Полина Рыбалка

Что хорошая жена делает в шкафу?

Повесть

ebooks@prospekt.org

Информация о книге

УДК 821.161.1-31

ББК 84(2Рос=Рус)6-44

Р93

Иллюстрации для обложки, закладки и макета были созданы студией «Проспект» специально для настоящего издания

Автор:

Рыбалка П. М.

Настоящая книга – первая большая публикация талантливой писательницы Полины Рыбалка.

Молодая женщина в самом начале семейного пути: прекрасный муж, множество друзей, большой южный город, рестораны и целая жизнь с необратимыми решениями впереди! Кажется, ее жизнь уже удалась... Но готова ли она навсегда принять свой выбор? И знает ли она, какой сделать потом? Что, если где-то в подвале счастливого дома есть дверь в еще одну ее жизнь, где можно сделать все иначе?

Эта повесть в стиле магического реализма – попытка осмыслить состояние выросшего поколения, чьи родители принадлежали непростой эпохе роковых 90-х и в итоге стали младше своих же детей.

УДК 821.161.1-31

ББК 84(2Рос=Рус)6-44

© Рыбалка П. М., 2024

© ООО «Проспект», 2024

О КНИГЕ, КОТОРУЮ ВЫ ДЕРЖИТЕ В РУКАХ

Шкаф!

Самый таинственный предмет в любом доме.

Внутри может быть все что угодно…

Помните сказку Гофмана про Щелкунчика и мышиного короля?

Там вся история началась в стеклянном шкафу, где на одной полке стояла армия мальчика Фрица, а на другой — куклы его сестрицы Мари.

Там же она поставила и Щелкунчика…

И каждую ночь там шла битва тьмы и света.

У меня в детстве не было шкафа, но зато он был у моей тетушки, о! Он стоял в комнате на первом этаже, и там внутри на средней полке пряталась книга Гюго «Собор Парижской Богоматери»… Затаив дыхание, я доставал сокровище из шкафа — и весь средневековый Париж вздрагивал от моей руки.

Шкаф Полины Рыбалка такой же бездонный и таинственный, этот шкаф ведет в иное измерение и даже в другое время, и там внутри — самая разная жизнь и разные судьбы… Открой дверцу и пускайся в путь, любезный читатель!

Анатолий Королев

Профессор, писатель, драматург. Автор романов «Голова Гоголя», «Гений места», «Эрон», «Быть Босхом», «Стоп, коса!», «Дом близнецов», «Хохот» и др. Лауреат премии Госкино СССР, итальянской премии «Москва-Пенне», премии им. Аполлона Григорьева, премии правительства Москвы и др. Радиопьесы поставлены в Москве, Таллине, Братиславе, Кельне, Варшаве. Сценарист фильмов «Коллекционер» и «Беглец» (16 серий на канале НТВ). Автор пьесы «Формалин», поставленной на большой сцене Театра на Малой Бронной, и т. д. Романы переведены на французский, итальянский, немецкий, китайский языки. «Голова Гоголя», «Быть Босхом» и «Человек-язык» переведены в Париже, Риме, а в Харбине все три романа изданы в серии «50 лучших русских романов ХХ века»…

И, наконец, мастер мастерской прозы Литературного института им. А.М. Горького, где Полина Рыбалка была лучшей ученицей моего семинара.

Что может быть печальнее закончившегося праздника?

Мне кажется, что каждое существо должно быть наделено множеством иных жизней.

Артюр Рембо

I
ВЕЧЕР ПОД МЕЛАНХОЛИЕЙ

Я ненавижу вечер. Особенно когда конец этого вечера проводишь в каком-нибудь ресторане. Что может быть печальнее закончившегося праздника? Когда сидишь уже не пьяный, уже без возможности протрезветь до конца, ведь впереди только сон. Как это ужасно, когда впереди только сон. Разве можно смириться с тем, что прожит еще один день? Нет, это не забирайте, я допью. Нужно сделать усилие и разойтись, поехать домой. Вот бы утро. «Дюрер» — хорошее местечко. Мы все время сюда ходим. Мы все время едим здесь все время щучьи пельмени в сливочном соусе, все время брецель с крупной солью на печеной кожице, все время кайзершмаррн в конце, чтобы было сладко и не так обидно, все время времени все вино — для женщин белое сухое, чтобы не толстели, для худых — красное, чтобы налились кровью, для мужчин что-то мужское, чтобы другие все мужчины все время уважали, кивали головой и одобрительно дугой складывали все губы. Мы любим сидеть за большим столом в черных стенах, чтобы никто не смотрел нам в спину. Черные стены все время убаюкивают, как и теплый свет, как же я ненавижу холодный свет, любой, кто живет в холодном свете, — стерильное ничтожество. Стены убаюкивают светом, а на стенах такие тяжелые и большие багеты, чтобы каждый понял все время в этой маленькой гравюре так много. Ты знаешь, Мирося, мне сегодня приснился сон, дорогая Мирося, какая же ты красивая, хоть и попорченная, но я помню твою красоту, и вот мне приснилось, будто мы лежим с Корнеем в кровати, он спит, а я глажу его по плечу, животу, и кожа у него такая мягкая и гладкая, как у брецеля, тело такое упругое, и мне думается, как хорошо, что он у меня есть, что он моя семья. Но вдруг он становится стариком, таким дряблым-дряблым, и кожа с него свисает, волосы седые, и я тоже старая, дряхлая, рваная, как кайзершмаррн, и вдруг я понимаю, что мы лежим уже не в нашей спальне, а в какой-то гадкой засранной квартирке, укрывшись тоненьким вонючим пледом, и старик, оказывается, не Корней, а кто-то другой. Будто сначала все хорошо, а потом я какой-то выбор неверный сделала и исправлять уже поздно. Да, можете забирать, я допила. Да, странный сон, но хорошо, что сны снятся. Все время без снов было бы плохо, засыпать все время еще сложнее.

На улице так жарко и душно. Так всегда в это время в Восторе. Жаль, влажности никакой. Тогда было бы хорошо. Хорошо, когда кровать прохладная, так легче засыпать, особенно когда ты немного пьян. Хорошо, вряд ли в гробу будет тепло, надо привыкать, чтобы не было так обидно, чтобы было сладко — от гниения во рту, наверное, очень сладко, как от кайзершмаррна. Вот бы уже утро. Вот бы всегда было утро.

II
ОХОТА

Мне нравится пить по утрам кофе и как можно дольше не завтракать.

Мне нравится как можно дольше держать день чистым.

Мне нравится иметь в шкафу множество сиропов: макадамия, крем-брюле, айриш крим, даже лаванда, которой я никогда не воспользуюсь, потому что мне нравится только идея лавандового кофе, но не вкус. Мне нравится хранить шоколадные и карамельные посыпки, пушистые зефирки, ароматизированные сахарозаменители.

Мне нравится, что каждое утро я могу выбрать любую добавку, хотя я не пью сладкий кофе, ведь это все равно что сразу позавтракать.

Я часто ухожу из центра города в спальный район по улице Черепахина. У многоэтажных домов нет лиц, только моргающие мелкие слепые глаза. Жить в многоэтажном доме — значит жить в колонии под землей. Сложно сказать что-то о жителе квартиры, смотря на его окно, одно из множества убетонированных в ряд. Подглядывать за ними и сложно, и неинтересно. Я люблю смотреть в окна частных домов. Иногда они смущаются и зашториваются, иногда вздрагивают при виде меня — гасят свет, иногда опасливо прячутся за листвой своих садов. Если же подойти тихо, без запаха, не надушившись, если подойти молча, еле дыша, дом вас не заметит. И тогда самое главное — замереть, но не простоять на месте дольше положенного. Всмотреться в окна, но без осматривания дома целиком (это нужно делать на ходу). Найти, если повезет, источник света, тогда внутреннее пространство будет лучше видно. Выстрелить себе в память и идти дальше, пока хозяева дома не заметили. Каждый день собирать по кусочкам комнаты домов, замечать то, что не показывалось раньше. Недавно я узнала, что в доме на углу, видимо, в детской, на потолке изображены облака на синем фоне. Хорошо бы в такой комнате посадить побольше растений, тогда детская была бы садом под открытым небом. Хорошо бы, чтобы красивая каменистая облицовка дома не кончалась под крышей дешевым хрупким гадким пластиком. Вниз по улице в старом деревянном доме, сохранившем еще остатки резьбы, второй этаж с левой стороны открыт, балкончик завален хламом, спереди за мутным окошком тоже стоят и смотрят очертания коробок, досок, чего-то рвано-тканевого. На первом этаже у одного окна разбито стекло, в дырку засунута серая тряпка, трещины заклеены скотчем. Иногда мне удается напасть на горящую лампочку, висящую, как вырванный глаз на упругом мятом нерве. Тогда я вижу венистые провода, ползущие по стенам и спускающиеся к старой технике, вижу порванный рисунок жесткого дивана, вижу чью-то лохматую макушку. Телефон завибрировал в кармане и пустил ток к груди. Так происходит каждый раз, когда она звонит. Я всегда судорожно достаю телефон, опасаясь громкого звука рингтона: нужно скорее нажать на кнопку. Сброс. Для тебя — еще сплю. В одном из тупиков стоит маленький, недавно построенный сруб. Сложно найти в районе меньший передний двор: помещаются только садовые качели. Второй этаж размером в одну комнату посередине. Крохотный балкон, на который, пожалуй что, и смешно выходить. Мне всегда было странно, что некоторые готовы построить дом, чтобы смотреть на свой забор. Но однажды, уже проходя дальше, после выстрела, я заметила сбоку щель меж досок. С другой стороны уровень земли резко снижается. Я пришла на следующий день и тогда увидела, что с противоположной стены дома есть терраса, поддерживаемая столбами, уходящими глубоко вниз. Сегодня, проходя мимо этого сруба, я не могу увидеть больше, но думаю, что там внизу обязательно есть искусственный пруд, к которому ведет хрустящая деревянная лестница. Вибрация, рука не сразу проползла в карман, громкий звук, добыча вспугнута, кнопка, придется ответить. Я только проснулась, я дома, я никуда сегодня не пойду. Каждый день я иду по одному маршруту, проходя одни и те же полюбившиеся мне за годы прогулок дома. Но мимо Пряничного дома я хожу медленнее обычного. Этот дом узкий, но вытянутый, длинный. Стены переднего фасада покрыты нежно-голубой глазурью гладких вертикальных мелких досок, снежно-сахарные карнизы и русты, пирамидальная крыша с шоколадной черепицей на выступающих башенках, множество окон, широких и квадратных, тесных и прямоугольных. Дом этот очень скрытный. Его окружает большой участок с бытовкой на страже у ворот, с армией деревьев, закрывающих его своими руками с тысячью пальцев, с забытым батутом и угрожающей табличкой о злой собаке, которой, конечно же, нет. Но забор здесь низенький, совершенно невнушительный, из горизонтальных досок, скрепленных кривыми гвоздями и выкрашенных в отвратительно-зеленый. В одной части дома чаще виден свет. Другая, состоящая из узорчатой башни, стоит мертвая, темная и тихая. Задний фасад тоже признается в болезни: где-то фанерные листы, где-то доски другого времени и другого цвета. Недавно я впервые увидела в мертвой части свет. Самое высокое окно скромно мигнуло теплой настольной лампой. Наверное, это кабинет. За такую слабость дом стал от меня застраиваться. Чуть ли не каждый день на заборе появляется новая линия свежих досок. Но дом слишком высокий. Не спрячется. Кофе уже превратился в мокрый горький песок. Утро кончилось, и начался день, и пора идти домой, готовиться к вечеру. И все-таки больше всего я люблю утро. Потому что утром еще ничего не случилось.

Твое лицо еще напоминает тебя, но уже смутно.

III
ВЕЧЕР В МИРОСЕ

К вечеру всегда лучше прятаться у кого-нибудь. Мы все очень любим прятаться у Мироси, а она любит прятаться в нас. Если вечер хорошенько надышать, нацеловать, прогреть в желудке, он сбросит с себя несколько килограммов. В лифте пахнет дорогими мужскими духами, такими дорогими, которые пахнут только на отцах; кожей свежего автомобильного салона и легкими спирто-табачными нотками. Приятный запах детства. Раньше всех к Миросе приезжает Ипподромий и иногда даже не забывает прихватить с собой жену. Он идол, поддерживающий нас в той жизни, которую мы, стало быть, живем. Для него вечер — это утро. Он не просыпается раньше часа дня и не встает раньше трех. Его кожа раздражается от некачественной ткани, а легкие не впускают аромат дешевле двадцати тысяч. Любой мужчина, рискнувший попытаться выглядеть лучше него, тут же отрастит пузо и полысеет на целый ряд волос. Если бы Ипподромий мог уплотнить и прошить свои внутренности, покрыться блестяще-синей глянцевой краской, зажечь глаза ослепляющим светом и скрутить конечности в упругие колеса, он обязательно бы это сделал. А пока в силу обстоятельств он горячо любит свою Бэ-Эм-Вэ. Жену Ипподромий выбирал по законам природы, как павлин. Потому жена его, Уршуля, не может скривить лицо больше, чем на «миловидная».

— Ты понимаешь, я ей говорю, не смей покупать ты этот вонючий вишневый «Том Форд», ну имей совесть. А ты спрашиваешь, почему у нее нет своей карточки. О, а вот и она! А где Корней?

Корней всегда приходит позже. Не потому, что он занят, а потому, что он выжидает прихода Рюрика. Корней знает: пока не все собрались, наши языки удлиняются, сплетаются и трутся друг о друга, как спаривающиеся змеи. Он не любит сплетни, и, даже когда ему неизбежно интересно, он обязательно делает жест, стыдливо прикрывает глаза, виновато отворачивает лицо и произносит: «Ну зачем говорить о человеке?» Но мы все знаем зачем. От сплетен во рту сладко, в груди просторно. Это жертва, чтобы задобрить злой дух Вечера. Мы знаем, что без сплетен никогда не узнаешь, что человек из себя представляет. Мы знаем, что его собственная оценка ничего не значит. Мы знаем, что за обманом одного может быть обман тебя. Мы храним летопись мнений, чтобы никто не смог прикрыться в будущем. Сплетничая, мы узнаем, кто мы такие. В Восторе в ресторанах говорят шепотом и не называют имен. И только у Мироси обо всем говорят громко и прямо.

— Она правда приедет?

— Да, я пригласила.

— Ты забыла, чем кончился последний раз?

— У человека может быть плохое настроение, ничего страшного.

— У человека может, но зачем портить его всем остальным?

— Ну все, я же ее уже пригласила.

— А вы знаете, что она рассталась все-таки с тем мужиком?

— Да? Так и не позвал замуж?

— Видимо. Да и с чего бы звать? Он сам только вылупился, а она его прижала.

— Насколько я поняла, она и родителям его не нравилась.

— Интересно, вот стоил этот хмырь нашей дружбы?

— Как она тогда тебе сказала?

— Вроде: «Извини, Ипподромий, мне мой сказал, чтобы мы вдвоем больше не встречались, только в компании».

— Да уж.

— Так и она же, дура, сразу послушалась! Я говорю, мы выросли вместе, мы в одном классе проучились, всю жизнь рядом — и на тебе.

— Ну влюбилась девочка, ей же с ним семью строить, а не с тобой.

— Да у нее такие любови каждый месяц! Но чтобы вот такое мне сказать, а потом тут же расстаться с ним — я не понимаю. Значит, не так уж ей и надо было со мной дружить.

Мы все действительно выросли вместе. Наши заботливые родители очень, как говорится, старались беременеть в одно время, чтобы у нас никогда не было нужды в друзьях. Снова зазвонил телефон. Я на секунду. Когда я ухожу говорить в туалет, все знают, кто мне звонит. Алло, да, я дома, сегодня никуда, поки-поки. Пришел Рюрик, а на его запах и Корней. Привет-привет, нет-нет, конечно, я не с пустыми руками, когда хоть один человек в Восторе приходил в гости с пустыми руками? У Рюрика тоже периодически бывает жена. Они разведены, но по настроению сходятся. В сущности, Рюрику не нужно ничего, кроме праздника, внимания, денег и комфорта. Он питонистый донжуанчик, добродушный и щедрый. У Мироси он бывает чаще нас. Как и она, Рюрик любит прогревать и вечер, и ночь, и порой даже утро. Только ему хватает мощи пить до двенадцати утра. За это его очень любит Корней, менее беззаботный и сластолюбивый. А за это люблю Корнея я.

— Рюрик, мне сказали, ты недавно с Фантиком виделся? И как он?

— Живее нас будет! Он прям разбогател. Те ж его кинули тогда, он — в Москву, связался с кем-то и выправился.

— И что рассказывает?

— Да что он может рассказывать? Одно трындит, сколько лямов оставил в караоке, какие новые брючки дольче купил, какой гвоздик картьешный на жену-малолетку повесил.

— А Верка куда делась?

— Откуда я знаю? Эта вроде уже даже родила от него. Говорят, очень старалась выдавить ребенка именно на ее день рождения.

— Я тоже недавно с ним созванивалась, его прямо невозможно слушать. Раньше мужики что-то из жизни интересное рассказывали, дебоши устраивали, к женщинам приставали, в них харизма была, сила, а теперь что? Сидит пердун несчастный, рассказывает, сколько потратил, какого бренда шмотку купил — кому вот это надо?

— Это вообще ужас! Вот мы в Питер ездили, я весь телефон фотками из музея забила. Вот умели же раньше люди делать красоту, все уникальное, а не эти гвоздики. Я вам сейчас покажу.

Мирося, хотя и не может устроить личную жизнь, прекрасно разбирается в мужчинах и имеет самые справедливые суждения. Ей бы родить от кого-нибудь сына. Она удивительным образом восприимчива к красоте, она любознательна, она прекрасно готовит. Дорогая Мирося, будь я мужчиной, я бы обязательно на тебе женилась. А если я умру раньше тебя, и ты все еще сможешь родить, я вселюсь в тебя и рожусь твоим сыном, из которого ты воспитаешь настоящего восторовского мужчину. На подоконнике у стола стоит ее фотография, она там еще студентка, такая романтичная, изящная, с красивой грудью и светлыми волосами. Когда мы начинаем чаще пить «за это», и «за то», и обязательно «за нас», но еще до «за родителей», я чаще позволяю себе приобнимать ее потерянное тело и вдыхать ее сладкую кожу. Женщины здороваются друг с другом в губы. После тостов мы тоже «здороваемся» и говорим: «Я тебя люблю». Но уже подкрадывается «за родителей».

— А помните, как мы были с родителями в Праге?

— Ну конечно! Помним скелета на часах, Карлов мост, по которому мама сказала идти молча, чтобы сбылось загаданное желание, помним номер с зеленым ковролином.

— А помните бефстроганов в ресторане «Мокрица»? Какое неаппетитное название… Он точно так назывался?

— Не знаю, но на стенах были изображены мокрицы. Какая разница, главное, какие там были бефстроганов!

— А помните, как мы были с родителями в Риме?

— Конечно-конечно, помните тот ресторанчик, куда мы бегали есть пиццу на обед?

— О, да! Хозяин этого ресторана постоянно обнимался с родителями и никуда не отпускал.

— Наверное, так делают все итальянцы.

— А помните, как родители решили сфотографироваться с прохожими итальянками и убедили их, что вместо «чиз» русские говорят «сиськи», чтобы быть улыбчивыми на снимке?

— Они с таким удовольствием сказали: «Сиськи…»

— А помните Ватикан?

— Нет, Ватикан не помним.

— А Дрезденскую галерею?

— Смутно-смутно, помним только, что мама долго смеялась над писающимся младенцем Ганимедом.

— А Вену вы помните?

— Нет, Вену совсем не помним.

— Как жаль, что мы были такими маленькими.

— Как жаль, что это время прошло.

— Да, было время.

Настуся всегда опаздывает. И никогда всерьез об опозданиях не предупреждает. Она только кокетничает, чтобы опоздание ей простили. Ей действительно все прощают, как прощают все красивым молодым женщинам. Но красивым молодым женщинам не все прощают другие молодые женщины. Настуся старается всегда выглядеть хорошо. Не так, как Ипподромий, более естественно и, сообразно ситуации, сексуально. Искренне Настусе мало кто теперь радовался, за исключением Рюрика (потому что иногда или когда-то они спали) и Мироси (что терпимее многих и своим кости перемывает без охоты). Настуся пришла звеня, щебеча и хихикая. В облегающем простеньком, но оттого особенно привлекательном черном коротком платье с длинным рукавом. Она почти не красилась, ее лицо не требовало никакого вмешательства. Ее ресницы, от природы длинные, вырисовывают большие туманно-серые глаза, а складочка на подбородке поджимает слизисто-розовые, в меру полные губки. Она всегда ведет себя слащаво, нарочито вежливо. Многие этому верят, особенно мужчины и совсем некрасивые девочки. Каждый раз, когда меня заставляет пожевывать губу ее вид, я смотрю на ее пальцы, коротенькие, пухлые, с вечно безвкусным маникюром. Но сегодня мой взгляд, не дойдя до рук, застрял на ее шее, усеянной багровыми и оранжевыми пятнами. Если бы я сейчас умерла, осматривающий меня патологоанатом сказал бы, оттягивая мою губу: «Видать, нервная была особа». Всеобщее внимание ушло в тарелку Настусе.

— Я уже не девочка, я знаю, чего хочу, и ниже уже имеющегося уровня комфорта опускаться не собираюсь. Я просто поняла, что он до меня не дотягивает. Ах это? Нет-нет, это было с ним, и только на прощание.

Настуся всегда врала о масштабах своей половой жизни. Она очень боялась, что все, кто в Восторе считает очень красивых женщин шлюхами, окажутся правы. Потому она всегда выдает формулу в три-четыре партнера и думает, что никто не умеет считать. Для потенциальных мужей число уменьшается до одного-двух, но таким можно и сказать, что она девственница, поверят. И, кстати, тот, кто обвинит ее во лжи, конечно же, сплетник, завистник и мизогинист.

— У меня вообще такие инсайты! Я наконец поняла, что работа должна быть в кайф. Это все наша ложная установка, что все должно даваться каким-то непосильным трудом. Жизнь такая короткая!

То, что жизнь короткая, Настуся вспоминает, к несчастью, редко. Еще в детстве она хотела быть актрисой и когда-то даже сыграла в парочке реклам. С возрастом она становилась все красивее, у нее невероятно быстро нашелся агент, а дальше, как это часто бывает у молодых красивых женщин, где-то влюбилась, где-то, как ей казалось, потолстела, почему-то решила, что все еще успеет, зачем-то пошла работать в общепит. Ближе к тридцати Настуся решила, что жизнь коротка, актрисой становиться поздно, а место, в котором она родилась и выросла, отсталое, провинциальное, да и вообще:

— Дебильное! Отсюда надо валить.

— А что ты сделала, чтобы это место не было таким?

— Это здоровая позиция любого человека. Недовольство ведет к прогрессу!

— Так ты только критикуешь, а надо не только говном поливать, но и делать что-то!

— Ипподромий, признайся уже себе хотя бы, все, что ты говоришь, — мнение твоего отца.

— Ну да, это ведь не тебе твоя мама с рождения говорит, что ты должна уехать в большой, цивилизованный «город»!

У нас уже три раза было «за родителей». С каждым градусом Рюрик становится все громче, все чаще вскакивает со стула, чтобы ударить рюмку о рюмки Корнея и Ипподромия, чтобы в очередной раз щипнуть Миросю и сдавить талию Настусе. Потрогав обеих, он вспомнил жену.

— Ей нельзя давать много денег, я и не даю. А вот дай я ей больше денег, что это будет! Она же вообще