Иван Соловьев

Пробуждение

Военно-приключенческая повесть

ebooks@prospekt.org

Информация о книге

УДК 821.161.1-31

ББК 84(2Рос=Рус)6-44

С60

Изображение на обложке с ресурса Photogenica.ru

Автор:

Соловьев И. Н.

Книга рассказывает о судьбах наших современников – участников специальной военной операции. Каждый из них оказался на войне разными путями и в результате стечения различных и порой трагических обстоятельств. Учитель истории Михаил Широков пошел на фронт добровольцем, заключенный Роман Шумков решил кровью искупить свою вину, майор Филатов воюет с первых дней СВО, а фронтовой священник отец Владимир духовно помогает нашим бойцам преодолеть страх и пройти путь воина.

В книге затрагивается тема пятой колонны – той части общества, которая выступает против стремительно происходящих преобразований в стране. Обладая широким кругом знакомств и административным ресурсом, они противодействуют не только патриотически настроенным гражданам, но и изменениям в культуре, искусстве, иных сферах общественной жизни страны.

Динамичный сюжет перенесет читателя из Москвы в Сибирь, из мордовской колонии строго режима на линию боевого соприкосновения, а переплетение человеческих судеб и характеров заставит задуматься над вечными ценностями – добром, порядочностью, честью, верностью, любовью. Боевое братство наших воинов помогает каждому найти свое место в строю, стать частью сил, противостоящих не только армии врага и западному оружию, но и силам тьмы и злобы.

Пронзительные истории о чудесах, происходящих на войне, покажут, что только с молитвой и верой в сердце можно преодолеть любые трудности и сохранить свою жизнь.

Книга завершает трилогию произведений автора, посвященных героям СВО, и вслед за военно-приключенческими повестями «Красные линии» и «Отец Владимир» затрагивает многие идеологические аспекты происходящих событий, показывает закономерность и необходимость возвращения подлинного суверенитета во всех областях жизни страны.

Книга рассчитана на самый широкий круг читателей.

УДК 821.161.1-31

ББК 84(2Рос=Рус)6-44

© Соловьев И. Н., 2024

© ООО «Проспект», 2025

Всем, кто приближает
нашу Победу,
посвящается…

1.
Июнь 2019 года,
Красноярск, гостиница «Октябрьская»

Голова у Ромы нещадно гудела. Во рту было сухо, а устойчиво исходящий изнутри аромат и привкус свидетельствовали о том, что вчера алкогольных напитков было много и они были изрядно намешаны. Поэтому общее ощущение лотка — отхожего места для кошек — не покидало Романа до тех пор, пока он не залез в ванну, пару раз намылился, а затем почистил и прополоскал зубы. После этого он несколько раз с головой опустился на самое дно ванны, потер щеки и пятерней разгладил местами слипшиеся волосы.

Открыв окно номера, он надел гостиничный халат, заказал литр грейпфрутового свежевыжатого сока со льдом, борщ и крепкий кофе.

Струящийся прохладный воздух стал постепенно вытеснять ночной аромат сигарет, а судя по тому, что в пачке их осталось две штуки, покурил он вчера знатно. Роман составил рюмки и остатки еды в тарелках на накрытую белой салфеткой ресторанную тележку, после чего брезгливо откатил ее в предбанник номера.

Где-то на кровати в районе изголовья раздалось гудение. Роман подошел к кровати, пошарил рукой под подушкой и вытащил из дыры между матрасом и спинкой кровати завалившийся туда мобильник.

— Да, слушаю, — постарался как можно бодрее сказать он.

— Роман Сергеевич? — уточнил собеседник.

— Я, — с наигранной готовностью отозвался Роман.

— Это Черноусов Слава, работаю по вашему поручению…

— Да, Слав, привет. Есть что-то новое?

— Да, и это нам лучше обсудить при личной встрече.

— Я в гостинице «Октябрьская» на проспекте Мира. Тебе далеко до меня? — уточнил Роман.

— Минут пятнадцать, если учитывать движуху в центре, — отозвался Слава.

— Четыреста восемнадцатый номер, жду тебя. Кофе будешь? — спросил Роман.

— Не откажусь, Роман Сергеевич, я черный пью, без всего.

— Принял, жду тебя, — Роман дал отбой и, взяв трубку внутреннего телефона, набрал трехзначный номер обслуживания в номерах.

Неделю назад Роман нанял Славку Черноусова — давнего знакомого еще по службе во внутренних войсках МВД — следить за своей женой Ларисой. Смутные сомнения терзали его уже практически месяц. Сначала что-то изменилось в поведении жены. Это было неуловимо, но его мозг все же отмечал некоторые нестыковки.

Это началось с физической близости, во время которой Лариса была чужой и отстраненной и по окончании старалась сразу убежать в ванную. На прямые вопросы Романа, что случилось, не болит ли чего, отвечала, что все нормально, что устала и так далее.

Так повторилось несколько раз, и Рома подумал, что их отношения перешли в какую-то новую, еще непонятную ему реальность. Потом Лариса стала класть на стол свой телефон строго экраном вниз, при этом в несколько раз чаще стала заглядывать в него, судя по всему, просматривая одну и ту же переписку. А еще авралы на работе перед какими-то проверками из Москвы. Хотя какие там проверки, жена работала в налоговой инспекции и сама кому хочешь могла устроить аврал.

В итоге две недели назад Роме даже пришлось самому идти на родительское собрание и невпопад отвечать на вопросы классной руководительницы их десятилетней дочери Алены. Плюсом ко всему Рома стал замечать, что от жены пахнет табаком.

Раньше они иногда позволяли себе покурить кальян на отдыхе «вприкуску» с коктейлем или кофе. Да и сам Рома закуривал, если перебирал свою норму по выпивке. Но чтобы на ровном месте Лара начала курить — это было за гранью его понимания.

Он вспомнил, что еще в армии Валя Краснов, его кореш и сосед по койке рассказывал, как его брательник вычислил измены своей молодой жены.

— Ты понимаешь, — смачно затягиваясь «Примой», пересказывал Валентин историю своего брата, — она вся такая нежная, кремами какими-то пахла все время, волосы мазала-лечила, духи польские я ей из-под полы доставал. А тут вдруг и от волос табачищем несет, и от одежды, короче, как будто весь день в курилке у мужиков простояла. И нервная такая, оглядывается все время, а глаза в пол опускает. Ну, я вида тогда не подал сразу-то, но на второй день отгул взял и в наряд выступил, глянуть, что да как. Ну и аккурат в обед спалил их, голубков. Артист нашего областного театра примастырился к ней. Ну, я ему табло слегка попортил. Ну и ей, как полагается, а че? Прав я или не прав?

При этом Валентин сжимал кулаки, отчего его желтые от табака пальцы белели, а сам рассказчик на время погружался в неприятные воспоминания, сочувствуя брату. Конечно, все, кто в очередной раз слушал эту историю, одобрительно гудели, без сомнения, в поддержку Валькиного родственника.

Ромины воспоминания были прерваны стуком в дверь номера. Он резко, но не без труда поднялся, отчего у него слегка потемнело в глазах, и пошел открывать дверь Славке.

2.
Июнь 2019 года,
Красноярск, гостиница «Октябрьская»

— Наше вам здрасьте, — в шутливо-оптимистичном тоне поздоровался Славка, красивым жестом приподнимая с головы несуществующую шляпу.

— И тебе не хворать, — довольно серьезно ответил Роман и, развернувшись, пошел вглубь номера, подразумевая, что Славка должен сам закрыть дверь и пройти за ним.

Так и произошло. Роман услышал хлопок закрывающейся двери и легкую поступь приятеля за своей спиной. С ощутимым облегчением он опустился на диван и, бросив взгляд на кофейник и чашки, заметил:

— Быстро ты добрался, присаживайся, угощайся кофеем, как раз целый жбан фильтрованного принесли. И вода есть, если захочешь, — Роман решил долго не ждать и попусту не болтать. — Ну что, глотни кофейку и скажи мне, на каком я свете? Причудилось мне это все, или я уже олень рогатый?

— Тут как посмотреть, как посмотреть, — чуть подумав, сказал Славик, наливая себе кофе, и, достав пачку сигарет, вопросительно посмотрел на хозяина номера.

— Ты, главное, меня не успокаивай, я не кисейная барышня, не расклеюсь от любой новости, — кивая головой в знак разрешения закуривать, сказал Роман.

Его товарищ налил себе кофе, сначала вдохнул аромат напитка, затем, закрыв глаза от удовольствия, сделал три глотка, поставил чашку, достал сигарету, также ее понюхал и закурил. Пустив две довольно густые струи дыма прямо перед собой и выпив еще несколько глотков, Славик приступил к своему рассказу.

— Я начал с отработки личных и рабочих контактов вашей супруги. Часто романы случаются на работе, тут статистика неумолима. И потом, это просто, удобно и, как правило, не сильно обязывает к чему-либо, если, конечно, вторая сторона также обременена семейными узами.

Роман кивнул в знак согласия с такой версией и, стараясь не показать, насколько разнервничался, тоже потянулся за чашкой и кофейником.

— Так вот, я решил немного откоррумпировать сослуживицу Ларисы, ее коллегу Аню Москалеву. Она в отделе по налоговому контролю за физическими лицами работает. Девушка еще молодая, но амбиции большие и жизни красивой хочется. А еще замуж хочется. А для этого надо что? — Слава поднял указательный палец вверх. — Правильно, выглядеть хорошо и одеваться тоже. А старшие товарищи Анечку еще неохотно в свои дела берут. Вот она и болтается пока в разряде технических исполнителей. Но до внутренних разговоров допущена и кухню местную знает. Вот я к ней через одну общую знакомую и подкатил. Мол, консультация нужна по подаче декларации. Машину продал, а надо ли доход показывать, не знаю, не хочу впросак попасть, а посему готов компенсировать хорошему специалисту потраченное на консультацию время.

Понимая, что такая долгая прелюдия означает, что Славка получил железобетонную инфу, Рома окончательно утратил все признаки былой сдержанности, сам схватил сигарету из лежащей на столе пачки, закурил и попытался бодро сказать Славе:

— Так, понял тебя.

— Ну так вот, позвал я Анюту-лилипуту покушать и выпить немного, так что не обессудьте, в итоговом счете будет и этот наш ужин, и ночь в гостишке с шампанским и фруктовой корзиной, — немного виновато сказал Слава.

— Само собой, само собой, — нетерпеливо ответил Роман.

— Анька, кстати, по сути моего вопроса так ничего дельного мне посоветовать и не смогла, запуталась сама и меня запутала. А вот что касается жизни коллектива, она очень даже компетентной и информированной оказалась. Так что версию о служебном романе Ларисы она мне с ходу отбросила. Нет, говорит, достойных кандидатов. Подкатывал к твоей супруге программист один, Денисом кличут, да не вышло у него ничего, не того полета птица. Был жестко отшит и поставлен на место. Потом печалился, но быстро переключился на кого попроще. А вот владелец сети аптек «Крас-фарма» Антон Мишкин, сын того самого Вениамина Яковлевича Мишкина, после завершения проверочных мероприятий зачастил на прием к Ларисе. И вот что Аньке странным показалось — сначала на допросы ходили главный бухгалтер с юристом, а потом, когда уже вроде как на акт документальной проверки начали выходить, к ней стал наведываться сам хозяин бизнеса. Причем сначала по-деловому, а потом уже вроде как и так, без повода. То букетище цветов огромный притащит, то сумку с дорогим алкоголем и корзину с едой. Потом билеты всему отделу на концерт Полины Гагариной притаранил. Но акт все равно вышел не нулевой, пришлось фармацевтам двадцать миллионов в бюджет перечислить. Так что у безопасников инспекторских вроде как к Ларисе и претензий не могло быть.

— Вон оно что… — протянул Роман. — А мне говорила, что билетом наградили ее и еще одного передовика из инспекции.

— Ну и среди дня он тоже приезжал несколько раз, — как будто не заметив реплики своего товарища, продолжал Слава. — Лариса на полчаса раньше шмыг на обед и возвращалась на час попозже. Анька раз спросить решила, что, мол, да как, но Лара твоя ее так жестко послала, что та и подходить потом передумала. Но с тех пор злобу на нее затаила, поэтому по моей просьбе жучок ей под стол и прикрепила. Ну а я послушал ее пару дней, пока батарейка работала.

— Ну и как? — спросил Роман, заранее зная ответ.

— Версия с Мишкиным полностью подтвердилась. По разговорам понял, что любовник интересовался, не подозревает ли чего муж, то есть ты. Лариса сказала, что не похоже, и что «лох» под контролем. Так получается, что вроде как «лох» — это ты.

— Я, я, кто же еще, — вздохнул, закуривая новую сигарету Роман. В висках гулко стучало, голова слегка закружилась, но во всем теле чувствовалась необычная легкость, которая бывает, когда организм испытывает серьезный стресс. Он почувствовал, как изнутри, откуда-то снизу живота, вверх стала подниматься волна гнева и ненависти. Она достигла груди и вихрем закрутилась в ней, частью своей осев в виде плотного кома в горле.

— Во-о-о-от, — протянул Славик, — на чем это я остановился, ах да, а на второй день разговор зашел о совместном отдыхе, вроде как он твою Ларису захотел куда-то в экзотическое путешествие позвать, та говорит, что ей загорать нельзя, спалят. А он, судя по всему, ей сказал, что они из номера и выходить не будут. Это предложение очень даже Ларисе по душе пришлось, она минуты три вокруг да около этой темы разговор накручивала. В общем, наслушался я, Ром, слюней этих в шоколаде по полное не могу.

— А что с отдыхом, — уже деловито спросил Роман, — что решили?

— Вроде как что Лариса попробует взять за свой счет, а тебе скажет, что в командировку, куда-то на повышение квалификации едет, — ответил Слава.

— Понятно. Квалификацию действительно повышать надо. Совершенству нет предела. Так ведь, Слав? — с деланным оптимизмом спросил Роман.

— Это вам виднее, — немного не понял сказанного детектив.

— Так, Слав, скажи мне, сколько я должен? — Роман встал, подошел к шкафу, вынул оттуда пиджак, в кармане которого лежало портмоне. — Ты большую работу провел, я тебе очень благодарен.

— Ну, с расходами сотку дайте мне. Это по-братски. Понимаю, что новости не ахти какие принес, зато теперь у вас есть полная картина. А осведомлен — значит вооружен. Так ведь, по-моему, говорят?

— Вооружен. Хм… Это ты верно отметил, — Роман протянул своему приятелю стопку купюр и со всего маху запустил пустым графином из-под сока в стену номера.

3.
Декабрь 2021 года,
Москва, школа европейского образования

— И запомните, дорогой вы наш Михаил Леонидович, что школа — не место для политических дискуссий и, мягко говоря, малопонятных большинству нормальных и мыслящих, я подчеркиваю, мыслящих людей, шаблонных речей. В конце концов, вы же не на параде 9 Мая! К чему все эти ваши реляции про память предков и фашизм? Вас лично кто уполномочивал сомнительные диагнозы ставить? — директор «Школы европейского образования» Маргарита Львовна Воронова нервно постукивала пальцами по блестящей крышке своего большого рабочего стола.

— К… какие диагнозы? — решил уточнить учитель истории Михаил Широков. Он, как школьник, стоял чуть вдалеке от красивого приставного столика, за которым Маргарита Львовна проводила беседы с гостями и спонсорами. Любимый оберег директора и по совместительству символ прибыли — большая серебряная жаба с обильно вытекающими из ее пасти монетами — смотрела на Мишу своими застывшими, но широко открытыми металлическими глазами.

— Не разыгрывайте из себя дефективного, Мишенька, — перешла на шепот директриса, — не далее как вчера на уроке вы изволили сказать, что Россия совсем скоро будет воевать с мировым злом и современным фашизмом, и что мировая цивилизация, объявившая бойкот русской истории и культуре, от этого сама больше всего пострадает, поскольку близко с ней не может сравниться. И что западные лидеры — сумасшедшие, не способные оценить последствия своих действий и решений, люди. Разве это не ваши слова?

— Ну, в целом… — не зная, как себя правильно вести, почти начал оправдываться Михаил. Ему вдруг очень захотелось стать серым воробьем, который сидел на ветке дерева, растущего за школьным окном. Тот нахохлился от мороза и ветра, но потом оживился, стал крутить головой и в итоге, быстро сорвавшись с заснеженной ветки, улетел по своим делам. «Вот бы и мне так, повертеть башкой и улететь из этого кабинета домой, к своим компьютерным играм, книгам и кукурузным чипсам», — мечтательно подумал он.

— Не в целом, не в целом, не увиливайте, у меня есть запись ваших речей, — победно посмотрела на него Маргарита Львовна, — и эту запись послушала не одна я. Она оказалась в родительском чате, и большинство родителей не просто недовольны вашей безапелляционной болтовней, но и просили оградить их детей от вреднейшей пропаганды.

— Позвольте, уважаемая Маргарита Львовна, — покраснел Михаил, он уже вернулся в реальность и решил, что будет отстаивать право иметь свое мнение до конца, — что вы изволите называть вреднейшей пропагандой? Я всего лишь сравнил поведение некоторых украинских политиков с поведением националистов — бандеровцев, а издевательство над русским языком и ветеранами Великой Отечественной войны сравнил с геноцидом. Что здесь не так? У вас другое мнение? И вообще, разве здесь может быть другое мнение?

— Тихо, тихо, не так громко. Все не так, Михаил. Все не так. Зачем вы втравливаете детей в политические разборки? Кто вам дал такое право? Зачем им знать, что творится в чужом государстве? А мое мнение — это мое мнение, и вы не доросли еще до того, чтобы я его вам озвучивала, — начала медленно повышать голос директор.

— Я об этом говорил, потому что завтра может так случиться, что этим ребятам придется встать на защиту нашей страны, — выпалил Михаил.

— Что-о-о? Да вы с ума сошли! Какой страны? Куда встать? Вы знаете, кто родители этих детей? Ну вы же не совсем идиот, знаете. Они внесли вступительный взнос в два миллиона и платят за обучение у нас по сто семьдесят тысяч рублей в месяц для того, чтобы потом их дети пошли в армию? Да еще и на войну? Да они растят себе смену, а не пушечное мясо готовят на убой. Для этого есть другие люди, — Маргарита Львовна хлопнула ладонью по столу, зашибив при этом пальцы многочисленными кольцами, надетыми на ухоженную пятерню.

— Платное обучение — еще не признак того, что у детей не должно быть полноценного представления об истории и ее уроках, о том, чем живет страна, в которой они родились и получают образование, о том, чем пришлось пожертвовать нашим предкам, чтобы их папаши могли заработать свои миллиарды… — спокойно стал перечислять Михаил.

— Молчать! — закричала директриса. — Молчать, иначе я не знаю, что с тобой сделаю, гаденыш. Кто ты такой, чтобы все это мне говорить? Твое дело — оттарабанить по учебнику, что написано, и четверки с пятерками всем поставить, а не агитацией мне тут заниматься. Еще одна такая жалоба, и вылетишь отсюда как пробка. Это понятно? Я спрашиваю, тебе понятно?

— Мы с вами, Маргарита Львовна, вроде на «ты» не переходили. — заметил Михаил, — мысль мне ваша вполне понятна. А учебники ваши — полное дерьмо, по ним только граждан иностранного государства растить и воспитывать. Где вы их берете только… Вряд ли мы сработаемся, но программу для моих классов я до конца учебного года доведу, а там ищите нового учителя.

— Ну что ж, вот и прекрасно. Мне будет что сказать возмущенным родителям. И учредителям школы тоже. Если вы не будете позволять себе лишнего и заткнете свой патриотический фонтан, то так уж и быть, работайте до июня будущего года. А что насчет учебников, не вам судить, зелены еще. И потом, даже я знаю поговорку про свиное рыло и калашный ряд. Так что не лезьте туда, где за вас все давным-давно решено.

— Я буду вести себя так, как подобает учителю и гражданину своей страны, — парировал Михаил, — что же касается учредителей, то мне казалось, что во главу угла они ставят личностный рост и всестороннее развитие учеников, а не воспитание космополитизма и презрения к Родине.

— Космо… что? О, какие слова вы выучили. Так вот, вы много на себя берете, молодой человек, — холодным тоном сказала директор. — Когда вы еще под стол пешком ходили, наши учредители были в первых рядах борцов за свободу этой страны, смело, я бы сказала, даже отважно вскрывали все язвы прежнего советского строя, безжалостно выкорчевывали коммунистическую идеологию, уравниловку, во весь голос рассказывали о масштабах и ужасах сталинских репрессий, о зверствах партийной номенклатуры. Одними из первых поведали миру о гонениях на свободу слова, о геноциде общечеловеческих ценностей. Так что не вам даже упоминать их святые имена всуе.

— Не думаю, что господа Гальперин и Опуховский, а также госпожа Шкода имеют шанс быть канонизированными, — ответил ей распалившийся Михаил, — и, кстати, я сталкивался с результатами их деятельности в перестроечные годы и с тем, что они делали в более позднее время. И если сначала это было забавно, взять хотя бы их утверждение о том, что за годы советской власти было репрессировано более двух миллиардов человек! Это при довоенной численности населения в сто тридцать миллионов, а потом еще война не менее тридцати миллионов жизней забрала… Как они считали и почему людей обманывали? А потом они и вовсе заговорили о том, что России слишком много и неплохо бы ее территории слегка оптимизировать, так, по-моему, господин Гальперин говорил в эфире «Дождя»¹?

— Прекратите немедленно, вы, вы… гулаговец, сталинский последыш, ватный выкормыш, мерзавец, гаденыш! — завизжала раскрасневшаяся дама.

— Хм, и последыш, и выкормыш, и гаденыш, — усмехнулся Михаил, — вам, дражайшая Маргарита Львовна, стихи бы писать. Вон как рифма из вас пошла, загляденье.

— Не сметь, не сметь надо мной насмехаться! — стала задыхаться директриса, но вовремя схватила стоявшую на столе бутылочку французской минералки и сделала несколько больших глотков.

Успокоившись, она сказала Михаилу:

— Что ж, я буду вынуждена доложить учредителям о вашем поведении и вашем отношении к нашим ценностям. Не знаю, каково будет их решение. Но до его принятия я отстраняю вас от ведения уроков.

— На каком основании, позвольте вас спросить? — решил уточнить Михаил.

— Вам бы внимательно почитать ваш трудовой договор, — металлическим голосом начала директор, — там в разделе четвертом черным по белому написано, что он может быть расторгнут в одностороннем порядке по решению работодателя в том случае, если работник не соблюдает корпоративную этику, устав школы, а также не разделяет цели и методы обучения, практикуемые в образовательном учреждении. Мне кажется, что в вашем случае в наличии каждое условие в отдельности и все они вместе. Кроме того, не думаю, что у меня возникнут трудности со свидетельскими показаниями. Есть записи на телефон, сделанные учениками, кроме того, ряд ваших коллег, которые, надеюсь, очень скоро станут для вас бывшими, готовы дать письменные объяснения с описанием ваших словесных художеств, несовместимых с высоким званием учителя школы европейского образования. А если будешь сопротивляться или хамить, — она снова перешла на «ты», — вообще сделаю так, что с волчьим билетом от нас вылетишь. И никогда и никуда по своей профессии не устроишься. Пойдешь такси водить, еду разносить или улицы убирать. А может, и туда тебя не возьмут, потому как говоришь много.

Маргарита Львовна победно сверкнула глазами и встала из своего удобного кожаного кресла:

— Я вас более не задерживаю! Приказ об увольнении не заставит себя долго ждать.

— И вам всего самого-самого, — пожелал ей на прощание Михаил.

4.
Сентябрь 2022 года,
Москва

После увольнения из школы учитель истории Миша Широков какое-то время надеялся устроиться по специальности, но у него ничего не получалось. В каждом месте, куда он приходил, уже успела побывать или высказать свое «убийственное» про него мнение по телефону незабываемая Маргарита Львовна, аккурат когда потенциальные работодатели просили ее дать характеристику Михаилу.

Активность директрисы казалась ему удивительной и, скорее всего, была прямо пропорциональна степени ее ненависти. В одной из школ завуч, видимо, проникнувшись Мишкиной скромностью и заслуживающим доверия внешним видом, поведала, что помимо того, что Миша в характеристиках бывшей начальницы представлялся как уже вполне состоявшийся алкоголик, приходивший чуть ли не в подпитии на уроки, так еще она говорила о каком-то уголовном преследовании, которое якобы вот-вот будет «заведено» в отношении этого «безответственного проходимца».

Через три месяца безрезультатных поисков работы Миша был вынужден съехать со съемной квартиры и, сложив в коробки свой комп, костюм с ботинками и мамины кастрюлю и сковородку, вернуться в родительский дом, на Таганку, где теперь в трехкомнатной квартире на улице Солженицына жила его пожилая мама, Татьяна Ильинична, с не менее пожилым эрдельтерьером Мухой.

Воссоединение семьи, как это гордо и где-то даже радостно называла мама, произошло буднично и незаметно. Миша просто вернулся в свою комнату, в которой вырос, отчего частенько стал испытывать дежавю, вновь ощущая себя то школьником, то студентом. Правда, очень не хватало отца, который умер от инфаркта два года назад.

— Мишенька, ну как же так? Ну куда ты собрался? Может, давай еще раз, не спеша все обдумаем и взвесим. А там, глядишь, потихоньку все уляжется, и не надо будет никуда ехать?

— Мама, ты же знаешь, что ничего само не уляжется, — ласково, но настойчиво возразил Михаил.

— А почему ты считаешь, что там без тебя не обойдутся? Ты учитель, у-чи-тель, ты должен учить детей, а не с винтовкой бегать, — гнула свою линию мама.

— Мам, нет уже винтовок, там автоматы и другое современное оружие. И потом, сама видишь, что здесь творится. Мне эта выдра действительно вредит, и куда бы я ни обратился, там уже мнение обо мне есть. Все просто отмораживаются. И какой я теперь учитель? Так, в дипломе название одно. Так что если по своей основной профессии не смог Родину защитить, так хоть сейчас прекрасный шанс представился, — сказал Михаил и достал из кармана телефон, всем видом показывая, что разговор закончен.

— Нет, Миша, не увиливай от этого разговора. Ты у меня единственный сын. Папа умер, я одна не останусь. Что я буду делать, если ты не вернешься? Я просто умру в тот же день. И все пойдет прахом, ни внуков, ни продолжения рода. А как твой отец хотел, чтобы у тебя был сын и фамилия Широковых получила продолжение. Помнишь?

Михаил понял, что мама подключила аргументацию последнего, самого высокого уровня и что решать этот вопрос надо сейчас. Он отложил телефон, придвинулся к матери и обнял ее.

— Мамуль, ну не сердись. Ты же знаешь, как я воспитан, сами с отцом так сделали. Я потомок всех наших родственников и по твоей, и по папиной линии. А там все воевали и все тяготы лихих годин несли на себе с честью. Не возражаешь против этого? — он вопросительно посмотрел на маму.

Та обреченно кивнула.

— Да и не было такого на Руси, — продолжил Миша, — чтобы мужики отсиживались за материнской спиной, когда будущее страны определяется. А если каждый решит, что без него обойдутся на фронте? Кто вас защитит?

Вопрос повис в воздухе, потому что Татьяна Ильинична, не отрываясь, смотрела в окно, где на город уже опускался осенний вечер.

— Надо шторы закрыть, — задумчиво сказала она. Подойдя к окну, она задернула шторы, нахлестнув одну на другую, словно закрывая свой дом от всего, что идет с улицы, из беспокойного и враждебного внешнего мира.

— Михаил, я так понимаю, что ты все решил и спорить с тобой бесполезно. Но, надеюсь, ты понимаешь, что будет, если тебя убьют? — строго спросила мать.

— Меня не убьют, мама. Я знаю. Не переживай, — с уверенностью ответил ей Михаил.

— Мне бы твою уверенность, сынок, — Татьяна Ильинична обняла сына, — ладно, пойдем ужинать. Ты видишь, я бессильна перед твоим решением. Все, все мои аргументы для тебя ничто, все рассыпается, нет, разбивается вдребезги о твою решимость. Как можно быть таким категоричным? Как можно не слышать собственную мать? Ты подумал, что будет, если что-то случится? Не подумал. А в чем ты поедешь туда, подумал? Что молчишь? Понятно, что вас там обеспечат как положено. Но я тебя не отпущу просто так, без теплого белья и всего необходимого. Можешь называть меня кем угодно, но завтра я схожу в банк, сниму кое-что со своего вклада, надо же тебя собрать как следует, зима на носу. Чтобы все у тебя было, чтобы не застудил там ничего, — женщина всхлипнула, достала из кармана домашней кофты носовой платок, вытерла набежавшие слезы. Тут же с дивана к ней кинулась Муха и принялась слизывать со щек ее слезы и жалобно поскуливать.

— Вот, — слабо улыбнулась Татьяна Ильинична, — и Муху расстроил. Ну не переживай, красавица, все хорошо, — гладила собаку мама.

Михаил крепко обнял мать.

— Мама, спасибо, что поняла меня. Мне надо туда, надо доказать, что я мужик, что не сломали меня, что нужен еще хоть кому-то.

— Да, Мишенька. Понимаю, понимаю, — закивала Татьяна Ильинична.

На следующий день они поехали по магазинам, торгующим военной амуницией, и очень удивились большому количеству покупателей, высоким ценам и отсутствию нужных вещей.

Объездив к пяти часам вечера шесть магазинов и купив только какие-то мелочи, мать с сыном зашли в кофейню перекусить и перевести дух.

— Да, Миш, не ожидала я такого. Как обычно у нас, подсуетились торгаши. Ничего нужного не сыщешь, — расстроенно говорила Татьяна Ильинична в ожидании капучино и бутербродов.

— Ну что ты хотела, мам, коммерсы есть коммерсы. Нос по ветру держат. Я посмотрел, еще неделю назад хороший бронежилет можно было за восемь тысяч купить. А сегодня мы с тобой дешевле девяноста и не видели. Как это назвать?

— Нет этому определения, сынок. Куда их совесть делась? И ведь государство молчит, никто не приструнит их. Ведь есть же какие-то службы? — рассуждала Татьяна Ильинична.

— Антимонопольная служба, прокуратура, но где они? Неповоротливые все стали. Инертные. И ведь не одни мы с тобой сегодня пытались купить все нужное, видела, сколько людей было? — спросил Миша, отпивая принесенный кофе.

— Видела, сынок. Вот и получается, люди хотят подготовиться как следует, сами, за свои кровные купить, а не получается. Может, знак это, что не надо тебе идти туда? А, сынок? — в надежде спросила Татьяна Ильинична.

— Мам, ну не начинай, — сын погладил руку Татьяне Ильиничне,— пей кофе, знаешь, какой вкусный! Твоя сестра двоюродная, тетя Нина, она же в Липецкой области в торговле где-то работает?

— Точно, сынок, как ты вспомнил? Молодец! Я сейчас же Нинке позвоню, попрошу ее пособить нам. А если выгорит, то ты к ней на папиной машине и съезди. Хотя не на папиной, на твоей уже. Ох, надо наследство оформлять, а мы все сидим с тобой. Я, сынок, на тебя сразу все перепишу, чего ждать-то…

— Ну ты даешь, мам! Начала за здравие, завершаешь за упокой. С наследством разберемся. За это не переживай. А вот тете Нине набирай, нечасто мы к ней обращаемся за помощью. Дай бог, она найдет ходы. Я ей список сразу отправлю.

— Нинка, если сможет, поможет. Давай еще пирожные закажем? А, сынок? Уж больно аппетитный там вишневый штрудель с мороженым я видела…

5.
Январь 2023 года, Севастополь,
Запорожская область, ДНР

Гвардии майор Алексей Филатов возвращался из краткосрочного отпуска, которым он был поощрен в канун нового, 2023 года. Дорога пролегала через новые территории, вошедшие в состав России по результатам референдума. Сейчас, после террористического акта на Крымском мосту и усиления мер безопасности, трасса испытывала значительную нагрузку — те, кто не хотел подолгу стоять в очереди, ехали там, где еще пару лет назад ни один житель Крыма или Севастополя даже не мечтал оказаться.

Алексей договорился, что поедет с одной из небольших колонн Черноморского флота, которая везла на передовую теплые вещи, письма и кое-что из техники.

Пять суток дома, в Севастополе, пролетели быстро. Жена Олеся с сыном Александром все дни практически ни на минуту не отходили от него. Да и самому Алексею было до одури приятно все время держать руку любимой в своей руке, периодически водружая на плечи подошедшего к нему сына. Пахло домом, счастьем, теплом и мирной жизнью. На завтрак Олеся по уже давно заведенной традиции готовила ему сырники со сгущенкой, а вот на обед и ужин удивляла невиданными кулинарными изысками.

И конечно, вечером они садились за стол все вместе, с его мамой — Марией Федоровной. Пока Алексей был на фронте, она жила с Олесей и Сашей, очень помогая молодой маме по хозяйству, а также передавая ей премудрости взращивания и воспитания сына. Несколько раз они ходили в гости и приглашали к себе вдову Максима Шалаева — Милу. Она очень скучала по Максиму, поэтому каждая встреча с его другом была для нее, с одной стороны, необходимостью, а с другой — тяжелым испытанием.

В прощальный вечер они, как обычно, сидели за столом, Сашка уже набегался по комнате, насиделся на коленях у родителей и бабушки и, уставший, заснул на диване, положив голову на мамины ноги. Дело шло к чаю, но Олеся не хотела вставать, иначе пришлось бы будить сына. Поняв, в чем дело, Мария Федоровна встала и направилась на кухню.

— Сиди, сиди, Олесечка, я сама чай заварю и подам все на стол. Посидите вдвоем. А потом я приду и у меня пара вопросов к тебе, Леша, будет, — сказала она из проема двери, ведущей на кухню.

— Любой вопрос, мам, кроме военной тайны, — с готовностью ответил ей Алексей.

Через десять минут Мария Федоровна вернулась за стол с подносом, на котором стоял заварочный чайник и несколько тарелок с десертами. Достав из серванта парадные чашки, передаваемые по наследству уже на протяжении трех или четырех поколений, она разлила по ним чай, изящно чайной ложечкой отломила кусочек морковного пирога, зажмурив глаза не спеша его съела, отхлебнула чай и подняла глаза на сына.

— Так, мам, я тебя слушаю, — чуть наигранно сказал Алексей.

— Ничего смешного не вижу, — серьезно сказала Мария Федоровна.

— А я и не смеюсь, мам, — ответил ей Филатов.

— Вот скажи мне, что такое артиллерийская карусель? Только по-нормальному объясни, — постукивая по скатерти пальцами, спросила Мария Федоровна.

— Ничего себе вопрос. Тебе это зачем? Ну ладно, ладно. Это когда наша артиллерия непрерывно отрабатывает по противнику. Очень эффективная штука. Например, расчеты реактивных систем залпового огня «Град» выезжают на дежурство, получают координаты и отрабатывают цель. Одна машина отработала, уезжает сразу в «норку», то есть укрывается от возможного ответного огня, другая едет следом, на замену, так и получается артиллерийская карусель, о которой ты спрашиваешь. Кстати, разброс огня примерно с профессиональное футбольное поле получается. Поэтому эффективность высокая, все уничтожаем, и там никто не может спрятаться. Отрабатываем по танкам, другой технике, по артиллерии, по пехоте, по складам. Короче, все, что есть у противника, все бог войны с землей равняет. Мне, кстати, ночью иногда снится, что наша артиллерия так три дня ночью и днем работала, а мы потом зашли туда, и воевать не с кем было.

— Я почему спрашиваю, сынок, мы тут с другими мамами собираемся, обсуждаем, что к чему, информацией обмениваемся. Так вот, из всех разговоров я поняла, что артиллерия сейчас большую роль играет там у вас. Но ведь и враг бьет по вам. В госпиталях много ребят с минно-взрывными травмами. А протезы скольким надо будет ставить, господи помилуй!

— Мамуль, не беспокойся, мы в землю зарываемся качественно, укрытия строим. Не ленимся. Смотрим за птичками, то есть за коптерами вражескими. Техника у них эффективная, много натовских прибамбасов всяких. Но на нашей стороне смекалка. Вот ты про карусель спросила, а наши еще тактику «кочующего» орудия применяют. Я в отпуск собирался, а накануне ребята из экипажа «Торнадо-Г», это тоже ракетный комплекс, получив от разведчиков координаты вражеского наблюдательного пункта, с первого залпа уничтожили его. А кочующий он, потому что находится на удалении двухсот-трехсот метров от огневой позиции, потом по команде выдвигается и наносит огневое поражение. А боевая машина поддержки танков «Терминатор» чего стоит! Выкатывается как черт из табакерки, когда и откуда не ждут. Ребята так научились обманывать противника, что те мечутся по посадкам, а в итоге не могут создать плацдарм для наступления.

— Ох, как мудрено там все у вас, сынок, ох, мудрено. Ты только не расслабляйся, не думай, что все умеешь уже. Помнишь, как папа говорил: самоуверенность — путь к беде. Каждый миг начеку будь, мы тут с Олесей каждый день, утром и вечером молимся за тебя, за ребят твоих. Ты нам живой нужен, Леш, слышишь меня? — Мария Федоровна не сдержалась и заплакала. Плечи ее вздрагивали, вынутым из кармана кофты платком она промакивала глаза, чтобы окончательно не размазать наведенную по случаю приезда сына красоту.

Филатов подсел поближе и обнял маму.

— Ну, ну, не плачь, не наш это метод. Ты же знаешь, я теперь и за Макса Шалаева врага бить должен. Так что до конца пойду. Давить их будем до талого снега, пока последний нацист не сдохнет, и пока мирняк их не очухается и не разберется, в какую передрягу попали.

Мария Федоровна подняла на него заплаканные глаза:

— А когда это произойдет уже, а? Сколько нам воевать?

— Это, мам, никто не знает. Но точно могу сказать, что ключик к миру в наших победах на фронте. Как только мы сильнее начинаем бить врага, сразу меньше иностранной речи с той стороны. Они же тоже не дураки, чуть погорячее становится — они тут же перегруппировку в сторону тыла начинают. Я на совещании слышал, что там сейчас только двадцать тысяч наемников из Польши ошивается. Причем кто во что горазд. Но в принципе наемники они только на бумаге, а так сдается мне, что это обычные их военные. Но мы две с половиной тысячи из них уже утилизировали. Надо будет, и остальных двухсотыми сделаем.

— А можно я спрошу? — вступила в разговор Олеся.

— О боже, Леся, и ты туда же? — наигранно всплеснул руками Филатов.

— Ничего, Лешечка, ответишь, не сахарный. Мы в школе тут уже четвертый сбор объявили на коптеры вам. Знаю, что и в других городах, и во всех регионах на них собирают. А почему их вам централизованно не закупают и не поставляют? С их помощью, как я понимаю, и разведка ведется, и жизни солдатские они спасают…

— Это ты верно подметила. Я так понимаю, что никто поначалу и не предполагал, что эту войну с технической точки зрения условно можно коптерной называть. Там много всякой канители вначале было. И с закупками, и со снабжением. Но сейчас и с моделями понятно, и перепрошивкой и кодами производители направо-налево не торгуют, они, кстати, и так озолотились уже. Думаю и надеюсь, что на подходе уже комплексное решение этого вопроса. Кстати, наши ребята сейчас начали использовать новую систему с дронами-камикадзе, она и в поле, и в городе хороша. Представляешь, информация о местности, ее рельефе и особенностях, а также о противнике собирается с камер на шлемах ведущих разведку и бой бойцов. Кроме того, туда еще и камеры разведывательных дронов подключены.

— И что дает такое обилие кадров? — спросила Олеся.

— А вот тут самое интересное. После получения всего объема информации нейросеть создает упрощенную модель местности, на которой отмечаются позиции и огневые точки противника. А командир подразделения одним нажатием нужных клавиш на планшете пульта управления указывает нашим беспилотникам точку атаки. После этого дрон-камикадзе направляется к выбранной цели в автоматическом режиме. При этом, в зависимости от обстановки и вида цели, командир может выбрать один из двух типов беспилотников — по мощности зарядов, которые они способны нести. В общем, сама видишь…

— Так, не кажется ли вам, что мы немного засиделись? — прервала рассказ сына Мария Федоровна. — Леше завтра рано выезжать, идите, ребята, отдыхайте, я тут все сама уберу и посуду помою. Кстати, с Александром Николаевичем Елагиным все в порядке? Я ему на Новый год звонила, поздравляла, так хорошо поговорили. А на Крещение хотела тоже всего нажелать, так не ответил он и не перезвонил. Не было такого еще.

— Когда я уезжал, все в порядке было, он, кстати, тебе привет передавал. Ты бы, мам, того, не злоупотребляла бы общением с адмиралом. Дел у него по горло. Сама понимаешь.

— Понимаю, сынок. Увидишь — привет ему большой от меня, сил и Божьего благословения на все дела. От всех матерей, кто ждет своих сыновей домой. Живыми и невредимыми. Я знаю, какой человек Александр Николаевич, поэтому молюсь за него каждый день.

6.
Июль 2023 года, Москва,
госпиталь Министерства обороны Российской Федерации

Первое, что увидел адмирал Елагин, когда пришел в себя, был приглушенный свет лампы в палате реанимации. Чуть выше головы, слева, слышался писк приборов, моргали какие-то лампочки. Рядом стоял штатив с тремя прикрепленными к нему большими колбами. Из одной колбы жидкость по капле попадала в резервуар, а оттуда по прозрачной трубке поступала в его вену. Он попытался отмотать в памяти все, что предшествовало его сегодняшнему пробуждению. Как он здесь оказался? Что произошло?

«Так, надо вспомнить крайний день. Где я был? Утром в расположении и на позиции выезжал, а после обеда с документами присел работать за стол», — понемногу в памяти адмирала Елагина стали всплывать подробности.

После утреннего совещания адмирал поехал на позиции посмотреть и проверить, как работают комплексы ПВО «Панцирь» и зенитно-ракетные комплексы «Тор». Важно было убедиться самому, что они способны сбивать ракеты американских ракетных систем HIMARS.

Увиденное успокоило адмирала, комплексы работали как часы. Кроме того, ему доложили об уничтожении за прошедшие сутки двух самоходных установок украинского зенитного ракетного комплекса «Бук-М1», а также радиолокационной станции обнаружения низколетящих воздушных целей 36Д6.

Перекусив с ребятами на передовой, Елагин вернулся в свой кабинет: надо было поработать с документами и принять ряд докладов. Попросив своего любимого черного чая, сделанного на костре, он присел за стол и оглядел две солидные папки с документами. По заведенной традиции письма вскрывались делопроизводителем, на них прикреплялся небольшой листок с проектом резолюции адмирала. Часто Елагин исправлял предложенные его штабистами резолюции, иногда сам давал поручение на самом документе. Решив, что сейчас самое время разом справиться со всей бумажной рутиной, он крикнул адъютанту:

— Сергей, спроси в делопроизводстве, есть еще бумаги? Если есть, пусть сюда несут, я сам распишу их.

— Понял, сейчас спрошу, Александр Николаевич, — отозвался адъютант и вышел выполнять поручение.

Через пять минут он вернулся, неся в руках несколько уже подготовленных документов с проектами резолюций и три нераспечатанных конверта.

— Вот, товарищ адмирал, уже готовая почта и три письма пока не вскрыты и не проверены, — доложил он.

— От кого письма? — решил уточнить Елагин.

— Так, одно от главы Якутии, скорее всего по их мобилизованным, от «Российской газеты» и от Владимира Ивановича Якушева, — адъютант показал конверт, пришедший из Ярославской области.

— А, Владимир Иванович написал, ну давай посмотрим, что там, — распорядился Елагин.

Несколько месяцев назад Елагин получил первое письмо от этого человека, генерала в отставке, возглавлявшего региональный совет ветеранов. Он писал о том, как совет помогает семьям мобилизованных, о том, как культура отстает от перемен, происходящих в стране, об отсутствии четкой идеологии и доктринально прописанных целей специальной военной операции.

Прежде чем писать ответ, Елагин поручил своему помощнику получше разузнать про самого автора письма, где служил, каков его жизненный путь, не является ли это письмо чьим-то умело срежиссированным желанием получить мнение адмирала по достаточно сложным и чувствительным вопросам.

Помимо подтверждения авторства письма и блестящих характеристик, Елагин получил также информацию, до глубины души тронувшую его. Оказывается, за несколько дней до написания письма адмиралу Владимир Иванович похоронил внука, геройски погибшего в ходе спецоперации.

«Это же надо, какой стальной стержень, какой характер, какая несгибаемая воля и мужество у этого человека! Похоронил свою надежду, свое продолжение, и все равно душа о Родине болит, о том, как закончится война, как сберечь личный состав, как улучшить снабжение. Думает, как приблизить Победу! Настоящий русский мужик и офицер!» — с глубоким чувством уважения подумал о нем Елагин.

С тех пор Елагин периодически обменивался с Владимиром Ивановичем письмами и своим видением происходящего. Несколько советов, которые продолжал давать ветеран, пришлись очень кстати адмиралу, а один даже получил практическое воплощение. С тех пор письма от Владимира Ивановича к адмиралу носили напрямую, не вскрывая и не готовя резолюций.

— Давай, Сереж, открывай, — распорядился Елагин.

Адъютант взялся за уголок конверта и быстро оторвал его, вынул лист бумаги и протянул адмиралу. Тут же они почувствовали резкий специфический запах. Елагин немедля бросил листок на пол.

— Сергей, открывай окна, письмо и конверт в пластиковый пакет убери, вызывай медиков срочно, — скомандовал Елагин, встал на ноги и пошел открывать ближайшее окно.

Сергей выскочил в приемную, начал звонить в медсанчасть.

— Серега, пакет тащи, надо убрать туда письмо, — крикнул адмирал, чувствуя сильное жжение в горле, ломоту в теле и чудовищную слабость в ногах.

— Медики сказали руки и лицо помыть, прополоскать нос и горло, они едут уже, — крикнул на ходу адъютант, убирая письмо в пластиковую папку с застежкой в виде пластмассовой кнопки.

— Мыть так мыть, — проговорил адмирал и направился в туалет.

Пустив сильный напор воды, он тщательно промыл руки и, взяв лежавшее рядом хозяйственное мыло, намылил лицо, стараясь промыть нос и горло. Жжение в горле и пищеводе усиливалось. Адмирал, пытаясь откашляться, вернулся в кабинет, закрыл сейф, подошел к распахнутому окну, почувствовал судорогу, идущую по всему телу, и потерял сознание.

7.
Май 2023 года, областной центр

Капучино на кокосовом молоке с корицей и тростниковым сахаром чуть обожгло язык — альтернативное молоко плохо взбивалось в капучинаторе, и желаемой густой пены, которая удерживала бы горячий напиток в чашке, не получалось. Кирилл Евгеньевич Бурмистров, заместитель директора регионального департамента культуры, поставил на блюдце изящную чашку питерского Императорского фарфорового завода и, зачерпнув пятерней из хрустальной вазочки приличную горсть голубики и малины, отправил ее в рот в надежде, что оставшаяся на ягодах влага немного смягчит так некстати ощущаемое термическое воздействие, в простонародье именуемое ожогом.

— От нас требуют придумать что-нибудь патриотическое, типа в духе времени, чтобы, посмотрев, прочитав или послушав, народ сразу побежал бы в военкомат, что тут непонятного? — раздраженно повторил он, после чего втянул в себя тонкой струйкой воздух, все еще пытаясь охладить горевший язык.

— И где же, позвольте спросить, такую красоту взять? — в тон ему спросила главный режиссер молодежного театра «Альтернатива» Фекла Мудрая. — А вы, кстати, чего это свистите, дорогой шеф? Говорят, это плохая примета, денег не дадут.

— Ты, Фекла, ни хрена не понимаешь, это я язык охлаждаю. А в патриотику ты бы лучше не лезла, — вскинулся на нее Бурмистров, — у тебя и так могут полрепертуара порезать с новыми нормами о запрете сама знаешь какой пропаганды. Это еще на твои спектакли ветераны-десантники или старушки-активистки не приходили, а то подумают, что «Золотой горн» — это про их пионерскую юность, и придут.

— А там этим самым горном голый мужик черт знает что вытворяет, — ухмыльнулся Илья Черновицкий, директор местного издательства «Прима».

— Причем с другим мужиком, — вскользь бросил Бурмистров, пытаясь двумя ладонями изобразить то, что вытворяет тот самый мужик.

При этом Василина Андреева, отвечавшая в департаменте культуры за кино, картинно закрыла глаза руками.

— Ты че, Вася, руки к глазам жмешь, аль не видела чего? Кстати, хромает ваше важнейшее из искусств. Где сборы? Кафешки наши скоро и окупаться перестанут, — между делом заметил Бурмистров.

— Так ведь не ходит никто, Кирилл Евгеньевич, — капризно сказала Андреева, — кина-то нет нормального. Вот и сел народ по домам, на электронных площадках все смотрит, на диване, в неглиже и по большей части забесплатно.

— Не знал, Васенька, что ты голая кино смотришь, а то пришел бы к тебе, так сказать, на сеанс, — осклабился Бурмистров.

— Ну, это велком, на здоровье, только что будете Василию Никанорычу моему говорить на этот счет? А? Мол, пришел на сеанс к супружнице вашей, изволите присутствовать или удалитесь от греха? — развела руками Василина.

— Ну, ваша правда, ваша, полноте. Сгноит меня ваш вице-губернатор от ревности, сгноит, — задумчиво сказал Бурмистров. — Кстати, скажите Васеньке, то есть, э-э-э, Василию Никанорычу, что мы в том же объеме в следующем квартале не сможем по пушкинской карте работать. У нас и так в молодежном театре каждый день спектакли идут, причем с полными аншлагами…

При этом Бурмистров многозначительно выпучил глаза и инстинктивно начал сгибать и разгибать указательный и средний пальцы на обеих руках, изображая кавычки.

— А вот музей газировки придется закрывать — он уже год как работает, так через него у нас весь федеральный округ по бумагам прошел, — обеспокоенно заговорил Бурмистров. — Я в интернете читал, что все больше схем осваивания средств с пушкинских карт становятся известными, даже директор финансовой разведки «самому» рассказывал, что обналичивают деньги. А вдруг указание дадут и всех проверять начнут?

— Ну если б хотели, уже давно начали бы, — протянула Василина, — потом, мне мой Васенька говорил, что такого позора не потерпит никто, замнут историю. Ну и он же в столицу каждый месяц ездит, не зазря же. Наши… заведения культуры там в нужном реестре, на хорошем счету, так что работает пусть наш музей газировки.

— Так, этот вопрос не горит, а вот с патриотизмом надо че-то делать, — вернулся к теме Бурмистров.

— Давайте драматурга какого-нибудь попросим пьесу написать про мобилизацию, ну, типа там, молодые сначала хотели свалить, а потом остались, пошли воевать, ну, потом в госпитале лежат, а их родственники навещают, ну, еще любовь-морковь добавим, всякие слюни шоколадные. Вот вам и патриотика в чистом виде, — предложил председатель областных творческих союзов Шершенев.

При этом Фекла демонстративно засунула два пальца в рот, изображая позывы к рвоте от шершеневской идеи.

— Вот что вы все в штыки принимаете, а? Не нравится — пишите и ставьте сами, — надулся Шершенев.

— Нет, к «Альтернативе» нам привлекать внимание нельзя, может пригодиться еще, — деловито проговорил Бурмистров, — а так идея неплохая, если вдуматься. Найдите-ка нам, дорогой вы наш Прошенька Матвеевич, драматурга, да позакостенелее. Такого, чтобы от его творчества нафталином за километр несло. Чтобы приемчики заезженные, характеры и образы — говно. И пусть пишет. Найдите, кто поставит. И указание исполним, и веление времени выполним, и нос по ветру будем держать. Ну а то, что хотели как лучше, а получилось как всегда, так это не наша вина. Тема-то еще очень молодая, специфичная. К тому же никто никому ничего не объясняет. Про идеологию только-только заговорили. К тому же какая такая цель у этой СВО, покрыто мраком. Кто возвращается, молчат как в рот воды набрали. По телевизору все сплошь в масках выступают, то ли боятся чего, то ли стыдно им. Из Москвы мы никаких внятных указаний не имеем, от слова «совсем». Так что делаем по-своему. А пресса нам все это подсветит. Подсветит же, Валдис Янович?

— Вы знаете, Кирилл Евгеньевич, — довольно громко сказал главный редактор медиахолдинга «Первая губерния», — мне кажется, или вы готовите идеологическую диверсию?

— Упаси боже, диверсию, о чем вы?! — в театральном испуге вскинул руки Бурмистров. — Просто мы стараемся найти выход из создавшегося, довольно сложного, замечу вам, положения.

— Что ж, очень тонко — поставить пьесу на тему СВО, но сделать ее халтурной, сплошь состоящей из клише и идеологических штампов, чтобы людей воротило от этого действа, — тоном догадавшегося игрока клуба «Что? Где? Когда?» сказал медиаменеджер.

— Ну уж прям халтурную, нет, стараться будем изо всех сил, привлечем лучших, бросим в бой последние резервы, мы не должны подвести наше руководство, — ответил ему Бурмистров, красноречиво показывая глазами на потолок и стены.

Валдис в ответ понимающе кивнул.

— А параллельно надо, чтобы наш главный театр что-нибудь красивое и легкое из зарубежной опереточной классики поставил бы. Чтобы звучало богато, декорации, костюмы — все по первому классу, — оживился Бурмистров, — и приглашайте на наши концертные площадки побольше центрового шоубиза — Лазарева, Киркорова, Баскова, вон Лорак на НТВ сидит, значит, можно ее звать. Задача понятна?

8.
Май 2023 года, областной центр

Все, кто как мог, кивнули. Однако директор филармонии все же спросил:

— А вы не боитесь, что наш союз десантников этих певцов обратно отправит?

— Это еще с чего это, а, господин Сысоев? — вскинул брови Бурмистров.

— Ну, Кирилл Евгеньевич, вы же в курсе, сколько раз я обращался, чтобы со здания нашей филармонии сняли эту огромную и нелепую букву Z, которую из георгиевских лент ко Дню Победы пришпандорили, — захныкал Сысоев.

— А кто виноват, что ваши аргументы не убедили губернатора? — раздраженно спросил Бурмистров. — Вы ему что сказали? Что буква Z отпугивает тонко чувствующих посетителей, что поток любителей музыки сократился, что вы убытки несете. Что война и высокое искусство несовместимы. Так?

— Так, — неуверенно согласился Сысоев.

— Да наплевать ему на ваши доходы и совместимость, неужели непонятно? Ему надо показывать, что наша область — оплот патриотизма, и причем наглядно это делать. Ему предложили десантники свою эту зомби-букву повесить, он и согласился. А вам надо было потоньше аргументацию придумывать. Так что про храм классической музыки не проканало. А про певцов этих не сомневайтесь, их народ любит, и придут смотреть, делать-то больше нечего. На безрыбье и сам раком встанешь.

При этих словах Бурмистров раскатисто заржал:

— Нет у них еще методов на Колю Сапрыкина, это лобби вечно.

— Ага, вечно, а директор областной библиотеки все же «Лето в пионерском галстуке» обратно отправила, в библиотечный фонд не стала брать, — загнусавил Сысоев.

— А что делать, закон о запрете пропаганды приняли, там, в столице, какие-то депутаты по магазинам стали ходить, фотографировать прилавки. Вот и пошла кампания. Вовремя не погасили крик, вот волной и стало накрывать всех. Тут умнее надо быть. Высмеивать косность и старообрядчество в культуре надо с огоньком, умело. Чтобы ржали люди. Надо отдельно об этом будет подумать, — сказал Бурмистров и что-то записал на своем откидном календаре.

— Так, идем дальше. В этой парадной книге про юбилей области надо в разделе про географию и всякий там этнический состав населения обязательно написать, сколько у нас до революции жило русских, евреев, украинцев, сколько после войны и сколько сейчас, — обратился Бурмистров к профессору Каляеву, руководителю творческого коллектива местного университета.

— Это мы найдем, — кивнул тот в знак согласия, — но только опасаюсь, что профессор Одинцов опять начнет свою ересь нести про перепись населения 1897 года.

— А что там, в этой переписи, что, нет украинцев? — с усмешкой спросил Бурмистров.

— В том-то и дело, что нет, — ответил Каляев.

— Как нет, а где же они? — еще больше удивился Бурмистров, а вместе с ним и все участники его совещания.

— Дело в том, что тогда в Российской империи государствообразующими народами были зафиксированы великороссы, малороссы и белороссы. И никаких украинцев, к сожалению, — ответил профессор Каляев.

— А когда же они появились тогда? — ошарашенно спросил Черновицкий.

— Судя по всему, после революции 1917 года — тогда новая власть стала заигрывать с населением бывшей Киевской губернии и земель, которые лежали к западу от нее. А параллельно эта тема очень поддерживалась из-за границы. Так что ничего утешительного по поводу украинцев на нашей земле сказать не могу. Не исключаю, что потом кто-то из них мог и объявить себя украинцем, но до революции это было невозможно, — подвел черту профессор Каляев.

— А вы, Павел Сидорович, тогда не акцентируйте на этом внимание, тем более, как вы говорите, этот профессор Одинцов там воду мутит, пусть это за кадром останется, — согласился Бурмистров, — тут нам на рожон лезть не стоит. Да и беженцами их почти пять миллионов к нам после четырнадцатого года приехало. Совсем немало получается, так-то… Пусть там этот краевед Одинцов изучает что хочет, в архивах копается, ну а мы его при случае из совета по культуре при губернаторе все-таки по-тихому исключим. Скажем, в маразме уже старик, может и дискредитировать своими заявлениями и совет, и губернатора. Я через его помощницу этот вопрос проработаю.

— Вот это мудро, как мудро! — восхищенно закивал Каляев.

— Ну а рекомендуем мы в совет вас, дорогой вы наш Павел Сидорович, уверен, что вы-то сможете достойно представлять в этом авторитетном совещательном и экспертном органе нашу региональную историю и краеведение, — нарочито подчеркнул Бурмистров.

— Ой, спасибо, вы не представляете, как я вам благодарен, я отработаю, я все сделаю как…— затараторил Калаяев.

— А у вас другого выхода нет, поэтому, конечно, отработаете, — уже совершенно другим, командным тоном оборвал благодарственное бормотание профессора Бурмистров, — я вам бумажку одну распишу тогда. Там вот в чем дело. Губернатору пришло письмо с просьбой организовать в регионе презентацию патриотического проекта «За нашу победу». Но там в учредителях какие-то непонятные и нераспиаренные активисты, ветераны, офицеры, черт ногу сломит. В вышестоящих структурах их не благословляли, и финансовых потоков заинтересованных лиц там нет. Поэтому вы, Павел Сидорович, по моему указанию соберете экспертный совет из верных вам людей и составите заключение, что эта патриотическая лабуда или лобода, ха-ха, уже каламбурами с вами заговорил, на хрен никому не нужна. Ибо. Ибо не отвечает историческим фактам, запутанна, несистемна, может людей ввести в заблуждение, что, понятное дело, весьма опасно в наше непростое, военное, можно сказать, время. Я это заключение приложу к докладной нашему дорогому во всех отношениях вице-губернатору Василию Никанорычу, который спишет это обращение в архивчик. И расскажет о несостоятельности инициативы губернатору, если тот, не дай бог, вспомнит. Ведь расскажет наш дорогой Василий Никанорыч все как есть? А, Василин?

— А куда он денется, — широко улыбнулась в ответ Андреева.

— Ну-с, тогда будем считать наше сегодняшнее совещание состоявшимся, — кивнул Бурмистров и залпом допил остывший кофе, — если что-то срочное, сразу мне набирайте, самостоятельных решений не принимайте. И поменьше в медиа мелькайте, а то спросят, почему языки в одно место позатыкали и молчите про то, как культура должна фронту помогать. Ваше дело десятое, у нас план есть утвержденный, вот мы его и выполняем. А всех особо инициативных ко мне отправляйте.

9.
Июнь 2023 года, областной центр

— Кирюша, я смотрю, у тебя мешки под глазами начали появляться, ты что, попиваешь втихаря? — строго спросила Клавдия Петровна у Бурмистрова.

— Мама, ну что ты придумываешь, я хоть и работаю с творческой средой, но их пороки не перенимаю, хотя и там сейчас все больше ЗОЖ в моде или, на худой конец, кокаин, — терпеливо стал объяснять чиновник, — все, кто хотел, уже сбухались на своих кухнях и в мастерских. Сейчас все больше прагматики в культуре и искусстве. Нос по ветру держат. Хотя есть, конечно, те, кто за свободу творчества топит, право художника все видеть по-своему и отражать в своих выплесках. Но это скоро станет окончательным андеграундом. То, куда мы стремительно идем, дорогая мамочка, называется имперская культура. Как в горячо любимом тобой СССР или в гитлеровской Германии.

— Кирилл, что ты такое говоришь, зачем сравниваешь, ведь знаешь, что мне это неприятно, — обиженно сказала женщина.

— А что такого я говорю? — всплеснул руками Бурмистров. — Вот глянь, что поют, — я русский, и мне повезло, мой бой и так далее. Ничего тебе не напоминает? Майн кампф, дойчен золдатен нах остен вермаширен, а, мамуля?

— А, ты про этого крашеного скунса… Кирилл, мода на него пройдет, все это временно, уверяю тебя, — убежденно сказала Клавдия Петровна, — но ты правильно решил, что ему не стоит выступать в нашем регионе.

— Да, я так и сказал заму губернатора, что у нас таких денег нет, — улыбнулся Бурмистров, — и он меня понял, как никто. Ибо, ты знаешь, моя дорогая мамуля, когда ура-патриоты загибают за свои выступления немыслимые деньги, то лучше этой алчности их самих и их идеи ничто не дискредитирует. Хотя об этом говорить особо не принято, но если бы пенсы² и бюджетники знали, сколько администрации пришлось заплатить за то, чтобы под их песни покрутить флагами на митинге или концерте, то точно попросили бы все сухим пайком выдать.

— Ты что, их осуждаешь? — удивленно подняла глаза на сына Клавдия Петровна. — Но им тоже надо как-то жить, оплачивать студии, поездки, рекламу, ты что, не понимаешь всего этого?

— Да ради бога, конечно, нужно, — согласился Бурмистров, — просто райдер у некоторых патриотов похлеще поуехавших артистиков будет. Мы же им и проезд, и гостиницу — все оплачиваем. Так они сверху еще по несколько миллионов требуют. Тут один аж целых шесть запросил за шесть же песен. Получается, по миллиону за песню под фанеру. Не круто? Выгодно очень за такое бабло государство поддерживать.

— Ты им завидуешь, я смотрю, — чуть повысила голос мать. — Никогда и никому не завидуй. Живи так, чтобы завидовали тебе. Да, они попали в нужную струю сейчас. Ну что поделаешь, что там бессребреники редко встречаются. А ты не подумал, что они объявляют такие гонорары, потому что сами вынуждены кому-то там отстегивать, а?

— Вот об этом я не подумал, может быть и так. Вернее, ни капли не удивлюсь, если это так, — обрадовался Бурмистров. — Я, честно говоря, думал, что там какие-то сдвиги у них пошли. Перемены, черт бы их побрал. Уже опасаться начал, что скоро нашего дядю Андрея в Москве могут подсидеть. А вот практика показывает, что ничегошеньки не меняется. Все как работало, так и работает. Так, кто-то говорит там про культурный фронт или ополчение, смешно даже повторять. А на деле, мамуля, все стабильно. Как работало, так и работает. Ну, может быть, рамки чуть поуже стали, но ведь и задачи нам никто не корректирует, и все наши на своих местах. Так что чего-то я расчувствовался, наверное, телевизор пересмотрел.

— Кстати, твой отец тоже такой был, чувствительный, поддавался убеждению и пропаганде. Все ему стране надо было служить, но при этом он гордился своим происхождением, хотя какое там происхождение, рабоче-крестьянское, но пафосу было, как будто граф Суворов, — решила сменить тему Клавдия Петровна.

— Ты мне когда его фотографию все-таки покажешь? — нетерпеливо спросил Бурмистров.

— Кирилл, не начинай, — со сталью в голосе сказала мать, — не устраивай мне здесь программу «Жди меня». Зачем тебе это все? Что, искать его будешь? А зачем? Что тебе это даст? Ты вырос без него, я тебя поднимала, всю жизнь на тебя положила, свою карьеру псу под хвост бросила. А ты что теперь? И это твоя благодарность? Что ты делаешь с матерью?

— Мама, успокойся, не хочешь показывать — не показывай, — примирительно сказал Бурмистров, — но все-таки у меня часы командирские и лыжи были, и коньки, и игры настольные, и фотоаппарат, и одежда хорошая. И, как я понимаю, это все отец присылал…

— Да, у нас была договоренность, что я позволю ему помогать мне и присылать тебе вещи, но при условии того, что он никогда не появится на нашем горизонте, — гордо сказала Клавдия Петровна.

— Удивляюсь я женщинам, как вы умеете все устроить, — ухмыльнулся Бурмистров, — позволю помогать… Эх, а что, могла отказаться?

— Да нет, конечно, — вздохнула женщина, — просто твой отец был слишком честным и прямолинейным, чтобы нарушить слово, которое дал. Пойми, мне не нужны были его приходы, эти волнения постоянные, его страдающие и укорительные взгляды.

Понимаешь, он отказался идти в фарватере нашей семьи, не послушал моего отца, не стал частью семейного дела. Ему было подавай службу, армию, походы, он грезил далекими гарнизонами, бесконечными трудностями, которые надо было бы преодолевать. А мне надо было спокойно растить тебя, дать образование, подготовить к взрослой жизни, сделать из тебя свободного и творческого человека, а не солдафона. Все-таки Бурмистровы — интеллигенты и интеллектуалы, а не сапоги с одной извилиной.

— Скажи, мам, а он писал мне письма? — спросил Кирилл.

— Да, писал, на каждый твой день рождения и на новый год, — успокоившись, ответила мать,— но я их тебе не передавала, так как считала это излишним. Там ничего такого не было. Так, нравоучения всякие, его взгляды на жизнь, пожелания тебе. У вас и так всего этого навалом в школе было.

— А они остались у тебя? Я бы почитал сейчас, — признался Бурмистров.

— Да нет, сынок, я их выбрасывала. Так, по диагонали пробегала, и сразу в мусорное ведро, сразу в ведро… — расчувствовалась Клавдия Петровна.

— Ну в ведро так в ведро, — согласился Бурмистров, не особенно веря материнским словам.

10.
Май 2020 года, Красноярск,
Красноярский городской суд

«Признать Шумкова Романа Сергеевича, 1979 года рождения, разведенного, работающего генеральным директором ООО “Полимерстрой”, ранее не судимого, имеющего государственную награду — медаль “За отличие в охране общественного порядка”, виновным в совершении преступления, предусмотренного частью второй статьи сто пятой Уголовного кодекса Российской Федерации и назначить ему наказание в виде шестнадцати лет и шести месяцев лишения свободы с отбыванием наказания в колонии строгого режима. Учитывая тяжесть совершенного преступления, лишить Шумкова Романа Сергеевича государственной награды. Имеющиеся вещественные доказательства оставить в деле…» — в притихшем зале голос судьи раздавался довольно громко. После того как он закончил чтение приговора и закрыл папку, засверкали вспышки фотоаппаратов, а к клетке, в которой сидел подсудимый, рванула журналистка местного телевидения, за ней пробирался оператор с включенной камерой.

— Роман, как вы оцениваете приговор? Вы виновны? Вы убили Антона Мишкина? Вы знакомы с его отцом? Где теперь ваша дочь? — затараторила она, заваливая пребывающего в ступоре Романа градом вопросов.

Роман одновременно верил и не верил своим ушам. После того как почти год назад в гостинице «Октябрьская» его приятель по службе в спецназе внутренних войск Славка Черноусов вывалил на него всю правду об изменах его жены Ларисы, многое изменилось. А вернее, не изменилось, а перевернулось с ног на голову. Прежнего Ромы Шумкова — удачливого предпринимателя, хорошего мужа и отца, заботливого сына и верного друга — больше не было.

А тогда, в июне 2019 года, Рома ненадолго затаился, изучил жизнь Мишкина по соцсетям и сайту его фирмы, дождался, когда жена рассказала ему о том, что собирается на неделю лететь в Казань, на повышение квалификации, и сам сообщил ей, что ему нужно на пару дней отскочить из города по бизнесу. Дела в его фирме шли ни шатко ни валко, спрос на услуги упал, ему пришлось уволить почти всех сотрудников, а новых кредитов банки не давали. Так что банкротство фирмы было делом нескольких месяцев.

Они решили, что переселят Алену на пять дней к маме Романа, и стали собирать вещи. Рома, покидав в сумку первые попавшиеся вещи, отчалил из дома первым. Сел в машину, сделал круг по району, взял себе большой кофе и аккуратно припарковался под кустом отцветающей сирени во дворе своего дома.

Через полчаса позвонила Лариса, спросила, как у него дела, как дорога, все ли в порядке, «заботливо» попросила его побольше отдыхать и пожаловалась на то, как не хочет лететь в эту Казань и слушать бесполезные советы, как ей надо работать.

«Ну, разведчица, а актриса какая!» — подумал Рома и поудобнее устроился на сиденье, отхлебнул кофе и закурил. Его слегка потрясывало в предвкушении скорой развязки. Он пока не знал, как и что будет говорить и делать. Но втащить любовнику — это дело обязательное, а с Лариской — как получится.

Он прикрыл глаза и начал фантазировать, как застигнет любовников врасплох, как Лариса заплачет, а Мишкин запросит пощады. А он, как Брюс Уиллис в фильме «Гудзонский ястреб», спросит у него: «В морду или в пузо?» Тот начнет снова оправдываться, а он отоварит его в живот и гордо уйдет в новую жизнь.

Его мечтания прервал шелест шин: мимо него проехал английский внедорожник, притормозил у клумбы с цветами и припарковался прямо перед их с Лариской подъездом. Из машины вышел Мишкин, одетый в яркий спортивный костюм, набрал код в домофоне и скрылся в подъезде.

«Так, что делать? Дождаться, пока они выйдут, и подойти или подняться за ним? — судорожно думал Роман. — Нет, дожидаться не буду, разбираться во дворе — стыдобища, потом для всех соседей и района буду во веки вечные рогоносцем. Так что подожду минут пять и пойду наверх, так сказать, с поличным возьму голубков», — решил Рома, взяв лежащую слева от его сиденья стальную телескопическую дубинку, хранящуюся там на случай дорожной разборки.

На адреналине он легко поднялся по лестнице на четвертый этаж, вынул ключи из кармана и потихоньку приоткрыл входную дверь. Стараясь не производить шума, он понемногу открывал дверь, вступая в квартиру. В отражении зеркала в прихожей он увидел кухонный стол, на котором с расставленными ногами сидела Лариса, ее голова была запрокинута и дергалась в такт движениям, которые делал стоящий перед ней со спущенными штанами Мишкин. Роман застыл и не отрываясь смотрел в зеркало. Очнулся он, когда Мишкин начал рычать, а Лариса заохала все громче и громче, хватаясь ладонями за край стола.

— Извините, если побеспокоил вас, дорогие товарищи, — начал Роман, — вынужден прервать ваш, так сказать глубоко романтичный междусобойчик. Хорошо же ты, Лариса квалификацию повышаешь. Не терпится познакомиться с твоим педагогом.

«Наш Вадик был на все горазд, он пианист и педагог», — Рома начал вполголоса напевать вдруг всплывшую в памяти песню шансонье Вилли Токарева.

— Что за хрень? — послышался недовольный голос Мишкина. — Ты же сказала, что он уехал.

— Да, Антоша, он и не должен был прийти. Что ты тут делаешь? — с некоторым вызовом спросила Лариса.

К удивлению Романа, его появление не произвело на любовников никакого впечатления. Да, Лариса смутилась, это было видно, а вот Мишкин проявлял агрессию.

— Я вообще-то домой пришел, — ответил Роман, — а вот что тут делает этот гражданин? — Роман схватил Мишкина за плечо и попытался развернуть к себе. Тот резко двинул локоть назад, попав Роме в солнечное сплетение.

— Дай штаны надеть, чудило грешное, — повысив голос, произнес Мишкин, — и не смей мне быдлить тут. Пришел — иди вон посиди в другую комнату, пока мы оденемся и уедем.

— Куда же вы поедете, можно спросить? — переведя дух, спросил Роман.

— У тебя, чмошник, забыли спросить, — бросил ему Мишкин, поглядывая на стоящую на углу стола подставку с набором ножей.

— Слышь, ты, штрабан недоделанный, — откуда-то в памяти Ромы всплыли некоторые слова на фене, — фильтруй, что твой поганый рот ботает.

— А что, красотуля, он у тебя блатной что ли? — надевая штаны, спросил Мишкин у Ларисы.

— Да нет, Антошечка, какой он блатной, так, служил где-то… — Лариса встала со стола, одернула платье, расправила волосы и продолжила: — Роман, я тебя прошу, давай разберемся как взрослые люди. Я полюбила другого, но не сказала тебе. Теперь ты все сам увидел. Мы сейчас с Антоном уедем, а по возвращении я подам на развод. Квартиру поделим, дочь останется со мной.

— О как! Ты, я смотрю, все сама решила, без меня, — заметил Роман.

— А че с тобой решать, ты же терпила типичный, ни хрена у тебя нет, бабу свою содержать нормально не можешь, бухаешь, как синяк конченый, — сказал Мишкин, боком пододвигаясь к подставке с ножами.

— Тебя кто-то спрашивал? — в глазах у Ромы потемнело, он ближе придвинулся к Мишкину. — А, урод недоделанный, скажи, тебя кто-то спрашивал?

— Так, давайте все цивилизованно решим, — обеспокоенно сказала Лариса. — Антон, дай ему денег, пусть пойдет и напьется.

— Сколько тебе дать, а, босота? Полтос хватит тебе? — спросил Мишкин, беря в руки стоявшую на столе барсетку.

— Я тебе сейчас покажу полтос, — крикнул Рома и, вложив в удар всю свою силу, провел Мишкину прямой в голову. Удар у Ромы получился знатный, потому что Мишкин, как мешок с дерьмом, рухнул на стол, а оттуда скатился на пол кухни.

— Господи, да что же это такое? Убивают! — закричала Лариса.

— Ты чего, гадина, орешь? — спросил Роман, подойдя к жене.

— Рома, Ромочка, прошу тебя, не трогай меня, — запричитала Лариса, хватая его за руку, — у тебя кровь на руке, давай я тебя полечу.

— Себя полечи, — ответил Рома, стирая кровь с разбитых о зубы Мишкина костяшек.

— Что ты с ним наделал, ты его убил? — в ужасе спросила Лариса, склоняясь над лежащим на полу Мишкиным.

— Кто ж его убьет, там живого веса килограмм сто двадцать. Сейчас полежит немного и встанет. И как только тебя на такого борова потянуло, не противно? — спросил Роман.

— Что ты в этом понимаешь… — бормотала Лариса, склонившись над Мишкиным. — Антоша, как ты? Вставай.

Роман смыл кровь над раковиной, налил себе стакан воды и, перешагнув через Мишкина, подошел к окну, открыл его и закурил.

Он уже докуривал, когда сзади послышалось какое-то движение. Боковым зрением он заметил стоящего у стола Мишкина, который вытаскивал из подставки самый большой нож. После этого он замахнулся и сделал резкий шаг в сторону Романа. Инстинктивно Рома присел, Мишкин споткнулся о него, попал ножом в подоконник, но по инерции продолжал двигаться вперед.

Роман резко вскочил, чтобы иметь возможность обороняться, но в результате этого резкого движения Мишкин перевалился через подоконник и полетел вниз. Сзади послышался крик Ларисы. Роман навсегда запомнил удивленные глаза любовника, летящего плашмя вниз, а также специфический шлепок его грузного тела об асфальт.

Потом была скорая, полиция, изолятор временного содержания, адвокат по назначению, визиты мамы, допросы и очная ставка с Ларисой.

Та про нож ничего не сказала, только твердила, что Рома обладал специальной подготовкой и в результате конфликта, возникшего на почве личной неприязни, выкинул Мишкина из окна.

Почти сразу в дело вмешался и безутешный отец — нефтяной топ-менеджер Вениамин Яковлевич Мишкин. После его звонков «кому надо» и последующих проплат тон следователя резко изменился, а Рома сменил нормальную камеру в СИЗО на ту, в которой бывалые сидельцы каждый день устраивали ему духоту, мучая бесконечными придирками и разговорами по понятиям.

Там он получил и кличку — Цуп. Произошло это в один из вечеров, когда блатные уже не знали, до чего докопаться, и стали в очередной раз спрашивать, кто он по жизни и почему у него нет погремухи. Тогда Рома встал посреди камеры и громко сказал, как ему в свое время рассказывал приятель, отсидевший в СИЗО полгода и впоследствии получивший условный срок:

— Тюрьма-старуха, дай мне погремуху!

— О, ты смотри, грамотный какой. Ну что, общество, делать нечего, будем давать погремуху ему. По правилам человек зашел, должны уважить, — решил смотрящий.

— Так, у тебя же терпила из окна сквозанул? — спросил ждущий уже пятого суда вор-рецидивист Соленый.

— Да, упал, — подтвердил Роман.

— Значит, летел, — стал рассуждать Соленый.

— Летел, — согласился Роман.

— А кто у нас полетами руководит? — Соленый поднял вверх указательный палец.

— Ну, у космонавтов — Центр управления полетами, сокращенно ЦУП, — ответил Роман.

— Вот и будешь Цуп. Братва, как вам? — спросил довольный собой вор.

— В целом нормально, так и порешаем. Отныне погремуха твоя — Цуп, — постановил смотрящий.

После этого отношение к Роме стало нейтральным, его не трогали, но и особо не разговаривали с ним. Это его вполне устраивало. Жалобы в общественную наблюдательную комиссию и уполномоченному по правам человека дали обратный эффект. После его обращений пришли две странного вида тетушки, которые только и спросили у него, что он ел на завтрак.

После этого его как следует отоварили в закутке, где не было камер наблюдения, передав при этом привет от Вениамина Яковлевича. Вывели вроде как на допрос, но в условленном месте повалили на пол и били исключительно резиновым молотком по пяткам — чтобы следов не оставалось. Двое держали за руки, еще один прижимал голову к полу, а два основных экзекутора умело и методично отшибали ему пятки, да так, что через пару минут Рома начал терять сознание от боли.

Через пять дней он смог вставать на ноги, а еще через неделю ходить как прежде. По указанию смотрящего приносимую еду ему подавали в койку и даже дали пластину хорошего болеутоляющего, принимая которое, он смог нормально спать.

— Ты это, не ссы, мне сказали, что это начальник смены с продольным от папаши терпилы твоего бабло взяли, мы хозяину цинканули, на них уже много говна всякого, может, и уволят, а так глобально к тебе претензий нет, — подбодрил его смотрящий.

И действительно, через две недели по СИЗО прошел слух об увольнении четырех сотрудников по дискредитирующим основаниям. Следователь требовал признать вину, то же советовал и адвокат. Однако Рома стоял на своем — он действовал в рамках необходимой обороны и не превышал ее. Причиненный Мишкину вред он считал адекватным угрозе своей жизни, которую нес Мишкин, нападая на него с ножом.

Но нож окончательно исчез из дела. На суде о нем вспоминал один Роман, излагая судье свою версию, все еще надеясь на чудо. Но его прогнозируемо не произошло, он получил шестнадцать с половиной лет, апелляция снизила срок на полгода.

Обжаловать приговор в следующую инстанцию он не стал, мечтая побыстрее уехать из опостылевшего СИЗО в колонию.

11.
Август 2022 года,
ИК № 1 УФСИН по Республике Мордовия

В мордовской колонии строго режима — «единичке» — Рома сидел уже больше года. Он с трудом представлял себе предстоящие четырнадцать лет отсидки. В СИЗО и на этапах ему говорили про условно-досрочное освобождение, но все это было еще так далеко, что он решил даже не бередить себя этими мыслями о возможном смягчении режима или срока.

Он просто жил, каждый день, вскакивая с койки в шесть утра с криком «Подъем!», и вечером накрывался одеялом с головой, отмечая, что еще один день прошел, что их будет неисчислимо много и все они будут как две капли воды похожи один на другой. С другой стороны, за высоким забором с колючкой, находился блок для пожизненно осужденных, поэтому все, кто были по эту сторону забора, имели надежду все же оказаться на свободе.

Конечно, он надеялся на свидания, которые ему были положены, что приедет мама, расскажет про дочь, про бывшую жену, про друзей и родственников. Мама писала ему длинные письма, рассказывая, как идут дела на даче, что она посадила и что выросло, рассказывала о своем здоровье, но молчала про то, что произошло, про приговор и теперешнюю жизнь Ларисы и Алены.

Здесь же он встретил и начало специальной военной операции, в душе поддерживая наши войска и желая присоединиться к ним, соскучившись по ратному делу, которому его в свое время неплохо обучили.

В конце августа во второй половине дня неожиданно объявили построение. Когда все отряды построились на плацу, начальник исправительной колонии и офицеры отошли в сторонку, а в центр вышел мужик в зеленом камуфляже, оглядел строй слева направо и начал говорить.

— Я представитель частной военной компании, наверное, слышали. Я приехал пригласить вас поучаствовать в защите Родины. Война тяжелая, на чеченские и другие близко не похожа. Расход боеприпасов у меня приблизительно в два с половиной раза больше, чем в Сталинграде.

Мы много лет были вне закона, кто не в курсе, есть статья, даже две статьи уголовные за наемничество. Но при этом в разных странах мы чепушили правительства, делали военные перевороты и выигрывали войны за разных местных царей и государей. Поэтому у нас за это время, пока мы остаемся фактически военизированной организованной группой с танками, самолетами и так далее, сложился определенный кодекс, который отличается от военных законов. У нас три главных греха, за которые следует расстрел.

Первый грех — это дезертирство. Никто не дает заднюю, никто не отступает. Никто не сдается в плен. Все выполняют общую задачу. Когда вы будете обучаться, вам расскажут про две гранаты, которые вы должны иметь с собой. Как раз на случай сдачи в плен.

Второй грех — это алкоголь, наркотики, всякая другая хрень психотропная. В зоне боевых действий, пока вы с нами, это запрещается категорически. Никто потом ваши версии, откуда и почему взялась дурь, слушать не будет.

Третий грех — мародерство, включая сексуальные контакты с местными женщинами, флорой, фауной и мужчинами, с кем угодно. Убьете противника — он ваш, но мирняк не трогать. Сами к себе относимся с уважением, сохраняем свое лицо, пальцы с кольцами не отрезаем, зубы золотые не дергаем.

Минимальный возраст, который мы берем, — двадцать два года, если моложе, даете бумагу от ближайших родственников, что они не против. Максимальный возраст — условно пятьдесят лет. Но если крепкий, прямо здесь, на собеседовании сделаем простые тесты, посмотрим, насколько крепок, и тогда берем. Физическая форма очень важна там, это одно из главных условий выживания.

Первые заключенные, которые воевали со мной, — это было первого июня, штурм Угледарской ТЭЦ — сорок человек из Питера, строгий режим, рецидив. Они зашли в окопы противника и вырезали их ножами. Из сорока человек было трое погибших, семеро раненых. Одному из погибших было пятьдесят два года, до этого отсижена тридцатка. Погиб геройски.

Мы внимательно относимся к тем, кто сидит по наркоте, то есть по двести двадцать восьмой статье, исключительно в том плане, была зависимость или нет. Если есть вопросы, оставляем за собой право, пока мы готовимся к тому, чтобы вас забрать, провести полиграф, задать вопросы, насколько человек устойчив, потом решить.

Аккуратно относимся к тем, кто сидит по сексуальным статьям, но понимаем, что бывают ошибки.

Кто нам нужен? Нам нужны только штурмовики. Шестьдесят процентов моих парней — штурмовики, и вы будете одними из них. От нас вы не будете отличаться ничем. К вам такое же отношение, иногда еще более лояльное, чем к тем, кто у меня воюет много лет и прошел десятки войн.

Где служить: во взводах огневой поддержки и других подразделениях, которые обеспечивают наступление. У меня в ЧВК есть самолеты нескольких типов, есть РСЗО, есть танки, есть все, чтобы эффективно наступать.

Учтите: те, кто двигается вперед, кто самые борзые, — они выживают лучше. Кто дает заднюю, не знает, что ему делать, понятно, что попадают в замес.

После того как я все расскажу, будет собеседование, я там короткое время побуду. Мои люди потом проведут подробные беседы, посмотрят в глаза, проговорят все, зададут вопросы.

По погибшим. Все тела отвозятся в то место, которое вы укажете в своем завещании. Родственникам отдаем или захораниваем, где вы скажете. Всех погибших хороним на аллеях героев в тех городах, где они есть. Кто не знает, где захоронить, хороним рядом с часовней нашей ЧВК в Горячем Ключе.

Далее, через полгода уходите домой, получив помилование. Те, кто хочет остаться с нами, остаются с нами. Так что вариантов вернуться на зону нет никаких.

Те, кто в первый день приезжает на фронт и говорит, что куда-то не туда попал, становятся дезертирами. Что будет за дезертирство, сами понимаете.

Парни, вопросы есть? После вопросов все в живую очередь выстраиваются на собеседование. Время на принятие решения — пять минут. Когда мы уезжаем, время заканчивается. А дальше как повезет.

Вопросы гарантий и доверия следующие. У вас есть кто-нибудь, кто может вас со срока вытащить, как вы думаете? Есть только один — Всевышний, и то в деревянном ящике. Я же вас живыми забираю отсюда, но, правда, не всегда живыми возвращаю.

Ну че, парни, вопросы есть? Или так все рассказал, что вопросов нет? Пять минут на раздумья, пока мы в здание заходим. Решайте.

Рому что-то кольнуло внутри. Вот он, его шанс все изменить, начать сначала, обнулить все неудачи. Рискнуть и выиграть. Пройти через ад и вернуться домой, к маме и дочери. Ведь, как только что сказал этот человек, его помилуют. В колонии давно ходили слухи о том, что зеков вербуют в штурмовые отряды, но Рома плохо представлял себе, как это урегулировано юридически.

А на деле все оказалось так просто. Представитель частной военной компании так четко все разложил по полочкам, что все вдруг стало прозрачным. Он на миг увидел, как входит в мамину квартиру, как она всплеснет руками и обрадуется, как они сядут за стол, а он позовет друзей. А потом добьется общения с дочерью. И умоет всю эту шайку, засадившую его на шестнадцать лет.

Подцепив ногой небольшой камушек, Рома повернулся и встал в хвост очереди, выстроившейся на разговор с представителями частной военной компании.

12.
Январь 2023 года, зона проведения
специальной военной операции

Бывший учитель истории Михаил Широков прошел полный курс боевой подготовки, научившись ползать, стрелять из нескольких видов оружия, перевязывать раны и переносить раненых, ориентироваться на местности и копать окопы.

Вообще, сначала ему показалось, что копать — это главная задача на войне. Во всяком случае, прапорщик Глазунов, который был инструктором у его роты, переделал народную пословицу на свой лад: «Поглубже копнешь — подольше поживешь». Спорить с этим утверждением Мише казалось совершенно бесполезным, поэтому он копал, окапывался, закапывался и всячески учился сливаться с местностью.

Как же он мысленно благодарил потом прапорщика Глазунова! Попав на передний край, он понял, насколько важно не жалея времени и сил как следует оборудовать место своего пребывания. Это касалось и вопроса маскировки, поскольку украинские беспилотники могли оказаться в любое время в любом месте, кроме самой плохой погоды, когда тучи были низкими и шли интенсивные осадки или выпадал туман.

Также в лесной местности они отрабатывали передвижение, взятие углов, контроль позиций, зачистку блиндажей и укрытий. Основная задача, которая ставилась на тренировках, — продвинуться вглубь лесополосы и интенсивным огнем из автоматов выбить противника с позиций.

По прибытии на донецкое направление он был распределен в батальон гвардии майора Алексея Филатова, авторитетного в войсках командира, воюющего с первого дня специальной военной операции.

Перед распределением по взводам все новобранцы были построены в отдельную шеренгу перед батальоном. Из командирского блиндажа вышел майор Филатов, его замполит и высокого роста батюшка в бронежилете и с крестом на груди. Заместитель комбата скомандовал:

— Батальон, равняйсь, смирно! Товарищ майор, личный состав для проведения торжественного мероприятия построен, заместитель командира капитан Федосеев.

— Товарищи, дорогие мои боевые друзья! Сегодня мы приветствуем в наших рядах пополнение, которое прибыло к нам после учебы. Это мобилизованные и добровольцы, прошедшие курс молодого бойца. Это хорошо, что вас подготовили, ребята. Но к сдаче своего главного жизненного экзамена вы приступаете только сейчас. Запомните несколько железных правил нашей окопной жизни.

Первый: взаимовыручка — первая заповедь, товарищей не бросаем, первую помощь оказываем, невзирая на то, что происходит вокруг.

Второе: невыполнимых задач нет. Никто не ноет, не жалуется, а думает и предлагает.

Отсюда еще один принцип: приказ командира не обсуждается. Совсем не обсуждается, а просто выполняется. От этого зависит, верну ли я вас домой живыми и здоровыми. А это наша общая цель. Желания радовать врага потерями у нас нет, так ведь?

Далее, помним, что здесь мы не просто так. Мы возвращаем свое и выполняем заветы дедов и прадедов — поколения победителей. Если не мы, то нас.

Запоминаем: дерзость рождает фарт, кто меньжуется и ленится булками двинуть, плохо заканчивает.

Еще один постулат: скорость плюс смекалка равно победа. Мы сюда пришли, чтобы разбить врага и с победой вернуться домой, к своим родным и близким.

И на десерт вместо компота: невозможно победить того, кто не сдается. Поэтому никогда ни морально, ни физически не сдаемся. У бойца всегда есть выбор: выполнить приказ командира быстро или очень быстро.

Сейчас с той стороны много наемников, сами убедитесь чуть позже. В основном — поляки. Воюют с особой ненавистью. Поэтому держим марку, с врагом поступаем достойно, но по справедливости.

Что касается распределения по взводам, ротные потом объявят, кто к кому пойдет.

А сейчас позвольте представить: наш любимый священник — отец Владимир. С нами уже три месяца, героический человек. Кому надо исповедоваться, причаститься или, может, кто покреститься хочет, это к нему. Ну и, кроме того, если какая печаль на сердце или сомнение, тоже подходите, батюшка никому не отказывает. А уж как он душевные раны умеет врачевать, это я на себе испытал. Батюшка, поприветствуете пополнение?

Отец Владимир поправил крест, и сделал два шага вперед.

— Дорогие мои. Как сказал ваш командир, наступил час главных событий и испытаний в вашей жизни. Многие из вас шли к ним всю предыдущую жизнь. Господь привел вас сюда, на передовую, уготовав познать новые высоты духовного взросления и познания своего земного пути.

Что я могу сказать вам? Господь с вами, ничего и никого не бойтесь. Матерь Божию зовите на помощь. Враг рода человеческого и наши враги ее боятся. Она согреет ваши сердца, откроет в них новое зрение и новый смысл всего и прогонит врагов внешних и внутренних.

Вперед не заглядывайте далеко, а каждый день живите с Богом и с молитвой. Так Господь проведет вас по непростой окопной жизни и управит все переживаемое вами во спасение.

Не ропщите на трудности и свою судьбу, не жальтесь и не жалуйтесь. У Господа ошибок не бывает, поэтому мы тут по Его воле. И если человек Ему верен, то эта верность вознаграждается счастьем жить с ясной душой и миром совести. Так наши отцы-молитвенники завещали.

Дорогие братья, запомните, здесь с оружием в руках вы отстаиваете не только будущее нашей Родины, но и православную веру, которая как живой укор для отступивших от нее сияет на небосклоне, побуждая бесов к злодействам и поруганию святынь.

Не счесть искушений, которые могут предстать перед вами. Но только в вашей власти — поддаться им или нет.

И еще. Не страшно умереть за веру и Отечество, страшно умереть, не раскаяв свои грехи, не приняв веры Христовой. Поэтому в помощь вам молитва и таинства причастия, соборования, крещения, которые я регулярно провожу здесь, у вас. Никуда за этим ехать не надо. Все сомнения и печали можем обсудить в беседе, поговорить, разобраться и идти дальше. Все благое приходит к нам через труд и преодоление многих искушений.

Спаси вас Господи и Пресвятая Богородица!

Михаил смотрел на батюшку, и что-то удивительно теплое разливалось у него внутри, ему казалось, что он знает этого человека давно, а вернее, с самого рождения, что он самый близкий после мамы человек. Поэтому после построения он, не задумываясь, пошел к палатке, где батюшка исповедовал и причащал. Ожидая очереди, Миша перебирал в голове свои грехи и судорожно вспоминал, когда в последний раз исповедовался. Это было еще в период гонений на него в школе. Тогда мама в приказном порядке повела его на воскресную литургию в один из старейших храмов Москвы — Иоанна Воина.

Михаил покорно отстоял очередь на исповедь, но, подойдя к священнику, ничего не смог сказать. Тогда батюшка дал ему бумагу и ручку, сказав, чтобы он написал все грехи, в которых хотел бы покаяться. Миша вышел в притвор и там, около иконы Иоанна Воина, написал, что было на сердце, не особо понимая, что есть грех, а что нет. Взяв бумажку, священник прочитал ее, порвал, накрыл епитрахилью и прочитал разрешительную молитву.

В этот раз Михаил решил поступить так же. Вынув из бокового кармана небольшой блокнотик, он аккуратным почерком написал свои грехи. Дождавшись очереди, зашел вовнутрь и медленно подошел к батюшке, который стол в углу, на подставке рядом лежало Евангелие и красивый деревянный крест. Взяв протянутую бумажку, батюшка внимательно прочитал ее и на несколько секунд задумался.

— Как зовут тебя? — спросил он ласково.

— Михаил.

— Ты вот что, Миша, подумай еще немного. Вспомни, может, брал когда что чужое или слукавил? Ты не спеши, важно все грехи раскаять, тебе легко должно быть здесь, — сказал батюшка.

Михаил задумался, и тут вдруг как на ладони перед ним стали возникать воспоминания: вот ему пятнадцать лет, и он без спроса берет из шкатулки у бабушки восемнадцать тысяч рублей. Она хлопочет на кухне, готовя ему покушать, а он бесстыдно тырит ее отложенные на черный день деньги.

А вот его первая любовь Ленка Румянцева — красивая и добрая девушка. Она нежно на него смотрит и говорит, что беременна. Ему страшно от неизвестности и предстоящих забот, и он решает сделать вид, что не понимает, о чем идет речь, и что он здесь совсем ни при чем. А потом и вовсе позорно сбегает от нее, не подходит к телефону, перестав с ней общаться.

В один из дней он спорит со своим воцерковленным сокурсником по педагогическому институту, доказывая, что Бога нет, иначе почему на земле столько несправедливости?

Вот хоронят бабушку, а он, стоя на отпевании, думает, как вечером пойдет на тусовку, как одеться и где достать побольше выпивки.

Вот продавщица на рынке ошибается, давая ему на сдачу сумму, в три раза большую, чем он дал ей, а он молча засовывает деньги в карман и радостный идет за следующими покупками, понимая, что ее накажут за недостачу.

Вот он залихватски рассказывает матерный анекдот про священника в большой церковный праздник, чуть побаиваясь произносить богохульные слова, но радуясь эффекту, который произвел его рассказ на приятелей и особенно приятельниц. Те хохочут, закатывая накрашенные глаза, и несколько раз со смаком повторяют матерное слово, издевательски осеняя его крестным знамением.

Вот он осуждает жестко свою начальницу — директора школы, попутно желая ей поскорее сдохнуть и даже представляя, как она в мучениях умирает.

Все это настолько явственно пронеслось перед ним, что он как будто снова пережил все эти эпизоды, почувствовав жгучий стыд за то, что думал и делал.

— Ну что ж, вот теперь действительно все, считай, что это свершилась твоя генеральная исповедь, — тихо сказал ему отец Владимир, — склони голову.

Михаил наклонился, а батюшка накинул на его голову епитрахиль:

— Господь и Бог наш Иисус Христос, благодатию и щедротами Своего человеколюбия да простит ти чадо Михаила, и аз недостойный иерей властию Его мне данною прощаю и разрешаю тя от всех грехов твоих, во имя Отца, и Сына, и Святого Духа, аминь.

Целуй Евангелие и крест. Вижу облегчение твое, постарайся сохранять чистоту, которую сейчас ощущаешь в душе и сердце. Благословляю тебя на ратную работу и подвиг во имя Родины. И еще. Зовут тебя Михаил, а знаешь, что у тебя такое же имя, как и у самого главного архангела, который воевал с дьяволом? То-то. Архангел Михаил — предводитель всех сил бесплотных, он отважно возглавляет небесное воинство, которое противостоит всякому злу и нечисти. Так что будь достоин своего великого небесного покровителя. С его именем тысячи наших бойцов идут в бой, ему они возносят молитвы перед тем, как идти в бой. И если в бою тебе трудно будет, то проси у Архангела Михаила помочь тебе, отвести все силы вражеские, спасти. Но знай, что сильнее молитвы «Господи Иисусе Христе, сыне Божий, помилуй меня грешного», нет ничего. Будет трудно — твори Иисусову молитву, и пройдешь все испытания, даже самые суровые. Ступай, Михаил, и помни, что я тебе сказал.

Михаил вышел из палатки. Еще никогда в жизни ему не было так хорошо. Сердце и душа ликовали. Он улыбался. Во всем теле была небывалая легкость, воздух был вкусным, а стоявшие вокруг сосны — пушистыми и красивыми.

— Господи, спасибо Тебе. Теперь все будет хорошо! — прошептал он и пошел искать расположение своего взвода.

13.
Апрель 2023 года,
зона проведения специальной военной операции,
расположение батальона майора Филатова

Заканчивался уже третий месяц, как Миша Широков воевал в составе батальона майора Филатова. За это время он познал многие тонкости военного ремесла. Научился все время задирать голову к небу, так как именно оттуда исходила основная угроза. На макаронах с тушенкой и сладком морсе набрал несколько килограммов. Был представлен к медали «За отвагу» за помощь в зачистке вражеских опорников, расположенных еще в зимних лесопосадках.

По первой его и еще двух бойцов отрядили помогать нашим эвакуационным группам, которые на самом разнообразном транспорте, в основном на проверенных временем и фронтовыми дорогами «буханках», приезжали из мест расположения медицинских пунктов за ранеными бойцами. Процесс погрузки и сами группы уже давно рассматривались врагом как приоритетные цели.

С помощью воздушной разведки они с особой тщательностью отслеживали эвакуационные группы. Как только машина эвакуационщиков останавливалось, артиллеристы украинской армии тут же начинали вести огонь. Выстрелят, а через пятнадцать-двадцать минут снова бьют в эту же точку. Водители, доктора, фельдшеры, наши бойцы, которые привозили в условное место наших раненых, знали об этой подлой практике и всячески подстраховывались, принимали меры. Поэтому эвакуацию производили тем личным составом, который находился рядом.

Очень хорошо запомнил Миша разговоры с нашими артиллеристами. Это были настоящие трудяги — поддержать технику в рабочем состоянии, отработать, уехать. И так практически круглые сутки. Он сдружился с Лехой Матвеевым из Серпухова, который командовал установкой «Град». Оптимист и просто лихой парень с позывным «Алекс», он напористо рассказывал Мише о своей работе:

— А че, приехали на место, сориентировали машину на местности, навелись на цель, дали прицелочный. И высыпали остаток, я думаю, подожгли там нормально. А потом, самое главное в нашей работе что? Правильно, Миха, — быстро уехать.

Но лихость никогда не должна была подменять разумное отношение к вопросам безопасности. А наглость и самонадеянность всегда наказывались. Так, в марте на той стороне появился украинский боец, который постоянно показывал средний палец в объективы наших коптеров-разведчиков. Ребят это очень задевало. Кончилось все тем, что комбат дал приказ снайперской группе отработать по этому наглецу.

В итоге через пару дней приверженец неприличных жестов был уничтожен нашим снайпером. Выстрел с расстояния в тысячу двести метров из винтовки «Антиматерия» сделал боец с позывным «Ким» как раз в тот момент, когда враг в очередной раз тянул средний палец к нашему коптеру и выкрикивал нецензурные проклятия. Снайперы потом показали нашим бойцам свои инструменты, рассказав, что эффективность стрельбы у винтовки «Антиматерия» составляет до 1,4 километра, а скорострельность — шесть выстрелов за десять секунд. Мишке это особо ни о чем не говорило, но он так же, как и все, причмокивал и восхищался новыми «машинками».

В тот апрельский день было уже по-настоящему тепло. Солнце пригревало почти до плюс семнадцати, а зеленая трава сочным ковром покрыла землю. Зеленка уже почти оформилась — листочки нежной дымкой покрыли деревья и кусты.

Группа наших бойцов, куда вошел и Миша, получила задание доставить груз для наших спецназовцев, ожидавших приказа на рейд в расположение противника. Миссия это была секретная и важная, поэтому во все подробности посвятили только комбата — майора Филатова. А для всех остальных надо было переместить два ящика из пункта А в пункт Б.

Задание ребята выполнили успешно, а вот на обратном пути попали под вражеские птички, а затем, что было вполне ожидаемо, и под мощный обстрел. Командир группы приказал рассеяться и укрываться от обстрела, после чего добираться до места расположения части самостоятельно. Судя по всему, место было пристреляно врагом, снаряды и мины ложились кучно и точно.