел бы из недр законодательной власти и поднялся над ней, позволив решить основополагающие вопросы национальной безопасности (к вопросу о целях, задачах и структуре такого органа необходимо вернуться ниже, сформулировав понятие уголовной политики).

§ 3. Уголовная политика и ее состав

Несмотря на относительно недавнее (около двухсот лет) существование термина «уголовная политика»,⁹¹ очевидно, что сама она, отражая отношение государства к преступности, появилась одновременно с ними.

Власть, регулируя ту или иную область явлений, задается целью определить, нельзя ли в данной области добиться более плодотворных результатов и что для этого надо сделать, то есть помимо изучения существующего она обрисовывает то, что было бы желательно, и каким путем достигнуть желаемого, улучшить существующее. Это и будет политика права, нуждающаяся для своего успеха в изучении причин, порождающих и изменяющих данную категорию явлений. Сказанное в полной мере относится и к уголовной политике. Власть не может не реагировать на преступность; то, какой власть хочет видеть преступность и каким способом она готова привести преступность в это состояние, и есть уголовная политика государства.

Что же касается одноименной научной дисциплины, то ее история начинается с трактатов просветителей и реформаторов XVIII в. – маркиза Чезаре Беккариа, Вольтера, Шарля Монтескье и др. Их заслуга заключается в осмыслении и развитии отдельных идей уголовно-политического характера, содержавшихся в трудах ученых древности (Платона, Аристотеля, римских юристов и философов, писателей начала христианской эры), в критическом отношении к существовавшим порядкам правосудия, а также в поисках лучшего и должного.

А. Фейербах, которому принадлежит первенство обозначения факта существования уголовной политики и определения ее соотношения с уголовным правом, понимал под уголовной политикой отрасль науки, которая должна дать законодателю указания для лучшей организации дела правосудия. Говоря о потребностях уголовной политики, о необходимости строить планы преобразований с учетом сложившихся условий, Фейербах замечал, что «без познания действительности, без сравнения между собой различных законодательств, без изучения отношений, в которых стоят эти законодательства к условиям времени, климата, нравов и государственного устройства у различных народов, – явится неизбежной чуждая реальной почвы фантастика, а уголовные политики опустятся на степень поверхностных умствователей, односторонних философов, пустых прожектеров»⁹².

Заслуживают самого тщательного изучения труды Бентама – известного ученого, возложившего на науку важнейшие уголовно-политические задачи: изучать преступления и средства борьбы с ними. При этом в ранг преступления должно быть возведено всякое деяние, которому следует воспрепятствовать ввиду вызываемого им или грозящего зла. В широкую уголовно-политическую программу Бентама вошла не только репрессия, но и превенция.

Большое внимание уделял уголовной политике и другой ученый – Бемер, называя ее «прекрасной наукой», служащей делу борьбы с преступностью. На уголовную политику Бемер возложил требование о надлежащей репрессии и предупреждении или, по крайней мере, затруднении преступлений. Кроме того, по мнению Бемера, она должна включать изучение причин и условий преступности, ибо в противном случае «преступления будут до бесконечности умножаться и как бурный поток неудержимо прорываться через плотину закона».⁹³ Без изучения этих условий и без знания опыта прошлого «так называемое уголовное право было бы лишь беспорядочно составленной смесью разумного с неразумным, определений гуманных и определений, возмущающих всякое человеческое чувство»⁹⁴.

О необходимости исследования политиками причин возникновения преступлений говорил также Хенке, поскольку «преступления часто коренятся гораздо менее в нравственной притупленности и порочности преступника, чем в недостатках порядков и учреждений того гражданского общества, членом которого он является». По мысли Хенке, уголовная политика должна удовлетворять сложным и трудно примиримым требованиям: с одной стороны, она должна видеть в преступнике человека и в каждом подозреваемом — возможного невинного, а с другой – должна удовлетворять потребности общества в безопасности от преступных предприятий и в уничтожении неправды.

Нельзя не упомянуть точку зрения Листа – известного мыслителя, много внимания уделявшего вопросам уголовной политики. Лист полагал, что именно уголовная политика должна быть «руководительницей» уголовного законодателя. Опираясь на научное исследование причин преступности и действия, производимого наказанием, она должна давать систематическое развитие принципов для критики действующего законодательства, для указания пути, по которому пойдет реформа уголовных законов, и таким образом способствовать наиболее целесообразной постановке дела борьбы с преступностью. Однако Лист предостерег, что «без точного знания действующего права во всех разветвлениях, без полного обладания законодательной техникой, без строгой узды логически-юридического мышления сама уголовная политика может легко выродиться в поверхностный, без руля носящийся по волнам материализм»⁹⁵.

Суммируя мнения Бентама, Бемера, Фейербаха, Хенке и других известных ученых, можно констатировать, что под уголовной политикой ими понималась ветвь науки о наиболее целесообразной организации законодательства по вопросам борьбы с преступностью с учетом как основ уголовного права, так и состояния культуры, характера, нравов и прочих особенностей конкретного народа. Без уголовной политики, занимающейся изучением политического элемента борьбы с преступностью, не могут обойтись остальные науки криминалистического цикла.

В нашей стране одним из первых специалистов в области уголовной политики стал М. П. Чубинский, которому мы обязаны стройной теорией этой научной дисциплины. Под уголовной политикой он понимал отрасль науки уголовного права, призванную вырабатывать указания для наилучшей постановки в данной стране уголовного правосудия путем и социальных реформ, и создания лучшего уголовного законодательства. Уголовная политика необходима, по его мнению, «как для ответа на насущные вопросы жизни, так и для удовлетворения потребности человеческого ума критически относиться к существующему и желать лучшего»; безграничное же «преклонение перед положительным правом ведет к застою и торжеству рутины»⁹⁶.

Чубинский М.П., характеризуя взаимоотношения науки уголовного права и уголовной политики, отмечал, что имеет место энергичное оспаривание существования политической задачи права. По свидетельству ученого, «и наука уголовного права не избегла общей участи: и в ней политическому и этиологическому элементам еще нужно вести борьбу за существование и добиваться признания их полноправными составными элементами науки уголовного права. А между тем уголовно-политический элемент по существу своему является весьма давним, и лишь сформирование уголовной политики как научной дисциплины относится к новейшему времени»⁹⁷. Тем не менее как представители уголовно-правовой науки не открещивались от «вторжения в науку уголовного права уголовно-политического материала, сила развившихся прогрессивных идей взяла свое; она вызвала ряд крупнейших реформ и заставила криминалистов признать, что они в своей науке обязаны говорить не только о том, что существует, но и о том, что должно существовать»⁹⁸.

В советских научных работах термин «уголовная политика» впервые появился в 1970-х годах. Эти работы⁹⁹ ставили вопрос об уголовной политике как об относительно самостоятельной, специфической и, следовательно, нуждающейся в разработке сфере социальной политики государства.

Необходимо отметить то, что оживление интереса к теории уголовной политики в российской юридической науке почти совпало по времени с аналогичной тенденцией за рубежом. Показательно, что на проходящем в Мадриде в 1970 г. IV конгрессе Международного криминологического общества основное внимание уделялось вопросу о понятии, сущности и содержании уголовной политики государств¹⁰⁰.

Наметившийся переход от аналитического исследования отдельных аспектов борьбы с преступностью к синтезированному их рассмотрению в качестве подсистем единого сложного явления – уголовной политики – явился существенным условием развития временами противоречивого, но набирающего силу процесса создания в государстве необходимой теоретической базы для оптимизации решения проблемы воздействия на преступность в желательном для общества направлении.

Уголовная политика – составная часть государственной политики, отличающаяся от других ее сфер объектом, задачами, методами и средствами.

Объектом, на который в конечном счете призвана воздействовать уголовная политика, является преступность, т.е. «совокупность всех фактически совершенных противоправных деяний, за каждое из которых предусмотрено уголовное наказание, а также массовое негативное социально-правовое явление, обладающее определенными качественными и количественными характеристиками»¹⁰¹.

Воздействие на данный объект уголовная политика осуществляет через деятельность как системы правоохранительных органов, так и других учреждений и организаций, которые участвуют в борьбе с преступностью в рамках и во исполнение своих социальных функций.

В отличие от многих других сфер управления уголовная политика ставит своей задачей не укрепление и развитие объекта управления, а наоборот – его сокращение и ослабление, чем способствует решению общесоциальной задачи: ограничению, а в перспективе и вытеснению преступности из жизни общества.

По всей видимости, полная победа над преступностью практически невозможна; это лишь мечта, идеал, отражающий извечное желание людей, чтобы Добро побеждало Зло. Равно как от врачей человечество ждет избавления от всех болезней, так и от специалистов в области уголовной политики оно стремится получить рецепт вытеснения такого социального зла, как преступность.

В реальной жизни идея полной победы над преступностью выглядит утопично. Так, профессором В. З. Лукашевичем было отмечено, что «в условиях рыночной экономики в нашей стране даже высокий уровень работы правоохранительных органов, осуществляющих свою деятельность с участием общественности, не может привести к ликвидации преступности и полному ее искоренению. Об этом убедительно свидетельствует уголовная статистика всех государств мира, базирующихся на рыночной экономике. Причем высокий жизненный уровень населения в развитых экономически государствах отнюдь не приводит к существенному сокращению преступности»¹⁰². Тем не менее, исторический опыт, в том числе нашей страны, говорит о принципиальной возможности добиваться существенного сокращения уровня преступности.

Вместе с тем уголовная политика должна, не ограничиваясь рамками борьбы с преступностью, взять на себя и более широкую задачу указания на все то, что связано с усовершенствованием уголовного законодательства и наилучшей постановкой уголовного правосудия и исполнения наказания. Например, уголовная политика не может оставить без внимания такие вопросы, как разграничение преступного от неприступного, определение сравнительной тяжести преступных деяний, провозглашение допустимости или недопустимости «внесудебной репрессии» и т.д. Таких примеров множество, все подобные вопросы нуждаются в научно обоснованном решении и затрагивают существенные интересы общества, отражаются на правосудии и определяют качественную степень его организации, но не все они относятся непосредственно к делу борьбы с преступностью.

К определению содержания уголовной политики в юридической науке существует несколько подходов. Первый из них был сформулирован А. А. Герцензоном, по мнению которого уголовная политика «реализуется в процессе применения на практике как специальных мер (криминалистических, уголовно-правовых, уголовно-процессуальных, исправительно-трудовых, криминологических), так и мер чисто социального характера (экономических, идеологических, медицинских и т.д.)»¹⁰³.

Иной подход был предложен Н. А. Стручковым, который ограничил уголовную политику осуществлением мер, специально направленных на борьбу с преступностью. Н. А. Стручков исключил из уголовной политики меры по повышению материальной обеспеченности, культурного уровня и правосознания граждан, поскольку, по его мнению, такие меры хотя объективно и устраняют причины преступности и в этом смысле направлены на борьбу с нею, но в основном имеют иное социальное назначение¹⁰⁴.

Автор третьего подхода к содержанию уголовной политики – Н. И. Загородников, акцентирует внимание на трех ее сторонах. Первая из них – «выработанная линия борьбы с преступностью средствами уголовного наказания и другими мерами государственного принуждения и общественного воздействия, воплощенная в общие принципы, на которых эта линия базируется»¹⁰⁵. Вторая сторона, считает Н. И. Загородников, – это «конкретная деятельность государства, его органов, должностных лиц и общественных организаций, состоящая в проведении в жизнь выработанной линии, выражающаяся в издании уголовных и других законов в области борьбы с преступностью, применении этих законов к конкретным социальным конфликтам и разрешении их на основе действующего уголовного, уголовно-процессуального, исправительно-трудового и административного законодательства»¹⁰⁶. И, наконец, третья характерная черта (или сторона) содержания уголовной политики – «это научное осмысление стратегии борьбы с преступностью, мер по ее реализации, изучение практики реализации уголовной политики, выработка рекомендаций по улучшению структуры и деятельности органов государства, должностных лиц и общественных организаций в области борьбы с преступностью»¹⁰⁷.

Представляется, что последний из числа указанных подходов в обобщенном виде охватывает все направления уголовной политики. Характерным его недостатком является то, что автор не проводит четкой грани между самой уголовной политикой и средствами ее реализации.

С учетом изложенного, заслуживает внимания определение уголовной политики, предложенное Н. А. Беляевым. По его мнению, уголовная политика представляет собой «основанное на объективных законах развития общества направление деятельности государственных и общественных органов по охране интересов граждан от преступных посягательств, путем применения наказания или заменяющих наказание мер административного или общественного воздействия к лицам, их совершившим, а также путем предупреждения преступлений при помощи угрозы применения наказания»¹⁰⁸.

Наконец, нельзя не вспомнить еще одно определение уголовной политики, данное С. С. Босхоловым. На его взгляд, под уголовной политикой следует понимать: 1) государственную политику (доктрину) борьбы с преступностью, выраженную в соответствующих директивных актах (законах, указах Президента, постановлениях Правительства); 2) научную теорию и синтез соответствующих политических, социологических и правовых знаний; 3) особый вид социальной деятельности, направленной на активное, наступательное противодействие преступности и другим правонарушениям¹⁰⁹.

Заметим, что в научной литературе сформулированы и иные подходы к пониманию уголовной политики и имеется множество других ее определений. В связи с этим Г. М. Миньковский заострил внимание на том, что «как бы ни именовались направления деятельности государства и общества, связанные с борьбой с преступностью, – уголовной политикой или политикой борьбы с преступностью, – речь идет о важнейшей составной части внутренней политики, обеспечивающей эффективное функционирование экономической, идеологической и социальной политики»¹¹⁰.

Вместе с тем еще раз подчеркнем, что уголовная политика показывает отношение государственной власти к преступности. То, что власть считает преступным, какими методами и средствами она готова с этим бороться, какие гарантии могут быть предоставлены гражданам от необоснованного обвинения и осуждения, каким власть видит наказание за преступление, что делается для предупреждения преступлений, наконец, действительно ли власть желает бороться с тем злом, которое она публично злом объявляет, – все это находит отражение в уголовной политике государства.

Здесь не лишним будет заметить, что прежде всего власть должна четко ответить на вопрос, какие деяния в государстве признаются преступлением. Вопрос о наиболее правильной организации уголовного процесса возникает позднее, так как без преступления не может быть и процесса его расследования. Поэтому проведение четкой демаркационной линии между преступным и непреступным – важнейший и исходный вопрос уголовной политики. Решение его в отдельных случаях в ту или другую сторону сопряжено с серьезными последствиями для общества и его отдельных членов, какой бы области мы не коснулись. В этой связи напомним, что еще просвещенные умы XVIII в. различали преступления, которые всегда представляются истинными, «естественными», и такие, которые являются преступлениями только данного места и времени¹¹¹ (так, лишь недавно декриминализированная в нашей стране спекуляция расценивается в капиталистическом обществе как тривиальная торговая операция – извлечение прибыли в результате скупки и перепродажи имущества).

Однако, как ни существенны правильное построение и строгое соблюдение уголовного законодательства, не менее важными являются создание оптимальной системы правосудия в стране, содержание и практика применения процессуальных законов. Именно они, как справедливо заметили В. Н. Кудрявцев и А. И. Трусов, «предопределяют, кто попадет в «машину» уголовной… юстиции и какова в конечном счете будет его судьба»¹¹².

Теперь посмотрим, насколько уголовная политика может влиять на уголовно-процессуальное законодательство и на практику его применения.

Уголовный процесс как правоприменительная деятельность государственных органов по реализации уголовной ответственности, не может быть оторван от уголовной политики конкретного исторического периода, о чем свидетельствует весь опыт развития человечества.

Политика государства, прежде всего уголовная, оказывает на уголовный процесс колоссальное влияние. История уголовного процесса нашего государства только за последние полтора – два столетия убедительно демонстрирует, например, как под влиянием уголовной политики трансформируется правовая культура российского общества и положение личности в уголовном процессе.

Уголовный процесс России неоднократно подвергался реформированию, знаменовавшему каждый этап изменения общественно-политических отношений, и в нем, как в зеркале, отражалась политическая ситуация в стране. И одновременно уголовный процесс того или иного исторического периода использовался властью как инструмент решения политических проблем. Достаточно вспомнить Декреты о суде № 1 и № 2, сломавшие старые суды и предписавшие исполнителям законов руководствоваться не правом, а «революционной совестью и правосознанием»; затем — введение упрощенного порядка предварительного следствия и судебного разбирательства по делам «врагов народа» и т.д. (подробнее вопросы истории уголовного процесса будут рассмотрены в гл. II).

В свете изложенного становится очевидной важность правильной и продуманной уголовной политики государства. Рассмотрим ее подробнее.

Некоторые авторы представляют уголовную политику в качестве системы. Основанием для этого они считают следующие свойства уголовной политики:

1. сложность, т.е. наличие нескольких составных частей (подсистем) и элементов;

2. структурность, т.е. существование, несмотря на разнообразие и изменчивость элементов, устойчивого, сохраняющегося набора основных составных частей;

3. упорядоченность (организованность), т.е. наличие связей и зависимостей между составными частями уголовной политики, а также между этими частями и уголовной политикой как целостным единством;

4. замкнутость, т.е. автономность, определенная обособленность уголовной политики от других видов социальной политики¹¹³.

Представление об уголовной политике как о сложной системе, имеющей определенное внутреннее устройство (структуру), отражает реальное положение вещей, устраняет одноплановость и обеспечивает многосторонность научного исследования этой сферы государственной политики.

Обращаясь к анализу структуры и внутрисистемной характеристике уголовной политики, необходимо выделить пять основных ее элементов: уголовно-правовая политика, уголовно-процессуальная политика, уголовно-розыскная политика, уголовно-предупредительная политика и уголовно-исполнительная политика. В дополнение к этим пяти назовем и шестой элемент, словно пронизывающий предыдущие, – это уголовно-организационная политика. При этом термины «уголовно-правовая», «уголовно-процессуальная», «уголовно-розыскная», «уголовно-предупредительная», «уголовно-исполнительная» и «уголовно-организационная» имеют право на самостоятельное существование и могут использоваться для обозначения составных частей единой уголовной политики государства.

С. В. Бородин, формулируя свое мнение по данной проблематике, говорил о правомерности употребления таких понятий, как уголовно-правовая политика, уголовно-процессуальная политика, судебная политика, исправительно-трудовая политика. Вместе с тем он подчеркивал, что это «лишь составные части уголовной политики, поскольку предмет каждой из них входит как неразрывная часть в предмет уголовной политики»¹¹⁴.

Тезис о самостоятельности уголовно-правовой, уголовно-процессуальной, уголовно-розыскной и уголовно-исполнительной политики в значительной мере основывается на факте существования четырех самостоятельных отраслей законодательства: уголовного, уголовно-процессуального, оперативно-розыскного и уголовно-исполнительного. Действительно, в силу специфики правового регулирования они имеют вполне самостоятельный характер. Прослеживается необходимость обозначения пятого и шестого элементов – уголовно-предупредительной политики и уголовно-организационной политики, не сводимых ни к одному из других четырех элементов по отдельности, ни к их совокупности. Однако это ни в какой мере не опровергает тезис о единстве уголовной политики, так как в результате оказываются урегулированными общественные отношения в одной области жизни нашего общества — в области борьбы с преступностью. И при научном анализе уголовной политики не следует ограничивать исследование рамками одной из ее составных частей. Необходимо комплексное изучение как отдельных элементов уголовной политики, имеющих и общие, и особенные, присущие только им черты, так и уголовной политики в целом.

Надо отметить, что вопрос о конкретных элементах уголовной политики является дискуссионным.

Например, Н. И. Загородников в рамках единой уголовной политики различает уголовную политику в узком смысле слова, судебную и исправительно-трудовую политику. Он отмечает, что «уголовная политика в узком смысле слова или уголовно-правовая политика предполагает закрепление в нормах уголовного права общих начал уголовной ответственности, ответственность за конкретные преступления в целях борьбы с преступностью и начала предупреждения преступлений. Судебная политика… направляет законотворческую деятельность, определяющую структуру и формы работы органов розыска, дознания, следствия и суда, а также практическую деятельность этих органов и общественных организаций по борьбе с преступностью и предупреждению преступлений. Исправительно-трудовая (или уголовно-исполнительная) политика направляет законотворческую деятельность и практическую работу соответствующих органов государства и общественности по применению наказания»¹¹⁵.

Представленную классификацию элементов уголовной политики нельзя признать вполне удачной. Во-первых, вряд ли следует широко вводить в оборот термины «уголовная политика в узком смысле слова» и «уголовная политика в широком смысле слова», так как наличие этих двух терминов внесет путаницу в понимание содержания уголовной политики.

Во-вторых, вряд ли целесообразно заменять понятием «уголовная политика в узком смысле слова» категорию «уголовно-правовая политика», поскольку последняя более четко отражает специфику этого элемента уголовной политики государства.

В-третьих, вызывает возражения разъяснение понятия «судебная политика». Сам автор отмечает, что этот подвид уголовной политики направляет законотворческую деятельность, определяющую структуру и формы работы органов розыска, дознания, следствия и суда. Совершенно очевидно, что судебная политика имеет несколько иное содержание, а здесь, скорее всего, идет речь об уголовно-процессуальной политике и уголовно-розыскной политике. При этом две последние нельзя смешивать в силу серьезных различий в принципах, задачах, формах, методах уголовно-процессуальной и оперативно-розыскной деятельности.

Несколько иную классификацию элементов уголовной политики предлагает И. А. Исмаилов «...в настоящее время могут быть выделены три основных элемента (подсистемы) уголовной политики: предупредительная политика, уголовно-правовая (или уголовно-судебная) политика и исправительно-трудовая политика»¹¹⁶.

Это предложение заслуживает внимания, однако неясным остается соотношение предупредительной и уголовно-судебной политики. Во-первых, уголовно-судебная политика при любом ее понимании выполняет и предупредительную функцию. Во-вторых, если под уголовно-судебной политикой понимать только деятельность судов по применению норм права, то выходит, что деятельность государственных органов и общественных организаций по выработке основных направлений борьбы с преступностью, принципов декриминализации поведения людей, общих положений уголовного права и т.д., относится к предупредительной политике. Очевидно, что это не так. Н. А. Беляев справедливо заметил, что «сводить решение этих вопросов только к необходимости выполнения задачи предупреждения преступлений — значит существенно заузить значение правильного теоретического и практического разрешения очень важных проблем уголовного права»¹¹⁷.

Исходя из вышеизложенного, можно утверждать, что существует единая уголовная политика — политика в области борьбы с преступностью при помощи уголовного наказания, отражающая отношение власти к преступности, и шесть ее составных частей: уголовно-правовая, уголовно-процессуальная, уголовно-розыскная, уголовно-предупредительная, уголовно-исполнительная и уголовно-организационная политика.

При этом уголовно-правовая политика представляет собой направление деятельности правотворческих и правоприменительных органов государственной власти по выработке общих положений уголовного законодательства, установлению круга преступных деяний и системы наказаний, разработке санкций в конкретных составах преступлений и избранию справедливых и целесообразных мер воздействия в отношении лиц, признанных виновными в совершении преступлений.

Уголовно-процессуальная политика — это направление деятельности правотворческих и правоприменительных органов по выработке и применению форм реализации норм уголовного права на всех этапах осуществления уголовного судопроизводства. Уголовно-процессуальная политика – это воля власти по отношению к расследованию преступлений и судебному рассмотрению уголовных дел.

Уголовно-розыскную политику можно определить как направление деятельности правотворческих и правоприменительных органов по выработке и применению форм раскрытия преступлений и розыска лиц, их совершивших, посредством оперативно-розыскной деятельности.

Уголовно-предупредительная политика – это направление деятельности правотворческих и правоприменительных органов по выработке и применению форм профилактики преступлений.

Уголовно-исполнительная политика — это направление деятельности правотворческих и правоприменительных органов по практическому исполнению мер уголовного наказания по отношению к лицам, виновным в совершении преступлений.

Наконец, уголовно-организационная политика – это направление деятельности правотворческих и правоприменительных органов по организационному (научному, статистическому) и ресурсному (кадровому, материально-техническому) обеспечению пяти остальных элементов уголовной политики. Подчеркнем, что этот элемент уголовной политики крайне важен, он словно пронизывает, соединяет в единое целое другие элементы. Сюда входит все, что касается кадровых вопросов: образования и воспитанию юристов в сфере уголовной юстиции, обеспечения их деятельности (в том числе достойная зарплата). Это и научная экспертиза законопроектов, и мониторинг практики применения законодательства. И многое другое.

В России сегодня следует развивать системную науку — криминоведение, объединяющее уголовное право и процесс, криминологию и криминалистику, уголовно-судебную экспертизу, оперативно-разыскную теорию, историю борьбы с преступностью и т. д. Власть должна учитывать предложения ученых при совершенствовании законодательства, а самих ученых нужно приглашать к обсуждению законопроектов.

Теперь остановимся подробнее на вопросе взаимодействия двух элементов уголовной политики — уголовно-правовой и уголовно-процессуальной политики.

На наш взгляд, уголовно-правовой элемент имеет особое значение по отношению к другим элементам уголовной политики. И это естественно, так как именно уголовно-правовая политика и уголовное право как средство ее реализации устанавливают круг общественно-опасных деяний, за совершение которых может быть назначено наказание, систему и виды наказаний, порядок их назначения.

Уголовно-процессуальная политика и уголовно-процессуальное право вырабатывают форму, в какой осуществляется расследование уголовного дела, изобличение виновного, рассмотрение дела в суде и избрание меры наказания. Существование уголовно-процессуальной политики без уголовно-правовой невозможно, так как форма без содержания существовать не может. Вместе с тем нельзя недооценивать уголовно-процессуальную политику, поскольку она вырабатывает формы реализации уголовно-правовой политики. Очевидно, что не может быть и бессодержательной формы, и бесформенного содержания.

Значение уголовно-процессуального элемента уголовной политики ни в коем случае нельзя недооценивать. Вспомним эмблему советских правоохранительных органов – щит и меч. На наш взгляд, такая эмблема подойдет и для уголовной политики. При этом уголовно-правовая, уголовно-розыскная и уголовно-исполнительная политика больше ассоциируются с мечом, тогда как уголовно-процессуальная и уголовно-предупредительная – со щитом.

Уголовно-процессуальная политика и уголовный процесс – это щит гражданина от необоснованного подозрения, обвинения и наказания. Задача уголовного процесса – отделить виновного от невиновного, защитить человека, непричастного к совершению преступления, а причастного – отдать под меч уголовного права. Поэтому в юридических кругах говорят, что Уголовный кодекс пишется для преступника, а Уголовно-процессуальный – для честного человека.

Обсуждая вопрос взаимодействия уголовно-правовой и уголовно-процессуальной политики, важно, на наш взгляд, проследить этот процесс с позиций более общего характера, наблюдая такое взаимодействие не по конкретным схемам, формам, а прослеживая их отношения как связь двух целостных, в известной степени самостоятельных образований.

При исследовании природы, истории или духовной деятельности человечества мы видим «картины бесконечного сплетения связей и взаимодействий». Доступный нам реальный мир образует «великий ход развития», происходящий в форме взаимодействия. В отношениях к другим вещам обнаруживаются свойства данной конкретной вещи¹¹⁸.

Универсальная связь явлений есть принцип, всеобщий закон движения материи. Его изучение необходимо для выработки мировоззренческих, общефилософских представлений, а анализ конкретных связей служит основой научного исследования закономерностей существования отдельных форм и видов материи¹¹⁹.

Однако, нельзя ограничиваться только изучением взаимодействия явлений. Для познания их сущности необходим целостный, всесторонний анализ функций, места, роли каждого явления.

Интерес к проблеме «отношение», «связь» всегда существовал как в философских исследованиях, так и в работах по другим наукам. Это особенно характерно для трудов по системно-структурному анализу и теории систем. В том и в другом случае категории «отношение», «связь» являются одними из основных¹²⁰. В контексте настоящего исследования они требуют уточнения.

Понятия «отношение», «связь», «взаимодействие», «причинно-следственная зависимость», «функциональная зависимость» далеко не однозначны. Они различны как по своему содержанию, так и по тем реальным связям, которые они отражают.

Наиболее общее из них – «отношение», под которым чаще всего понимается совместная определенность нескольких объектов (членов отношения)¹²¹, «взаимное определение вещей»¹²² или «то, что образует вещь из данных элементов»¹²³. Сложность изучения отношения заключается в том, что оно в своем, так сказать, чистом виде (отдельно от членов отношения) не познается органами чувств. Когда «отношение» вычленяют из соотносимых явлений, отвлекаются от всего содержания других категориальных определений и представляют его как самостоятельную категорию, то это понятие «становится самой скудной и бесплодной абстракцией»¹²⁴.

«Связь» – это вид «отношения». Она определяется как отношение зависимости, при котором изменение одного из взаимосвязанных явлений предполагает изменение другого¹²⁵. Например, принятие в 1996 г. Уголовного кодекса РФ неизбежно повлекло за собой необходимость в трансформации действующего уголовно-процессуального законодательства (показательно, что в 2001 г. состоялось принятие нового Уголовно-процессуального кодекса РФ).

Понятие «связь», конечно, очень близко к понятию «отношение», однако они не вполне синонимичны. Отношение не сводится к связи, хотя и предполагает ее. Оно охватывает помимо связи между реальными явлениями их раздельность, изолированность, отграничение, известную независимость друг от друга. Взаимоотношение, в отличие от взаимосвязи, не предполагает, что изменение одной вещи влечет определенное изменение другой вещи¹²⁶.

Особый вид взаимосвязи представляет собой «взаимодействие», которое выражает более глубокие отношения. Не всякая связь и, естественно, не всякое отношение может выступать как взаимодействие. Понятие взаимодействия уже понятия связи, оно менее общее. Определенному типу взаимосвязи соответствует свой тип взаимодействия. При этом оба явления выступают и как активные, и как пассивные. Его главная черта – взаимные изменения явлений, которые не пассивно соотносятся между собой, а воздействуют друг на друга¹²⁷.

Однако, чтобы познать суть вещей и их отношений, нельзя ограничиваться только этими понятиями, необходимо еще раскрытие причинно-следственных связей, т.е. таких связей, когда одно явление порождает, производит другое.

Понятие причинной связи, в известном смысле выражающее односторонность воздействия, дополняет понятие взаимодействия. Некоторые ученые четко отграничивают причинные отношения от взаимодействия, отмечая при этом то обстоятельство, что во взаимодействии соотносятся непосредственно данные, уже существующие явления¹²⁸; сам факт существования любого из них не зависит от факта существования другого. В причинности же существование одного явления определяется другим явлением. Однако в научной литературе есть и более гибкое решение проблемы, которое отрицает резкое противопоставление взаимодействия и причинности (детерминации)¹²⁹.

Взаимодействие выражает единство встречных детерминаций, односторонних воздействий друг на друга соотносящихся явлений, которые при взаимном детерминировании сливаются во взаимодействии. Причинность может существовать только при наличии взаимодействия между системами или элементами отдельной системы. Связь причины и следствия можно определить как взаимодействие, если следствие сосуществует с причиной, действует на нее, и между ними в ходе этой связи нет опосредующих факторов¹³⁰.

Естественно, что в реальном мире нет абстрактных, непосредственно данных взаимодействий только двух явлений, особенно в социально-политической или политико-правовой сферах действительности, где все реальные взаимодействия, как и причинно-следственные связи, опосредованы множеством сопутствующих факторов, играющих, в частности, роль условий. Порой связь воздействующих на следствие причин и условий настолько тесна, что их нельзя расчленить, не исказив саму причинность. Здесь можно говорить о нерасчленимой причине-взаимодействии, о системной причине¹³¹.

Столь подробное рассмотрение уровней и форм взаимоотношений в общефилософском плане может показаться на первый взгляд излишним и натянутым, однако без него анализ соотношения уголовно-правовой и уголовно-процессуальной политики, как в России, так и в других государствах был бы весьма затруднен.

Какой же тип связи характерен для этих двух элементов уголовной политики? Автору представляется, что здесь точнее всего будет говорить о взаимодействии, а не об отношении, которое выражает ту или иную степень определяемости явлений друг другом, не о связи, констатирующей только зависимость одной вещи от другой, соответствие изменений одного объекта изменениям другого. Не будет, конечно, ошибки, если при этом пользоваться понятиями «отношение» или «связь», но в силу своей большей общности и абстрактности, чем понятие «взаимодействие», они менее адекватно и менее приближенно отражают реальную зависимость между уголовно-правовой и уголовно-процессуальной политикой, между уголовными правоотношениями и правоотношениями уголовно-процессуальными.

П. С. Элькинд отмечала: «Уголовно-процессуальные отношения находятся в неразрывной связи с отношениями уголовно-правовыми... процессуальные отношения, будучи вторичными по отношению к материально-правовым отношениям, являются как бы удвоенной формой общественных отношений, ибо представляют собой форму (разумеется, содержательную) материально-правовых отношений, которые в свою очередь являются формой других (производственных, политических и т.д.) отношений». И далее: «В той мере, в какой «процесс есть только форма жизни закона», уголовно-процессуальные отношения возникают и развиваются в связи с уголовно-правовыми и по поводу уголовно-правовых, которые, в свою очередь, могут быть реализованы только через отношения уголовно-процессуальные»¹³².

Остановимся на вопросе о связи уголовно-правовых и уголовно-процессуальных отношений подробнее. Почти все авторы, занимающиеся в той или иной мере проблемой уголовно-правовых или уголовно-процессуальных отношений и рассматривавшие вопрос о такой связи, едины в признании первичности уголовно-правовых отношений и производности уголовно-процессуальных. Однако это не значит, что при отсутствии уголовно-правовых отношений уголовный процесс всегда теряет смысл. Не говоря уже о том, что задачей процесса является установление не только события, состава преступления, но и их отсутствия, в ряде случаев уголовный процесс возникает, когда нет уголовно-правовых отношений (например, при возбуждении производства о применении принудительных мер медицинского характера).

Производность процессуальных отношений от материальных не означает, что они возникают непосредственно в результате преступления. Юридическим фактом, влекущим возникновение уголовно- процессуальных отношений, является наличие повода для возбуждения уголовного дела (тот или иной вид информации о совершенном или готовящемся преступлении). В связи с этим деятельность компетентных органов по установлению оснований к возбуждению уголовного дела уже подчиняется процессуальному порядку. Однако это мнение разделяют не все, полагая, что уголовное судопроизводство, процессуальные отношения начинаются лишь с момента принятия решения о возбуждении уголовного дела, а предшествующая деятельность не является процессуальной.

Можно выделить несколько основных характеристик и особенностей уголовно-процессуальных отношений. К их числу предлагаем отнести:

1. существование общественных отношений, складывающихся в сфере урегулированного правом уголовного судопроизводства, в форме правоотношений;

2. государственно-властный характер этих отношений, которые в большинстве случаев складываются независимо от воли вступающих в эти отношения субъектов, в силу требований закона;

3. неразрывную связь уголовно-процессуальных отношений с отношениями уголовно-правовыми;

4. связь уголовно-процессуальных отношений с уголовно-процессуальной деятельностью, т.е. с системой урегулированных правом действий участников процесса;

5. специфический круг субъектов уголовно-процессуальных отношений. При сходстве основных позиций по поводу процессуальных отношений имеется ряд различий при определении их значения в механизме правового регулирования.

Так, представляется возможным считать правоотношения одновременно и способом реализации правовых норм, и результатом правового регулирования. Одновременно можно рассматривать уголовно-процессуальные отношения как правовую форму деятельности органов следствия, прокуратуры и суда, осуществляющих возложенные на них задачи, а саму эту деятельность – в качестве содержания уголовно-процессуальных отношений.

Несмотря на то, что, казалось бы, положения, характеризующие сущность и значение процессуальных отраслей права в механизме правового регулирования, тщательно разработаны¹³³, проблема разграничения отраслей на материальные и процессуальные представляется далеко не исчерпанной. Следует констатировать, что в настоящее время существуют лишь самые общие критерии разграничения материальных и процессуальных отраслей права.

С. С. Алексеев, характеризуя части всей системы права, отмечает наличие трех звеньев: 1) основополагающего звена – государственного права, 2) материальных отраслей, регулирующих поведение участников правовых отношений вне связи с «формированием или деятельностью суверенной государственной власти» («рабочий механизм» правового регулирования) и 3) процессуальных отраслей – уголовно-процессуального, гражданско-процессуального права, которые являются своеобразной «надстройкой» над материальными отраслями. При этом, по мнению С. С. Алексеева, не каждой отрасли материального права соответствует особая процессуальная отрасль.¹³⁴

В дальнейших работах С. С. Алексеев определяет процессуальные отрасли как своеобразное продолжение соответствующих материальных отраслей, «надстройку» над ними, объединяя их с материальными отраслями общей категорией фундаментальных, профилирующих отраслей. К таким отраслям С. С. Алексеев относит государственное, административное, уголовное право, процессуальные отрасли.¹³⁵

В целом указанные предложения являются, на наш взгляд, правильными, но нуждаются в дальнейшей конкретизации. Так, необходимо, прежде всего, определить соотношение материального и процессуального компонентов в структуре права как единого целого. Представляется при этом, что материальное и процессуальное право – неразрывно связанные элементы, разделение которых в значительной мере носит условный характер.

Необходимым признаком права как социального явления всегда признается возможность принудительного осуществления установленных правил поведения, норм права. Это значит, что любая норма любой отрасли права нуждается в специальном механизме принудительного осуществления. Структура и порядок деятельности такого механизма и представляет собой «процессуальную» часть всей структуры права. При этом вряд ли правильно ограничивать ее изучение лишь уже сложившимися процессуальными отраслями права.

Вопрос заключается только в разработанности структуры и порядка деятельности процессуального механизма. При этом ряд общих отраслей права не имеет такого механизма, пользуясь «услугами» уже имеющегося в наличии. Так, гражданский процесс в настоящее время не только «обслуживает» гражданское материальное право, но и обеспечивает в необходимых случаях принудительное осуществление требований трудового, семейного и других отраслей права. Это не значит, что соответствующие отрасли права полностью лишены собственного процессуального механизма. Существует, например, особый порядок разрешения вопроса о реализации административно-правовых отношений. Государственное право также предусматривает способы разрешения спорных проблем взаимоотношений органов государственной власти.

Следовательно, проблема выделения специальных, чисто процессуальных отраслей носит в основном количественный характер, определяясь в своем разрешении наличием уже разработанного механизма реализации или наличием достаточных предпосылок для создания такого собственного механизма. Существующие же в настоящее время отрасли процесса по своей природе универсальны, т.е. «обслуживают» по мере возможности всю систему права. Как отмечалось, гражданский процесс обеспечивает нужды трудового, семейного и ряда других отраслей права. Даже такая специализированная отрасль права, как уголовный процесс, не только руководствуется требованиями всей системы права, но при определенных условиях и прямо обеспечивает надлежащую реализацию гражданско-правовых отношений. Примером может служить институт гражданского иска в уголовном процессе.

Материальные отношения по своей природе ближе к объективным производственным отношениям, являясь инструментом их непосредственного регулирования, в силу чего их обычно и называют «регулятивными». Процессуальные же отношения имеют своей задачей «обслуживание» регулятивных, материальных отношений, возникая и развиваясь именно в связи с наличием соответствующих материальных отношений. Характерной чертой материальных отношений является то, что в процессе правоприменительной деятельности они не реализуются сами по себе, требуя в ходе реализации специального правоприменительного процесса.

Сказанное в полной мере относится к соотношению уголовного материального и процессуального права. Порядок деятельности государственных органов, характер прав и обязанностей участников процесса, виды процессуальных гарантий, характер применяемых в процессе мер принуждения в значительной мере определяются характером материально-правовых отношений.¹³⁶ Разработка и исследование проблем уголовно-процессуальной деятельности немыслимы в отрыве от материального уголовного права и его науки.

Теперь можно подвести определенный итог вышеизложенному. Современными учеными под уголовной политикой понимается государственная политика обеспечения общественной безопасности, стратегия и тактика деятельности государства в области воздействия на преступность¹³⁷. К концу 1990-х – началу 2000-х годов стала очевидной необходимость в законодательной базе, отвечающей критериям режима законности правового государства и учитывающей нормотворческий и правоприменительный опыт иностранных государств.

Между тем на протяжении длительного времени российские законодатели не могли сконцентрироваться на процессе создания хотя бы предпосылок – правовых и организационных – формирования уголовной политики. Однако следует учитывать, что в этом была не столько вина, сколько беда государственной власти. Кризис российской государственности конца 1990-х годов, означавший снижение доверия и уважения к власти и влекущий разрушение нравственных начал в обществе, ущербность правосознания не только рядовых граждан, но и государственных служащих, высших должностных лиц, означал в то же время и невозможность формирования любой политики без некоторого периода стабилизации общественных отношений. Это в первую очередь касалось уголовной политики, реализация которой зависит от уровня правосознания членов общества. А, как известно, уровень правосознания в обществе неразрывно связан с уровнем правопорядка как залога стабильности государства, ибо правопорядок основан на соблюдении не только буквы, но и духа закона. Поэтому развитие уголовной политики стоит в зависимости от повышения уровня правосознания общества, который, в свою очередь, зависит от правовой пропаганды, государственно-правовой идеологии.

Апеллирование к уровню правосознания в данном контексте не случайно: необходимым условием функционирования правового государства является разделение властей на законодательную, исполнительную и судебную. А все эти ветви власти могут отвечать требованиям порядка и демократии только в том случае, если и законодатели, и исполнители законов обладают достаточно высоким уровнем правовой культуры и правосознания.

Не только создание качественно новой системы права, но и просто модернизация законодательства требуют соблюдения основных принципов нормотворчества: простоты, ясности, последовательности, единства законодательства и пр., сформулированных более столетия назад. Здесь будет уместным такой пример: принятие в 1993 г. новой Конституции РФ, содержащей помимо прочих норм уголовно-процессуальные нормы, с неизбежностью повлекло серьезную модернизацию всего уголовно-процессуального законодательства, выразившуюся в появлении в 2001 г. УПК России.

Обсуждая вопрос модернизации законодательства, не стоит забывать рекомендацию, данную одним из основоположников и классической школы криминологии, и уголовной политики Чезаре Беккариа. Эта рекомендация, несомненно, относящаяся к области уголовной политики, увидела свет в его книге «О преступлениях и наказаниях», опубликованной в Милане в 1764 г., но не утратила своей актуальности и сейчас. «Хотите вы предупреждать преступления? – спрашивает маркиз Беккариа. – Сделайте так, чтобы свобода шла рука об руку со знанием», – и обосновывает это предложение тем, что человек образованный умеет сравнивать предметы, рассматривать их с различных точек зрения и изменять свои чувства в соответствии с чувствами других, потому что он видит в себе подобных те же желания и отвращения, какие волнуют и его собственное сердце¹³⁸.

Все сказанное в полной мере относится к формированию уголовной политики, составными частями которой, как было отмечено выше, являются уголовно-правовая, уголовно-процессуальная, уголовно-розыскная, уголовно-предупредительная, уголовно-исполнительная и уголовно-организационная политика. И все эти направления уголовной политики не должны идти вразрез с требованиями демократии, государственности, а также уважения к правам личности и гуманизации уголовно-процессуального законодательства и практики его применения. Такая гуманизация должна соседствовать с реальным утверждением судебной власти, повышением авторитета и укреплением положения следственных органов и органов надзора за законностью, ростом уровня правовой защищенности личности. И уголовная политика, определяющая все вышеназванные качества уголовного процесса в правовом государстве, ни в коей мере не должна абстрагироваться от системы общечеловеческих ценностей. «Законы о судопроизводстве уголовном, – писал А. Ф. Кони, посвятивший ряд работ нравственным началам в уголовном процессе, – помимо своего значения, как ряда действующих правил об отправлении уголовного правосудия, имеют значение историческое, политическое и этическое. Историческое – в смысле показателя путей и степени развития народа к восприятию господствующих форм и обрядов уголовного процесса и усвоению себе связанных с ними учреждений; политическое – в смысле обеспечения личных прав и свобод и степени ограничения самовластия органов правосудия и произвола в способах отправления последнего; этическое – в смысле развития правосознания народа и проникновения в процессуальные правила нравственных начал»¹³⁹.

§ 4. Философия преступности

Теперь, когда мы установили, что уголовная политика – это отношение власти к преступности, самое время уделить внимание этому опасному социальному явлению, его философскому исследованию.

Переход России в 90-х годах XX столетия от авторитаризма к демократии породил комплекс не только сугубо прикладных проблем, обусловленных необходимостью реформирования государства и общества, но и целый блок проблем теоретических, связанных с попытками осмысления и понимания происходящих перемен, выработки обоснованных управленческих решений.

Коренная перестройка всей правовой системы российского государства породила интерес специалистов к проблеме философии права как к некой метанауке, способной не только более адекватно объяснить сущность самого феномена «право», но и разработать ключевые направления реформирования российской системы права. По прошествии уже ряда лет осуществляемых реформ стало очевидно, что прямая рецепция зарубежных моделей вряд ли приемлема для России в силу специфики ее социально-политических условий, исторического опыта, сложившихся традиций, ментальности и т.д. И философия права — в ее соотношении с другими видами и способами изучения права — «является высшей духовной формой познания права, постижения и утверждения его смысла, ценности и значения в жизни людей»¹⁴⁰, призванной обеспечить теоретико-методологическое обоснование объективно необходимого и активно осуществляемого реформирования.

Неким сегментом становящейся и обретающей признание специалистов философии права является появление в качестве объекта исследования «философии преступности». Вместе с тем вряд ли правомерно утверждение о том, что она является составной частью философии права, так как выступает более частной задачей научного познания. Не случайно авторы классических работ по философии права – С. С. Алексеев, В. С. Нерсесянц – не рассматривают анализ феномена преступности в качестве составляющей данной научной и учебной дисциплины. Философия преступности – более частный, нижестоящий уровень осмысления и анализа объективных реалий, безусловно, заслуживающий внимания и признания, но вместе с тем не могущий претендовать на однопорядковое состояние с философией права.

Несомненно, что философия преступности носит межпредметный характер, так как неразрывно связана не только с сугубо юридическими дисциплинами, но и со всеми гуманитарными науками. При этом наиболее тесные, генетические связи существуют у философии преступности с социальной философией, политологией, теоретической социологией и социологией девиантного поведения, в частности, теорией социального управления, конфликтологией, кратологией, аксиологией и рядом иных научных дисциплин. А поскольку объект исследования не вписывается в рамки отдельной науки или даже блока взаимосвязанных научных дисциплин, это предполагает уже иной, наддисциплинарный, теоретико-философский уровень его исследования.

Многомерность самого объекта познания – феномена преступности – не позволяет изучать его в рамках отдельных, частных научных дисциплин. Каждая из них, даже при самом добротном в научном отношении и предельно глубоком анализе, позволит выявить лишь какой-то его сегмент, большую или меньшую часть единого целого. Необходим более высокий уровень научной абстракции, позволяющий за множественностью частных деталей видеть целое, наиболее сущностные характеристики исследуемого объекта. Поэтому лишь философский анализ феномена преступности позволяет в должной мере глубоко и полно раскрыть его суть и природу.

Если сам феномен преступности является объектом исследования целого ряда наук – от криминологии до психопатологии, то именно данный теоретико-методологический ракурс его изучения является уникальным и свойственным лишь философии преступности. Он позволяет не просто собрать воедино все наработки различных научных дисциплин, но и интегрировать их, построив логичную и относительно полную систему знаний о данном объекте. В этом – одно из главных отличий философии преступности от криминологии, также изучающей преступность, личность преступника, причины и условия преступности и пути ее предупреждения. Философия преступности исследует объект не на частнонаучном уровне, а на уровне именно философского познания.

Исследование преступности лишь в рамках теории права, своего рода правоцентризм, часто встречающийся в научной и учебной литературе, не способствует полному познанию данного феномена. Иллюзия цельности познавательной установки в рамках правоведения в данном случае играет роль «шор», препятствующих видению и познанию реальности. Анализ лишь правовых аспектов преступности сводит исследование преступности к видению лишь частных аспектов данной проблемы, главным образом к ее соотнесению с правомерным поведением.

Поэтому только философия преступности может адекватно постичь философско-теоретический смысл и сущность феномена правонарушения, границы и степень его соотношения с правомерным поведением, выявить основные причины и условия возникновения и сохранения его жизнеспособности, а также выработать методологические предпосылки если не его преодоления, то хотя бы минимизации. Именно это является исследовательскими задачами философии преступности как вполне самостоятельного и перспективного направления научного исследования объективных правовых реалий.

Следует отметить, что философский анализ феномена преступности не только дал импульс целому ряду наук, исследующих общественные явления и процессы, но и способствовал институционализации новых дисциплин. Так, шведский социальный психолог Ю. Асплунд утверждает, что социальная психология обрела статус науки лишь после того, как научным сообществом стала осмысливаться конфликтность отношений человека и общества, в том числе и противоправное поведение индивида¹⁴¹.

Таким образом, философию преступности, являющуюся самостоятельной областью научного знания, следует определить как наддисциплинарный уровень научного познания, рассматривающий в качестве предмета исследования философско-методологические аспекты появления и воспроизводства правонарушения как особого вида поведенческой активности индивидов и их групп и обладающий соответствующими методологией познания, категориальным аппаратом и инструментарием исследования.

Настаивая на необходимости выделения именно философского осмысления феномена преступности, следует обратиться к уже давно существующему опыту исследования различных объектов на философском уровне – философии истории, философии науки, философии права, философии культуры и т.д.¹⁴² Наука не склонна относить к объектам философского исследования лишь наиболее общие, глобальные проблемы развития природы, общества и мышления. Следуя от общего к частному, она рассматривает и более локальные объекты, значимые для познания и объяснения объективного мира, используя при этом методологию и инструментарий общефилософского познания мира. Не случайно в иностранной научной литературе зачастую встречаются упоминания об институционализации и существовании второго, более частного уровня философского знания – философий культуры, войны, религии, моды и т.д. Хотя при более тщательном их анализе становится ясно, что в большинстве случаев речь идет в основном об отраслевых социологиях, поскольку сам характер, ракурс рассмотрения и методология исследования относятся скорее к социологии, чем к философии. В то же время несомненного одобрения заслуживает сама попытка, пусть даже и не всегда удачная, исследовать именно на философском уровне отдельные явления и процессы объективного мира.

Философская мысль прошлого достаточно тщательно исследовала преступность, причем в разные эпохи несколько по-разному обозначалась ее суть.

Античные ученые были склонны рассматривать преступление как следствие вечной антитезы морали и аморального, как форму поведения предельно аморальную, порожденную главным образом дефектами человеческой души. Здесь, как видно, акцент делался на анализе этических аспектов преступности.

Средневековая наука, особенно теологическая, основное внимание уделяла соотнесению преступления и греха¹⁴³. Преступлениями занималось мирское право, и здесь важен был сам факт совершенного противоправного деяния. Наказание назначалось независимо от душевного состояния и намерений виновного. Грех же предполагал определенное внутреннее, духовное состояние человека, причем независимо от того, было ли фактически совершено какое-то аморальное или противоправное деяние, достаточно было просто внутреннего побуждения к поступку, о котором каким-то образом становилось известно.

А. А. Ивин, анализируя понятия греха и преступления в Средневековье, разграничивает их достаточно резко¹⁴⁴. Едва ли с этим можно безоговорочно согласиться. Рассматривая идеи канонистов, М. П. Чубинский напомнил, что в науку и жизнь ими впервые вносится смешение понятий греховного, безнравственного и преступного; преступники отождествляются с грешниками, прелюбодеяние в числе преступлений ставится рядом с воровством, а святотатство (понимаемое в самом широком, а не только в имущественном смысле) – рядом с отравлением; «стирать с лица земли» равным образом предписывается и отцеубийц, и нечестивцев. Благодаря такому смешению понятий канонисты объявили наказуемым целый ряд деяний, ранее бывших безразличными для уголовного права, а для других (таких как богохульство, нарушение клятвы или присяги, преступления, учиненные внутри семьи, содомия, скотоложство) потребовали более строгих наказаний. На практике, замечает М. П. Чубинский, это привело к чудовищным результатам, ибо вызвало невероятную жестокость наказаний; духовные писатели, увлекаясь идеалом аскетизма, безмерно преувеличили значение плотских преступлений и расширили их сферу, а в преследовании греховного и безнравственного впоследствии дошли до чтения в сердцах и преследования мыслей.¹⁴⁵

Почти всякое преступление расценивалось и как грех, нарушение религиозных установлений, тем более что в качестве мотивов преступлений выступали именно грехи, за которые карала уже церковь. Можно вспомнить, что в качестве основных грехов в средневековой Европе рассматривалась следующая их иерархия, разработанная в V в. Иоанном Кассианом и дополненная в VI в. Григорием Великим: гордыня, похоть, чревоугодие, тщеславие, слабость, уныние, гнев, жадность, прелюбодеяние.

Традиции именно философского осмысления преступности складывались в эпоху Нового времени. Так, Г. Гегель рассматривает преступление как проявление злой воли, сущностью которой является ничтожность. Ничтожное проявляет себя как таковое и, следовательно, как то, что должно обязательно быть наказано. Иными словами, зло вызывает обратную реакцию: свершение зла предполагает получение адекватного наказания. Преступление, таким образом, это не только собственный выбор преступника, но и его право и готовность получить наказание. «Преступник почитается как разумное существо, и вынесенная судом санкция выражает тем самым уважение к преступнику, как к личности, свободно выбравшей форму своего поведения в виде преступления. Эта честь не будет ему воздана, если понятие и мерило его наказания не будут взяты из самого его деяния»¹⁴⁶.

Комментируя данную идею Гегеля, А. Г. Спиркин называет ее «идеей бумеранга зла», поскольку обязательность закона предполагает свободное подчинение ему индивида, но в то же время и возможность его нарушения. И реакция власти на преступление всегда заключается в восстановлении закона, т.е. наказании виновного¹⁴⁷.

Многие философы главным пороком человека, а также спутником противоправных поступков всей человеческой жизни называют его эгоистическое самолюбие. Основное зло, утверждал Н. О. Лосский, есть зло нравственное: оно состоит в нарушении деятелем ранга ценностей, т. е. в большей любви к себе, чем к Богу и другим существам, тогда как правильное соотношение ценностей требует большей любви к Богу, чем к себе, и любви ко всем существам такой же, как к себе¹⁴⁸. По наблюдению философа, люди, обнаруживающие крайний эгоизм, отдают предпочтение даже ничтожным своим интересам, принося в жертву самые значительные интересы других лиц или самые великие ценности истины и красоты. Когда задеты такие страсти, как честолюбие или гордость, можно ожидать тяжких преступлений даже от людей высокого духа¹⁴⁹. Эгоизм выступает первоначалом, порождающим такие пороки, как безудержное стремление к власти, мнимое проявление альтруизма, зависть, ненависть, ревность, месть, корыстолюбие и злоба.

В ранней работе П. Сорокина «Преступление и кара: подвиг и награда. Социологический этюд об основных формах общественного поведения и морали» преступление рассматривается не столько с собственно социологических позиций, сколько с позиций социальной философии. Отмечая, что все акты поведения людей несут определенную моральную нагрузку, П. Сорокин подразделял их на должные, запрещенные и рекомендованные. Должное воспринимается окружающими нейтрально, рекомендованные строятся на любви и симпатии, запрещенные же порождают неприязнь и враждебность. П. Сорокин называет рекомендованное поведение подвигом, а запрещенное – преступлением, и приписывает им соответственные реакции социума – награды и кары. Динамика кар и наград подчинена развитию общества от его примитивных антагонистических форм через преодоление кастовых, сословных и классовых противоречий к современным демократическим обществам, соответствуя развитию личности. При этом преступление он понимает как конфликт разнородных шаблонов, моделей поведения, существующих в данном обществе¹⁵⁰.

За годы изучения социальных отклонений в поведении людей, в том числе преступлений, накоплен обширный материал, в котором можно обнаружить самые различные взгляды, позиции, теории. В основе этого материала лежат принципы, сформулированные учеными, имена которых навсегда вошли в историю как социологии, так и юриспруденции.

Одно из таких имен (уже упомянутое в работе) – имя Ч. Беккариа, который считается основателем классической школы в криминологии (основная работа – «О преступлениях и наказаниях», 1764)¹⁵¹. По его утверждению, тяжесть греха не может являться мерилом преступлений; истинным мерилом преступлений является вред, наносимый ими обществу. «Это одна из тех очевидных истин, – заметил ученый, – для открытия которых не требуется ни квадрантов, ни телескопов и которые доступны любому среднему уму. Но по странному стечению обстоятельств такого рода истины всегда и у всех наций сознавались ясно только немногими мыслящими людьми»¹⁵².

Взгляды Ч. Беккариа строились на учении о свободе воли индивида. Он считал, что любой человек стремится к удовольствиям и старается избегать неприятностей. При этом всякий индивид (если он не болен) наделен свободной волей в такой мере, чтобы выбирать между добром и злом, в особенности, когда знает, какие последствия повлечет его выбор. Поэтому преступление не является жестко детерминированным актом человеческого поведения.

Центральным для классической школы можно считать требование, в соответствии с которым наказание должно строго соответствовать тяжести содеянного. Другими словами, в центр внимания школа ставила не преступника, а преступление. Разделяли основные принципы этой школы Руссо, Монтескье, Вольтер, Бентам и др.

Практическое применение основных идей классической школы, в частности при подготовке проекта французского уголовного кодекса 1791 г., выявило ряд серьезных проблем, поскольку классическая школа недооценивала индивидуальных различий и особенностей конкретных ситуаций, в том числе факта совершения преступления впервые, не принимала в расчет возраст преступника, что приводило к слабой дифференциации наказания в зависимости от названных и других обстоятельств.

Все это предопределило возникновение так называемой неоклассической школы, где доктрина свободной воли была модифицирована, в частности признавалось, что на свободную волю могут влиять патология и дееспособность, умственная неполноценность и др. Признавалась также роль смягчающих ответственность обстоятельств, доктрина ответственности корректировалась, с тем чтобы была возможность смягчить наказание в случае душевного заболевания, возрастных и иных особенностей, оказывающих влияние на знания и намерения человека в момент совершения преступления, и доказывалась «возможность использования в судопроизводстве заключений экспертов о степени ответственности».¹⁵³

В основании следующего направления, получившего название позитивистской школы, находится имя другого ученого – Чезаре Ломброзо (основной труд – «Преступный человек», 1876)¹⁵⁴. Эта школа стремилась заменить или дополнить отвлеченные рассуждения и философствования классической школы юридическими выводами и наблюдениями, основанными на серьезных доказательствах. Наиболее характерной чертой, отличающей эту школу, можно считать то, что она в центр внимания ставит не преступление, а преступника, его личность. Эта школа исходит из предположения, что человек отнюдь не свободен в выборе поступка; природа характера и поступка человека жестко детерминирована биологической, социальной наследственностью и другими признаками личностного порядка. К числу сторонников такого подхода можно отнести Э. Ферри, Гарофоло и др.

Ч. Ломброзо разработал классификацию преступников, ставшую весьма популярной. Она включала следующие типы: 1) прирожденные преступники; 2) душевнобольные преступники; 3) преступники по страсти, к которым он относил также политических «маньяков»; 4) случайные преступники. Современные ученые отмечают, что хотя «классификация Ломброзо не выдержала проверки временем, его подход и научные приемы положили начало применению более строгих методов в криминологии»¹⁵⁵.

Можно высказать предположение, что идеи именно этой школы (скорее всего помимо или даже вопреки воле ее адептов) способствовали появлению эрзац-учений, в которых общество делится на людей хороших и плохих, или же упорно пропагандируется идея о том, что преступность есть нечто такое, что существует вне организованного общества, что преступники – это враги общества, находящиеся за его рамками.

Французский исследователь Г. Тард, представитель социологической школы, яркий критик теории атавизма Ч. Ломброзо, в результате всестороннего анализа анатомических, физиологических, психологических особенностей преступников делает вывод о том, что «его (преступления) происхождение прежде всего историческое, его объяснение прежде всего социальное»¹⁵⁶. По убеждению Г. Тарда, преступника как естественной разновидности человеческого рода не существует; иными словами, он не соответствует никакой естественной идее в платоновском или научном смысле слова. «Преступление, – констатирует ученый, – может быть чудовищностью с социальной, но не с индивидуальной, органической точки зрения, потому что оно есть полный триумф эгоизма, освобождение организма от узды, налагаемой на него обществом»¹⁵⁷.

Э. Дюркгейм, знаменитый французский социолог-позитивист, определяет преступление как «проступок, оскорбляющий сильные и определенные состояния коллективного сознания»¹⁵⁸. Преступления, по мнению Э. Дюркгейма, имеют место во всех типах общества, изменяя лишь свою форму в зависимости от условий социальной среды, и являются нормальным фактом социальной реальности. Отстаивая такое суждение, он писал: «Вопреки ходячим воззрениям, преступник вовсе не существо, отделенное от общества, вроде паразитического элемента, не чуждое и не поддающееся ассимиляции тело внутри общества»¹⁵⁹.

Эти мысли не утратили актуальности и продолжают привлекать внимание современных исследователей. «Преступник – это вполне социальный индивид, – пишет Тенненбаум, – он устроен в жизни и он вовсе не то, за что его принимают. Говорят, что он неуживчив, однако в своей группе он может оказаться вполне уживчивым, говорят, что он «асоциален», в действительности же у него есть все данные, по которым членов других групп мы определяем как вполне социальных»¹⁶⁰.

Автор основательного исследования X. Там считает: «В большинстве случаев, когда речь идет о наиболее распространенных преступлениях, за них несет ответственность и большое количество людей. И именно потому, что их много, условия их жизни не очень отличаются от условий жизни большей части населения»¹⁶¹.

Самого пристального внимания заслуживают рассуждения Дюркгейма о роли девиантного поведения (в данном случае преступления) в обретении многими людьми своих основных прав, в частности права свободно объединяться в союзы, партии, права свободно выражать свои мысли. Во многих странах в прошлом (сегодня их число еще большое) свобода выражения своих мыслей, в первую очередь посредством слова, признавалась (признается) преступлением. Будучи преступлением, такое отклонение день ото дня становилось все более необходимым и полезным. Так продолжалось до тех пор, пока запрещавшие свободу слова правила, с той или иной степенью решительности, торжественно не отменялись в какой-то стране или в группе стран¹⁶².

Вместе с тем Дюркгейм считал необходимым указать следующее: из того, «что преступление есть факт нормальной социологии, вовсе не следует, что его не нужно ненавидеть. В страдании также нет ничего желательного: индивид ненавидит его так же, как общество ненавидит преступление. А между тем оно относится к нормальной физиологии. Оно не только неизбежно вытекает из самой организации каждого живого существа, но и играет в жизни полезную роль, в которой его нечем заменить. Следовательно, представлять нашу мысль как апологию преступления, значило бы в высшей степени исказить ее»¹⁶³.

Говоря о философском познании феномена преступности, нельзя не сказать о наличии целого блока эпистемологических проблем, не позволяющих его адекватно объяснять, описывать и понимать, и, как следствие, прогнозировать ближайшее и отдаленное будущее. Тщетность множества попыток обуздать преступность была во многом обусловлена именно эпистемологической слабостью концепций, лежащих в основе осуществляемой государственной политики, недостаточной степенью их научной рационализации.

Несомненно, что переходный характер происходивших в конце 1990-х годов в России политических, экономических, социальных, идеологических и иных процессов существенно осложнял понимание сущности исследуемого объекта, впрочем, как и политико-правовых процессов в целом. Логика трансформации российского государства и общества во многом строилась на импровизации, методе проб и ошибок, спонтанности, что зачастую преподносилось как достоинство осуществляемого курса. И лишь с начала 2000-х годов, после ставшей очевидной чрезмерно высокой социальной и криминальной цены осуществляемых реформ, отечественная теория обратилась к осмыслению проблем научного обеспечения осуществляемой в России политики. При этом представляется особенно важным, что пришедшее тогда к власти новое политическое руководство России само обратилось к научному сообществу со своего рода социальным заказом на анализ последствий всякого рода вводимых инноваций.

Здесь на подсознательном уровне продолжают сказываться характерные для XX в. завышенные ожидания, адресованные обществом науке. Но обращение от волюнтаризма к сциентизму в любом случае более предпочтительно, чем обратный процесс. Критикуя утопичность абсолютизированного сциентизма в области социальной практики, А. С. Панарин вместе с тем признает и его несомненный прок: решения субъектами политических действий начинают приниматься исключительно рационально, на основе достоверной и исчерпывающей по объему информации, касающейся как предпосылок этого решения, так и возможных его последствий¹⁶⁴.

Философия преступности предполагает исследование своего объекта изучения в контексте более широких, глобальных общественных явлений и процессов. Классическая философская наука прошлого была склонна изучать главным образом смысл и сущность бытия, достаточно нетерпимо при этом относясь ко всему тому, что казалось ее представителям вненаучным (например, религии) или же методологически неверным. Все противоречащее теоретическим посылкам данной научной школы расценивалось как ошибочное или как злонамеренное нежелание познать мир. Ныне же ригоризм прошлого воспринимается уже скорее как плохой тон, своего рода зажатость в прокрустовом ложе одной методологии. Констатируя данные изменения в ментальности научного сообщества, В. Федотова пишет о том, что «истина в настоящее время может быть истолкована не как воспроизводство (слепок) объекта, а как характеристика способа деятельности с ним. Поскольку таких способов может быть много, возможен плюрализм истины и, следовательно, исключается монополия на истину¹⁶⁵.

Действительно, феномен преступности как таковой может быть исследован лишь на уровне его философского познания, при условии признания множественности теоретико-методологических подходов к его изучению.

Анализируя попытки ряда мыслителей преодолеть преступность как неоптимальную модель взаимоотношений индивидов и их групп, В. В. Лунеев отмечает очевидную тщетность этого. В действительности, преступность есть непреходящий и увеличивающийся продукт современного человеческого общества. Но это не означает, что она не поддается социальному воздействию, не подчинена в определенной мере социальному контролю, что ее нельзя несколько минимизировать и гуманизировать, что бесполезны общесоциальные и специально-криминологические меры ее предупреждения. Будучи несомненной патологией, она в определенных пределах может контролироваться государством и обществом¹⁶⁶.

Вместе с тем следует отметить, что далеко не все специалисты, затрагивающие в своих трудах проблемы философии преступности, действительно анализируют феномен преступности на философско-методологическом уровне. Так, в интересной, хотя и во многом небесспорной работе С. Г. Олькова философия преступности, по сути, сводится к анализу нравственных начал личности, ее внутреннего мира, хотя автор и говорит о необходимости анализа окружающей ее социальной среды¹⁶⁷. Заслуживает внимания позиция Э. А. Позднякова, рассматривающего преступность как «выражение неотъемлемого, имманентного свойства, присущего только общественному человеку, то есть человеку, организованному в ассоциацию под названием «общество». Склонность эта – неистребимая потребность в прегрешениях, стремление отклоняться от чего бы то ни было».¹⁶⁸

Для анализа феномена преступности, прежде всего, следует определиться с базовой категорией – «преступность». Как известно, центральным вопросом теории уголовного права является вопрос о понятии преступления, преступного поведения, поскольку именно в нем фокусируются не только формально-юридические критерии и оценки, но и свойственные данному обществу нравственные идеалы и ценности. «Законодатель, руководствуясь нравственными и общественными идеалами, потребностями государства и целями общежития, – писал А. Ф. Кони, – из ряда сходных житейских явлений выводит одно типическое понятие, которое и называет преступлением, облагая определенным в своих крайних границах наказанием»¹⁶⁹.

Преступность в современном научном представлении – сложное социальное явление с признаками системности, являющееся следствием взаимодействия множества отрицательных по своей направленности факторов развития общества и личности, представляющее совокупность преступлений, совершенных в конкретный отрезок времени (например, в течение года). Она имеет качественные и количественные характеристики, раскрывающие ее структуру, состояние и динамику. Причинно-следственный комплекс, порождающий преступность, наряду с другими (социальный, экономический, личностный) имеет в своей основе национально-государственный компонент, включающий несколько уровней: национальный (в смысле государственно-территориального образования), региональный и международный. В связи с этим ошибочным является представление о преступности как о некой простой сумме совершенных в обществе отдельных преступлений. Научными исследованиями установлено, что напротив, это сложное, специфическое и многоаспектное социальное явление. Будучи продуктом общества, оно обладает собственными характеристиками и закономерностями развития, способно оказывать обратное влияние на породившие его социальные условия. Недооценка этих положений, просчеты в изучении преступности, ее прогнозировании, разработке и применении мер воздействия на нее ведут к серьезным потерям для общества.

Прежде всего, эти ошибки влекут самодетерминацию преступности, ее воспроизводство, причем на качественно более высоком уровне. Кроме того, нельзя забывать, что преступность активно деформирует отношения в различных сферах общества, влияет как на общественное, так и особенно на индивидуальное сознание,¹⁷⁰ причем это влияние имеет крайне негативное и разрушительное воздействие на личность.

Теперь обратимся к более конкретным проблемам борьбы с преступностью.

Научный подход к пониманию феномена преступности, механизма ее детерминации, совершенствованию системы мер предупреждения предполагает необходимость учета этих знаний при разработке важнейших государственных документов (концепций, программ, законопроектов и т.п.), определяющих политику государства в целом в какой-то конкретной сфере. Разрушительные и многочисленные бедствия, связанные с ростом преступности и ослаблением правопорядка, слишком дорого обходятся обществу, а порой просто невосполнимы. Именно поэтому все документы государственной важности должны проходить криминологическую и антикоррупционную экспертизы. Такие экспертизы, являясь составной частью национальной системы мер предупреждения преступности, позволят избежать наличия в них крупных стратегических ошибок, просчетов и субъективизма. Вопрос организационного и научного обеспечения криминологических исследований в России, в том числе проведения криминологических экспертиз, возможно решить путем создания Государственного научно-исследовательского центра проблем преступности. Такой центр мог бы заниматься разработкой и совершенствованием национальной концепции предупреждения преступности и соответствующих программ (национальных, региональных и местных), которые необходимо рассматривать как весьма актуальные в современных условиях.

Разработка мер борьбы с преступностью предполагает выявление конкретных механизмов ее детерминации и причинности в различных сферах и на различных уровнях: местный, региональный, национальный и международный; на конкретных объектах; в различных социальных и этнических группах и т.д. При этом необходимо анализировать не только объективно складывающуюся ситуацию в экономической, политической, социальной, духовной сферах жизни общества, но и характеристики различных социальных групп, слоев населения, общностей, а также то, как именно осуществляется управление социальными процессами на каждом уровне и в конкретной социальной среде. Кроме того, должно быть учтено, какие социально-экономические изменения происходят в стране и в мире, поскольку эти процессы диалектически взаимосвязаны¹⁷¹.

Необходимо также обращать внимание на международный аспект предупреждения преступности (включая взаимодействие правоохранительных органов в рамках СНГ, ЕАЭС) и разработку мер борьбы с нею. Общеизвестным фактом стало то, что интернационализация экономических и социально-культурных связей повлекли интернационализацию преступности. Более того, интернационализация связей государств вызывает растущую подвижность порога недозволенного, слияние культурных моделей и ценностей различных стран, и как следствие происходит процесс обескультуривания, лишения собственных корней культуры, усвоения навыков культуры преступных организаций. Как подчеркивают специалисты западных стран, такая эволюция тем более тревожна, что некоторые виды бурно растущей преступности сами по себе оказывают деструктивный эффект, создавая «культурное помрачение» части общества при злоупотреблении наркотиками, порождая терроризм, вселяя страх перед радиоактивным заражением окружающей среды¹⁷².

Это дало ученым основание утверждать, что «самой большой опасностью для человечества, его демократического и экономического развития остается интенсивно растущая национальная и транснациональная преступность, которая в настоящее время включает в себя и традиционно уголовные, и военные, и экологические, и генетические, и прочие угрозы. Борьба с ней может оказаться долгой, позиционной, разрушительной и не менее кровопролитной, чем переживаемые человечеством войны»¹⁷³.

Само явление интернационализации преступности выступает в двух аспектах. С одной стороны, на национальном уровне появляются такие виды преступной деятельности, которые сформировались и существуют во многих странах мира (вооруженный разбой, мошеннические, в том числе банковские, операции с целью хищения в крупных размерах, похищение людей, создание организованных преступных групп и др.), с другой – появление таких видов преступности, которые не признают национальных границ¹⁷⁴. Это так называемая транснациональная преступность, которую можно считать новым, глобальным по своим масштабам явлением, перед которым государства и их национальные системы уголовной юстиции оказываются бессильными, а общество – беззащитным. В данном случае речь идет об организованной преступности и различных формах ее проявления: терроризме, наркобизнесе, коррупции, торговле людьми, отмывании денег и других видах преступной деятельности. Уязвимость государств в данном случае определяется той легкостью, с которой криминальные организации проникают в финансовые и коммерческие секторы экономики. Трансграничные операции являются основным видом их преступной деятельности, поскольку наркодельцы и другие преступные группировки обосновались в «безопасном раю» тех стран, где защита правопорядка находится на низком уровне, и используют свои убежища в качестве баз, с которых снабжают внутренние и зарубежные рынки незаконными товарами и услугами¹⁷⁵.

Рассматривая этот вопрос, необходимо исследовать следующие обстоятельства. Проблемы преступности всегда носят особый характер в переходный период, в период общественно-стрессовой ситуации: это революции, заговоры, смены общественно-политического строя, войны, «перестройки» и т.д. Особенно остро стоит проблема преступности в беспрецедентный для мировой истории период – переход от так называемого социализма к новому общественно-политическому строю с провозглашением рыночной экономики и демократических начал. Что это за общественно-политический строй, как он сформировался? Чем он характеризуется, какая у него идеология, какие цели ставятся перед его развитием? Конституция России провозглашает нашу страну демократическим, правовым государством. Стало быть, в соответствии с идеологией Конституции целями развития нашего общества являются счастье и благополучие человека в соответствии с современными мировыми понятиями о демократии и рыночной экономике. Но это в теории. На практике целью развития нашего общества в понимании многих людей являются деньги, материальное сверхбогатство отдельных лиц любой ценой, в том числе преступной. При отсутствии государственно-правовой идеологии именно эти, а отнюдь не конституционные либерально-демократические ценности заняли господствующее положение в сознании большинства населения.

Как результат – постепенная смена общественного правового сознания на общественное криминальное сознание. Это имеет отношение и к воспитанию детей при характеристике: хорошо – плохо. Значимо и отношение к правильным оценкам таких институтов как справедливость, честность, порядочность. Общественное криминальное сознание – это питательная среда для трехглавого дракона: коррупции, наркобизнеса и терроризма.

По оценке международных экспертов, страны переходного периода (государства, входившие в состав бывшего Советского Союза, а также Центральной Европы) к началу XXI в. оказались особенно уязвимы для наркобизнеса и организованной преступности. Россия в этом отношении не стала исключением, хотя угроза со стороны данных видов преступности не была такой острой, как в некоторых других государствах бывшего СССР¹⁷⁶. Объективность подобной оценки не вызывает сомнений, однако эксперты предупреждают, что в случае непринятия соответствующих мер для борьбы с симптомами и причинами этих явлений положение может только ухудшаться¹⁷⁷.

Неизбежность такой ситуации, по мнению президента Международной ассоциации уголовного права Ш. Бассиони, объясняется тем, что организованная преступность по своей природе имеет тенденцию к росту и развитию. Более того, за последние несколько десятилетий она вошла в конфронтацию с мировым сообществом, теперь находится в центре его внимания и даже стала частью его сознания¹⁷⁸. Кроме того, преступность в целом становится все более и более интернациональной. И это обстоятельство требуется учитывать для разработки мер борьбы с ней, в том числе для координации усилий государств и гармонизации политики в этой области¹⁷⁹.

Интересен вывод, к которому пришел известный криминолог В. В. Лунеев: состояние преступности определяется балансом между двумя составляющими: степенью демократизации общества и строгостью социального контроля. Общая тенденция роста преступности в мире при одновременном снижении наказуемости виновных оценивается им «как криминологически значимые признаки отставания социально-правового контроля от интенсивно растущей преступности, как желаемая гуманизация уголовного правосудия и как нежелательное ослабление борьбы с преступностью»¹⁸⁰.

Сейчас происходит переосмысление внутренней политики России во всех сферах, в том числе в области борьбы с преступностью. Данный процесс вызвал появление в различных сферах государственной жизни, в том числе на национальном уровне, концепций, в которых излагаются стратегические вопросы либо развития государства в целом, либо осуществления его функций в конкретной сфере. Само по себе это можно считать явлением положительным, поскольку первоначально прорабатываются концептуальные, стратегические вопросы, на их основе разрабатываются соответствующие программы действий и только после этого осуществляются конкретные мероприятия по реализации концепций и программ. При соответствующей научной проработке таких документов, участии в их подготовке и обсуждении широкого круга научных и практических работников – специалистов в своей области вероятность крупных стратегических ошибок, просчетов и субъективизма сводится до минимума.

Борьба с преступностью, и особенно ее предупреждение, также должны опираться на концептуально проработанную основу. В частности, в основе концептуальных подходов к предупреждению преступности и борьбе с ней должны лежать разработки национального масштаба: Национальная стратегия устойчивого развития, Концепция национальной безопасности и некоторые другие. С учетом этих документов необходимо разработать концепцию и программы предупреждения преступности, в том числе отдельных наиболее опасных ее видов (национальной и региональной) с учетом причин внутреннего, регионального и международного уровня. Понимание преступности как целостного явления и появление разработанных на этой базе концептуальных основ ее предупреждения позволит избежать ошибочных о ней представлений и основанных на них решений.

Проблема разработки концептуальных основ предупреждения преступности в России остается весьма актуальной. В практическом плане она может быть продолжена в ближайшие годы, тем более что определенный опыт в этом отношении накоплен и в нашей стране, и за рубежом. Например, в некоторых странах Западной Европы приняты национальные стратегии и осуществляются мероприятия по профилактике преступности на национальном уровне (Франция, Дания, Швеция, Финляндия, Бельгия)¹⁸¹. Однако эта работа требует учета ряда обстоятельств и решения некоторых вопросов принципиального свойства. Одним из них является объективная оценка современного состояния преступности, а также определение ее реальных масштабов, изучение структуры и динамики с целью построения соответствующих прогнозов.

Для России к началу 2000-х годов характерной особенностью являлась устойчивая, с ежегодными высокими темпами прироста тяжких преступлений, тенденция роста преступности. Наряду с обычными преступлениями общеуголовного характера (кражи, грабежи, хулиганство) широкое распространение получили незаконный оборот наркотиков, торговля оружием, незаконная миграция, коррупция, организованная преступность, легализация преступных доходов, преступления в финансово-кредитной сфере и другие опасные виды преступной деятельности. Росла преступность среди несовершеннолетних и среди лиц, ранее совершивших преступления (рецидивистов).

Благодаря усилиям власти, более эффективной работе правоохранительных органов, консолидации здоровых сил общества эту ситуацию удалось изменить; уровень преступности в 2017–2021 годах в России находился возле отметки 2 млн преступлений в год (для сравнения: в 2000 г. зарегистрировано почти 3 млн преступлений, а в 2005 г. – более 3,5 млн (!)). Однако и такой уровень преступности весьма высок; имеются серьезные возможности для его снижения.

Характер угроз от широкомасштабной преступности вполне очевиден: если для борьбы с ней, а особенно с наиболее опасными ее проявлениями не предпринимать эффективных мер, то она может оказать мощное дестабилизирующее влияние на общественно-политическую жизнь, на экономическую и финансовую системы государства и в целом на его развитие. Но особенно пагубное влияние преступность оказывает на население. Подрывая общественный порядок и общественную безопасность, она порождает у людей чувство неуверенности и страха, полной незащищенности. В обществе в широких масштабах происходит криминализация общественных и государственных структур, деформация общественного и индивидуального сознания; для каждого человека резко возрастает опасность стать жертвой преступления.

В результате социальной дезорганизации преступность получает дополнительный импульс: происходит криминализация общественных отношений, хищническое использование природных и человеческих ресурсов, наносится непоправимый вред окружающей среде, физическому и психическому здоровью людей, особенно молодому поколению. В обществе распространенным явлением становится правовой нигилизм, охватывающий широкие слои населения и государственный аппарат. Таким образом недооценка такого грозного явления, каким выступает преступность, слишком дорого обходится обществу.

Особую тревогу вызывает бессознательный общественный протест против правопорядка. Люди, ожесточенные общепринятым беззаконием, пытаются неосознанно протестовать.

В частности, автомобилисты наблюдают на дороге следующую картину. Известно, что автомашины в нашей стране должны ехать по правым полосам дороги, оставляя левую для тех, кто едет быстрее, транспорту со спецсигналами и т.д. Однако водители бессознательно стремятся занять левую полосу, оставляя правые свободными. Посторонний наблюдатель может с юмором отнести это стремление водителей к «левому уклону», как к наследственности социалистического мировоззрения. Однако такое явление носит массовый, неосознанный характер и объясняется внутренним антизаконным протестом: нам нельзя, но мы будем.

Новые социально-экономические условия России потребовали переосмысления уголовной политики государства. На государственном уровне предпринимаются шаги по модернизации уголовного, уголовно-процессуального и уголовно-исполнительного законодательства, по координации мер, принимаемых различными ведомствами системы уголовной юстиции. Усилия направлены на разработку концептуальных основ и программы борьбы с отдельными видами опасных преступлений (например, с незаконным оборотом наркотиков). Однако вся эта работа не завершена и во многом носит фрагментарный характер. В целом ситуация характеризуется тем, что как таковой целостной политики государства в области борьбы с преступностью с учетом новых реалий пока не разработано.

Тенденция роста преступности характерна и для других стран СНГ. Некогда единое правовое и территориальное пространство бывшего Советского Союза оказалось разделенным национальными границами с собственными правовыми системами. Однако для преступного мира «парад суверенитетов» оказался весьма удобным: сохранилось единое криминальное пространство с возможностью использовать недостатки национального законодательства для уклонения от уголовной ответственности. И такие возможности используются весьма успешно.

По признанию международного сообщества, преступность все больше приобретает транснациональный характер. Это относится, прежде всего, к таким ее видам, как экономическая и организованная преступность, легализация преступных доходов, незаконный оборот оружия и наркотиков, терроризм и ряд других. В целях координации усилий государств международным сообществом разработаны стандарты и нормы как на универсальном (ООН), так и на региональном уровнях. Кроме того, в рамках ООН разработаны и заключены договоры о борьбе с международными преступлениями (такими, как апартеид, геноцид и др.). Названные документы имеют важное значение и подлежат учету в разрабатываемых концепциях и программах предупреждения преступности.

Проблемы преступности и ее предупреждения (социальные, правовые, экономические, политические, международные и др.), борьба с отдельными видами, в том числе наиболее опасными, разработка стратегических и тактических задач, изучение эффективности деятельности системы уголовной юстиции и отдельных ее структур, совершенствование этих структур, использование во всей этой деятельности современных вычислительных средств и информационных технологий – далеко не полный перечень основных задач, которые необходимо решать в государстве для успешного обеспечения контроля над преступностью. Без научного анализа этих проблем невозможно принимать адекватные решения на государственном уровне, в том числе обеспечивать нормальное функционирование органов системы уголовной юстиции и научное сопровождение различных программ в этой области.

В советском государстве правоохранительные органы представляли собой мощную систему всесильных государственных органов таких, как Прокуратура СССР, Комитет государственной безопасности СССР и Министерство внутренних дел СССР. Общественный порядок покоился не только на их слаженной работе и реальной мощи, но и на самой идеологии преклонения человека перед системой, которую эти органы охраняли. Как только рухнула идеология тоталитарного государства, значительно ослабли и скрепляющие основы системы – правоохранительные органы. Общество в новой ситуации, при отсутствии государственно-правовой пропаганды, не смогло сразу воспринять новые стимулы к порядку, начало криминализироваться.

Криминализация российского общества распространялась параллельно его либерализации. Ослабление давления государства и контроля со стороны правоохранительных органов влекло за собой заполнение возникающих лакун криминальными структурами. В основном это происходило там, где возникали новые сферы жизнедеятельности, т.е. прежде всего в экономической сфере, рядом с частной собственностью.

Кризисные явления в хозяйственно-экономической и социальной сферах, этнорегиональные конфликты привели к высокой степени криминализации общества. В конце 90-х годов наблюдался устойчивый рост числа зарегистрированных преступлений в России (а ведь многие преступления остались не выявленными!). Каждый год по данным правоохранительных органов в постсоветской России на рубеже веков совершалось около 10 млн преступлений (с учетом латентной преступности¹⁸²).

Процесс криминализации экономики шел с одновременным усилением альянса экономической и общеуголовной преступности, в том числе и в наиболее опасных ее формах. По свидетельству криминологов, интенсивное сращивание экономики и преступности, «распространение криминального экономического поведения и его превращение в доминирующую модель взаимоотношений экономических агентов в границах формируемого отечественного рынка, утверждение коррупционной модели взаимоотношений власти и бизнеса, «теневых» норм экономической деятельности и морали, криминальной психологии и иные сопутствующие обстоятельства – привели к формированию специфического институционального образования, называемого криминальной экономикой»¹⁸³.

К таким изменениям оказались не готовы ни власть, ни правоохранительные органы, ни сами граждане, легко доверявшие мошенникам всех мастей и в итоге становившиеся жертвами масштабных преступных афер в сфере зарождающейся рыночной экономики. По оценкам специалистов, к середине 1990-х годов «на отечественной ниве взошла мощная генерация новых разновидностей экономических преступлений рыночного характера, а само общество поразила метастазами всеобщая криминализация экономических отношений».¹⁸⁴ К началу 2000-х годов, по данным секретаря Совета безопасности Российской Федерации, в стране примерно 50% экономики находилось в тени.

Действенными средствами борьбы государства против криминализации общества в ситуации, объективно способствовавшей этому процессу, были бы законодательное регулирование новых общественных отношений и тщательный контроль за их постепенным развитием. Но значительной части государственной номенклатуры было выгоднее воспользоваться возникающим хаосом, чем извлекать дивиденды из долгосрочного и медленного выхода страны из кризиса. В экономические лакуны, возникающие вследствие структурной перестройки экономики, входили представители номенклатуры или пользующийся их услугами формирующийся класс новых собственников; в правовые лакуны, сопровождающие этот процесс, входили представители стремительно возникающих теневых структур или сами хранители общественного порядка.

Точно так, как условием преодоления правовых препятствий со стороны государства частнособственнической деятельности была взятка чиновнику, – компенсацией за решение правовых проблем на уровне горизонтальных связей был рэкет. Правоохранительные органы, которые должны были опосредовать отношения как первого, так и второго уровня, т.е. препятствовать как коррупции, так и возникновению мафиозных структур, в обоих случаях нередко оставались в стороне. Не секрет, что количество раскрытых случаев коррупции в постсоветской России ниже, чем в менее коррумпированном советском обществе. Теневые структуры терпели ущерб только от своих конкурентов. Порой правоохранительные органы бездействовали. Существовала опасность, что криминализация общества станет неуправляемой.

Таким образом, силовой характер правоохранительной системы оборачивается бессилием в новых условиях становления гражданского общества и демократического государства. Одно из свидетельств этому – проблема уголовного права, которое, при всем желании придать ему жесткий карательный характер, ни в коей мере не становится стимулом в снижении преступности. Насилие как метод борьбы с правонарушениями эффективно только в сочетании с рядом мер экономического, социально-воспитательного воздействия государства и общества на преступность.

У нас в стране к началу нового тысячелетия сложилась тяжелейшая криминальная ситуация. И в обуздании преступности, в совершенствовании социально-правовых отношений в России, вступившей в XXI век, велика роль власти. Как сказал известный правовед Ю. Феофанов, «мне дорог престиж власти, но и власть должна быть достойна своего Божественного предназначения».

Тема уголовной политики, государственно-правовой идеологии и их роли в предупреждении преступности емка и многообразна, сопряжена с острыми жизненными проблемами, от решения которых зависит судьба демократических преобразований в обществе, ход социально-экономических реформ, а главное — защита прав и свобод человека.

Организация надлежащего противодействия преступности стала настолько злободневной и актуальной проблемой, что выдвинулась в ряд основных, первоочередных задач государства и общества. В связи с этим важно понять, выстроить и принять реальные меры по защите общества от криминального натиска, и, прежде всего, речь идет о существенной корректировке социально-экономической и правовой политики государства, которое в 1990-е годы заметно ослабило рычаги влияния в важнейших сферах жизнедеятельности общества.

Кризисные явления в экономике той поры сыграли решающую роль в возникновении глубоких деформаций социальной сферы, в том числе криминального характера. Поэтому важнейшим направлением деятельности власти был и остается курс на устранение многих издержек и просчетов, допущенных в начальном и последующем периоде реформ, на усиление его социальной ориентированности, адресной поддержки малоимущего населения. Реализация данного курса позволит уменьшить разрушительное действие коренных детерминант преступности, ослабит криминальное влияние безработицы, безнадзорности и беспризорности детей, маргинализации значительных групп населения.

К сожалению, приходится констатировать, что все ветви российской власти к началу 2000-х годов сильно отставали в реагировании на осложняющуюся криминальную обстановку в стране. Опыт показывает, что обществу дорого обходится метод проб и ошибок, который приводит к новым, еще более серьезным негативным последствиям.

В связи с этим специалистами было предложено принять политико-правовой документ в виде Основ или Концепции государственной политики борьбы с преступностью, определяющих пути и средства решения проблем преступности в широком социальном контексте. При этом содержание парадигмы «борьба с преступностью» следует понимать не как объявление войны преступникам, полное подавление и искоренение преступности (а это не раз звучало в прежние времена), но как планомерное и непосредственное управление двумя взаимосвязанными и взаимозависимыми процессами: профилактикой преступлений и уголовно-правовым, а также уголовно-процессуальным контролем над преступностью. Это позволит определить реальные ресурсы, которые должна выделить власть, чтобы обеспечить противодействие преступности на соответствующем уровне. И здесь свое слово обязана сказать наука, и не столько в дискуссионном плане, сколько в разработке фундаментальных и научно-прикладных направлений борьбы с преступностью в современных условиях, например, такие разработки: криминологические проблемы власти, политика и преступность и т.д.

Громадные по объему и значимости проблемы – это, во-первых, несоответствие законодательной базы (кстати, не только уголовно-правовой, но и уголовно-процессуальной) состоянию преступности и ее структуре, и, во-вторых, криминологическая обусловленность формируемой законодательной базы.

Не ограничиваясь констатацией проявления разных форм преступности, «инвентаризацией» и описанием негативных явлений и процессов, ее детерминирующих, наука, как представляется, должна перейти к разработке применительно к нынешним условиям оптимальных средств воздействия на причинный комплекс преступности, на ее «корневую систему». Необходимо преодоление недопонимания важности проведения взвешенной, научно обоснованной государственной политики в области борьбы с преступностью.

Для выхода из «криминального тупика» в начале 2000-х годов потребовалось в первоочередном порядке сосредоточить внимание на причинах роста преступности макроуровневого порядка, с тем, чтобы принять меры по их устранению. В ряде опубликованных работ эти причины подробно изложены¹⁸⁵. Среди них, в частности, значимы следующие:

1. Несистемное преобразование общества, при котором не придавалось должного значения социальным и другим последствиям экономических реформ. Что такое преступность? Это массовое удовлетворение людьми своих потребностей с нарушением уголовного запрета. Среди этих проблем не только изначально антиобщественные: потребность в наркотиках и т.п., но и вполне понятные. Люди должны достойно жить, воспитывать детей, давать им образование. Но как это можно было сделать в условиях «обвального» перехода к рынку, когда одномоментно, с одной стороны, начали торжествовать стихия рыночных отношений и рыночная психология, с другой — были тотально обесценены все вклады населения, не принималось никаких мер к развитию и поддержке добросовестного предпринимательства? Это поставило вне конкуренции криминальные капиталы, тем более что капиталы теневой экономики, включая криминальную, были объявлены одним из основных резервов реформ. Одновременно все это заставило самих реформаторов, а также других граждан любым путем срочно сколачивать личные капиталы. Отсюда массовое разграбление национального богатства России, торговля изобретениями, секретами, оружием, нигде не учтенные коробки с сотнями тысяч долларов и многое другое.

2. Порочное отношение идеологов реформ к населению как к пассивному объекту, а не активному субъекту, способному внести существенные коррективы в планы реформаторов и своеобразно отреагировать на изменения привычного образа жизни и отношений. В частности, не просчитывалась возможность криминального реагирования на криминальные явления. Фактически в 90-х годах XX в. в России решение проблем, в том числе борьбы с преступностью, велось на неконституционном, неправовом поле. Разными путями протаскивались решения, которые не принимались законодательными органами. Вышла книга «Приватизация по-российски» под редакцией А. Чубайса. И там мы читаем такие откровения применительно к приватизации: «Очевидно, что противостояние носило политический характер, и играть следовало не по юридическим, а по политическим правилам» (М., 1999. С. 99). Такое противопоставление политики и права давно уже является непривычным и неприемлемым в цивилизованном обществе, правовом государстве. В конце 90-х годов Федеральная программа борьбы с преступностью предусматривала, что правоохранительные органы и криминологи должны проанализировать действующее законодательство с точки зрения интересов борьбы с преступностью. Но это — гигантская работа, ибо при принятии многих (если не большинства) законов, затрагивавших экономический и связанный с ним криминальный аспект деятельности, указанные интересы как раз реально игнорировались. О криминологической экспертизе законопроектов много говорилось, но ничего не делалось.

3. Опасно себя проявили иллюзии об «общественной полезности» экономических преступлений и преступников, допустимости использования такого рычага преобразований, как «обмен власти на собственность»¹⁸⁶. Это значительно обогатило организованных преступников и помогло им приобрести политическое влияние.

4. Обеспечивалась фактическая неприкосновенность сколоченных криминальных состояний и непринятие эффективных правовых мер к возвращению законным владельцам преступно захваченного¹⁸⁷, особенно в условиях, когда организованные преступники, опираясь на криминальные капиталы, выходят на политическую и международную арены.

Надо помнить, что криминальные капиталы не лежат мертвым грузом – они «работают». Опираясь на них, захватывают то, что еще осталось, ставят себе на службу чиновников, решают уже не только экономические, но и политические проблемы, в том числе, связанные с организацией выборов и референдумов.

5. Серьезный криминогенный фактор — отсутствие в России 1990-х годов действительно свободного рынка, его изначальная и продолжившаяся монополизация, прежде всего, преступной средой; подчинение движения капитала в России не закону конкуренции, а «закону сильного» — того, кто одерживает победу в переделе собственности. К концу 1990-х годов этот передел стал носить ярко выраженный криминальный характер и сопровождался регулярными убийствами или жестокой компрометацией конкурентов.

6. Отсутствие государственно-правовой идеологии. На государственном уровне практически не проводилась целенаправленная пропаганда конституционных ценностей, законопослушного поведения, нравственных начал, что самым неблагоприятным образом отражалось на росте преступности.

7. Опасны недоверие к прежним кадрам правоохранительных органов, постоянные реорганизации как раз тех подразделений, которые ведут борьбу с организованной преступностью. Все это сопровождалось вытеснением, с использованием разных путей, высокопрофессиональных сотрудников и замещением вакансий малообразованными лицами, многие из которых начинали работать без опытных наставников. К указанному надо добавить отсутствие должного содержания и нерегулярную его выплату сотрудникам правоохранительных органов; отсутствие необходимой организационно-материальной базы обеспечения правоохранительной деятельности и правосудия, особенно касающейся экспертиз и защиты от посткриминального воздействия участников уголовного процесса, в том числе сотрудников правоохранительных органов, судей и их семей. Из 400 опрошенных в начале 2000-х годов сотрудников правоохранительных органов в шести субъектах Федерации 31% заявили, что им приходилось ощущать давление и иное воздействие организованных преступных формирований. Удовлетворены результатами своей работы только 14% опрошенных, степенью уважения к ней населения – 31%, возможностью действовать по своему убеждению – 18%.

Если говорить о борьбе с преступностью, то обращает на себя внимание то, что формирование принципиально новых для России общественных рыночных отношений не сопровождалось коренным изменением системы обеспечения законности и правопорядка на основе учета того лучшего, что было наработано за рубежом странами с давно устоявшимися рыночными отношениями и чертами социально ориентированной экономики, правового государства.

Преступность развивалась в условиях разрушения законности в России, отсутствия адекватной правовой базы для борьбы с ней. Авторы из США Фредерик Т. Мартене и Стивен Б. Руза опубликовали статью «Внедрение РИКО в Восточной Европе: предусмотрительно или безответственно?», в которой они пишут о преждевременности принятия в России эффективного закона о борьбе с организованной преступностью типа Закона РИКО в США (а он у нас и не принят до сих пор), ибо они выступают пока против господства в России права (кувалды в руках номенклатуры), одновременно считают необходимым сначала внедрение свободной рыночной деятельности, а затем правовой системы Запада¹⁸⁸. Авторы прямо отмечают: «Если исполнительную власть государственного плана удастся вытеснить мотивом выгоды, Россия вскоре может обрести устойчивую договорную систему, краеугольный камень свободных рыночных отношений»¹⁸⁹. Другими словами, мысль заключается в следующем: борьба с преступностью подождет, сначала надо произвести коренные преобразования с вытеснением из общественной жизни власти, закона. Но при этом на смену одной, легальной, власти приходит криминальная, на смену официальному закону – закон преступный.

Представляется, что неотложной задачей является разработка целевой программы по криминологической защите государственной власти в России. Это – важная составляющая системы уголовной политики, ибо не могут исходить эффективные научно-обоснованные решения проблем преступности от криминализированной власти. Правда, есть опасность, что поспешат разрабатывать такую криминологическую защиту как раз те, кто обслуживают криминальный и околокриминальный интерес. Что здесь можно сказать? Во-первых, следовало бы привлечь профессионалов, которые служат делу. Во-вторых, программу необходимо принять коллегиальному органу – Государственной Думе Федерального Собрания Российской Федерации.

Уголовная политика, решения государственной власти должны содействовать борьбе с преступностью, а это возможно, когда они криминологически обусловлены: осуществляются с учетом криминальных реалий и рекомендаций профессионалов в области борьбы с преступностью. Между тем так называемые рыночные реформы игнорировали не только криминологические рекомендации отечественных специалистов, но и рекомендации, содержащиеся в международных документах, оправдавших себя на практике за рубежом. В частности, не принималось никаких действенных мер по борьбе с легализацией преступных доходов, трижды накладывалось вето на комплексный Федеральный закон «О борьбе с коррупцией», накладывалось вето и на комплексный Федеральный закон «О борьбе с организованной преступностью». Не совершенствовалась в должной степени система борьбы с экономической и другими видами преступности, в том числе использующими высокие технологии. Допускались и иные крупные просчеты либо продуманно неверные шаги. Важны разработка стратегии борьбы с преступностью, на ее основе разработка системы целевых программ, должное ресурсное обеспечение таких программ.

Помочь вырваться из «криминального капкана», по существующему мнению, могут расширение и углубление криминологического и уголовно-правового контроля над преступностью с параллельной разработкой четких законодательных гарантий по соблюдению фундаментальных прав человека. Если же государство «не найдет в себе сил и средств ювелирного решения сложной двуединой задачи эффективности и гуманности, то преступность может превратиться в социальную чуму третьего тысячелетия, в диктатуру пятой, а потом и единственной власти»¹⁹⁰.

Государство – основной субъект борьбы с преступностью, но оно достигает успехов в такой борьбе только при условии поддержки гражданским обществом, гражданами государства. Многое зависит от Президента России, Федерального Собрания Российской Федерации и Правительства России. Прежде всего – это отказ от таких принципов реформирования, как «выкуп власти на собственность»;¹⁹¹ создание слоя новых собственников любым путем;¹⁹² использование теневых, включая криминальные, доходов; преимущественное «наращивание мускулов» правоохранительных органов, вытеснение из них высокопрофессиональных кадров, строго ориентированных на служение закону; недоверие к населению и игнорирование его жизненно важных интересов, исторических традиций и системы ценностей.

§ 5. Судебная власть

Система государственных органов на протяжении всей истории существования общества строилась в соответствии с функциями каждого отдельного государства, поскольку в них заложена и отражена воля соответствующих социальных групп, что составляет суть государственной власти. С этой точки зрения государственная власть выступает как нечто единое, ибо в ней непосредственно и наиболее полно выражена господствующая в обществе социальная воля. Но единство государственной власти неизбежно сочетается с различными формами ее осуществления и структурой внутренней организации. В соответствии с функциональным назначением органов государства выделяются различные ветви власти, которые в зависимости от характера полномочий их органов действуют самостоятельно в пределах собственной компетенции, но при этом уравновешивают друг друга и взаимодействуют между собой.

Зарождение доктрины разделения властей произошло, по утверждению П. Баренбойма, тогда, когда судебная власть была признана наделенной таким же божественным началом, что и царская, исполнительная, власть, равной этой власти, а в библейском варианте – еще и первичной по отношению к ней. Независимость, самостоятельность, порой первичность судебной власти перед лицом власти исполнительной формируют важнейший элемент доктрины разделения властей. Вторую ее главную составляющую – разделение и примерное равноправие царя и народного собрания или совета старейшин (исполнительной и законодательной властей) – можно найти во всемирной истории задолго до времени судьи Самуила и первого царя Саула. Но доктринальная жизнь разделения властей начинается именно с этой библейской истории, утвердившей равноправие и божественное начало судейской власти¹⁹³.

Несомненно, идея судебного контроля, связанная с проблемами защиты прав личности, имеет духовные аспекты и уходит своими корнями в античное прошлое. Однако, по оценкам исследователей, утверждение разделения властей как составной части учения о демократическом государстве связано с эпохой революций ХVII–ХVIII вв., когда Дж. Локк и Ш. Монтескье «сформулировали этот принцип как важную гарантию против концентрации и злоупотребления властью, свойственных феодальным монархиям. Первые же конституции – США 1787 г., Франции 1789 г. – закрепили, хотя и в разных вариантах, разделение властей, видя в нем важный элемент равновесия трех основных ветвей государственной власти для осуществления главной функции государства – охраны свобод и прав человека. Декларация прав человека и гражданина 1789 г. (она является частью нынешней французской Конституции) включает бессмертные строки: «Всякое общество, в котором не обеспечено пользование правами и не проведено разделение властей, не имеет Конституции» (ст. 16)»¹⁹⁴.

У истоков теории разделения властей (в классическом понимании этого учения), безусловно, стоял Джон Локк. Он полностью поддерживал идеи естественного права, общественного договора, народного суверенитета, неотчуждаемых свобод личности, сбалансированности властей, законности восстания против тирана. При этом большие надежды Дж. Локк возлагал на закон и законность, усматривая в установленном людьми общем законе первый конституирующий государство признак. Дж. Локк настаивал на том, что кто бы ни обладал верховной властью в государстве, ему вменяется «управлять согласно установленным постоянным законам, провозглашенным народом и известным ему, а не путем импровизированных указов». Высокий престиж закона проистекает из того, что он, по Дж. Локку, есть решающий инструмент сохранения и расширения свободы личности, который также гарантирует индивида от произвола и деспотической воли других лиц. «Там, где нет законов, там нет и свободы»¹⁹⁵.

Поддержание режима свободы, реализация «главной и великой цели» политического сообщества непременно требуют, чтобы публично-властные правомочия государства были четко разграничены и поделены между разными органами. Правомочие принимать законы (законодательная власть) полагается только представительному учреждению всей нации – парламенту. Компетенция претворять законы в жизнь (исполнительная власть) подобает монарху, кабинету министров. Их дело также – ведать сношениями с иностранными государствами (определять федеративную власть).

По оценкам современных ученых, Дж. Локк привнес в политическую теорию нечто гораздо большее, чем просто мысль о необходимости «уравновесить власть правительства, вложив отдельные ее части в разные руки». Имея в виду не допускать узурпации кем-либо всей полноты государственной власти, предотвратить возможность деспотического использования этой власти, он наметил принципы связи и взаимодействия «отдельных ее частей». Соответствующие типы публично-властной деятельности располагаются им в иерархическом порядке. Первое место отводится власти законодательной как верховной (но не абсолютной!) в стране. Иные власти должны подчиняться ей. Вместе с тем они вовсе не являются пассивными придатками законодательной власти и оказывают на нее довольно активное влияние¹⁹⁶. Законодательный орган, по Дж. Локку, не может никому другому делегировать свою законодательную власть; повышение налогов, лишение собственности могут происходить только в результате согласия народа или заинтересованных лиц¹⁹⁷.

По существу, нормальная «структура правления» рисовалась воображению Дж. Локка комплексом официальных нормативно закрепляемых сдержек и противовесов. Эти представления о дифференциации, принципах распределения, связи и взаимодействии отдельных частей (слагаемых) единой государственной власти легли в основу рождавшейся в XVII в. доктрины буржуазного конституционализма. В особенности они были подхвачены и развиты Ш. Монтескье¹⁹⁸.

Необходимо подчеркнуть, что Дж. Локк, неоднократно касаясь вопросов о суде, все-таки не выделил судебную власть в отдельную, самостоятельную ветвь государственной власти. Он остановился лишь на характере взаимоотношений законодательной власти с судами, полагая, что законодатель не может брать на себя право повелевать посредством деспотических указов; наоборот, он обязан определить права подданных посредством провозглашаемых постоянных законов, на страже которых должны стоять уполномоченные на то судьи. Однако роль последних в борьбе с преступностью и преступниками Дж. Локк недооценивал, придерживаясь вывода о том, что крупные преступники ненаказуемы, так как они слишком сильны для слабых рук правосудия¹⁹⁹.

Дальнейшее развитие теория разделения властей получила в работах Ш. Монтескье (прежде всего, в книге «О духе законов», 1748), утверждавшего: «Для обеспечения политической свободы необходимо, чтобы власть останавливала власть», иными словами, нужен такой порядок вещей, при котором различные власти могли бы взаимно сдерживать друг друга.²⁰⁰ В этом «сдерживании» мы наблюдаем идею в дальнейшем поименованную «системой сдержек и противовесов». Причем Ш. Монтескье предлагал конкретные механизмы такого сдерживания²⁰¹.

При этом именно в разделении и взаимном сдерживании властей Ш. Монтескье видит главное условие для обеспечения политической свободы в ее отношениях к государственному устройству²⁰². Он утверждал: «Если власть законодательная и исполнительная будут соединены в одном лице или учреждении, то свободы не будет, так как можно опасаться, что этот монарх или сенат станет создавать тиранические законы для того, чтобы также тиранически применять их. Не будет свободы и в том случае, если судебная власть не отделена от власти законодательной и исполнительной. Если она соединена с законодательной властью, то жизнь и свобода граждан окажутся во власти произвола, ибо судья будет законодателем. Если судебная власть соединена с исполнительной, то судья получает возможность стать угнетателем. Все погибло бы, если бы в одном и том же лице или учреждении, составленном из сановников, из дворян или из простых людей, были соединены эти три власти: власть создавать законы, власть приводить в исполнение постановления общегосударственного характера и власть судить преступления или тяжбы частных лиц»²⁰³.

Ш. Монтескье выделил судебную власть в самостоятельную ветвь государственной власти, внеся таким образом существенный вклад в развитие теории разделения властей; в результате доктрина обрела стройность и завершенность²⁰⁴. Высоко оценивая его заслуги, М.П. Чубинский справедливо заметил: Ш. Монтескье, «…создав свою знаменитую теорию разделения властей, выставил принцип самостоятельности и независимости судебной власти и подчинения ее только закону, исключающему как судейский произвол, так и личное отправление судейских функций кем бы то ни было, кроме судей»²⁰⁵.

Размышляя о процедурах, предписанных судебной («третьей») власти, Ш. Монтескье заметил: «Если на судейские формальности смотреть как на препятствие, затрудняющее гражданину защиту своих прав и интересов, то, конечно, можно найти их слишком много. Если вы рассмотрите судейские формальности с точки зрения их отношения к свободе и безопасности граждан, то вы нередко найдете, что их слишком мало, и увидите, что все эти затруднения, издержки, проволочки и самые ошибки правосудия являются той ценой, которую каждый гражданин оплачивает за свою свободу… <> …в умеренных государствах голова малейшего из граждан имеет определенную ценность; здесь гражданина лишают имущества и чести только тогда, когда само отечество выступает против него; но, выступив против него, оно предоставляет ему всевозможные средства защищать себя»²⁰⁶. Количество формальностей, по Монтескье, «увеличивается с возрастанием уважения к чести, имуществу, жизни и свободе граждан»²⁰⁷.

Весьма интересны соображения Ш. Монтескье по вопросам уголовной политики. Так, он предписывал законодателю действовать осторожно и осмотрительно и прибегать к назначению уголовных кар лишь в случае необходимости; «он не только не обоготворяет наказание и не заставляет его служить каким бы то ни было абсолютам, но даже прямо признает насилием и тиранией всякое наказание, выходящее за пределы необходимости, а равно и издание узаконений, противных образу мыслей нации».²⁰⁸ Также он высказывался против поспешных приговоров в делах, сильно волнующих общественные страсти, требовал точного определения образа судопроизводства, выступал против пыток. Отдавая дань безусловным заслугам Ш. Монтескье на уголовно-политической ниве, некоторые исследователи (как, например, Бемер) даже признали его «отцом уголовной политики» как научной дисциплины²⁰⁹.

Дальнейшее развитие теории разделения властей связывают с трудами другого великого французского мыслителя – Ж. Ж. Руссо, по-новому взглянувшего на многие идеи предшественников и представившего свою концепцию «создания Политического организма как подлинного договора между народами и правителями». В целом общественное соглашение, по словам Руссо, дает политическому организму (государству) неограниченную власть над всеми его членами. Эту власть, направляемую общей волей, он и именует суверенитетом. По смыслу концепции Руссо, суверенитет един, и речь вообще может и должна идти об одном-единственном суверенитете – суверенитете народа, который, выступая сувереном, «может быть представляем только самим собою». Законодательная власть как собственно суверенная, государственная власть может и должна, по Руссо, осуществляться только самим народом-сувереном непосредственно, а исполнительная, «напротив, не может принадлежать всей массе народа как законодательнице или суверену, так как эта власть выражается лишь в актах частного характера, которые вообще не относятся к области Закона, ни, следовательно, к компетенции суверена, все акты которого только и могут быть, что законами»²¹⁰.

По оценкам современных исследователей, если Ш. Монтескье рассматривал судебную власть как средство сдерживания законодательной и исполнительной властей от крайностей, то Руссо значительно полнее представлял спектр их взаимоотношений, а также более глубоко и обстоятельно исследовал существенные аспекты «третьей» власти, хотя и не употреблял этого выражения в своем основном труде «Об общественном договоре...». Руссо считал, что когда невозможно установить точное соотношение между составными частями государства или устранить причины, беспрестанно нарушающие эти отношения, тогда создают особую магистратуру, которая не входит в общий организм, но возвращает каждый его член в подлинные отношения: либо между государством и народом, либо между государством и сувереном, либо между обеими сторонами одновременно, если это необходимо. Руссо одним из первых определил функциональную роль суда как гаранта неприкосновенности свободы человека. Он писал о праве арестованного на обжалование в суд примененного к нему ареста, о полномочиях суда проверить обоснованность ограничения свободы гражданина²¹¹.

В целом можно утверждать, что Ж.Ж. Руссо критически развил взгляды Дж. Локка и Ш. Монтескье, результатом чего стало появление основы стройной теории разделения властей в современном государстве. Труды этих трех великих мыслителей в совокупности представляют концепцию разделения властей, называемую классической. В их теоретическом наследии последовательно и во взаимной связи охарактеризованы судебные процедуры охраны жизни, свободы, интересов гражданина, т.е. они «увязаны» с определенным направлением деятельности «третьей» власти. Причем в качестве одного из приоритетных направлений деятельности судебной власти рассматривается осуществление судом контроля за органами исполнительной власти при выполнении им правозащитной функции²¹².

Проблема разделения властей рассматривалась и в России, где в ряду государственных деятелей и ученых, занимавшихся ее решением, особо выделяют М. М. Сперанского. В своем «Введении к уложению государственных законов» (1809 г.) он, в связи с попыткой использования этой теории для «преобразования» самодержавия и стремлением поставить ее в рамки закона, отмечал, что «нельзя основать правление на законе, если одна державная власть будет и составлять закон, и исполнять его». Необходимо ее разделение. Необходимо, чтобы одни «установления» действовали в процессе составления закона, а другие – при их исполнении. На его взгляд, из троякого порядка государственных сил возникает «троякий порядок сил установлений». Одно из них, по Сперанскому, «должно действовать в образовании закона, другое – в исполнении, третье – в части судной»²¹³.

Однако наиболее полно, по мнению Ю.К. Краснова, теория разделения властей в отечественной литературе была раскрыта другим выдающимся русским юристом – Ф. Ф. Кокошкиным, который определял участие народа в законодательстве и разделение властей как два важнейших принципа правового государства, а также выделил три элемента сдерживания исполнительной власти: контроль представительного органа за бюджетом и численностью армии, ответственность министров и право судебной власти проверять законность правительственных распоряжений. В отношении законодательной власти Ф. Ф. Кокошкин перечислил четыре «гарантии»: 1) участие главы исполнительной власти в законодательном процессе с помощью абсолютного или отлагательного «вето», 2) наличие двух палат, 3) право граждан отзывать избранных ими представителей, 4) изменение конституции особым порядком²¹⁴.

Современные исследователи обратили внимание на отсутствие в разработанном Ф.Ф. Кокошкиным списке наиболее серьезного механизма сдерживания парламента – предоставления какой-то из ветвей власти права его роспуска, предположив, что в этом нашла свое отражение ситуация в России, связанная с досрочными роспусками первой и второй Государственной Думы. Также отмечено отсутствие в его исследовании каких-либо элементов сдерживания судебной власти; названы лишь принципы ее функционирования: несменяемость судей и суд присяжных²¹⁵.

Среди других выдающихся отечественных ученых, внесших весомый вклад в развитие учения о разделении властей, необходимо отметить В. М. Гессена, который одним из первых рассматривал принцип разделения властей как отличительное свойство правового государства, заявляя о необходимости «отделения правительственной власти от законодательной и судебной, от той и другой». Ему же принадлежит определение закона как «высшей в государстве юридической нормы», а также утверждение, что «закон является высшей нормой по сравнению с правительственным распоряжением»²¹⁶.

Таким образом, несмотря на наличие определенных расхождений во взглядах, большинство видных российских ученых того времени выступали за то, чтобы судебная власть была самостоятельной и независимой от других ветвей власти; но собранные вместе, эти ветви должны составлять единую государственную власть²¹⁷. Это научное наследие требует к себе бережного отношения; многие идеи дореволюционных исследователей, касающиеся концепции разделения властей, организации и функционирования судебной власти, не утратили своего значения до наших дней.

В начале 2000-х годов, в условиях активно продолжавшейся судебной реформы появились попытки определить содержание судебной власти через некое универсальное ее понятие, употребляемое наряду или вместо категорий «суд», «судебная система», «правосудие», «судоустройство». В одних случаях такие попытки оцениваются как «иллюзия достижения главной цели судебной реформы», имеющая существенные успехи, но еще не приведшая к тем качественным сдвигам, которые утвердили бы в массовом общественном правосознании реализацию действительного идеала судебной власти²¹⁸. В других же случаях выработка единого общего определения судебной власти парадоксально преломляется через отказ от действительно универсального принципа народовластия²¹⁹, хотя одна из важнейших специфических сфер его существования выражается именно в организации судебной власти. Таким образом, выработка общего понятия «судебная власть» была продолжена. Для выявления уголовно-правовых и уголовно-процессуальных аспектов решения данной задачи необходимо исходить из общего понятия государственной власти в ее единстве и неделимости по своему источнику и носителю. Только тогда уголовная политика действительно будет нацелена на укрепление роли и места суда в системе органов государственной власти.

Необходимо помнить, что укрепление авторитета судебной власти, разъяснение конституционных принципов ее построения, культивация в общественном сознании уважения к суду – все это важная задача государственно-правовой идеологии.

Рассматривая понятие судебной власти, мы исходим из того, что судебная власть выступает в качестве одной из важнейших сторон воплощения народовластия. Она обеспечивает соответствующие формы и методы организации полновластия народа в специфической сфере его осуществления, включающей те общественные отношения, которые обладают особой, повышенной ценностью для государства. Это выражается в создании механизма реализации прав гражданского общества и каждой отдельной личности, защиты от посягательств установленного в государстве правопорядка, утверждение социальной справедливости. Именно посягательство на них служит основанием применения судебной власти.²²⁰

В свою очередь, являясь отражением единства и неделимости власти многонационального народа России как источника и субъекта всей государственной власти, судебная власть сама приобретает государственный характер как целостная социальная и правовая категория. Это позволяет выделить важнейшие элементы ее содержания: во-первых, она является одним из продуктов осуществления принципа «разделения властей», который при всей условности своего наименования обеспечивает распределение сфер руководства делами общества в механизме народовластия; во-вторых, по своим функциональным признакам она является государственной властью со всеми присущими ей атрибутами; в-третьих, по своему предметному назначению она составляет конкретную форму деятельности государства, организационно оформленную как система правосудия.

Совершенствование уголовно-процессуального законодательства должно направляться уголовной политикой для достижения цели реализации закрепленных в Конституции РФ права каждого на доступ к правосудию, принципа состязательности, создания сторонам равных процессуальных возможностей и приведения уголовно-процессуального закона в строгое соответствие с другими положениями Конституции.

Глава II. ИСТОРИЯ УГОЛОВНОГО ПРОЦЕССА В РОССИИ

Современный уголовный процесс сам по себе не может быть правильно осмыслен вне связи с прежними этапами его развития, иначе останутся нераскрытыми глубинные механизмы, образовавшиеся когда-то давно, но действующие сегодня и в значительной мере определяющие будущее. Без исследования истории невозможно понять современное состояние уголовно-процессуальной политики и уголовно-процессуального законодательства. В условиях происходящих преобразований отчетливо видно, насколько важны анализ прошлого, объективное и тщательное изучение истории. Такой анализ позволит дать оценку современному уголовному процессу, правильно определить направления его реформирования.

Обращение к уголовному судопроизводству прошлого особенно необходимо потому, что процессы, происходящие тогда и сейчас, во многом сходны.

Избранный нами исторический подход к изучению особенностей уголовного процесса не случаен, он в значительной мере соответствует наиболее перспективным тенденциям в современном правоведении. Сегодня очевидно, что методология исторического анализа, применяемая в области права, обладает широкими познавательными возможностями. Она позволяет глубоко раскрыть сущность исследуемых государственно-правовых явлений. Тем самым она позволяет на основе имеющихся фактов выявлять, с одной стороны, общее и повторяющееся, необходимое и закономерное, а с другой – качественно отличное. Историческая методология дает возможность выходить за пределы изучаемых государственно-правовых явлений и на основе аналогий выявить широкие исторические обобщения и параллели. Кроме того, историческая методология допускает и даже предполагает применение других обще- и частнонаучных методов исследования.

Очевидно, что закономерности эволюции законодательства одного государства, принципов уголовного права и уголовного процесса можно понять только в результате сравнения с законодательствами и опытом других государств, на фоне взаимосвязи и взаимного влияния. Такой подход позволяет прийти к более взвешенным оценкам исторических событий, рассмотреть тенденции их развития, а также механизмы эволюции или характер эпохи. Вместе с тем, благодаря использованию сравнительного метода, можно обозначить комплекс факторов, влияющих на правовую эволюцию (среди них такие, как социальная структура, экономические условия, воздействие иных правовых систем и др.), а также показать влияние собственного законодательства на другие правовые системы.

О значении правовой организации уголовного процесса, судебной власти в деле становления принципов справедливого отношения между личностью, обществом и государством, обеспечения права личности и условий развития гражданского общества в истории нашей страны говорили выдающиеся ученые-юристы дореволюционной, советской и современной России. Например, И. В. Михайловский писал: «Несмотря на многочисленные бедствия, которые причинены человечеству неправильным осуществлением идеи государства или злоупотреблением этой идеей, государство должно быть признано необходимой формой общежития, так как при наличности целого ряда сложных исторических причин и темных сторон природы человека только государство может дать надежную охрану праву (основе общежития), свести к минимуму проявления зверя в человеке и привести человечество к идеальной цели — всеобщему братству свободных, культурных и гармонически развитых индивидуумов... Центральное место в этой системе гарантий занимает суд как орган власти, специально созданный для охраны правопорядка, монополизирующий в своих руках распоряжение принудительными функциями и все споры о праве, как между частными лицами, так и между гражданином и государством»²²¹.

Совершенствование институтов судебной власти и развитие основ уголовного процесса протекало по мере развития общества и государства, исторических трансформаций правовой культуры, возрастания роли личностных начал в правовом пространстве Российского государства.

§ 1. Уголовный процесс в допетровский период

В ранний период русской истории уголовный процесс был всецело проникнут состязательным началом. Стороны – «суперники», опиравшиеся на помощь «мира», «околицы» – были инициаторами дела, они собирали доказательства, и сам процесс – «пря», «тяжа» – велся с соблюдением установленного процессуального ритуала, «слово против слова».

Заинтересованная сторона сама производила следствие, без участия органов власти²²². Редкие случаи вмешательства в дело преследования, при отсутствии «истца», органов власти вызывались тем обстоятельством, что эти органы получали свою «продажу» и начинали дело «своего прибытка деля». Ясно, что в тех случаях, когда «продажа» увеличивалась кем-либо посторонним, преследование прекращалось²²³. В большинстве же случаев потерпевший сам собирал доказательства по своему иску, сам отыскивал преступника путем «гонения следа», «свода», «заклича на торгу», а в случае, если ему была нужна помощь – обращался к тем, кого собирал криком на «гонение следа»²²⁴. Фактически обязанность борьбы с преступлениями лежала на общине. В этой связи М. А. Чельцов-Бебутов считал «гонение следа» и «свод» способами «коллективной самопомощи соседских общин», требовавших участия близких потерпевшему людей²²⁵.

С постепенным формированием московского государства этот состязательный порядок начинает соединяться с розыскным. Это вызывается, с одной стороны, соображениями государственного характера, ростом идеи государственного значения преступного деяния, а с другой – чисто практическими потребностями той эпохи. Покрытая лесами, малонаселенная страна, дававшая убежище для преступных элементов, непрестанные споры удельных князей, набеги кочевых народов, подавление крестьянских выступлений, зачастую и прямая беспомощность судебной власти в борьбе с развивавшейся преступностью – все это причины практического характера, которые, по нашему мнению, также способствовали введению и развитию розыскных процессуальных форм. Эти формы развиваются с тем большей силой, чем более органы судебной власти выступают в роли представителей и носителей государственного начала²²⁶. Особенно интенсивно этот процесс протекал, начиная с XIV в., когда объединение княжеств и формирование единого государства потребовали существенного усиления центральной государственной власти.

Фактически первым кодексом единого русского феодального права стал Судебник 1497 г., иначе называемый Судебник Великого князя Иоанна Васильевича²²⁷. Если Русская Правда признавала преступлением деяние, направленное на причинение ущерба конкретному человеку, его имуществу, то Судебник 1497 г. признает преступлением и деяние, посягающее на безопасность государства. Соответственно и задачи преследования преступников возлагаются на должностных лиц государства.

Древнерусское государство делилось на уезды, которые, в свою очередь, состояли из волостей. Во главе каждой волости стоял «волостель». Суд не был отделен от органов государственного управления, и судебные функции возлагались как на приказы, так и на органы местного самоуправления, а судебная власть в России в XIV–XVI и в первой половине XVII в. подразделялась на местную и центральную.

Местная судебная власть была сосредоточена в уездах, в каждом из которых находились: 1) правительственные судьи – наместники, «волостели» и их тиуны, губные старосты и излюбленные судьи; 2) вотчинные, т. е. частные судьи, творившие суд в своих собственных владениях. Из всех этих судей иногда составлялись «смесные» суды. Кроме указанных постоянных местных судей, существовал институт так называемых временных судей, а именно: правительственные судьи – «разъезжие» и «данные», и судьи частные, третейские.

Центральная судебная власть сосредоточивалась в Москве и – до уничтожения уделов – в стольных удельных городах:

1) у бояр и окольничих, заведовавших порученными им судебными делами сначала в качестве «бояр введенных», а потом заседавших в учрежденных в Москве приказах;

2) у удельных князей, великих князей и царей. Первоначально судебная власть была по преимуществу единоличной (за исключением «смесных» судов), а начиная с XVI в. также и коллегиальной – в съездах губных старост, в заседаниях «излюбленных» судей и в приказах²²⁸.

При производстве местного – как единоличного, так и коллегиального правительственного – суда, всегда присутствовали судные мужи, т.е. дворские, сотские, старосты и целовальники в качестве свидетелей того, как велось на суде дело. Они подписывали и иногда хранили у себя судные списки. На центральном единоличном суде у князей, великих князей и царей постоянно находились бояре.

В судах служили дьяки, подьячие и особые приставы для выполнения судейских распоряжений; они именовались доводчиками, праветчиками, земскими приставами и недельщиками.

Отношение местного суда к центральному не оставалось неизменным в течение всего рассматриваемого нами периода времени. Сначала центральный суд, с небольшими исключениями, почти полностью поглощал значение местного суда; затем, наоборот, местный суд, особенно по важнейшим уголовным делам, действовал самостоятельно и совершенно независимо от центрального суда. В XVII в. повторяется снова, но еще в большей степени, прежняя ситуация, а именно: местный суд ограничивается ведомством лишь самых незначительных дел, все же остальные дела сосредоточиваются в Москве, в приказах. По свидетельству современников, начинается «московская волокита», полнейшее неправосудие и искажение начал древнего русского суда²²⁹.

Наместники, именовавшиеся при действии Русской Правды посадниками, волостели, называвшиеся тогда вириками, и их тиуны составляли единственную местную правительственную судебную власть в течение XIV и XV столетий. Встречавшиеся в древних актах исторические должностные лица – особые волостели, слободчики, данщики, посельские и ловчие – по характеру своей судебной власти соответствовали отчасти, с некоторыми ограничениями, общим волостелям, хотя заведовали меньшими «присудами», и потому всех указанных выше лиц нельзя прямо относить к особому разряду правительственных судей²³⁰.

Совместно со всеми указанными выше правительственными судьями существовали еще и судьи вотчинные, как светские, так и духовные (последние преимущественно являлись игуменами и архимандритами в монастырях). Судебная власть, предоставленная в поземельных владениях их вотчинникам, определялась жалованными грамотами.

Судьи правительственные и судьи вотчинные иногда собирались вместе для решения общих дел и составляли так называемые смесные суды. Эти суды могли учреждаться, смотря по подсудности входивших в дело лиц, и отдельно, как из одних правительственных, так и из одних вотчинных судей.

Судьи разъезжие и судьи данные не причислялись к постоянным местным участковым судьям, как это имело место в отношении наместников и волостелей, а время от времени посылались правительством из Москвы в уезды для решения на месте по преимуществу спорных гражданских земельных дел. Различие между разъезжими судьями, носившими также название писцов, и судьями данными состояло в следующем.

Разъезжие судьи посылались время от времени в тот или другой уезд для составления писцовых книг и решения при этом дел о тех спорных землях и угодьях, которые подлежали записке в уездные писцовые книги, но до решения судьей спора не могли быть в них внесены, поскольку для такого внесения требовалось точное обозначение имени владельца земли или угодья, что невозможно было сделать до окончания самого дела.

Данные судьи назначались правительством по просьбе участвовавших в спорном деле сторон и для решения одного дела. Каждой стороне дозволялось просить о назначении для себя особого данного судьи и указывать при этом прямо на то или другое желательное для него лицо.

Разъезжие судьи производили суд иногда в составе двух или трех из них, а иногда единолично. При этом не было точно определено, в каких случаях требовалось коллегиальное рассмотрение дела, а в каких нет. Монастырские земельные тяжбы, как правило, всегда решались разъезжими судьями коллегиально.

Третейские судьи были двух видов: 1) третейские судьи между самими судьями, не сходившимися в мнениях относительно решения дела; 2) третейские судьи между частными сторонами, по их собственным спорным делам.

Первого рода третейские суды допускались исключительно в «смесных делах», возникавших между отдельными удельными княжествами. Если у смесных судей, назначавшихся князьями, было разногласие относительно решения таких дел, то эти судьи пользовались правом самим выбирать третейского судью. В случае же их разногласия относительно выбора самого третейского судьи естественным третейским судьей признавался великий князь Московский, и дело передавалось на его решение.

Третейские судьи второго рода были судьями между частными лицами. Эти судьи без какого-либо отношения к правительственной власти выбирались спорившими сторонами совершенно свободно. При выборе третейских судей стороны заключали третейские записи, которые писались примерно так: «Не ходя на суд, поговоря меж себя полюбовно, зарядили мы в том деле третьих (таких-то), и третьим нашим пожаловать нас судить и всякими сыски сыскивать и по душам допрашивать. И мне (истцу), став перед третьими своими, иску своего искать, а нам (ответчикам) перед третьими своими в том его иску отвечать и во всем их слушать, и приговор их и сказку любить; и вольно третьим нашим правого оправить, и виновного по суду своему и по сыску и по нашим душевным сказкам обвинить, и расправа меж нами учинить безволокитно, и приговор свой третейский правому на виноватого дать. А будет я (истец) не стану перед третьими, где мне посрочать, к суду, или став не учну того своего иску искати, и третьих своих не учну суда слушать, и приговора их и сказки любить, и я (истец) того своего иску всего лишен; да на мне ж (истец) взять третьим нашим бесчестия свои против государева денежного жалованья. А будет мы (ответчики) перед третьими своими к суду не станем, где нам третьи наши посрочать к суду быти или став перед них не учнем в том иске отвечать, или не учнем третьих своих суда слушать и приговору их и сказки любить, и на нас (на ответчиках) тот иск сполна; да на нас же взять третьим нашим бесчестия свои против государева денежного жалованья». Запись подписывалась истцами, ответчиками и послухами²³¹.

В монастырских селах третейские судьи назначались иногда сельскими приказчиками²³². Все указанные местные судебные власти существовали в течение нескольких столетий вплоть до второй четверти XVI в., когда на Руси начинается первая судебная реформа. А именно: суд уездный становится не единоличным, а коллегиальным, и вместо правительственного назначения судей для них вводится выборное начало.

В эпоху Ивана Грозного оба порядка уголовного процесса – и состязательный, и розыскной – существуют совместно. В чисто уголовных делах состязательный порядок – суд – предполагает производство по менее важным деяниям, например, убийству в драке, нанесению ран и увечий, разбоям и «татьбам» без поличного и т.п. Причем это производство происходит по правилам производства гражданского, допуская даже примирение. Дело начинается «по жалобницам»; стороны по «приставной грамоте» приглашаются в суд. Последний обычно происходит в определенные, указываемые особыми грамотами для всей данной области сроки. Если истец (обвинитель) являлся, а ответчика (обвиняемого) на суде не было, то истец получал бессудную грамоту, удовлетворявшую его требования. Неявка истца влекла освобождение ответчика от суда. В случае явки обеих сторон дело двигалось в состязательном порядке, т.е. каждая сторона излагала свои требования и подтверждала их доказательствами. Вслед за этим объявлялся приговор.

Розыскной порядок – сыск – направлялся на расследование тяжких преступных деяний: убийство, разбой, «татьба» с поличным, поджог и т.д., обычно караемых смертной казнью. Сыск не был связан законными сроками и всегда соединялся с пыткой.

Первоначально сыск, введенный Иваном Грозным, во многом соответствовал германскому порядку, установленному по Бамбергскому уложению 1507 г. Губные старосты должны были объезжать свои округа и расспрашивать местных жителей, «кто у них тут в губе лихих людей, татей приезжают и разбойную рухлядь привозят и от кого на разбои ездят и кому разбойную рухлядь продают за разбойное. И на кого на обыску скажут, что они лихие люди, тати и разбойники... и истцов им нет, и старостам по тем людей по обыску посылать, а велеть им имати и ставить перед собой... и как перед старостами поставят, старостам тех людей по обыскам в разбое пытать»²³³. Однако обязанность поимки преступников возлагалась и на местное население²³⁴.

Судебная реформа также была начата в эпоху правления Ивана Грозного. В 1539 г. состоялось учреждение новой местной судебной власти в лице выборных губных старост для каждого города и каждой волости по три или по четыре человека. Выборы в губные старосты стали производиться отдельно по каждому уезду на общем съезде всех его сословий: духовенства, дворян, «детей боярских», городских, посадских и волостных людей. Для проведения самих выборов составлялись выборные списки за подписью всех избирателей, и списки эти представлялись в Разбойный приказ²³⁵. Губные старосты выбирались только из боярского рода и дворян.

Если Разбойный приказ не устраивал кто-либо из выбранных губных старост, то губного старосту назначали без выборов. В случае, если выборы не были единогласны, то такие выборы представлялись на рассмотрение в Разбойный приказ, от которого зависело или утвердить кого-то из лиц, выбранных в губные старосты, или приказать произвести новые выборы²³⁶.

Выбранных таким образом губных старост запрещалось смещать с должностей. В грамоте 1550 г. Иван Грозный прямо говорит: «а которые старосты нашу службу служат и от службы их отставати немочно»²³⁷. Если при этом принять во внимание, что срок выборной службы губных старост не был определен и что они служили бессрочно, то мы имеем право сказать, что они обретали полную несменяемость. И действительно, их служба продолжалась почти пожизненно, иногда 20 и более лет в одной и той же должности и в одной и той же местности²³⁸.

При этом губным старостам разрешалось оставлять должность по собственному желанию, но если их выбирали снова, то они не могли отказываться от службы, кроме того случая, когда при специальном освидетельствовании их находили больными или увечными²³⁹.

Таким образом, для суда в средневековой Руси было характерно наличие выборного, демократического начала в его формировании и принципа несменяемости судей.

В целом обязанность губных старост состояла в том, чтобы «разыскивать» разбойников, судить и казнить их. С учреждением губных старост «дела разбойные» уже не подлежали ведению наместников, волостелей и их тиунов; но по всем остальным делам они еще сохраняли свою прежнюю власть и значение. Впоследствии обязанность губных старост еще более расширилась, когда им предписано было произносить приговоры и о «татях» и «душегубцах». Соответственно этому увеличению сферы компетенции губных старост уменьшалась компетенция наместников и волостелей. Наконец, начиная с 1552 г., эти должности, по ходатайству местных общин, стали почти повсеместно уничтожаться и заменяться выборными излюбленными судьями.

Институт излюбленных судей был установлен Иваном Грозным. В первые годы его самостоятельного правления на наместников и волостелей, назначавшихся правительством из бояр и «детей боярских», крестьянские общины стали приносить царю постоянные жалобы о том, что эти должностные лица «чинят им продажи и убытки великие». Царь обратил внимание на эти жалобы и в своих грамотах об установлении нового судебного учреждения – излюбленных судей, – заявил следующее:

«Мы, жалуючи крестьянство, для тех великих продаж и убытков, наместников и волостелей от городов и волостей отставили, и велели семи во всех городах и волостях учинити старост излюбленных, кому меж крестьян управа чинить, которых себе крестьяне меж себя излюбят и выберут всей землей, людей добрых и просужих, которые бы были душей прямы и от которых бы им (крестьянам) продаж и убытков и обиды не были, и (которые) рассудить бы их умели вправду беспосульно и безволокитно»²⁴⁰.

Таким образом, излюбленные старосты были собственно крестьянскими судьями. Они назывались также земскими судьями, мирскими выборными или просто выборными судьями и судейскими²⁴¹. Выборы в излюбленные судьи производились не всеми сословиями, как это было при выборах в губные старосты, а только одними крестьянами отдельно по каждому городу, посаду или волости, причем для всякого из этих выборных участков выбиралось по несколько судей. Срок выборной службы излюбленных судей не был определен, но городским, посадским и волостным людям разрешалось переизбирать их или по собственному побуждению, или вследствие желания самих судей оставить должность²⁴². Губные старосты и излюбленные судьи редко действовали единолично, но почти всегда коллегиально в большем или меньшем составе.

Ведению излюбленных судей подлежали дела крестьянского сословия, остававшиеся до этого в компетенции наместников и волостелей после передачи от них губным старостам дел разбойных, «татебных» и «душегубных», т.е. гражданские дела и маловажные уголовные дела. Однако следует заметить, что излюбленным судьям иногда предоставлялись и права губных старост в решении важных уголовных дел, касавшихся только крестьян²⁴³.

Прочие местные судебные власти, как то: судьи разъезжие, данные, третейские, вотчинные и после судебной реформы, осуществленной при Иване Грозном, сохранили свое прежнее значение без всяких изменений, но вотчинным судьям уже не дозволялось вести в своих вотчинах дела о татьбах, разбоях и душегубствах.

Изложенное выше изменение в судоустройстве не было, впрочем, строго и одновременно осуществлено на всем пространстве русского государства. Поэтому при учреждении губных старост и излюбленных судей оставались местности, где ни тех, ни других не было, а все дела по-прежнему судили одни наместники или волостели и их тиуны.

При наместниках и волостелях каждый уезд делился на большее или меньшее число судебных округов. Из них тот округ, в границы которого входил уездный город, где находился наместник, назывался наместничеством, а другие округа в том же уезде с главным селом, где жил волостель, именовались волостельствами. Среди наместничеств и главных волостельств постоянно образовывались гораздо меньшие, но самостоятельные «присуды» (как правительственные, которые можно назвать особыми волостельствами, так и частные – вотчинные округа).

Например, в Переяславском уезде было пять главный судебных округов: 1) наместничество Переяславское и общие волостельства, 2) Усельское, 3) Кисемское, 4) Верх-Дубенское и 5) Слободское; но, кроме того, в округе Переяславского наместничества возникли еще три особых волостельства с особыми волостелями, независимыми от наместников, а именно: 1) волостельство «столнича пути» для рыболовных дворов в самом Переяславле; 2) волостельство «сокольнича пути» для 20 сокольничьих дворов также в Переяславле; 3) Артемоновское волостельство, из волости Артемоновской²⁴⁴.

Реформа в судоустройстве, произведенная в 50–60-е годы XVI в.²⁴⁵ значительно повлияла на изменение пределов прежних правительственных судебных округов²⁴⁶. Там, где вместо наместников и волостелей учреждены были излюбленные судьи, за прежними наместничьими и волостельскими присудами осталось лишь финансовое значение; городские, посадские и волостные люди этих прежних присудов обязаны были сообща за кормы, пошлины и всякие доходы бывших наместников и волостелей вносить в казну оброк, по тому времени весьма значительный. Например, с Важского и Шенкурского наместничьего присуда платилось оброка полторы тысячи рублей в год. Судебные же округа вновь учрежденных излюбленных судей исключительно ограничивались тем городом, посадом или волостью, для которых эти судьи были выбраны²⁴⁷. Таким образом, прежние «присуды» наместников и волостелей сохраняли за собой представление единственных «тяглых» единиц, с которых платилась денежная повинность, однако в виде собственно судебных округов они уже перестали существовать.

Губные старосты, как уже было отмечено, избирались по уездам, и потому уезд составлял их общий судебный округ. При этом губные старосты, в количестве трех или четырех человек на ту или другую общину, действовали как местные участковые судьи только в том городе, посаде или волости, для которых были выбраны. При возникновении же важных уголовных дел, все губные старосты того или иного уезда обязаны были съезжаться в уездный город и решать такие дела сообща. Таким образом, губные старосты, кроме своего частного судебного округа (города, посада или волости), имели еще и общий для всех их судебный округ – целый уезд. В XVI в. губным старостам на своих участках разрешалось судить и единолично²⁴⁸.

Съезды губных старост в главный город их уезда для решения преимущественно важных разбойных дел представляют собой то начало чистой коллегиальности, которого смесные суды еще не имели, так как каждый из смесных судей, будучи судьей только той или другой стороны в деле, невольно преследовал в нем и свой особый интерес.

Из всего сказанного следует, что наместничьи и волостелины «присуды», заключавшие в себе по нескольку волостей после учреждения губных старост и излюбленных судей, разделились на самые мелкие «присуды», ограничившиеся пределами одного города или посада, или одной волости.

Интересно отметить, что уже в XIII в. существовала присяга судей при вступлении их в должность. Относительно наместников, волостелей и их тиунов непосредственных сведений в исторических источниках нет. Но из того, что им предписывалось судить «право», «по крестному целованию», можно заключить, что они давали судейскую присягу – тиуны перед наместниками и волостелями, их избиравшими, а сами наместники и волостели, вероятно, в Москве, перед самым отправлением их на службу в тот или другой уезд.

Что касается губных старост и излюбленных судей, то все они, после выбора в судьи, обязаны были приезжать в Москву, где приводились к присяге через дьяков; губные старосты – в Разбойном приказе, а излюбленные судьи – в том Приказе, которому подведомственна была выбравшая их в судьи местность²⁴⁹.

Присяга судей производилась по особо установленной форме. Одна из форм судейской присяги, или крестного целования, сохранялась еще со времен Ивана Грозного. Она была составлена, без сомнения, по общему, употреблявшемуся тогда образцу, для некоего Петрушки, выбранного излюбленным судьей в Тавренскую волость Важского уезда: «Целуем крест своему Государю, Царю и Великому Князю Ивану Васильевичу всея Руси и его детям царевичам, Царевичу Ивану и Царевичу Федору, и их землям, на том, что меня, Петрушку, по Государево Цареве и Великого Князя грамоте, в Тавренской волости выбрали в выборные излюбленные судьи: мне, будучи в судьях, крестьян судити всякий суд в правду безо всякие хитрости, другу не дружити, а недругу не мстити, и посулов мне в суде не имати ни у кого ничего, некоторыми делами, и Государев оброк с крестьян сбирати без приборов, и ходит мне о всем, по тому, как в уставной грамоте писано, по сему Государеву крестному целованию»²⁵⁰.

Впоследствии, с 1607 г., излюбленные судьи приводились к присяге не в Москве, а на месте их избрания через воевод,²⁵¹ но уже с 1622 г. снова было предписано присылать излюбленных судей для принятия судейской присяги в Москву²⁵².

При существовании в уездах одних лишь наместников и волостелей, вполне независимых друг от друга, власть этих судей увеличивалась или уменьшалась в зависимости от того, получал или нет наместник или волостель право боярского суда. Наместник или волостель, имевший право боярского суда, мог в своем наместничестве или волостельстве казнить и оправдывать лиц, обвинявшихся в важных преступлениях, а также рассматривать иски холопов о предоставлении свобод от холопства и признавать их вольными людьми.

Наместники же или волостели, получавшие право небоярского суда, могли решать собственной властью только незначительные уголовные дела, по важным же уголовным делам им не разрешалось ни казнить, ни оправдывать преступников, ни освобождать холопов из холопства. В этих случаях наместники или волостели обязаны были судные списки своего суда переносить для доклада и вершения дел в Москву или к удельным князьям. Так как большинство наместников и волостелей пользовались лишь правом небоярского суда, то очевидно, что все важнейшие уголовные дела и дела о холопах, желавших освободиться от крепостной зависимости, были сосредоточены в Москве и у удельных князей.

Тиуны как лица, назначавшиеся на должность самими наместниками и волостелями себе в помощь, но без права удаления их от службы до истечения одного года, никогда не получали права боярского суда, несмотря на то, что наместники или волостели, их определившие, имели на это право. Тиуны решали судные дела самостоятельно, без вмешательства в их суд наместников и волостелей.

Особые волостели, носившие названия посельских, ловчих, данщиков, слободчиков или просто волостелей, почти никогда не рассматривали дел о «душегубстве», и редко – дела о разбое и «татьбе» с поличным. Поэтому