Миртл Рид
Лаванда и старинные кружева

Myrtle Reed

Lavender and Old Lace

Перевод с английского Екатерины Каштановой

Литературная редактура Марины Стрепетовой

© Каштанова Е., перевод на русский язык, 2025

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

* * *

I. Свет в окне

Ветхая коляска неспешно ползла вверх по склону холма. Единственная пассажирка, занимавшая почетное место на заднем сиденье, с интересом обводила взглядом окрестности. Кучер этой древней повозки – нескладный юноша лет двадцати пяти, с острыми коленками, крупными покрасневшими ладонями, резко выступающими скулами и густой шевелюрой рыжеватого оттенка – несмотря на внешность, создавал вполне приятное впечатление. Он явно отличался честностью и относился ко всем с заметным дружелюбием.

– Вам удобно, мисс? – заботливо поинтересовался он.

– Очень удобно. Благодарю, – последовал тихий ответ.

Заставив почтенных скакунов перейти на аллюр, скорость которого не превышала пары миль в час, кучер развернулся боком:

– Надолго в наши края, мисс?

– Думаю, на все лето.

– Серьезно?

Молодая женщина отрешенно улыбнулась, но Джо, ободренный, воспринял это как приглашение продолжить разговор, мысленно убеждая себя, что городские вдали от дома становятся жутко застенчивыми. Снова цыкнув на беспечных лошадей, он передвинул во рту табак, подыскивая новую тему, и вдруг его озарило.

– Вы же племянница мисс Хэтэуэй, верно? Приехали пожить в ее доме, пока она ищет себе кавалеров в чужих краях?

– Да, я ее племянница. Никогда здесь прежде не бывала. Где она живет?

– Тут, поблизости.

Взмахнув видавшей виды удочкой, служившей ему хлыстом, кучер указал на маленький белый дом на вершине холма. Пассажирка, выпрямившись на сиденье, больше не стала задавать вопросов, и, поразмыслив, он пришел к выводу, что зря позволил себе такое замечание в адрес мисс Хэтэуэй.

Заскрипели изношенные колеса, но, к счастью, катастрофы, которую подспудно ожидала мисс Торн, удалось избежать. Обладая богатым воображением, она уже представила себе момент крушения; словно на фотографии, мысленно увидела, как внезапно устремилась к земле в сопровождении собственного чемодана, новая шляпка слетела с головы, а сшитый на заказ наряд, предмет ее гордости, безнадежно испачкался о гравий. Наверное, в результате падения она неизбежно вывихнула бы лодыжку, но не ощутила боли ввиду благодатной неспособности воображения воплотить в жизнь реальную травму.

Вдруг одна из лошадей испуганно фыркнула. Коляска резко остановилась. Мгновенно приготовившись к худшему, Рут схватила чемодан и зонтик.

– Не пугайтесь, мисс, – мягко успокоил ее Джо, – это всего лишь кролик. Мамуля никак к ним не привыкнет. – Он указал на одну из лошадей – высокую тощую кобылу с торчащими ребрами и суставами, чья грубая белая шерсть от непогоды окрасилась в серый цвет. – Тише, Мамуля. Все нормально.

Мамуля пытливо огляделась по сторонам, подняв вверх одно ухо и склонив в сторону другое. Один ее глаз частично скрывала катаракта, но в другом таился мир знаний и пороков, смягченный присущей даме сдержанностью.

– Поехали, Мамуля!

Рут рассмеялась. Лошадь тем временем двинулась дальше, семеня вперед по-девичьи скромными шажками.

– А вторую как зовут? – полюбопытствовала мисс Торн.

– Это жеребец, Альфред. Сын Мамули.

Мисс Торн попыталась скрыть удивление, и Джо с радостью отметил, что она несколько оттаяла.

– Я время от времени меняю им клички для разнообразия, – пояснил он, – но уже успел перебрать все известные мне имена.

Дорога лениво вилась вверх. Слева росли деревья, лишь одно или два из которых отбрасывали тени на сам холм. Когда они почти достигли вершины, навстречу им вышла девушка в синем клетчатом платье и аккуратном белом переднике.

– Входите, мисс Торн, – пригласила она. – Я все вам объясню.

Мысленно поклявшись, что больше не станет пользоваться услугами Джо, Рут вылезла из коляски и, дав несколько указаний насчет чемодана, вслед за девушкой вошла внутрь.

Этот потрепанный бурями дом из-за почтенного возраста, несомненно, заслуживал уважения. Крепкий, но внешне довольно скромный, он отчаянно нуждался в покраске. Выцветшие зеленые ставни гармонично сочетались с серовато-белыми стенами, а на крыше веранды, являвшейся, судя по всему, неудачной задумкой архитектора, виднелись две или три новые черепицы.

– Видите ли, мисс Торн, – бойко начала горничная, – мисс Хэтэуэй уехала раньше, чем собиралась, потому что группа попутчиков, к которой она примкнула, решила сесть на более ранний пароход… ну, на тот, который отплыл раньше другого. Собиралась в такой спешке, что просто не успела бы послать вам весточку и получить ответ. Но мисс Хэтэуэй не сомневалась, что вы приедете, поэтому оставила для вас письмо.

Сняв шляпку и жакет, мисс Торн удобно устроилась в кресле-качалке. Вскоре вернулась горничная с письмом. Запечатывая его, мисс Хэтэуэй не поскупилась на красный сургуч – вероятно, в достойной одобрения попытке спасти от искушения краснощекую, пышущую здоровьем фермерскую дочь, которая стояла сейчас неподалеку, уперев руки в бока.

На конверте значилось: «Мисс Рут Торн».

Милая племянница,

я пишу эти строки в спешке, поскольку мы уезжаем на неделю раньше, чем ожидалось. Думаю, ты найдешь дом в полном порядке. Вряд ли ты, приехав из города, знаешь, как вести домашнее хозяйство, поэтому всем займется Хепси. Она добродушная девушка, хотя со своими убеждениями. Придется тебе под нее подстроиться, но, если не сможешь, скажи ей прямо, и Хепси сделает все, как велишь.

Деньги на текущие расходы я оставила в маленькой шкатулке на верхней полке шкафа в гостиной второго этажа, под стопкой одеял и покрывал; их хватит до моего возвращения. Ключ от шкатулки висит на гвозде, вбитом в заднюю стенку старого комода на чердаке. Хепси, конечно, честная и надежная, однако не стоит лишний раз вводить людей в искушение.

Как только доберусь, пришлю тебе свой адрес, и ты расскажешь, как обстоят дела в доме. Если захочешь чаю, котовник свисает со стропил на чердаке, а сассафрас лежит в маленьком ящичке комода, за которым спрятан ключ. Если тебе понадобится что-то еще, Хепси наверняка знает, где это найти.

Надеюсь, письмо застанет тебя в добром здравии.

Твоя любящая тетя

Джейн Хэтэуэй

P. S. Каждый вечер зажигай лампу в восточном окне чердака. Будь осторожна, постарайся ничего не спалить.

Горничная ждала рядом, трепеща от страха, поскольку понятия не имела, какие указания могла оставить ее эксцентричная хозяйка.

– Не волнуйся, Хепси, – любезно проговорила мисс Торн. – Думаю, мы с тобой прекрасно поладим. Мисс Хэтэуэй сообщила, какую комнату мне занять?

– Нет, мэм. Она сказала, чтобы вы чувствовали себя как дома. Можете спать, где захотите.

– Очень хорошо. Тогда я поднимусь и выберу сама. В шесть часов принеси мне чай.

К большому огорчению Хепси, любящей совать нос во все дела, письмо мисс Торн до сих пор держала в руке. Любопытная горничная рассчитывала хоть украдкой на него взглянуть и сейчас была удивлена и разочарована. Вот мисс Хэтэуэй не привыкла хранить свои письма.

Пока Рут поднималась по узкой лестнице, тишина старого дома бальзамом пролилась на ее уставшую душу. Здесь царила необычайная чистота, приятно пахло травами, а в атмосфере ощущалась утонченная пуританская сдержанность.

Ведь наши дома, несмотря на все их безмолвие, умеют по-своему производить впечатление. Можно войти в дом, пустовавший долгое время, и инстинктивно понять, что за люди последними находили в нем приют. Молчаливые стены передают послание каждому посетителю, и звуки шагов, эхом отдающиеся в пустых безрадостных комнатах, способны сообщить, где прежде обитали беды и печаль, а где до рассвета не смолкал легкий, беззаботный смех богемы. Кто из нас не слышал по ночам призрачных шагов на лестнице, тихих хлопков закрывшихся невидимых дверей, стука в окно или даже вздохов или чьих-то рыданий? Возможно, робкие люди содрогнутся от страха, но более мудрые лишь улыбнутся с мечтательной нежностью – ведь старый дом просто видит сны.

Бродя по небольшим, безукоризненно убранным комнатам на втором этаже, Рут испытала неведомые прежде чувства покоя и безопасности. В западной части нашлись две спальни одинакового размера, и она выбрала ту, что слева, с двумя окнами на юг. Кроме маленькой каморки в конце коридора, вероятно принадлежавшей Хепси, там имелась еще одна комната – гостиная.

Один из шкафов в ней оказался пустым, но на полке другого лежала большая стопка постельных принадлежностей. Подтащив ближе стул, Рут порылась под одеялами и обнаружила маленькую деревянную шкатулку, в которой, когда она придвинула ее к себе, что-то тихо звякнуло.

Зажав находку под мышкой, Рут поднялась по узкой винтовой лестнице на чердак, где в углу, под скосом крыши, стоял старый комод из красного дерева. Ролики с ножек исчезли, и ей с трудом удалось сдвинуть предмет мебели с места, но в косых лучах послеполуденного солнца Рут заметила ключ, который, как и написала тетя, висел на гвозде, вбитом в заднюю стенку.

С первого взгляда стало ясно, что подойдет он без труда. Рут бездумно провернула ключ в замке. Изнутри тут же выпал клочок бумаги. Подняв его, Рут прочла написанные небрежным, но вполне разборчивым тетиным почерком слова: «Хепси получает полтора доллара в неделю. Не больше».

Поскольку дом стоял в некотором отдалении от побережья, лишь из восточного окна чердака открывался вид на море. Возле самого подоконника примостился маленький столик с отпиленными ножками, на нем простая лампа без всяких украшений, вмещавшая в себя примерно пинту [1] масла.

Рут вдумчиво перечитала письмо еще раз и, рассудив, что присущая горожанам осторожность не помешает и в сельской местности, разорвала листок на мелкие кусочки. Значит, пока она живет здесь, ей придется каждый вечер собственноручно зажигать эту лампу. Но зачем? Шершавое стекло уже оставило множество круглых отметин на столе, некогда покрытом блестящим лаком. Неужели Рут столкнулась лицом к лицу с тайной?

Обращенный к морю склон холма представлял собой каменистый обрыв; между его краем и огородом, разбитым позади дома, торчало несколько пней, практически заросших мхом. Из окна открывался вид на лес, начинавшийся с севера от подножия холма и тянувшийся, похоже, до самого моря. На юге возле обрыва росло несколько деревьев, но все остальные подверглись вырубке.

Еще южнее, там, где заканчивался холм, простиралась поросшая травой равнина, по которой медленно текла блестящая река, несущая свои воды к морю. Берега ее облюбовали серебристо-зеленые ивы, за голые нижние ветви которых уже цеплялись багряные сумерки.

Рут открыла окно и полной грудью вдохнула воздух. За годы, проведенные в городе, чувства несколько притупились, но, как по волшебству, вместе с первыми запахами моря и весны она словно бы вернулась в оставшееся позади, хотя и не забытое детство.

И лишь сейчас осознала, насколько благодарна за возможность провести немного времени вдали от рабочего стола и пишущей машинки. Главный редактор обещал сохранить за Рут ту же должность, когда бы она ни решила вернуться; на ее сберегательном счете лежало немного денег, и вследствие доброты эксцентричной тети, с которой она прежде никогда не встречалась, тратить их не придется.

Рут обвела взглядом просторную комнату. Типичный чердак с прялкой и ненужной мебелью из красного дерева в колониальном стиле, ставшей бы предметом зависти многих городских матрон, которая, судя по всему, не слишком заботила свою владелицу. Здесь громоздились комоды, два или три потертых чемодана, кедровый сундук и бесчисленное множество коробок разного размера. Со стропил свисали пучки душистых трав. И ни следа паутины, поскольку мисс Хэтэуэй отлично следила за домом.

А жаль. Про себя Рут решила, что, если эти крошечные прядильщики воспользуются отсутствием тети Джейн, сама она не станет им мешать.

Отыскав старое кресло-качалку, немного шаткое, но еще пригодное для использования, Рут подтащила его к окну, села и принялась смотреть на море. С берега долетал рокот неспешно набегающих волн, смешанный с тихой мелодией отступающего прибоя.

Когда на улице сгустились первые сумерки, она решила, что надо бы спуститься вниз. На оконной раме обнаружился заботливо наполненный спичками коробок. Помня о поручении хозяйки, Рут зажгла лампу и закрыла окно. Внезапно на первом этаже раздался крик, заставивший ее вздрогнуть.

– Мисс Торн! Мисс Торн! – пронзительно вопила Хепси. – Скорее идите сюда!

Побелев как полотно, Рут сбежала по ступенькам и в холле наткнулась на служанку.

– Бога ради, что случилось? – выдохнула она.

– Джо принес ваш чемодан, – дружелюбно пояснила молодая женщина. – Куда его отнести?

– В южную комнату, – отозвалась Рут, все еще не отошедшая от испуга. Хорошо, хоть не случилось ничего серьезного. – Больше так не кричи.

– Ужин готов, – беспечно сообщила Хепси.

Рут следом за ней направилась в небольшую столовую и во время еды засыпала горничную вопросами.

– Мисс Хэтэуэй каждый вечер зажигает на чердаке лампу?

– Да, мэм. Сама ее моет и наполняет маслом, а по утрам гасит своими руками. Мне же не позволяет к ней даже прикасаться.

– Почему мисс Хэтэуэй держит ее там?

– Не знаю. И сама она не знает.

– О чем ты, Хепси? Ради чего тогда тетя возится с лампой, если сама не знает зачем?

– Наверное, ей так хочется.

– С ее отъезда прошла уже неделя?

– Нет, мэм, шесть дней. Завтра будет неделя.

По большей части Хепси отвечала коротко и отрывисто, но в ее словах сквозила некая несдержанность.

– А когда тетя уехала, лампу зажигали?

– Да, мэм. Пока вы не приедете, она поручила лампу мне. И велела напоминать каждый вечер, чтобы вы о ней не забывали.

Рут улыбнулась. Вот она, старомодная тщательность тети Джейн во всей красе.

– Послушай, Хепси, – мягко начала она. – Точно мы с тобой ничего не знаем, но что ты сама об этом думаешь?

– Как вы и сказали, не знаю, но… – горничная понизила голос, – наверное, это как-то связано с мисс Эйнсли.

– Что еще за мисс Эйнсли?

– Одна странная женщина, – сообщила Хепси, разглаживая фартук. – Живет немного ниже нас, так сказать, в долине. И никуда не выходит, люди сами ее навещают. Порой я бывала у нее с поручениями от мисс Хэтэуэй. Забавный дом – ни узорчатых обоев, ни кружевных занавесок, ни лоскутных ковриков, зато по полу разбросаны всякие варварские штучки. У мисс Эйнсли полно языческих вещей. Иногда она их надевает.

– Надевает? «Языческие вещи» из дома?

– Нет, мэм, другие. Те, которые где-то прячет. Думаю, у нее есть деньги, хотя в гостиной мисс Эйнсли стоит такая же мебель, как у мисс Хэтэуэй на чердаке. Мы-то ни за что бы не стали ею пользоваться, – самодовольно добавила горничная.

– Она живет одна?

– Да, мэм. Джо выполняет ее поручения, и прочие соседи время от времени к ней заглядывают, а сама мисс Эйнсли уже бог знает сколько времени не выходит со своего двора. Поговаривают, она чокнутая. Вот только мисс Эйнсли – лучшая хозяйка в округе и, если узнает, что кто-то болен или попал в беду, всегда что-нибудь им посылает. Здесь она никогда не бывала, но мисс Хэтэуэй иногда ее навещает, и они обмениваются угощениями. Я спускаюсь к ней с тарелкой чего-либо, приготовленного мисс Хэтэуэй, и мисс Эйнсли непременно заявляет: «Подожди минутку, Хепси, я передам мисс Хэтэуэй баночку моего варенья». – На последней фразе горничная невольно начала подражать манере мисс Эйнсли, и за этими несколькими словами, выдающими своеобразное достоинство, перед внутренним взором Рут мелькнул образ старомодной, сдержанной, но в то же время вполне любезной леди.

– Хепси, ты готовишь самое вкусное печенье [2] на свете, – заметила она, складывая салфетку.

Горничная просияла улыбкой, однако ничего не ответила.

– А почему ты думаешь, что мисс Эйнсли как-то связана с лампой? – немного погодя уточнила Рут.

– Потому что, когда я только попала в этот дом, свет в окне не зажигали – по крайней мере насколько мне известно. Но спустя неделю или около того после моего появления мисс Хэтэуэй вернулась от мисс Эйнсли какой-то странной. Она почти все время молчала, а на следующее утро отправилась в город и купила лампу. И ножки у стола сама отпилила. С тех пор зажигает ее каждый вечер и гасит по утрам, прежде чем спуститься вниз.

– Возможно, они с мисс Эйнсли обсуждали кораблекрушение, и тетя решила создать собственный маленький маяк, – предположила мисс Торн, когда в комнате повисло гнетущее молчание.

– Может, и так, – согласилась Хепси, вновь становясь невозмутимой.

Рут отодвинула стул и немного постояла у окна столовой, глядя во двор. Долину уже накрыла тень, однако на холм еще падали последние отблески солнца.

– Что это, Хепси? – вдруг поинтересовалась она.

– О чем вы?

– Вон там, где из земли торчит вечнозеленое растение… что-то квадратное.

– Могила кошки, мэм. Зверюшка умерла незадолго до отъезда мисс Хэтэуэй, и хозяйка посадила то растение.

– Не зря мне показалось, что чего-то не хватает, – пробормотала Рут себе под нос.

– Вы хотите котенка, мисс Торн? – с жаром вопросила Хепси. – Я смогу вам раздобыть. Серенького или белого, какой больше нравится.

– Нет, спасибо, Хепси. Я не стану заводить домашних животных.

– Как скажете, мэм. Хотя без кошки здесь одиноко, а мисс Хэтэуэй сказала, что других не хочет.

Размышляя о необычайном обаянии почившей кошки, замена которой казалась мисс Хэтэуэй святотатством, Рут немного посидела в старомодной гостиной с обшарпанной мебелью, обтянутой волосяной тканью и до крайности украшенной различными «салфеточками». Центр комнаты занимал стол с мраморной столешницей, на котором стояла корзинка восковых цветов под стеклянным колпаком и аккуратно лежали сборник стихов миссис Хеманс, книга под названием «Венец леди» и семейная Библия.

Стену украшали венки для волос [3], также закрытые стеклом, рядом с ними – коллекция восковых цветов в подходящих рамках. На каминной полке рядом с двумя высокими, украшенными позолотой белыми фарфоровыми вазами выстроились портреты, но, несмотря на близкие родственные связи с мисс Хэтэуэй, Рут не знала никого из этих людей. На полу лежал ковер, рисунок которого так выцвел, что разобрать что-то на нем было уже невозможно. К медным кольцам, висящим на деревянных перекладинах, крепились занавески из грубого кружева, закрытые сверху красными хлопковыми ламбрекенами.

Вошла Хепси, чтобы зажечь лампу, свисавшую с цепочек над столом, однако мисс Торн поднялась на ноги:

– Не утруждайся, Хепси, я пойду наверх.

– Помочь вам распаковать вещи? – предложила горничная, несомненно желая поглазеть на «городскую одежду».

– Нет, благодарю.

– Я отнесла в вашу комнату кувшин с водой, мисс Торн. Желаете чего-нибудь еще?

– Больше ничего, благодарю.

Однако Хепси не спешила уходить, нерешительно переминаясь с ноги на ногу.

– Мисс Торн… – неуверенно начала она.

– Да?

– Вы… женщина-детектив?

Рут звонко рассмеялась, нарушая вечернюю тишину:

– Нет, глупышка. Я работаю в газете и приехала сюда отдохнуть, вот и все. Ты, похоже, начиталась книг в желтых обложках [4].

Хепси удалилась, бормоча невнятные извинения. По пути в свою комнату Рут заметила горничную на верхней площадке лестницы.

– Сколько ты работаешь у мисс Хэтэуэй? – полюбопытствовала она.

– В июне будет пять лет.

– Доброй ночи, Хепси.

– Доброй ночи, мисс Торн.

Рут заперла дверь – просто по привычке. Она привезла с собой небольшой чемодан, и на то, чтобы убрать незамысловатую одежду в просторный шкаф и разложить по ящикам комода, ей потребовалось немного времени. Засовывая в шкаф пустой чемодан, она вспомнила об оставшейся на чердаке шкатулке с деньгами и поднялась за ней, а по возвращении услышала, как тихо закрылась дверь в комнату Хепси.

– Глупая девчушка, – пробормотала Рут себе под нос. – Она и сама могла бы сойти за «женщину-детектива». Вот посмеются коллеги, когда я расскажу об этом.

Рут села и довольно покачалась в кресле. За окном стоял апрель, а в город она вернется лишь после приезда тети Джейн – вероятно, где-то в начале октября. Загибая уставшие пальцы, которым до самой осени не придется касаться клавиш пишущей машинки и карандаша для правок, Рут принялась отсчитывать ждущие ее впереди целебные, полные свободы месяцы. За это время она вполне успеет набраться сил и успокоить взбудораженные нервы.

Рут благословила свалившееся на Джейн Хэтэуэй наследство, побудившее пятидесятипятилетнюю тетю самолично отправиться в Старый Свет. Сама она всегда испытывала смутную тягу к заграничным путешествиям, однако сейчас ее душу не терзало затаенное чувство несправедливости, как частенько бывало прежде, когда друзья Рут уезжали, а ей приходилось оставаться дома.

В коридоре послышались шаги Хепси. Не желая вызывать ненужных подозрений, она погасила свет и, широко распахнув ставни, села возле окна.

Далеко внизу дорога вновь тянулась ровной лентой, и слева, в той стороне, где лежала деревня, виднелся белый дом, окруженный живой изгородью и садом. Наверное, в нем и жила мисс Эйнсли. От травы долетал робкий стрекот, сквозь открытое окно в другом конце комнаты в дом проникал легкий сладковатый запах зелени.

Приближаясь к станции, поезд из города издал предупредительный гудок, и на траве перед домом мисс Эйнсли появился слабый отблеск света, будто от горящей свечи. Судя по всему, у нее тоже есть маяк. Вскоре поезд уехал, и спустя полчаса свет погас.

Готовясь ко сну, Рут размышляла об этих огоньках, но, как только коснулась головой подушки, тут же провалилась в сон и открыла глаза, лишь когда комнату уже наполнил утренний свет.

II. Чердак

Часы показывали почти семь, и горничная на кухне недоумевала, отчего мисс Торн все не спускается вниз, ведь мисс Хэтэуэй завтракала в половине седьмого. Хепси не стала дальше развивать свою мысль, но у нее сложилось смутное впечатление, что гостья несколько ленива.

И все же горничной нравилось, что в ее прежней монотонной жизни появилось нечто новое. У мисс Хэтэуэй все трапезы были расписаны по часам: завтрак в половине седьмого, обед в час, ужин в половине шестого. Кроме того, для привычных обязанностей отводились определенные дни. Так, стирали здесь по понедельникам, а в субботу занимались выпечкой.

Теперь, возможно, что-то изменится – ведь мисс Торн, судя по всему, вполне способна все в этом доме перевернуть с ног на голову, а последнее наставление мисс Хэтэуэй гласило: «Слушайся мисс Торн, Хепси. Если я узнаю, что ты своевольничаешь, то выгоню тебя».

Молодая женщина, мирно спящая наверху, в то время как все прочие уже пробудились, с самого начала вызывала у Хепси восхищение. Неохотное, мятежное, смешанное с неопределенным страхом, но тем не менее восхищение.

Большую часть этой полной сомнений, бессонной ночи взволнованная Хепси видела перед собой образ мисс Торн, какой та предстала перед ней, впервые войдя в этот дом. Она уже без труда представляла себе высокую, прямую, грациозную фигуру гостьи и даже слышала мягкий, приглушенный шелест ее юбок. Выразительное от природы лицо Рут хранило некую сдержанность, но глубокие темные глаза красноречиво выдавали ее мысли. Хепси поразили белизна кожи мисс Торн и ее причудливая прическа. На щеках деревенских женщин вечно играл румянец; лицо Рут, не считая губ, казалось совершенно бесцветным.

Хепси находила очень странным, что мисс Хэтэуэй отправилась в плавание еще до приезда племянницы – если, конечно, мисс Торн вообще приходилась той родственницей. По мнению горничной, в доме на вершине холма таилась некая тайна, которую она тщетно пыталась разгадать. Сюда часто приходили письма из-за границы, все от разных отправителей, а в чердачном окне вот уже пять лет каждую ночь горела лампа. Все остальное было нормально и объяснимо.

Хотя мисс Торн даже отдаленно не походила на свою тетю, и у Хепси возникли сомнения насчет их родственных связей. К тому же гостья, похоже, обладала сверхъестественным даром – нечто сродни ясновидению. Иначе откуда бы она узнала, что у всех книг Хепси желтые обложки? В письме мисс Хэтэуэй об этом точно не упоминала, поскольку хозяйка понятия не имела о литературных пристрастиях своей горничной.

В половине восьмого сверху по-прежнему не доносилось ни звука. Хепси подкинула дров в камин и вновь погрузилась в свои мысли. Мисс Торн, кем бы ни была, определенно вызывала интерес. Горничной нравилось наблюдать за гостьей, все вещи которой обладали едва уловимой изысканностью, и гадать, что же произойдет дальше. Возможно, когда мисс Хэтэуэй вернется домой, мисс Торн решит, что ей нужна горничная, и заберет Хепси с собой в город – такое часто случается в книгах. Она как раз решала, стоит ли ехать, когда на лестнице послышались легкие быстрые шаги, и мисс Торн, на пару мгновений задержавшись в коридоре, вошла в столовую.

– Доброе утро, Хепси! – жизнерадостно поздоровалась она. – Я опоздала?

– Да, мэм. Уже восемь, а мисс Хэтэуэй всегда завтракает в половине седьмого.

Мысленно Рут содрогнулась от ужаса, а вслух заметила:

– Мне стоило предупредить, что я буду завтракать в восемь.

– Да, мэм, – кажется, ничуть не смутившись, ответила Хепси. – А обед во сколько?

– В шесть. Ланч в половине второго.

Хепси озадаченно застыла, но через пару мгновений поняла, что гостья желает обедать вечером. Неужели она ужинает в середине дня? Завтрак уже сдвинулся вперед на полтора часа, и в любую минуту могло произойти что-нибудь еще, не менее необычное.

Рут в самом деле задумала еще немного изменить устоявшиеся здесь порядки, но сочла за лучшее не торопиться. После завтрака, вспомнив о лампе, она поднялась на чердак.

Та до сих пор горела, хотя масло почти закончилось. Погасив лампу, Рут поставила ее у лестницы, чтобы заново наполнить, и самозабвенно принялась исследовать чердак.

Сквозь восточное окно струился солнечный свет, проникая в самые дальние углы комнаты. Голый обшарпанный пол еще хранил следы недавней тщательной уборки. Сложенные сюда старые вещи жались вместе под скатом крыши словно для того, чтобы освободить место для возможных новых обитателей.

Движимая скорее легкой сентиментальностью, чем праздным любопытством, Рут принялась открывать чемоданы и ящики комода, перебирать содержимое сваленных в кучу пыльных коробок. Ведь она впервые в жизни оказалась на настоящем чердаке! По сравнению с ним нижняя часть дома казалась не столь интересной.

Да и в чем проблема? В конце концов, мисс Хэтэуэй – ее тетя, единственная сестра ее матери, и этот дом вверили заботам Рут. Так почему бы не развлечься в свое удовольствие? И пусть ее инстинкты восставали против вторжения в чужую личную жизнь, разум взял над ними верх.

Свисавшие со стропил пучки сушеных трав призрачно покачивались взад-вперед, источая приятные ароматы, но стоило открыть чемоданы, крышки которых скрипели на ржавых петлях, ароматы сушеного розмарина, лаванды и донника наполнили комнату сладостью старых времен, любезно идущей рука об руку с памятью.

Мисс Хэтэуэй отличалась бережливостью, но не хранила ненужную одежду, которая могла бы еще кому-нибудь пригодиться, так что здесь не нашлось изъеденных молью нарядов прошлых лет, лишь вещи, связанные, судя по всему, с некими приятными воспоминаниями.

Рут нашла пожелтевшие письма с давно выцветшими словами, зачитанную до дыр азбуку и несколько потрепанных школьных учебников, на форзаце каждого из которых значилось: «Книга Джейн Хэтэуэй»; обрезки кружев, парчи и шуршащей тафты, узоры для лоскутных одеял, игольницы и тому подобные важные сокровища, которые можно отыскать на любом приличном чердаке.

Когда Рут, тихо напевая себе под нос, убирала их обратно, на пол упала сложенная газета, столь же пожелтевшая и потрепанная, как и письма. Гостья развернула ее с осторожностью. Оказалось, газете больше тридцати лет; на последней странице вокруг одного из объявлений виднелась едва заметная линия, как будто кто-то намеренно решил его выделить. Это было сообщение о свадьбе Чарльза Г. Уинфилда, капитана шхуны «Мэри», и мисс Эбигейл Уэзерби.

– Эбигейл Уэзерби, – вслух произнесла Рут. Имя звучало мило и старомодно. – Наверное, это друзья тети Джейн.

Закрыв чемодан, она задвинула его на прежнее место.

В дальнем углу стоял старый кедровый сундук, обильно украшенный резьбой. Раскрасневшись от удовольствия, Рут подтянула его поближе к свету и устроилась рядом на полу. Судя по всему, здесь мисс Хэтэуэй хранила свои сокровища, которые убрала на чердак, когда по прошествии лет окончательно уверилась, что так и останется старой девой.

Сверху, аккуратно завернутое в простыню, лежало платье из белой парчи с высокой талией, причудливо отделанное жемчугом. Низкий, но вполне скромный квадратный вырез обрамляло кружево с изящным морозным узором – алансонское, не иначе. Под платьем обнаружились стопки нижнего белья из тончайшего льна, явно ручной работы, с различной отделкой: кружевом, вязаной каймой или оборками и вышивкой.

Внизу нашлись еще одно, сильно поношенное, платье из мягкого голубого кашемира, несколько морских раковин, ожерелье из неограненной бирюзы, изменившей цвет на зеленый, молитвенник, небольшой сборник церковных гимнов и пачка писем, перевязанных выцветшей синей лентой, к которым Рут не решилась притронуться. Еще в сундуке лежал снимок – амбротипия [5] в богато украшенном футляре, изображавшая красивого молодого человека с дерзким, бесшабашным взглядом, на который были падки женщины во все времена.

Рут с улыбкой убрала сокровища, размышляя о том, что, если бы судьба распорядилась иначе, этот молодой человек мог бы стать ее почитаемым и уважаемым дядюшкой. И внезапно осознала, что вот так, походя, наткнулась на любовное увлечение своей тети.

Обычно она не совала нос в чужие секреты и, спускаясь с чердака с лампой в руках, ощущала себя виноватой. Позже, сидя на узкой веранде под теплыми лучами весеннего солнца, Рут сочинила для себя историю любви, имевшую место в ранней юности Джейн Хэтэуэй.

Она отчетливо смогла себе представить, как тетя Джейн готовила приданое, собираясь замуж за этого привлекательного молодого человека, но отчего-то Чарльз Уинфилд, согласно объявлению в сложенной газете, женился на другой. О причинах случившегося оставалось только гадать. Возможно, тетя Джейн сама разорвала помолвку или же вероятный дядюшка Чарльз, не утруждая себя какими-либо формальностями, просто нашел себе новую пару.

Впрочем, если бы неверный возлюбленный женился на другой, стала бы тетя Джейн хранить в сундуке ценные для нее вещи и свадебное платье? Сама Рут точно бы все выбросила, однако тетушки в ее понятии принадлежали к особому классу. Вполне возможно, что Чарльз Уинфилд когда-то был любимым тети и она сохранила газету без каких-либо особых причин или же просто в память о «давно минувших временах».

Вероятно, письма смогли бы приподнять завесу этой тайны, и Рут раздирали противоречивые чувства. С одной стороны, чутье репортера подсказывало, что она напала на след «истории», однако существовало еще такое понятие, как честь, и теперь, зная, на что может наткнуться, Рут ни за что на свете не решилась бы прочитать пожелтевшие страницы, между которыми наверняка лежали засохшие розы.

Среди раковин, найденных в сундуке, имелись и довольно крупные, явно привезенные с чужих берегов. Добавить к этому свет в окне, и в голове сама собой родилась неожиданная мысль: тетя Джейн ждала своего возлюбленного, а лампа служила в качестве сигнала. Если им был Чарльз Уинфилд, значит, его жена скончалась; если же нет, уведомление о браке касалось друга или более раннего ухажера.

Вполне разумное, ясное и лаконичное объяснение. Что еще нужно? И все же за этой историей крылось нечто такое, чего Рут не понимала, и это нечто мучило ее и не давало покоя. Хотя она ведь теперь не работает в газете. Так какое ей, в сущности, дело до любовных похождений других людей? Да и лето скоро…

На небе сгустились облака, скрывая солнце, и воздух напитался влагой. Рут, чтобы не замерзнуть, принялась расхаживать взад-вперед возле дома, осматриваясь по сторонам. К калитке вела посыпанная гравием дорожка, обсаженная по бокам кустами сирени, голые ветви которых уже покрывались зеленью. Вокруг двора тянулся белый забор из вертикальных планок, прерываясь лишь в задней части, на краю обрыва. Небольшой участок земли выглядел ухоженным, но на нем торчало всего два или три дерева, а цветочные клумбы имелись только перед домом.

Рут прошла в огород на заднем дворе, где росла часть ее летнего питания, и наткнулась на неиспользуемую калитку без задвижки, лениво покачивающуюся на петлях. Бросив взгляд поверх забора на крутой склон холма, она чуть не подпрыгнула, когда за спиной раздался резкий голос.

– Если кто хочет обедать, пусть идет в столовую, – угрюмо объявила Хепси. – Я столько кричала, что глотку сорвала. Больше звать не собираюсь.

И с видом оскорбленного достоинства горничная зашагала в дом, но заботливо оставила дверь приоткрытой для гостьи. Рут же, грубо вырванная из своих мыслей, осознала, что очень голодна.

После полудня поднявшийся ветер нагнал с моря промозглый соленый туман, и о прогулке пришлось забыть. Хепси хлопотала на кухне; Рут, не найдя в скудной библиотеке мисс Хэтэуэй ничего интересного, откровенно скучала. В отчаянии она занялась своими вещами и, наведя в них безукоризненный порядок, к четырем часам осталась без дела. Однако, несмотря на сильное искушение, на чердак решила не подниматься.

Время до шести показалось ей вечностью.

– Так не пойдет, – пробормотала Рут себе под нос. – Наверное, придется научиться шить, вязать крючком или плести кружева. В конце концов, мне предстоит сидеть дома. Теперь понятно, как женщины находят столько времени на рукоделие.

Привыкшая к самокопанию и рефлексии, Рут принялась размышлять о том, чего могла бы добиться за ближайшие полгода. Само собой, восстановить физические силы. Но что еще? Перспектива казалась мрачной.

– Дождь собирается, мисс Торн, – сообщила Хепси, стоя в дверях. – Все окна закрыты?

– Думаю, да, – отозвалась Рут.

– Ужин готов. Подам, как только захотите.

– Отлично. Сейчас приду.

Воздав должное стряпне Хепси, после ужина Рут с мрачной, поистине пуританской покорностью, судя по всему присущей самому дому, устроилась в гостиной. Существовало лишь одно место, где ей хотелось бы оказаться, однако она боялась подниматься на чердак.

В конце концов Рут с трудом убедила себя, что ни кедровый сундук, ни старые чемоданы ее ни капли не волнуют, и даже попыталась развить в себе присущий женщинам страх перед мышами, хотя вовсе их не боялась. Она как раз сумела отстраниться от всего земного, когда в гостиной появилась Хепси и поставила на мраморный столик заново наполненную маслом лампу.

Что ж, обязательства, возложенные на нее хозяйкой дома, никуда не делись, и Рут побрела вверх по ступенькам, намереваясь сразу же покинуть чердак. Но стоило зажечь свет в выходящем на море окне, и она, попав во власть очарования этой комнаты, не смогла уйти.

По крыше беспрестанно барабанил дождь, тяжелыми каплями срываясь с карнизов. Ветер дребезжал в окнах, сотрясая старый дом, и пучки трав, свисавшие со стропил, слегка раскачивались взад-вперед от его порывов. Свет лампы отбрасывал на стены и пол искривленные тени.

Казалось, в этой комнате собрались представители прошлых поколений семьи, которые спали на массивной кровати из красного дерева, раскачивались в кресле, занимались шитьем, сплетничали или стояли на цыпочках перед старым комодом, жадно вглядываясь в некогда висевшее над ним зеркало. А за прялкой будто бы сидела сама память и лениво скручивала нить, принося видения ушедших лет.

Глядя на свое смутное отражение в треснутом зеркале на стене, Рут вполне могла убедить себя, что тоже принадлежит к призракам чердака. Тщеславием она не страдала, однако ей нравились собственные глаза и волосы, белая, невосприимчивая к загару кожа и форма рта, лишь небольшой, вздернутый кверху дерзкий нос весьма раздражал, поскольку не позволял держаться с достоинством. И сейчас Рут безотчетно задавалась вопросом, не обречена ли она, как и тетя Джейн, до старости прожить без любви, ведь ей уже двадцать пять, а прекрасный принц так и не появился. Конечно, у нее была работа и вполне счастливая жизнь, но в глубине души Рут неустанно стремилась найти свою вторую половинку.

Собравшись наконец спуститься вниз, она повернулась и вдруг заметила на полу возле одного из чемоданов сложенную газету – наверное, выпала, когда Рут копалась в вещах. Нужно убрать ее на место. Впрочем, датирована она оказалась на год позже предыдущей. В ней обнаружилось извещение о смерти «Эбигейл Уинфилд, урожденной Уэзерби, в возрасте двадцати двух лет». Убрав газету в нужный чемодан, Рут задумчиво замерла. Сейчас выцветшие письма, спрятанные под свадебным платьем тети Джейн, как никогда прежде, манили ее безмолвной тайной. Поколебавшись, она сделала три шага к кедровому сундуку, а после развернулась и постыдно сбежала.

Кем бы ни был Чарльз Уинфилд, он был волен полюбить и жениться снова. Возможно, они отдалились друг от друга, но иногда, несмотря на горечь, с годами приходит прощение, и тетя Джейн ждала именно его. Надо же, она нашла в себе достаточно нежности, чтобы сохранить свадебное платье и милые сердцу сокровища, храбрость, раз сберегла письма с доказательствами лжи, и великодушие, если сумела простить.

И все же откуда такая уверенность, что тетя Джейн кого-то ждала? А вдруг она уехала за границу, чтобы разыскать возлюбленного и вновь завоевать его изменчивое сердце? Или Эбигейл Уэзерби – просто ее подруга детства, которая неудачно вышла замуж, а после умерла?

Пятидесятипятилетняя тетя Джейн некогда пережила роман, но какое до этого дело ее племяннице?

– Что за богатое воображение, – усмехнулась самой себе Рут. – Меня лишь попросили зажигать свет в окне, вероятно, в качестве маяка, а я нашла на чердаке старомодные наряды и две старые газеты – и сочинила целую трагедию.

Задумчиво покачавшись в своем кресле, Рут решительно выбросила всю эту историю из головы, погасила тускло горящую лампу и, сидя в темноте, просто слушала шум дождя.

Она не стала закрывать ставни, не побоялась выглянуть наружу, несмотря на бурю, и, когда хрипло прозвучал свисток десятичасового поезда, заметила слабый отблеск света из окна мисс Эйнсли, обрисовывавший едва заметный круг во тьме.

Как и накануне, полчаса спустя свет погас.

От постельного белья исходили ароматы лаванды и донника, и Рут, постепенно успокоившись, погрузилась в сон. Несколько часов ей ничего не снилось, потом послышался голос, просящий не забывать о свете, настолько реальный, что она подскочила на постели, почти ожидая найти кого-нибудь рядом с кроватью.

Дождь прекратился, из-за нависшей тучи на мир, будто робкие дети, взирали две или три звезды. Наступил мистический, неопределимый момент, когда ночь превращалась в день. Далеко внизу, у подножия холма, призраком маячил дом мисс Эйнсли, разбитый вокруг него сад белел от утренней росы, а в окне чердака горел свет, походя на несбыточную надежду в душе женщины, преодолевающей далекие моря непонимания и мрака, чтобы печально прошептать: «Ну, здравствуй».

III. Мисс Эйнсли

Личность тети Джейн пробудила в племяннице живой интерес. Жаль, не удалось приехать вовремя и с ней познакомиться. Рут знала только, что мисс Хэтэуэй была младше ее матери, миссис Торн, уже покинувшей этот мир, на три или четыре года и недавно получила наследство от старого друга. И это все. Лишь находки на чердаке пролили на жизнь тети хоть какой-то свет.

Рассматривая карандашные портреты в гостиной, Рут понадеялась, что среди них нет ее родственников. В семейном альбоме она не нашла ни одной женщины, которую хотела бы видеть в качестве своей тети, но сейчас, готовясь к худшему, преисполнилась решимости выяснить правду.

– А портрет мисс Хэтэуэй здесь есть, Хепси? – поинтересовалась она.

– Нет, мэм. Мисс Хэтэуэй ни за что бы не повесила свой портрет в гостиной. Кто-то так делает, но мисс Хэтэуэй считает, это нескромно.

– И она права, Хепси, – рассмеялась Рут, – хотя я никогда не думала об этом с такой точки зрения. Ладно, подожду, когда она вернется домой.

Стоял ясный прохладный день, наполненный присущей весне неуловимой свежестью; он так и манил выйти на улицу, поэтому после обеда Рут, надев короткую юбку и тяжелые ботинки из «рабочего гардероба», зашагала вниз по склону, чтобы взглянуть на деревню.

Над плоскогорьем возвышался довольно крутой холм; слева у его подножия текла река, справа тянулся лес. Рут заметила боковую тропинку, ведущую в гущу деревьев, но, немного поколебавшись, все же пошла прямо.

У подножия холма примостился обычный маленький городок, который благодаря предприимчивости более состоятельных жителей со временем начал взбираться по склону, однако один лишь дом мисс Хэтэуэй смело высился на самом верху. Слева от тропинки в окружении сада находилось жилище мисс Эйнсли; прямо напротив, по другую сторону холма, стоял коричневый дом с лужайкой, вовсе без сада, лишь клочок земли был отведен под овощные грядки.

Прогуливаясь по деревне, Рут остановилась, чтобы взглянуть на товары, выставленные в витрине единственного магазина, являвшегося по совместительству почтовым отделением и бакалейной лавкой. Местные довольно быстро приметили ее и теперь взирали с большим почтением, поскольку появление в их краях незнакомцев считалось настоящим событием. Сама же она размышляла о том, что этому магазинчику, дабы стать полноценным универмагом и придать городу статус и достоинство мегаполиса, надо бы вырасти раз в пятьдесят по сравнению с нынешними размерами.

Уже направившись домой, у подножия холма Рут осознала, что для человека, привыкшего к городским тротуарам, первая долгая прогулка по проселочным дорогам не прошла даром. Заметив широкий плоский камень, так и манящий отдохнуть, она устроилась на нем в тени живой изгороди мисс Эйнсли, надеясь, что, может, появится Джо и отвезет ее на вершину холма. Высокая изгородь полностью скрывала сад от чужих глаз, и лишь калитка нарушала его уединенность.

С каждой минутой на Рут как будто все больше наваливалась усталость.

«Не ревматизм ли у меня?» – подумала она, пристально всматриваясь в даль в поисках ветхой повозки, к которой некогда относилась со страхом и пренебрежением. Сейчас же грохот этих скрипучих колес показался бы ей сладчайшей музыкой на свете, а противоречивые выражения, мелькавшие в единственном зрячем глазу Мамули, доставили бы величайшее удовольствие.

Рут долго сидела на камне, но спаситель так и не появился.

– Мне нужен альпеншток, – пробормотала она себе под нос и утомленно поднялась на ноги, собираясь с духом, чтобы направиться вверх.

Внезапно тихо щелкнула калитка, и приятнейший в мире голос произнес:

– Дорогая, вы явно устали. Может, зайдете?

Рут обернулась. Ей приветливо улыбалась мисс Эйнсли. Она тут же объяснила, что приходится племянницей мисс Хэтэуэй и с радостью зайдет на несколько минут.

– Я знаю, кто вы, – тем же приятным голосом проговорила хозяйка дома. – Ваша тетя много о вас рассказывала. Надеюсь, мы подружимся.

Рут последовала за мисс Эйнсли по усыпанной гравием дорожке к входной двери, потом прошла в гостиную, где в камине радостно потрескивали дрова.

– В это время года слишком влажно, – продолжила хозяйка. – И я люблю, когда горит огонь.

Между тем Рут с удовольствием рассматривала мисс Эйнсли, которая оказалась даже выше ее самой. Эта уверенная в себе женщина с великолепной осанкой явно обладала немалой выдержкой, которая для одних являлась врожденным достоинством, для других же – результатом долгого, упорного воспитания.

Ее густые поседевшие волосы отливали серебром, кожа выглядела чистой и свежей, как у девушки, а улыбка приоткрывала ровные белые зубы. Однако больше всего очаровывали глаза – фиалковые, такого насыщенного цвета, что при определенном освещении казались почти черными. Они словно затягивали в свои глубины, и Рут невольно сразу же прониклась к этой женщине симпатией. Ей могло быть как сорок, так и семьдесят лет, но ее красота принадлежала к тем, что никогда не увядают.

Стараясь не слишком откровенно разглядывать хозяйку дома, Рут время от времени отводила глаза и принималась осматривать комнату, которая несла на себе отчетливый отпечаток личности мисс Эйнсли. Любой, познакомившись с этой женщиной, безошибочно указал бы, что здесь живет именно она. Тщательно отполированные деревянные полы частично скрывались под редкой красоты восточными коврами. Стены неброского темно-зеленого цвета не портили никакие узоры, на окнах висели тюлевые занавески, отделанные кружевом Дюшес. Ночные шторы, в доме мисс Хэтэуэй свисавшие прямо до пола, здесь подхватывались белыми шнурами.

Мебель в колониальном стиле из красного дерева была натерта так, что блестела без всякого лака.

– У вас прекрасный дом, – немного помолчав, похвалила Рут.

– Да, мне здесь нравится.

– Очень много красивых вещей.

– Да, – тихо согласилась мисс Эйнсли. – Это… дружеский подарок.

– Наверное, у нее их много, – заметила Рут, любуясь одним из ковров.

На лице мисс Эйнсли вспыхнул легкий румянец.

– Мой друг – мужчина, – со спокойным достоинством поправила она. – Мореплаватель.

Что ж, теперь Рут поняла, откуда здесь взялись подобные ковры и ваза из тончайшей перегородчатой эмали [6], стоявшая на каминной полке. А еще воротничок хозяйки из мехельнского кружева, прикрепленный к кашемировому платью цвета лаванды с помощью инкрустированного золотом крупного аметиста в окружении овальных жемчужин.

Они немного поговорили о мисс Хэтэуэй и ее путешествии.

– Я заявила, что она слишком стара для поездки, – с улыбкой призналась мисс Эйнсли, – но Джейн заверила меня, что сумеет о себе позаботиться. Уж в этом я не сомневаюсь. Впрочем, ей в любом случае ничего не грозит. Эти организованные группы попутчиков – лучший вариант, если кто-то впервые в одиночестве отправляется в путь.

Рут об этом слышала и все же удивилась.

– Расскажите мне о моей тете, мисс Эйнсли, – попросила она. – Я ведь никогда ее не видела.

– Ну конечно. С чего же начать?

– С самого начала, – с тихим смешком предложила Рут.

– Все началось очень давно, дорогая, – заметила мисс Эйнсли и, кажется, вздохнула. – Она приехала сюда задолго до меня, и познакомились мы еще девчонками. Она жила с родителями в старом доме на вершине холма, а я здесь со своей семьей. Долгое время мы были близкими подругами, потом поссорились из-за какой-то глупости, о которой сейчас уже и не вспомнить, и пять… нет, почти шесть лет делали вид, что незнакомы, поскольку из-за гордости и упрямства ни одна из нас не могла уступить первой. Но смерти и неприятности вновь свели нас вместе.

– А кто заговорил первым? – с интересом спросила Рут. – Вы или тетя Джейн?

– Я, конечно. Вряд ли она бы сдалась. Джейн всегда была сильнее меня. И пусть я не помню причину ссоры, но задетая гордость даже по сей день не дает мне покоя.

– Понимаю, – быстро кивнула Рут. – Со мной однажды тоже случилось нечто подобное, только меня сдерживала не гордость, а обычное упрямство. Порой я ощущаю, будто внутри меня уживаются сразу две личности. Одна, вежливая и приятная, мне очень нравится; другая же настолько упряма, что я сама ее боюсь. И когда они вступают в конфликт, упрямая всегда побеждает. Простите, ничего не могу с этим поделать.

– Вам не кажется, что в этом плане все мы одинаковые? – заметила мисс Эйнсли, легко уловив суть. – Не верю, что можно обладать сильным характером, не будучи при этом упрямым. Ведь смысл как раз в том, чтобы отстаивать свою позицию, невзирая на препятствия, и не поддаться искушению уступить.

– Да, но когда знаешь, что нужно уступить, и не можешь – это ужасно.

– Правда? – почти весело уточнила мисс Эйнсли.

– Спросите тетю Джейн, – со смехом ответила Рут. – Судя по всему, мы с ней в чем-то схожи.

Наклонившись вперед, мисс Эйнсли подбросила в огонь еще одно кленовое полено.

– Расскажите мне еще о тете, – предложила Рут. – Чтобы я ощутила себя ее родственницей, а не сиротой, выброшенной на берег мира.

– Она довольно сложный человек, – отозвалась пожилая женщина. – Никогда не понимала, как в ней уживаются твердость и мягкость. Джейн тверда, как гранит Новой Англии, хотя, по-моему, это лишь маска, за которую порой удается заглянуть. Она частенько ругает меня по поводу и без, но я не обращаю на это внимания. Джейн утверждает, что негоже мне жить здесь в одиночестве и если со мной что-то случится, то я сама виновата. Однако она приказала вырубить все деревья, росшие на склоне холма, чтобы видеть из окна мой дом, изготовила себе запасной ключ от моей двери и заставила пообещать: если я заболею, то должна подать в окно сигнал – днем вывесить красную шаль, ночью зажечь лампу. И даже отдала мне свою шаль, потому что у меня красной не было. Никогда не забуду, как однажды ночью, во время сильнейшей бури, у меня случился ужасный приступ невралгии. Я себя не помнила от боли, не знаю даже, как сумела зажечь на окне лампу. Но она пришла. Появилась в два часа ночи и сидела со мной, пока мне не полегчало. Я всегда буду любить ее за такую доброту и нежность.

Мягкий голос мисс Эйнсли задрожал от переполнявших ее чувств, а Рут вдруг вспомнила о лампе в чердачном окне. Но нет, из окна этого дома ее не видно.

– Как выглядит тетя Джейн? – чуть помолчав, полюбопытствовала Рут.

– У меня есть лишь одна ее фотография, сделанная давным-давно. Сейчас принесу.

Хозяйка дома поднялась наверх, но быстро вернулась и протянула Рут старомодную амбротипию.

В футляре с бархатной подкладкой бережно хранился образ тети Джейн, запечатленной в расцвете молодости – лет в двадцать или двадцать пять. Одетая в полосатое шелковое платье, она сидела на стуле с прямой спинкой, сложив на коленях руки в черных кружевных митенках. Рут отметила высокий, слегка выдающийся вперед лоб, небольшие, очень темные глаза, прямой нос и маленький, на редкость твердый и решительный подбородок, в котором не читалось и намека на девичью задумчивость, угадывавшуюся в выражении лица.

– Бедняжка тетя Джейн, – вздохнула Рут. – В жизни ей нелегко пришлось.

– Да, – согласилась мисс Эйнсли. – Но она даже виду не подавала.

Решив, что пора отправляться домой, Рут подошла к окну и как бы между делом поинтересовалась:

– У нее ведь был возлюбленный?

– Д-думаю, да, – неохотно ответила мисс Эйнсли, все еще держа в руках фотографию. – Мы же какое-то время не общались.

Со своего места у окна Рут отчетливо видела, как посреди дороги остановился молодой человек, бросил взгляд на дом мисс Эйнсли, потом на коричневый, на другой стороне холма, немного поколебался и направился к коричневому дому. Он явно был не из этих мест – жители деревни таких плащей не носили.

– Его звали Уинфилд? – вдруг спросила Рут и тут же возненавидела себя за этот вопрос.

Амбротипия упала на пол. Мисс Эйнсли наклонилась, чтобы ее поднять, и Рут не сумела разглядеть ее лицо.

– Возможно, – странным голосом ответила хозяйка дома. – Я никогда не спрашиваю у леди имен их друзей.

Несмотря на мягкость тона, Рут остро ощутила прозвучавший в словах упрек и покраснела, а затем, больше ничем не выдав своих эмоций, поспешила извиниться. Бледная мисс Эйнсли смотрела на нее с явным негодованием.

– Мне нужно идти, – в конце концов проговорила Рут, нарушая неловкое молчание, и мисс Эйнсли в одно мгновение снова превратилась в прежнюю радушную хозяйку.

– Ну что вы, дорогая. Вы ведь еще не видели мой сад. Я посадила все семена, и часть из них уже взошли. Согласитесь, приятно любоваться прорастающими растениями.

– Вы правы, – кивнула Рут, забыв о неловких мгновениях. – Я долгое время жила в городе, где почти нет растений, лишь трамвайные пути и высокие здания. Можно мне прийти еще раз, чтобы полюбоваться на ваш сад?

– Буду очень рада вас видеть, – с неким старомодным величием отозвалась мисс Эйнсли. – Мне очень понравилось ваше общество. Надеюсь, вы скоро вновь ко мне заглянете.

– Спасибо. Обязательно приду.

Хозяйка открыла для гостьи дверь, однако Рут, повинуясь какому-то странному порыву, немного задержалась в прихожей, потом все же вышла на улицу, ощущая, как что-то удерживает ее здесь – словно бы между ними осталась некая недосказанность. Бездонные глаза хозяйки смотрели прямо на нее, о чем-то спрашивая, умоляя, заглядывая в самую глубь души.

Рут, отзываясь на немой призыв, взглянула на нее в ответ.

– Моя дорогая, – вдруг серьезно спросила мисс Эйнсли, кладя руку ей на плечо, – вы зажигаете по вечерам лампу в чердачном окне?

– Да, мисс Эйнсли, – быстро кивнула Рут.

Пожилая женщина судорожно вздохнула, будто испытала облегчение, а после густо покраснела.

– Мне Хепси передала, да и тетя Джейн упомянула об этом в письме, – торопливо продолжила Рут. – И я с радостью исполняю поручение. Не хотелось бы, чтобы корабль потерпел крушение прямо возле наших дверей.

– Да, – вздохнула мисс Эйнсли, немного бледнея. – Я часто думала о тех, кто идет на дно моря вместе с кораблями. Это так ужасно. Иногда, бывает, прибой с силой бьется о скалы, и мне… становится страшно.

На холм Рут поднималась весьма довольная, заинтригованная и в то же время сильно смущенная. Красивое лицо мисс Эйнсли, на котором постоянно сменялись выражения, так и стояло у нее перед глазами, а наполнявший комнаты изысканный аромат лаванды походил на благословение.

Хепси не ошиблась: мисс Эйнсли, несомненно, имела отношение к лампе, но за этим светом – совершенно точно – не крылось никакого особого смысла. Просто эта женщина так долго жила одна, что начала сильно бояться кораблекрушений, возможно, из-за «друга-мореплавателя», поэтому и попросила мисс Хэтэуэй зажигать на ночь лампу в окне. Вот и вся тайна.

Рут порадовалась, найдя просьбе тети разумное объяснение, и все же что-то грызло ее изнутри.

– Не буду больше об этом думать, – решительно заявила она себе, намереваясь сдержать слово.

Рут с аппетитом принялась за ужин и, не желая показаться нелюдимой, сообщила прислуживавшей ей Хепси:

– Я была у мисс Эйнсли.

Мрачное лицо горничной на миг прояснилось.

– Вы узнали о лампе? – нетерпеливо поинтересовалась она.

– Нет, Хепси. Но, по-моему, мисс Эйнсли начиталась книг и так долго жила одна, что стала бояться кораблекрушений. Ты же знаешь, у всех нас есть свои страхи. Я, например, жутко пугаюсь зеленых червей, хотя они никогда не делали мне ничего плохого. Думаю, она попросила мисс Хэтэуэй поставить на окно лампу и, возможно, рассказала о чем-то из прочитанного, намекая, что это следовало бы сделать раньше.

На лицо Хепси вернулось прежнее непробиваемое спокойствие.

– Ты со мной согласна? – после долгой паузы спросила мисс Торн.

– Да, мэм.

– Звучит очень разумно, правда?

– Да, мэм.

И все-таки, несмотря на кажущееся согласие горничной, Рут понимала, что не убедила Хепси, а позже, направляясь на чердак с лампой и коробком спичек, сама вновь задумалась над этой загадкой.

– Если я не займусь плетением кружев, – пробормотала она себе под нос, поднимаясь по лестнице, – или не найду себе другого занятия, то через полгода превращусь в назойливую старую деву, всюду сующую свой нос.

IV. Гость

Шли дни, и вскоре Рут неизбежно заскучала. Поначалу сельская жизнь стала бальзамом для ее уставших нервов; она прекрасно отдохнула, но, не прожив и двух недель в доме мисс Хэтэуэй, начала горько жалеть о своем приезде.

И все же пути назад не было – Рут дала слово, так что ей придется остаться здесь до октября, однако ждущие впереди месяцы казались беспросветно пустыми. Их скрашивали только мысли о мисс Эйнсли, чье общество ей нравилось. Но нельзя же проводить все время в ее доме у подножия холма.

Завтракать в половине седьмого казалось не слишком уместным, однако Рут, не находя себе покоя даже после долгой прогулки по полям и лесам, уже не раз спускалась вниз в пять утра, когда Хепси еще спала. Постепенно праздное времяпрепровождение стало вызывать досаду, наполняя дни сотнями вспышек невыносимого раздражения. Капризная, угрюмая, неугомонная Рут постоянно мечтала вернуться в газету, впрочем, понимая, что даже там не сможет хорошо выполнять свою работу.

Однажды днем она сидела у себя в комнате в откровенно паршивом настроении, но вдруг без предупреждения вошла Хепси и вручила ей визитную карточку.

– «Мистер Карл Уинфилд», – вслух прочитала Рут и удивленно уточнила: – Ко мне пришли, Хепси?

– Да, мэм. Он ждет на веранде.

– Ты не пригласила его внутрь?

– Нет, мэм. Мисс Хэтэуэй не любит впускать в дом незнакомцев.

– Немедленно иди вниз и проводи его в гостиную, – строго велела Рут. – Скажи, мисс Торн спустится через несколько минут.

– Да, мэм.

Хепси неторопливо зашаркала по лестнице, невыносимо медленно открыла дверь и заявила резким тоном, так, что голос ее отчетливо донесся до верхних комнат:

– Мисс Торн передала, что вы можете войти и подождать ее в гостиной.

– Благодарю, – с затаенным весельем ответил мужчина. – Мисс Торн добра… и великодушна.

Рут невольно покраснела и пробормотала себе под нос:

– Не знаю, стоит ли мисс Торн спускаться. Наверняка это какой-нибудь книготорговец.

Минуту или две она задумчиво качалась в кресле, размышляя, что произойдет, если она так и не появится в гостиной. Снизу не доносилось иных звуков, кроме приглушенного покашливания. Наверное, визитер готовился к произнесению заученной речи, предпочитая заниматься этим в отсутствие публики.

Хотя ее заранее раздражал этот мистер Карл Уинфилд и дело, которое привело его к ней, Рут задержалась перед зеркалом и пару раз провела щеткой по непослушным волосам, а по пути вниз решила вести себя с достоинством, общаться холодно и одаривать его тяжелым взглядом.

Когда она вошла в комнату, высокий молодой человек приятной наружности, приветствуя ее, поднялся с дивана.

– Мисс Торн? – уточнил он.

– Да, прошу вас, садитесь. Простите, что моя горничная повела себя столь негостеприимно. – Вообще-то Рут вовсе не так собиралась начать разговор.

– О, ничего страшного, – непринужденно отозвался он. – Мне даже понравилось. Прошу прощения, что заявился к вам столь неожиданно, но Карлтон передал для вас письмо, а я его потерял.

Карлтоном звали главного редактора, и у Рут мелькнула мысль, что ее могут вызвать обратно в газету.

– Я работаю в «Геральд», – продолжил визитер. – Точнее, работал, пока у меня не начались проблемы со зрением. И тогда от моих услуг отказались. Газетам нужны здоровые работники, – мрачно добавил он.

– Знаю, – кивнула Рут.

– Конечно, редакция газеты не санаторий – хотя им не помешает открыть нечто подобное – и вовсе не литературный клуб в детском саду, за который ее принимают, а… Ладно, не буду нагружать вас своими проблемами. Окулист посоветовал мне на полгода уехать из города, побольше бывать на свежем воздухе и не браться за чтение или письмо. Я отправился к Карлтону, и он пообещал осенью взять меня на работу, поскольку у газеты вскоре будут и утренние выпуски.

Рут об этом не знала, но слушала с интересом.

– Карлтон посоветовал мне приехать сюда, – продолжил Уинфилд. – Сообщил, что вы пока живете здесь, а в город вернетесь осенью. Жаль, что я потерял его письмо.

– И что же в нем было? – осведомилась Рут с нотками сарказма в голосе. – Вы ведь его читали?

– Читал, конечно… точнее, пытался. Насколько я смог разобрать, оно походило на рекомендацию. Сперва описывалось запустение, царившее в офисе после вашего отъезда, в конце имелась пара строк, в которых меня вверяли вашей внимательной заботе. И вот я здесь.

– Чтобы лично порекомендовать себя.

«И как теперь быть, черт возьми?» – подумал Уинфилд, а вслух сказал:

– Именно, мисс Торн. Я потерял рекомендательное письмо и теперь всеми силами стараюсь произвести хорошее впечатление без него. Я решил, что раз мы оба будем работать в одной газете и обоих изгнали…

– …то нелишне будет со мной встретиться, – закончила за него Рут. – Давно вы в городе?

– Ну, «город» – это сильно сказано. Я приехал в это глухое, богом забытое место десять дней назад. С тех пор ежедневно охотился и рыбачил, но не добыл ничего, кроме простуды – добротной в своем роде. Три дня я мог разговаривать только шепотом.

Рут уже признала в своем госте молодого человека, которого видела на дороге из окна мисс Эйнсли, и мысленно попросила у него прощения за то, что сперва посчитала его книготорговцем. Он вполне мог составить ей приятную компанию. Высокий, чисто выбритый, хорошо сложенный, Карл Уинфилд выглядел ухоженным, хотя при этом вовсе не щеголеватым. У него оказались бледные, изящной формы руки; непокорные, темно-карие глаза прятались за темными стеклами очков. На выразительном лице легко угадывались любые смены настроения.

Какое-то время они обсуждали работу в газете и выяснили, что у них множество общих знакомых. Рут он понравился. Карл говорил чуть торопливо, но непринужденно, порой казался несколько циничным, однако она справедливо списала это на волнение, такое же, как испытывала сейчас сама.

– Чем вы будете заниматься в «Трибюн»? – уточнила она.

– Всем подряд, – ответил он, неопределенно пожав плечами. – «Ты здесь не рассуждай, а делай и умирай» [7]. А вы?

– Так же, – кивнула Рут. – Рубрики «Общество», «Материнский уголок», «Под вечерней лампой» и «На кухне с тетушкой Дженни».

– Хотел бы я, чтоб Карлтон вас сейчас услышал, – заразительно рассмеялся гость.

– А я нет, – слегка покраснев, пробормотала Рут.

– Отчего же? Боитесь его?

– Само собой. Стоит ему обратиться ко мне, как я тут же замираю от ужаса.

– Ну, не такой уж он плохой, – успокаивающе заметил Уинфилд. – Просто по натуре резковат. Вероятно, он даже не подозревает, что так влияет на вас. Ни за что бы не подумал, что вы вообще подвержены каким-то страхам.

– Почти нет. Боюсь только грабителей и зеленых червей.

– Карлтону понравился бы этот список. Мисс Торн, кто-нибудь непременно должен ему рассказать. Не часто на долю занятого человека выпадает столь невинное развлечение.

Рут сперва разозлилась, но неожиданно взглянула на Уинфилда другими глазами, будто на давнего друга. Есть мужчины, которые уже в двадцать лет походят на стариков, а вот такие, как Уинфилд, и в семьдесят останутся в душе мальчишками, внешне прикрытыми условностями, прожитыми годами и светским лоском.

– Можете сообщить ему, если хотите, – спокойно заметила Рут. – Он на радостях тут же удвоит вам зарплату.

– А вам? – уточнил Карл с веселыми искорками в глазах.

– А меня, само собой, уволит.

– Никто вас не тронет, – возразил он. – Но лучше я не стану ему рассказывать. Богатство влечет за собой соблазны, и, раз уж я намерен работать в «Трибюн», мне не хотелось бы вашего увольнения.

Хепси, судя по всему, чем-то усердно занималась в столовой. Она вела себя очень тихо, двигалась неторопливо и надолго замирала, будто прислушиваясь. Уинфилд, похоже, ничего не заметил, но Рут раздражало поведение горничной и, когда гость сообщил, что ему пора, вздохнула с облегчением.

– Вы ведь придете еще? – уточнила она.

– Обязательно.

Рут прильнула к окну, безотчетно наблюдая, как Карл большими, размашистыми шагами спускается с холма. Ей нравились его широкие плечи, мелодичный голос и честный, открытый взгляд. И все же он, в сущности, был всего лишь мальчишкой.

– Мисс Торн, – вдруг спросила подошедшая Хепси, – это ваш кавалер?

Горничная вовсе не пыталась дерзить или проявлять неуважение, в ее вопросе безошибочно угадывался дружеский интерес, и ничего больше.

– Нет, – ответила Рут. – Конечно же нет.

– А он симпатичный, правда?

– Да.

– У вас есть ухажер?

– Нет.

– Тогда, мисс Торн, вряд ли вы найдете кого-то лучше.

– Может, и нет, – задумчиво протянула она, по-прежнему провожая взглядом его быстро спускающуюся фигуру.

– Вы что, прежде никогда его не видели?

– Хепси, – обернувшись, холодно бросила мисс Торн, – пожалуйста, иди на кухню и займись своей работой. И в следующий раз, когда ко мне придут гости, оставайся там, а не торчи в столовой.

– Да, мэм, – покорно ответила Хепси и поспешила уйти.

Горничная не отличалась проницательностью, но поняла, что чем-то обидела мисс Торн, и тщетно ломала голову, пытаясь понять, чем именно. С племянницей хозяйки она общалась с той же вольностью, что и с самой мисс Хэтэуэй, проявляя при этом только дружелюбие. Что же касается столовой… очень часто, когда к мисс Хэтэуэй наведывались гости, саму Хепси звали в гостиную, чтобы услышать ее версию какой-нибудь деревенской сплетни. Порой, конечно, когда хозяйку что-то раздражало, от нее влетало и горничной, и все-таки прежде никто и никогда не разговаривал с Хепси столь сдержанным, ледяным тоном, вполне подобающим истинной леди, но уж слишком повелительным. И поскольку она была чувствительной особой, на глаза служанки сами собой навернулись слезы.

Когда над головой раздались шаги, Хепси взяла себя в руки. Она слышала почти весь разговор в гостиной и могла бы многое поведать мисс Торн об этом молодом человеке. К примеру, что он поселился у Джо, в доме через дорогу от жилища мисс Эйнсли, и что планировал провести здесь все лето. Или о том, что у него переменчивый характер, странные вкусы и есть серебряная чашечка для бритья, которую Джо обещал показать ей перед возвращением гостя в город. Однако горничная рассудила, что пусть мисс Торн и дальше пребывает в слепом неведении.

Рут тем временем, терзаемая все большим беспокойством, погрузилась в размышления. Разговоры о внешнем мире заставили ее еще острее, чем прежде, ощутить, в каком уединении она сейчас живет. Только поэтому – и никак иначе – Рут надеялась понравиться Уинфилду, хотя вообще-то прежде ее не заботили подобные пустяки. Он увидел в ней милую девушку, способную сильно увлекаться и становящуюся при этом довольно привлекательной, однако, обладая женской проницательностью и неуловимо поддавшись влиянию слов Хепси, Рут ощутила, что может обернуть ситуацию в свою пользу.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Сноски

1

В одной американской пинте 0,4733 литра. (Здесь и далее прим. перев.)

Вернуться

2

Здесь имеется в виду несладкое печенье (biscuits), подаваемое в США вместе с едой.

Вернуться

3

Венок для волос – украшение, популярное в Викторианскую эпоху. Его делали из волос умерших родственников, сплетенных в цветки, которые впоследствии соединяли в венок. Такое изделие помещали под стекло и хранили в гостиной на самом почетном месте рядом с генеалогическим древом.

Вернуться

4

Дешевые издания, впервые появившиеся во второй половине XIX века, яркий цвет обложек которых был призван привлечь внимание покупателей. К концу XIX века в желтых обложках выпускали сенсационную художественную литературу, приключенческие рассказы, «образовательные» пособия, справочники и дешевые биографии.

Вернуться

5

Амбротипия – метод производства фотографий, созданный в 1851 году английским фотографом Фредериком Скоттом Арчером. В результате получается позитивное изображение на стеклянной пластине, закрашенной с одной стороны черной краской.

Вернуться

6

Перегородчатая эмаль (клуазоне) – разновидность художественной эмали, выполненная в технике высокого рельефа. На поверхность наносятся перегородки из проволоки или металлических полосок, образующие сложный узор, а получившиеся полости заполняют стекловидной пастой.

Вернуться

7

Цитата из стихотворения Альфреда Теннисона «Атака легкой бригады».

Вернуться