Яся Белая
Монстр под алыми парусами

Young Adult. Зов другого мира. Молодежное фэнтези

Иллюстрация на обложке Grom

Иллюстрация на форзаце ZAPilim

© Яся Белая, 2024

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

Пролог
Алый

Девочка лет пяти, громко смеясь, бежала за красивой маленькой яхтой – белоснежной, с алыми парусами, – которую уносил ручей. Течение становилось все быстрее, а тропинка, что стелилась под ноги малышке, – все труднее. Девочке приходилось то огибать большие шершавые камни, то спасаться от колючих кустов, так и норовивших ухватить ее за подол. Маленькая бегунья в ярко-красной юбочке и белых ботиночках, нарядная и ухоженная, и сама напоминала уносимую ручьем яхту. И вовсе не потому, что родители ее были богачами. Вовсе нет. Просто ее мать, Мэри Лонгрен, слыла лучшей швеей на сотни миль. Модницы из окрестных городов приезжали к ней в своих роскошных экипажах, только бы Мэри взялась шить одежду для них. Говорили, что любой предмет женского туалета, даже самый тоненький поясок, созданный Мэри, приносил удачу в любви и делал свою обладательницу неотразимой. Сегодня, наряжая дочь в новую юбочку, пошитую из остатков шелка от платья какой-то важной дамы, матушка строго-настрого наказала малышке не шалить и не изорвать обновку прежде, чем наступит вечер.

– Одежда на тебе прямо горит, маленькая ты непоседа! – Мэри Лонгрен погрозила ей пальцем, с которого так и не сняла наперсток. Девочка подумала, что мамин палец будто в шапочке, и звонко рассмеялась. Молодая женщина обняла дочку, потрепала по русым волосенкам, чмокнула в щеку и сказала: – Беги к папе. У него тоже есть для тебя подарок.

Девочка пришла к отцу, и он вручил ей ту самую яхту, которую сейчас уносил ручей…

– Ой… – Задумавшись о родителях, девочка не заметила, как ручеек резко свернул и направился в сторону рощи. Последний раз полыхнув ярким факелом на солнце, маленькая яхта качнулась, накренилась на повороте и… исчезла в зарослях.

Девочка застыла. Одной идти в рощу было страшновато. С мамой и папой, держа обоих за руки, она не раз ходила туда на пикник. Но самой…

– Не пойдешь – твоя яхта уплывет… Навсегда… – Казалось, сам ветер шепнул ей это в уши. И девочка решилась: в конце концов, что может ей грозить в этой роще?! К тому же она уже слишком большая, чтобы верить в злых фейри, которые похищают детей. И малышка шагнула под сень деревьев.

Яхты уже нигде не было видно.

Сжав кулачки и зажмурившись, чтобы не расплакаться, девочка перевела дыхание. Потом распахнула глаза и огляделась вокруг. Ручей убегал дальше, туда, где тень от деревьев становилась еще гуще.

«Делать нечего, – подумала девочка, – надо идти».

Она шла и шла по берегу ручья, а тот бежал и бежал вперед. И о чем-то деловито журчал, будто рассказывал свою историю. Малышка даже, казалось, понимала его – она кивала и отвечала ему.

Ручеек не подвел – деревья поредели, сам он истончился и привел ее на залитую солнцем поляну, где девочка наконец-то увидела свою яхту. Та упиралась в башмак. А башмак перегораживал ручей, будто дамба…

Девочка хотела схватить отцовский подарок и скорее вернуться назад – ведь скоро начнет темнеть.

Но владелец башмака – старомодного и местами даже драного – оказался проворней: он наклонился и поднял яхту.

– Отдай, отдай! Это моя! Мне папа сделал! – потребовала девочка. На глазах наворачивались слезы обиды: она же нашла ее, столько бежала, а он первый поднял!

– Конечно, отдам, – мягко проговорил незнакомец, – а еще расскажу историю. Ты любишь их слушать?

Девочка кивнула: истории она и вправду любила.

Незнакомец присел на пень у ручья и похлопал рукой по замшелому камню рядом. Тот так и манил присесть, из-за мха казался затянутым мягким зеленым бархатом. Девочка уселась, расправила алую юбочку и пытливо уставилась на незнакомца.

Он не был стар, хотя волосы ему словно припорошило мукой. И ресницы. И брови. А глаза… Вот они – старые, и наверняка многое повидали. Вон в уголках даже залегли морщинки, а морщинки есть только у старых людей. Это девочка знала. А вот их цвет она не могла уловить – глаза незнакомца переливались, как море в погожий день.

– Как тебя зовут? – спросил он, чуть склоняясь к ней. Яхту он по-прежнему держал в руках.

– Ассоль, – ответила девочка. – Это мама меня так назвала.

– Красивое имя, – улыбнулся незнакомец, – достойное принцессы.

– Принцессы? – Девочка задумалась, а потом помотала головой. – Нет, мой папа – простой моряк. Он ловит рыбу и смотрит за маяком. А мама – шьет. Она сшила мне эту юбочку. – Девочка любовно провела по мягкой ткани ладошкой. Склонила голову к плечу, улыбнулась и спросила: – А тебя как зовут?

– Сказочник.

– Что это за имя такое? – удивилась маленькая Ассоль и замахала на него руками. – Взрослых обычно зовут важно: Мэри или Питер. Никому бы и в голову не пришло назваться Сказочником. – Она хихикнула, прикрыв рот ладошкой.

– Ну, вот такое у меня имя, – мягко возразил тот.

– А где ты живешь? – не унималась Ассоль.

– В Книге сказок, разумеется, – серьезно проговорил незнакомец, и только теперь девочка заметила, что у его ног лежит раскрытая книга. Будто и впрямь он оттуда вышел.

Ассоль рассмеялась вновь.

– Ты такой большой, но забавный. Люди не живут в книгах, они живут в домах.

– Все правильно, дитя мое, – он потрепал девчушку по волосам, – ведь книги тоже живут в домах.

– Неужели? – Глазенки Ассоль стали совсем круглыми: – Есть дома для книг?

– Ну, конечно, – улыбнулся Сказочник, – они называются библиотеками. Там живет много-много самых разных книг.

Ассоль захлопала в ладоши и воскликнула:

– Какой славный дом! Я бы обязательно хотела в таком жить!

– Будешь! – уверенно ответил Сказочник. – Вообще все, о чем ты мечтаешь, обязательно сбудется, запомни это, Ассоль.

– Правда-правда? – Девочка с надеждой заглянула ему в лицо: – Ты не обманываешь?

– Правда, – кивнул он. – Твоя история обязательно сбудется. Помнишь, я собирался рассказать ее тебе?

– Да-да, рассказывай! – поторопила Ассоль, ей уже не терпелось услышать. Ведь никогда прежде она не слышала историй про себя.

– В тот год, когда ты встретишь свое восемнадцатое лето, в порт Каперны зайдет корабль, точно такой, как этот. – Сказочник кивнул на игрушку, и Ассоль, внимательно и с открытым ртом слушавшая его, захлопала в ладоши. – На том корабле явится за тобой прекрасный принц и увезет тебя с собой в сказочную страну.

– Ах! – воскликнула девочка, в ее глазах светилась чистая, абсолютная вера. – Как чудесно! Значит, корабль тоже вырастет?

– Конечно, как и ты. Большим девочкам – большие корабли.

– А принц? Он будет хорошим?

– Самым лучшим! Его будут звать Артур Грэй.

– Как здорово! Благородный капитан Грэй! Я стану его очень-очень любить!

– Он тоже будет тебя любить, вы поженитесь и будете счастливы и проживете долгую жизнь!

– Ура-ура-ура! – Девочка соскочила с камня и закружилась, запрыгала, завертелась юлой. А потом живое личико малышки окрасило любопытство, щедро сдобренное недоверием. – Откуда ты все это знаешь?

Сказочник улыбнулся, с удовольствием наблюдая эти милые метаморфозы.

– Из книги, – сказал он, ловя и обнимая попрыгунью, – а что написано на бумаге – истина. Значит, все так и будет.

В глаза Ассоль вновь вернулся восторг. Книги теперь казались ей самой чудесной вещью на свете.

– А у тебя много книг? – спросила девочка, ей было необычайно важно знать ответ.

– Очень, хватит на две человеческие жизни, – признался Сказочник, чуть дразня ее.

– И что же, это все истории про меня? – Она приложила пальчик к губам.

– Нет, они про разных людей. Про всех на свете.

– И где же ты хранишь такую гору книг? – полюбопытствовала девочка, снова усаживаясь рядом, но яхту на всякий случай поставила подальше, чтобы странный человек вновь не забрал ее забаву.

– В библиотеке. Я же тебе сказал, что у книг тоже есть дома, – честно признался Сказочник, любуясь девочкой и ее невинным собственничеством. – В моем целых два этажа.

– Ого! – восхитилась она. – А мне можно прийти?

– Разумеется, юная леди. Не можно, а нужно.

– Только я совсем-совсем не умею читать, – опечалилась малышка.

Сказочник по-доброму усмехнулся:

– А вот это как раз поправимо. Приходи завтра, будем осваивать грамоту и читать истории. Принцам, которые водят волшебные корабли, по нраву начитанные и образованные барышни.

– Но зачем принцу брать меня в жены? – чуть надула губки Ассоль. – Я ведь не принцесса, а дочь рыбака, – вздохнула она.

– Даже не сомневайся. – Сказочник ласково щелкнул ее по носу. – Ведь если чья-то история любви попала в Книгу сказок, значит, эти двое предначертаны друг другу…

– Пред… наче… – У Ассоль так и не получилось выговорить длинное и непонятное ей слово.

– Поймешь потом, – с улыбкой проговорил Сказочник, посмотрел на малышку с нежностью, будто она и впрямь была его творением, словно он сам только что ее сочинил, и поднялся: – Мне пора, да и тебе тоже.

Он взмахнул рукой, и Книга сказок, лежавшая рядом на траве, тоже будто вскочила. Встала вертикально, затрепетала страничками и… начала расти. Выше-выше-выше… Почти до деревьев… А потом обложка ее засветилась и слегка приоткрылась, как… дверь! Пригласила внутрь, в историю.

Сказочник оглянулся на Ассоль:

– Ну, прощай, маленькая принцесса.

– Мы еще увидимся? – Ей почему-то стало так грустно. Словно он уйдет сейчас и заберет с собой все сказки мира, унесет все истории.

– Да, и совсем скоро, – заверил Сказочник и ушел в книгу. Раз – и исчез. А книга стала обычной, уменьшилась, упала наземь и замерла.

Ассоль опасливо подошла к ней, подняла, но не заметила ничего удивительного, пожала плечиками, повертела, отряхнула и сказала:

– Идем домой, и впрямь ведь пора.

Она сунула книгу под мышку, взяла в руки маленькую яхту и пошла вверх вдоль ручья…

Домой она вернулась, когда солнце уже нырнуло в море по самую макушку и готовилось вот-вот спрятаться совсем…

– Мама! Папа! – закричала с порога девочка, входя в маленькое жилище Лонгренов. – Скорее сюда! Я вам такое… – Но радость ее сникла, как и голос, – на крики девочки никто не пришел. В их крохотной квартирке, расположенной прямо внутри маяка, стояла неприятная тишина.

– Мам… Мамочка… – Ассоль бросила книгу на пол, туда же полетела и ненужная теперь яхта… Девочка побежала наверх, туда, где была мамина комната: Мэри часто шила там, сидя у окна.

Но в этот раз в комнате никого не оказалось.

Ассоль обежала все вокруг, но так и не нашла Мэри Лонгрен. Зато, выскочив на задний двор, обнаружила отца. Лонгрен сидел, повесив голову и безвольно уронив свои большие натруженные руки. Его широкие плечи, которые, казалось, способны выдержать любой груз, сейчас вздрагивали. Он выглядел каким-то непривычно жалким и потерянным…

– Папа! – Ассоль кинулась к нему: – Мама! Мамочка! Я не нашла ее…

Лонгрен сгреб малышку в могучие объятия и прижал к груди:

– Прости… – задыхаясь, проговорил он, – Мэри… Она…

– Мама… ушла? – с горечью и удивлением спросила Ассоль.

– Да, – выдохнул отец и, словно эхо в горах, повторил: – Ушла…

– Далеко? Скоро вернется?.. Ну, скажи же! – уже со слезами в голосе прокричала девочка.

Но отец больше ничего не ответил, сколько дочь ни теребила его.

Так Ассоль потеряла маму, но получила мечту.

Пролог
Серый

Женщина упрямо толкала тачку, полную свежих цветов. Ничто не могло испортить ее прекрасного настроения. Ни густой туман, который стелился сегодня подозрительно низко. Ни дорога, забиравшая круто вверх, из-за чего тачка так и норовила сверзиться и растерять весь свой ароматный груз. Ни предсказание, сделанное накануне магом-хранителем их городка: что, мол, сегодня самый неблагоприятный день для новых начинаний… Нет-нет, все это чушь и пустяки. Сегодня – лучший день, и ничто его не испортит.

Так говорила Дора Курт, сильнее налегая животом на ручку тачки. Она столько лет об этом мечтала! Шутка ли дело – собственный цветочный магазин! Разумеется, не магазин, тут она преувеличила, скорее, лавчонка, закуток. Но зато на Главной Торговой улице. Это ли не счастье? Да и место проходное – напротив ателье, а рядом лавка румян. А где платья и румяна, там и цветы, ясное дело.

Дорога подкинула ей новый сюрприз – резкий поворот. Пройдя его, Дора Курт поняла, что очень устала. Решила передохнуть. Подперла тачку камнем, чтобы та, не приведи Высшие Силы, не укатилась вниз, а сама присела на придорожный валун, не заботясь о том, что может испачкать новую темно-синюю юбку. Стянула чепец, который давеча с таким тщанием крахмалила, утерла лицо и… все-таки приуныла. Не рассчитала она сил: сможет ли с тележкой в любую погоду проходить десять миль по такой-то тропе? А зимой, когда снег да мороз? Она же не цветы привезет – ледышки! Видела, как цветочники побогаче покупают себе у магов-хранителей защитные амулеты, те сохраняют их хрупкий товар свежим в любую погоду. Только где ей взять денег на такую роскошь? Она все до копейки отдала за аренду лавчонки. Подумала так и разозлилась на себя: нельзя киснуть в такой день! Нытьем недолго и удачу спугнуть, она девка капризная.

Доре Курт показалось, что природа, будто посочувствовав ей, добавила в окружающий пейзаж еще серого и сильнее загустила туман. Чудилось, протяни руку – и отхватишь кусок, будто от ватного кома. Даже дышать стало тяжелее, и запах, тяжелый, сладковатый, но не цветочный, забивался в ноздри. Сами же ее детушки — так Дора любовно называла свои цветочки – тоже будто посерели и начали никнуть.

Нет-нет, только не это! Не хватало еще товар загубить своим унынием! Она не будет сдаваться! Не посмеет!

И, натянуто улыбнувшись, Дора запела – голос у нее был никудышный, и слуха совсем не имелось, но здесь не было никого, кроме нее да тачки с цветами, можно и поупражняться в вокале:

Много вырастила роз,
Им таскала я навоз.
Посмотрите, каковы
Вымахали мальвы…

На том и замолчала. Не шли слова, не складывались. Хотя раньше, когда полола свои грядки, песенки рождались легко и так же легко забывались. Ветер подхватывал их и уносил прочь вместе с облетающими лепестками цветов.

Но сегодня не пелось. Дурное предчувствие все-таки пробралось внутрь, как густая тьма просачивается даже в самую крохотную щель, и теперь терзало и тревожило. Давило сердце, бередило душу.

Дора Курт решительно поднялась: так не пойдет! Будет сидеть здесь – совсем раскиснет. Схватила тачку и двинулась дальше – осталось каких-то две мили преодолеть, и ее заветная мечта станет явью.

Чтобы не терзаться раздумьями, цветочница всю дорогу пыталась сложить песенку, но та упорно разваливалась, не ладилась, как некогда ее первый букет… Однако эти попытки сочинительства все-таки слегка успокоили ее суматошные невеселые мысли, и на брусчатку Главной Торговой улицы Дора Курт вырулила уже относительно бодрой и готовой к свершениям.

Обычно шумная, полная суеты, сейчас Главная Торговая улица была пустынной. Она застыла, замоталась в ватное одеяло тумана и дремала. Гулкий стук Дориных деревянных башмаков и скрип колес ее тачки разносились вокруг далеко и звучали раскатисто. Казалось, не одна цветочница шествовала мимо лавок и магазинчиков, а целый отряд.

«Странное дело, – подумалось Доре Курт, – торговцы – народ ранний. Любят приговаривать, мол, кто рано встает, тому и Высшие Силы подают. Что же теперь? Неужели все послушались этого шарлатана мага-хранителя? Не может такого быть! Как же выгода и барыши? Какой торгаш от них откажется, поверив предсказанию?»

– Глупцы! – фыркнула Дора и покатила тачку дальше. Туда, где уже виднелась вывеска ее цветочного… Только вот сейчас, сквозь занавес тумана, она казалась блеклой и невзрачной. Буквы плясали, как пьяные матросы. Краска потускнела всего за ночь.

Нет, решено, сегодня же, распродав товар, закажет новую! Эта никуда не годится!

Остановившись напротив двери арендованной лавки, Дора Курт запустила руку в карман передника и достала ключ. Ее немного потряхивало от волнения.

Сейчас-сейчас-сейчас…

– Цветы… – раздалось сзади.

Женщина вздрогнула всем своим полным телом и обернулась. Возле тачки стоял высокий тощий мужчина. Глаза его были мутными и неживыми. Его качало, как траву на ветру. Но вот только ветра-то как раз и не было. Только туман подползал все ближе, становился вязким, поблескивал, будто кто-то кинул в него волшебную пыльцу с крыльев фей.

Откуда взялся незнакомец? Казалось, сам туман исторг его из своих недр и оставил здесь.

Дору продрало холодом вдоль позвоночника.

Послали же Высшие Силы первого клиента! Но ей выбирать не приходится – каждый важен. Вдруг это гуляка муж возвращается под утро, вот и решил цветочков взять, чтобы задобрить жену.

Дора Курт натянула на лицо приветливую улыбку и поспешила к незнакомцу.

– Что-то приглянулось? – поинтересовалась она, мужчина не ответил, только начал дрожать. Эх, перебрал бедняга. Но не ее дело, надо скорее от него отделаться. Поэтому она защебетала еще слаще: – Взгляните на эти розы, они чисты и белоснежны, как фата невесты. А эти ромашки? Хоть и просты собой, но веселы и улыбчивы. А фиалки… Вы только понюхайте! Какой аромат! – Она хотела уж было протянуть букетик мужчине, но того затрясло, словно у него случился припадок, и человеческое обличье начало с него слезать клочьями, как старая краска…

В этот момент на городок наползла пузатая свинцовая туча, и цвета без того хмурого утра выцвели окончательно.

– Ой, мамочки! – тихо воскликнула Дора Курт, роняя фиалки и отступая назад.

Она задела тачку, та перевернулась, цветы полетели прямо на брусчатку…

– При… гля… ну… лось… – с трудом произнесло существо, стоявшее перед ней. – Тво… я… ме… чта…

Тварь двинулась на нее, безжалостно топча и уничтожая нежные цветы.

Но Доре Курт было не до них. Она только пятилась и пятилась, пока не споткнулась, не упала и не поползла спиной вперед, неуклюже, по-крабьи…

– Ой, мамочка, – причитала она. – Спаси, родненькая. Сохрани…

Когда спина уперлась в дощатую дверь, женщина поняла – отступать больше некуда. А тварь надвигалась – студенистая, склизкая, дрожащая, как желе.

Ближе и ближе…

И пахла удушливо-сладко…

Дора Курт закашлялась.

Но когда из тела адского создания выстрелило щупальце и устремилось к ней, женщина все-таки закричала – истошно, отчаянно, предсмертно…

Вот тогда-то окна-двери стали распахиваться, и на улицах появились люди.

Они заспешили на крик, но, конечно же, не успели. Увидели лишь перевернутую тачку, разметанные цветы и Дору Курт, лежащую на земле в неестественной позе, с открытым ртом и распахнутыми стеклянными глазами. Она смотрела вверх, туда, где стоял, чуть склонившись, человек в длинном черном плаще с серебристой искрой.

На голоса и шаги горожан он обернулся, и все замерли, парализованные его взглядом… Вокруг юноши – а незнакомец был еще очень молод – извивались длинные полупрозрачные серые осьминожьи щупальца. А в светлых глазах, будто мушка в янтаре, застыла Дора Курт…

Тринадцать лет спустя после событий, описанных в прологах

Глава 1
Алая

Первый паромобиль в Каперне появился у старейшины Вика Броди. Сверкающий медными боками, он стоял у ратуши, привлекая зевак. Их скопилось немало: и дети, и взрослые, и старики, – все собрались поглазеть на диковинку. Водитель, дородный, усатый, в начищенной бронзовой кирасе, прохаживался рядом, чутко следя за тем, чтобы любопытствующие не повредили чего в такой дорогой вещи. Над главной площадью поселения стоял гул, будто сюда слетелась добрая сотня обезумевших диких пчел…

Лишь Ассоль не интересовалась происходящим. Она зябко куталась в старенькую материну шаль и переступала с ноги на ногу. Лето уже умирало, и утра становились промозглыми.

Девушка поглядывала на дверь ратуши, ожидая, когда же появится старейшина. Он был ей очень-очень нужен. Но как же она станет пробираться через такую толпу? Хрупкая и тоненькая, Ассоль не обладала должными силой и напором. Наоборот, она предпочитала постоять в стороне, переждать, выбрать более подходящий момент. Но не сегодня, не тогда, когда забрали Лонгрена. Она должна поговорить со старейшиной, объяснить ему. Он поймет и отпустит отца. Ведь недаром же Вик Броди – самый главный в Каперне. Кто же выберет на такую должность плохого человека? Рисковать доверием людей он бы не стал, что бы ни говорил милый Эгль.

Наконец массивная дверь здания распахнулась и явила миру круглую, холеную фигуру старейшины с довольным лицом. Стоя на крыльце ратуши, он возвышался над всеми, как божество, как вершитель судеб. Старейшина улыбнулся и с любовью взглянул… на блестящую машину, что красовалась неподалеку. Да-да, Ассоль проследила за его взглядом. А люди? Их Вик Броди будто не видел. Так показалось ей. Но Ассоль тут же отогнала от себя дурные мысли: нет-нет, старейшина – хороший человек. Она верила в это.

Осмелев, девушка подошла ближе и окликнула старейшину.

– Господин… – произнесла и тут же осеклась.

Было слишком стыдно отвлекать, но она должна попытаться.

– Господин Броди, – проговорила уже четче, тот услышал, обернулся к ней. Круглое, как головка сыра, лицо расплылось в доброжелательной, почти нежной улыбке.

– А, малышка Ассоль, – сказал он довольно громко, и толпа переключилась с разглядывания паромобиля на их разговор, – должно быть, пришла просить за своего пройдоху отца?

Девушка помотала головой и приложила сжатую в кулак ладошку к груди.

– Отец не виноват, я сама видела все и могу доказать…

– Этой малахольной веры нет! – закричали собравшиеся.

– Дочь всегда будет защищать отца!

Ассоль поежилась: их с Лонгреном в Каперне не жаловали, и это еще мягко сказано.

Но Вик Броди неожиданно встал на ее сторону: он вскинул руку вверх и приказал всем замолчать.

– А ты, дитя, подойди. – Он поманил ее ближе: – Подойди, не бойся.

Ассоль направилась к нему, те люди, мимо которых ей доводилось проходить, отшатывались от нее, будто она была больна чем-то неприличным и очень заразным. Но девушка уже привыкла не обращать внимания на поведение односельчан и не осуждала их.

Она робко поднялась на пару ступеней и замерла перед Виком Броди, дрожа, как осенний, гонимый ветром листок.

Старейшина рассматривал ее слишком тщательно, будто товар выбирал.

– Скажи мне, дитя, тебе есть восемнадцать? – зачем-то спросил он.

– Д-да, – ответила она, – исполнилось третьего дня.

– Это хорошо, очень хорошо. – Старейшина огладил свою окладистую бородку. – Тогда мы совершим с тобой такой обмен: я сейчас отпущу твоего Лонгрена, а ты… Ты вечером придешь ко мне домой, хорошо?

Толпа вокруг загомонила, отпуская скабрезные шуточки.

– Но… – Ассоль непонимающе захлопала длинными ресницами. – Зачем?

Вокруг захохотали.

– Дура!

– За тем!

– Вот же святая простота!

Ассоль поежилась, но сказала себе, что не должна расстраиваться из-за этих смешков…

– Всем молчать! – гаркнул старейшина. – Наглецы! Да как вы смеете!

Водитель – тот, что имел пышные закрученные пшеничные усы и щеголял в кирасе, – окликнул двух констеблей, которые блюли общественное спокойствие, и сказал им разогнать зевак. Те кивнули и принялись за дело.

А Вик Броди спустился на ступеньку, приобнял Ассоль за плечи и проговорил:

– Малышка, я передумал. Зачем нам откладывать до вечера? Давай обсудим наше дело прямо сейчас.

Ассоль обрадовалась. Вот, он все-таки хороший! И от тех людей ее защитил…

Она радостно кивнула и сказала:

– Конечно… Конечно… Я для того и пришла.

Отступив в сторону, он пропустил ее вперед и обратился к своему секретарю – длинному, как жердь, в очках и с недовольным выражением лица:

– Смит, проводите барышню в мой кабинет и принесите чаю. Того, что мне недавно привезли в подарок.

Смит, одетый в серо-коричневое и похожий на высохший стручок фасоли, кивнул с таким видом, будто делал большое одолжение, и указал Ассоль в сторону лестницы.

Девушка послушно направилась туда.

Секретарь Смит открыл перед ней дверь и сказал, словно процедив каждое слово:

– Ждите здесь, барышня.

Сам же развернулся и вышел. Ассоль осталась мерить шагами комнату, заставленную массивной и некрасивой мебелью.

«Неуютно», – подумалось девушке.

Ей не хотелось здесь находиться. Она зябко обняла себя руками за плечи и так и не решилась сесть ни в одно из кресел. Заметила свое отражение в большой стеклянной двери одного из шкафов и вспыхнула от стыда. Пожалуй, ее платье слишком короткое. Приличная девушка не должна выставлять лодыжки напоказ. Но что поделать, ситец быстро изнашивался и легко рвался. Вот и приходилось обрезать обтрепанный подол и подшивать. А на новое платье денег не было. Впрочем, Ассоль это прежде совсем не беспокоило. Но сейчас стало неловко, что вот-вот войдет мужчина, будет говорить с ней и видеть ее ноги.

Вик Броди действительно скоро появился: довольный, разрумянившийся. За ним в кабинет вплыл Смит с подносом, на котором красовался изящный чайный набор с синим узором и золотой каймой.

– Прошу к столу, – гостеприимно предложил старейшина, – что же вы там топчетесь у двери, дитя мое!

Ассоль смущенно улыбнулась и поспешила сесть, чтобы спрятать под столом ноги.

Смит тактично оставил их, прикрыв за собой дверь.

– Итак, моя дорогая, вам, должно быть, интересно, зачем я позвал вас? – начал Вик Броди, беря чашку и наливая в нее ароматный чай. Отщипнул кусочек сахара, опустил в чай и протянул чашку Ассоль: – Угощайтесь. Бьюсь об заклад, вы давненько не пили такого славного чаю.

Она даже спорить не стала. Что там славного, она даже приличного не пила с тех пор, как ушла мама. Только травяные отвары из чабреца да мяты, которые пышно росли вокруг маяка. Поэтому сейчас, отхлебнув глоток, даже глаза прикрыла от удовольствия: до чего же вкусно!

Старейшина молчал и постукивал пальцами по столу.

Ассоль поставила чашку на стол и… растерялась. Кажется, ее о чем-то спросили, но, увлеченная чаепитием, она не сосредоточилась на вопросе и упустила его, как нерадивый рыбак рыбешку.

Сильнее закутавшись в шаль и опустив глаза, чтобы не выдать свою озадаченность, она стала быстро говорить о том, что ее волновало. При этом Ассоль отодвинула чашку подальше, не решаясь больше сделать и глотка:

– Лонгрен…[1] Он не виноват. Осветительные камни украли. Я сама видела вора. Он и вправду появился из зеленой вспышки.

Вик Броди расхохотался:

– Послушали бы вы себя, моя дорогая. Ну, кто же может в это поверить? Зеленая вспышка! Вот умора!

– Ничего не умора! – Ассоль вскочила и сжала кулаки. – Именно в такую вспышку ушла мама! – серьезно и с горечью возразила она.

– Это Лонгрен тебе наплел? – Вик Броди даже слезы вытер – так, должно быть, забавлял его этот разговор.

– Да, – произнесла Ассоль, вскидывая голову, – он мне все рассказал, как было.

– А вот у меня, – Вик Броди тоже поднялся, обошел стол и остановился перед девушкой, – другая версия. Твоя маманя просто сбежала от нищего и вечно пьяного муженька. Я помню Мэри. Редкой красоты женщина. Что ей ловить в нашей глуши? Думаю, твоя маманя живет припеваючи где-нибудь в Лиссе или и того дальше…

– Неправда! – Ассоль решительно мотнула головой: – Маму похитили!

Ей пришлось собрать все силы, чтобы не расплакаться при нем. Подумать только: всего каких-то десять минут назад она считала этого человека хорошим и благородным! Немыслимо! Как он может так оскорблять ее мать!

Заметив ее состояние, Вик Броди смягчился. Вновь приобнял за плечи, подвел к креслу и проворковал:

– Ну, полно-полно. Я верю вам, дитя. Вы чисты и невинны душой. Вряд ли стали бы лгать. Садитесь, продолжим наш разговор.

Ассоль села на самый краешек – долго она здесь задерживаться не собирается.

– Как мы уже выяснили, вы пришли сюда, чтобы освободить отца?

Ассоль кивнула.

– Я готов поверить вам, допустить и ту странную зеленую вспышку, и неведомого вора, но в любом случае Лонгрен виновен. Ведь он упустил казенное имущество. Вы хоть знаете, моя дорогая, сколько стоят осветительные камни?

Она помотала головой: не знала, но догадывалась. И цифра пугала ее.

– То-то же! – важно произнес старейшина. – Даже если он маяк продаст, не расплатится. Хотя… Лонгрен не может продать маяк, он тоже принадлежит Их Королевским Величествам. Так что, как ни крути, светит ему тюрьма, а то и вовсе виселица.

Ассоль не на шутку испугалась:

– И что же делать? Как мне спасти моего бедного Лонгрена?

– У меня есть один способ. – Старейшина подался к ней, глаза его блестели странно, их блеск совсем не нравился Ассоль. – Вы поможете мне, я помогу вам.

– И чем же я могу вам помочь? – выпалила девушка, ухватившись за надежду.

Но Вик Броди не торопился отвечать прямо:

– Я уже не молод и поэтому решил отойти от дел. Скопил достаточно, хватит на безбедную старость. Только вот передать-то это богатство некому: я, видите ли, холост и одинок. И детей у меня нет. Но зато сил еще предостаточно. А как уйду на покой, и вовсе духом воспряну. Вот и решил я завести семью. Думаю жениться.

– Это замечательно! – Ассоль была искренна в своей радости. – Только вот… – проговорила непонимающе, – при чем здесь я?

– Так именно вам, моя дорогая, я и хочу предложить провести это время со мной. Разделить покой и благополучие.

– И… – все еще не могла понять она, – каким образом?

– Став моей супругой, разумеется.

Вот теперь Ассоль было впору рассмеяться.

– Вы наверняка шутите! – с грустью от того, что такой взрослый и такой умный человек не понимает простых вещей, проговорила она. – Вся Каперна знает, что я выйду замуж за принца, который явится за мной на корабле с алыми парусами. Он, и только он, мне предначертанный!

– Это Эгль тебе голову забил своими глупыми сказками?

– Нет, – возразила она, – еще в детстве я встретила настоящего Сказочника. И он поведал мне… А Эгль подтвердил! Всегда подтверждал!

– То есть ты веришь какому-то Сказочнику и выжившему из ума старику-библиотекарю?!

– Да, верю, потому что в Библиотеке есть книга обо мне и капитане Грэе! Я сама ее видела!

– Кажется, – пробормотал Вик Броди, – я поторопился, когда предложил брак такой идиотке. Чего доброго, еще порченых детей мне родит! – И грозно прикрикнул на нее: – Уходи! И не смей больше приближаться к ратуше!

– Но как же… Лонгрен…

– Смит! – заорал Вик Броди, и секретарь тут же появился в дверях. – Проводи юную леди. Она уже уходит.

Ассоль выскочила из кабинета раньше, чем секретарь произнес свое: «Прошу за мной».

Выбежала на улицу, глотая слезы… Не заметила, как врезалась в мальчишку лет десяти. Тот держал в руке маленький букетик диких маков. От столкновения цветы вздрогнули, и легкие лепестки облетели. Ветер тут же подхватил их, похожие на клочки смятого алого шелка, и швырнул в Ассоль…

Это показалось ей дурным знаком.

Глава 2
Серая

«Их судно вошло в акваторию Каперны ночью. Слышала, как часы на ратуше пробили первый час. Паруса были подняты. Корабль скользил по воде, будто с берега их зацепили тросом и теперь спешно сматывали лебедку. Это показалось мне подозрительным. Пришвартовались в Бухте Острого мыса, ее уже сотню лет обходят стороной все здравомыслящие моряки. Не успела заметить, как они сошли на землю, – настолько бесшумно двигались. Лишь когда луна выхватила несколько фигур, я поняла, что они высадились. Но они тут же растворились в темноте, будто были ее частью. Самый высокий, замыкавший шествие, на мгновение остановился и посмотрел в сторону маяка. Я невольно отпрянула вглубь, но, кажется, он меня все-таки заметил Г. лаза незнакомца, как раз попавшего в полосу света, падавшего с маяка, полыхнули в ночи зловещим фосфорическим отблеском. Мне даже почудилось, что он презрительно усмехнулся, прежде чем вслед за товарищами нырнул в непроглядный мрак. Кто они? Зачем явились в такой час? Дурное предчувствие не оставляет меня. Особенно страшно теперь, когда отца нет дома».

Ассоль Лонгрен,

Запись № 235 от ** августа 1*** года

Журнал смотрителя маяка Каперны

Когда заколотили в дверь, старейшина трижды выругался самыми грязными словами, какие только знал, спустил ноги, вставив их в мягкие комнатные тапки, поправил ночной колпак, зажег огарок свечи и, все еще костеря ночных пришельцев на чем свет стоит, пошел открывать.

– Кого принесла нелегкая в такой час? – недовольно буркнул он, приоткрыв дверь на длину цепочки.

В образовавшуюся щель тут же просунулась рука в черной перчатке и ткнула старейшине под нос свиток.

Он поднес огарок поближе, едва не опаляя бумагу, и пробубнил: «Подателю сего оказывать…» Чем дальше он читал, тем больше становились его и без того круглые, как плошки, глаза, а во взгляде все явственнее проступали страх и раболепие.

Наконец он, спешно откинув все цепочки и открыв щеколды, распахнул дверь и, беспрестанно кланяясь, проговорил:

– Простите, великодушно простите меня, милостивый государь, что заставил ждать. Староват уже, слуг будить не стал, а сам медлителен. Не обессудьте.

Голос его был полон самого сладчайшего елея. Сейчас старейшина был готов под ноги стелиться своему позднему визитеру.

Он отступил в комнату, давая тому проход и поднимая как можно выше огарок свечи. Неровный свет выхватил темную фигуру в проеме двери. Незнакомец касался головой высокой притолоки, а за спиной его струился черный, черней самой ночи, плащ, будто осыпанный серебристой пыльцой. На правом плече, скрепляя складки, красовалась серебряная фибула в виде осьминога, хищно взметнувшего щупальца и злобно сверкавшего зелеными бусинами глаз.

Плащ из кожи звездного ската и осьминог на правом плече могли означать только одно – этой ночью к старейшине пожаловал сам глава королевского сыскного подразделения «Серые осьминоги». А стало быть, в Каперну пришла большая беда.

По-бабьи запричитав и отступив еще на шаг, старейшина зашелся в тихом вое, умоляя стоявшего на пороге простить и помиловать неизвестно за что, а может, за все сразу.

Гость переступил через порог и вошел. Щелкнул пальцами, и комнату залил призрачный зеленоватый свет, словно солнечные лучи пробивались сквозь толщу воды.

В неровных отблесках стало заметно, что визитер еще довольно молод, наверное, ему не было и тридцати, а черты его лица отличались правильностью, утонченностью и запредельной холодностью. Сам же он, несмотря на высокий рост и ширину плеч, был изящен и легок. А та вежливая властность, с которой он велел «прекратить ритуал чинопочитания», говорила о том, что человек этот находился на самой верхушке иерархической лестницы и привык к беспрекословному подчинению.

Однако старейшина умудрился поклониться еще три раза, пока предлагал гостю расположиться в кресле и суетливо разжигал камин.

Ночной визитер вальяжно уселся, стянул с узкой ладони черную перчатку, под которой блеснуло кольцо все с тем же осьминогом, и, закинув ноги в потертых сапогах на низенький столик, потребовал:

– Принесите-ка чего-нибудь выпить. Желательно покрепче. И пошевеливайтесь там, у нас будет длинный и не совсем приятный разговор.

– Сей же час, Ваше Высо…

Гость небрежно взмахнул рукой:

– Никаких «Высо…» и прочих громких титулов. Просто Артур Грэй, капитан разведывательной шхуны «Секрет», – холодно прервал он новый прилив раболепия у старейшины.

Вообще-то человека, который сейчас сидел в гостиной Вика Броди, мало кто видел в лицо или знал лично. От него старались держаться подальше, потому что подразделение, которым он управлял, на то и было тайным. Но старейшине по долгу службы полагалось знать и как он выглядит, и какова его подлинная личность.

Поэтому сейчас, опустив голову, Вик Броди прятал злорадную улыбку. Когда Ассоль давеча называла ему имя своего предначертанного, он не сказал ей и слова о том, что в их королевстве есть только один принц Артур Грэй, вернее, Артур Грэй Ангелонский, старший сын правящей династии, и он явно не тот, о ком мечтают восторженные барышни.

Все это старейшина думал по пути в кладовую, приговаривая про себя: «Явился твой женишок – смотри не пожалей», – и мерзко хихикал. В кладовой быстро пошарил глазами по полкам, подсвечивая себе все тем же огарком, и выбрал огромную запыленную бутыль. С нею и двумя медными кубками явился пред ясные очи своего посетителя.

Первый кубок, наполненный едва ли не до краев, он протянул Грэю, во второй плеснул буквально чуть-чуть и поставил его возле себя.

– Знатный ром, капитан Грэй. Мне в моем возрасте уже нельзя – врач не рекомендует.

Грэй же осушил свою порцию залпом, словно то была ключевая вода, а не выдержанный ром, которым, как утверждали продавшие его плуты, можно было разжечь камин.

Вик Броди намеревался повторить подвиг гостя, но с первого же глотка, обжегшего горло, закашлялся, а из глаз брызнули слезы.

Грэй, глядя на это, лишь злорадно хмыкнул и процедил:

– Что-то вы совсем своего доктора не слушаете, любезный. Так и до могилы недалеко.

И в завершение тирады столь дружелюбно оскалился, что у старейшины зашевелились волосы на затылке.

Он и так едва сдерживался, чтобы не юркнуть за шкаф или не нырнуть под диван, потому что стройную фигуру Грэя, словно призрачная аура, окружали полупрозрачные щупальца. А оскал, который только что продемонстрировал капитан, и вовсе пугал до икоты. Особенно вкупе с упоминанием могилы из уст «серого осьминога».

Однако Грэй быстро перешел на серьезный тон, хотя и не лишенный ехидных ноток:

– Как вы поняли, любезнейший, я здесь по делу государственной важности.

– Ну разумеется, Ваше Высо… милорд… капитан Грэй. Разве ж вы можете явиться по другому поводу.

«Если только не сам морской дьявол прислал вас по мою голову», – очень хотелось добавить ему, но, поразмыслив, Вик Броди благоразумно сдержался.

– Мне отрадно знать, что вы это понимаете, – продолжал между тем Грэй, явственно наслаждаясь эффектом от своих слов и жестов. – Значит, до той поры, пока мы с моими людьми не выясним, кто или что приманили гуингара в эту богом забытую дыру, мы будем получать всяческое содействие и помощь с вашей стороны?

– Вне всякого сомнения, – верноподданнически подтвердил старейшина. – Более того, если кто-то попробует учинить вам какие-либо препятствия или же будет искажать передаваемую вам информацию, я сам лично накажу наглеца.

Грэй презрительно хмыкнул:

– Я бы хотел посмотреть на этого кретина лично, перед тем как… – Пояснять он не стал. По мертвенной бледности, залившей лицо старейшины, было ясно, что излишних подробностей тот не переживет. – И да, не смейте раскрывать мое инкогнито до тех пор, пока все не будет кончено.

– Конечно, конечно же… Не пикну!

– …но, – продолжил Грэй, игнорируя истерично-фанатичные заявления старейшины, – пустите слух, что «Серые осьминоги» в городе. Пусть тварь повертится, как плотва на сковородке. Понервничает. Явит себя. А до того времени мы проверим, чья маскировка лучше, его или наша.

Грэй попросил еще рому, снова осушил залпом и как бы невзначай заметил:

– Был еще один человек, кто видел, как судно без опознавательных знаков входит в заброшенную бухту. Тот, кто следит у вас за огнем на маяке.

Старейшина с облегчением махнул рукой:

– Вот уж кого не стоит опасаться, так это наших обитателей маяка. Там живет лишь нищий старик-смотритель, бывший рыбак, и его чокнутая дочурка. Даже если хляби небесные разверзнутся и господь в величии своем сойдет на землю, а они станут тому единственными свидетелями, то им все равно никто не поверит. В поселении у нас народ благоразумный, обходит маяк стороной… Как и отца с дочкой.

Грэй обхватил тонкими пальцами подбородок и уставился в огонь, размышляя о чем-то своем…

– С чего вы взяли, что та девушка чокнутая? – спросил он, и старейшина уловил скрытое недовольство.

– А станет нормальная девица восемнадцати лет от роду прозябать в полуразвалившемся маяке с пьянчугой отцом? И зажигать по ночам, когда все нормальные и благовоспитанные девы ее возраста спокойно спят, путеводный огонь?

– А ведь именно свет того маяка помог нам не потеряться во мгле нынешней ночи и успешно стать на якорь в не самой удобной бухте, – как бы между прочим вставил Грэй.

– Вы говорите так, будто благодарны ей? – удивился старейшина.

– Так и есть, – просто ответил капитан, и, к вящему изумлению старейшины, голос его при этом потеплел, а взгляд, устремленный в огонь, подернулся поволокой мечтательности.

Вик Броди даже святых мысленно помянул на всякий случай: и привидится же такое – мечтательный «серый осьминог»? И чтобы окончательно развеять морок и вернуть на красивое лицо Грэя привычное скучающе-циничное выражение, он сказал:

– Вовсе не о вас заботилась эта дурочка Ассоль. Просто наш библиотекарь, старый Эгль, сам выжил из ума и девчонку с пути истинного сбил, пока ее непутевый папаша обнимался со стаканом в каждой портовой таверне.

– О чем вы? – непонимающе произнес Грэй и потер кольцо с осьминогом, обнимающее его безымянный палец. – Как старый библиотекарь мог сбить с пути истинного юную особу?

– Очень просто, – решительно заявил старейшина. – Он сам уже в старческую глупость впал и начал в сказки верить. И девчонку испортил. Мыслимое ли дело – с ранних лет подсовывал ей книжки разные? Ребенку! Девице! Немудрено, что бедняжка умом тронулась. Столько просиживать над глупыми небылицами. Но самое дурное и опасное, что Ассоль тоже со временем стала в них верить…

– Что же в том опасного? – лениво заметил Грэй. – Ну верят в небылицы, и пусть их. Другим-то какая беда?

– Заразно! – многозначительно подняв вверх палец, веско произнес старейшина. – А ну как другие девы подражать начнут? Эта Ассоль знаете что выдумала?

Грэй пожал плечами: откуда, мол, ему знать?

– Не сама выдумала, опять же в книжке одной вредной прочла. Что якобы жила-была когда-то на свете девушка, которой предсказали, что за ней явится настоящий принц на корабле с алыми парусами. Вы только вдумайтесь, какая нелепость – алыми?! И вот, дескать, стала девушка ждать – в любую погоду, в зной и стужу…

– И что же? – Теперь в зеленых глазах Грэя плескался неподдельный интерес.

– В смысле?

– Дождалась та девушка своего принца?

– Книжная-то? – Грэй кивнул. – Та конечно. Только вот наша Ассоль вздумала ей подражать. Тоже, видите ли, вбила себе в голову, что и за ней принц под красным парусом явится. Только кому она нужна – ненормальная бесприданница, да и собой ни рожи, ни кожи. И как тростинка. В чем душа теплится? Ну так вот, каждый день, в любую погоду лезет она на этот свой маяк, а то приплывет ее капитан Грэй, а она… Ой?

– Что случилось? – с наигранным сочувствием спросил Грэй.

– Я не сообщил вам… – Старейшина замялся, не зная, как правильно преподнести такому серьезному и важному человеку эту нелепицу. – Словом… она с чего-то взяла, что ее суженого будут звать Грэем. Артуром Грэем. Говорит, ей так чайки сказали…

– Грэем, значит, – проговорил тот, поднимаясь. – Любопытно, и притом весьма.

– Да ничего любопытного, печально это. – Старейшина вздохнул с показным сочувствием: – Сейчас дуреха и вовсе одна осталась. – Вик Броди все еще не мог пережить отказ девчонки и хотел выставить ее в как можно более неприглядном свете в глазах высокого гостя.

– А что же случилось? Отец ее совсем спился и помер? – поинтересовался Грэй.

– Вовсе нет. – Вик Броди наклонился вперед и перешел на шепот, хотя в гостиной и так, кроме них двоих, никого не было. – Он совершил преступление. Украл осветительные камни.

– Вы имеете в виду те, которые распределяются Королевским Магистратом Освещения по строгой отчетности? – уточнил Грэй, стуча пальцами по столику.

– Да, все верно, их, – радостно проговорил Вик Броди.

Вот! Большой человек понимает всю серьезность проступка. Теперь Лонгрену точно не сносить головы. Грэй сам ее снесет, а старейшине мараться не придется.

– И если бы просто украл, пропил и повинился, я бы… – начал он запальчиво, но Грэй остановил его.

– Пропить осветительные камни невозможно. Любой, кто купит их, станет соучастником. Поэтому, собственно, и красть их бессмысленно.

– Но не могли же они исчезнуть сами? – развел руками Вик Броди, даже его короткие толстые пальцы возмущенно топорщились.

– А вот это вы и должны были выяснить как старейшина Каперны, – сухо и строго заметил Грэй. – Вы допросили смотрителя и его дочь?

– Допросили, но что толку-то! – обреченно махнул рукой Вик Броди. – Оба лепечут какую-то нелепицу о странном воре, явившемся в зеленой вспышке.

– Зеленая вспышка, говорите. – Грэй в задумчивости потер подбородок. – А кто-нибудь из них описал вора?

Теперь пришла пора Вика Броди задуматься. Да, Лонгрен что-то там плел, но кто бы стал воспринимать всерьез слова пропойцы? Мало ли что примерещится спьяну?

– Смотритель вроде бы описывал, – неуверенно произнес он. – Вернее, – тут же поправил себя, – нес околесицу о каком-то беловолосом мужчине с прозрачными глазами. И будто, когда тот явился, все вокруг замерзло. И сам он, Лонгрен то есть, тоже окоченел и не мог пошевелиться.

– Даже так, – проговорил Грэй. – Что ж, дело приобретает куда более интересный поворот. Значит, нам предстоит ловить не только гуингара, но и этого беловолосого…

– О чем вы? – захлопал глазами Вик Броди.

– О том, что старик и его дочь говорили правду. И вам следует немедленно отпустить невиновного. Я подожду, пока вы передадите мой приказ начальнику тюрьмы. – Грэй для пущей убедительности сложил руки на груди.

Вик Броди только порадовался, что такое новомодное изобретение, как звонильная трубка, у него находится как раз в гостиной. Не пришлось тащиться в кабинет. Он набрал нужный номер на вращающемся диске с цифрами и, услышав на той стороне сонный голос начальника тюрьмы, строго передал распоряжение освободить Лонгрена. Тот спорить не стал, должно быть, еще не проснулся окончательно, а отрапортовал, что пошел исполнять.

Лишь после этого Грэй поднялся и направился к двери.

– Куда же вы? – кинулся следом старейшина. – Глубокая ночь на дворе, да и буря будет.

– Конечно, будет, – с какой-то странной радостью сказал Грэй. – Такая буря, какой прежде здесь и не видывали. Я ее уже чую.

Он потянул носом, будто действительно чувствовал в затхлом воздухе гостиной озоновые нотки зарождающейся грозы.

– А я… – он приоткрыл дверь и подставил лицо ночному ветру, тот охотно подхватил золотистый вихор над высоким чистым лбом капитана и взметнул его озорным завитком, – …хочу навестить эту вашу Ассоль. А то мне тоже кое-что чайки рассказывали.

И, взмахнув мерцающим плащом, ночной визитер скрылся в темноте.

Старейшина противно хихикнул ему вслед:

– Ну что, Ассоль, дождалась своего Грэя? Теперь не жалуйся. Будешь знать, как нос от порядочных женихов воротить.

На последних словах он даже чуть втянул живот, поправил колпак, съезжающий с лысины, и, преисполненный злорадного веселья, отправился досматривать прерванные Грэем сны.

Глава 3
Алая

Лежа на грубо сколоченных нарах и пялясь в потрескавшийся серый потолок, Лонгрен думал о Мэри. Так было всегда, стоило ему остаться один на один со своими мыслями. Впрочем, чем еще ему было заниматься, как не размышлять, находясь в тюремной камере.

– Ах, Мэри, Мэри, – вздыхал он, – почему ты была так жестока? Почему покинула нас с малышкой Ассоль? Она так скучает по тебе. Разве я, грубиян и невежа, могу заменить девочке мать?

Все его вопросы и восклицания, разумеется, оставались без ответа. Прикрыв глаза, он вспоминал, как жена любила склоняться над ним, когда они лежали вместе в постели, и щекотала ему грудь своими длинными шелковыми волосами. Он тосковал по ней – по мягкой светлой улыбке, по искоркам лукавства в умных серо-голубых глазах.

Все, кто знавал их в лучшие времена лучезарного счастья, удивлялись: «Лонгрен, ты ведь нормальный, степенный мужчина. Как ты живешь с этой вздорной женщиной? Она же не от мира сего!» Эх, знали бы говорившие, насколько они оказались правы!

Лонгрен в мелких подробностях помнил, как впервые увидел Мэри.

В тот день стелился такой густой и низкий туман, что никто не решался выйти в море. А Лонгрен слишком скучал на суше. Ничто не держало его здесь. Чем опаснее было море, тем сильнее хотелось ему помериться силами. Вот тогда он взял свою лодку и отчалил. Ушел довольно далеко от берега. Вода выглядела странно – словно туман стелился не только над поверхностью, но и нырнул в море и клубился там. Белесые, будто в них пролили молоко, волны лениво лизали борт его суденышка. Море не хотело играть. Словно говорило ему: «Возвращайся, сегодня нет ничего интересного для тебя». Но лгало или пыталось кого-то прикрыть, спрятать, отвести Лонгренов взгляд…

Но он всегда был зорким, вот и теперь заметил. Сначала подумал, что тянется кровавый след. Подумал: «Должно быть, ранена какая-то крупная рыба…» Бросил якорь, оставив лодку покачиваться на волнах, а сам принялся выглядывать добычу. И действительно заметил, что примерно в трех ярдах нечто темнело среди этой почти молочной белизны.

Он уже готовился поднять якорь и подойти еще ближе, но тут заметил: красная полоса достигла лодки и уткнулась в борт. То была не кровь, а… ткань?

Лонгрен опустил руку, схватил край и потянул на себя. Вскоре добыча была рядом – женщина в алом платье со шлейфом в добрых три ярда и белоснежными волосами… Казалось, будто это их размывает море, окрашивая свои воды в белый…

Лонгрен вытащил незнакомку на борт, уложил на скамью.

Женщина была молода, но назвать ее красавицей он не мог – слишком блеклая. Белые волосы, белые брови, белые ресницы. Словно у природы не хватило на нее красок. Кожа незнакомки – молочная, без единого изъяна. Но главное… она светилась изнутри.

Ей-ей! Лонгрен готов был палец дать на отсечение – чуть ли не из каждой поры лился свет. Ему даже пришлось прикрыть ладонью глаза.

А еще женщина оказалась холодной, прямо-таки ледышка.

– Ты хоть жива? – Лонгрен опустился рядом на колени и приложил ухо к ее груди. Дохлая ему не нужна, сразу пойдет за борт. Но она была жива – сердце билось, но очень слабо…

– Откуда ты такая? – вопросил он, рассматривая незнакомку. – Молодая ведь совсем. И платье диковинное, наши женщины такие не носят. Ты, должно быть, важная персона там, откуда пришла?

Он взял ее узкие ладони в свои – большие, грубые, шершавые – и стал греть их дыханием.

И тут… женщина вздохнула и распахнула глаза. Он даже отшатнулся, едва не перевернув лодку. Ее глаза… Светлые до белизны… А вместо зрачков – крохотные точки. Выглядело жутко.

Женщина ничуть не смутилась, увидев мужчину рядом. Наоборот, подалась вперед и тронула рукой его лоб. Будто проверяла температуру. Зашептала на неизвестном наречье – певучем, и Лонгрену показалось, что его наизнанку вывернули, все мозги перебрали по извилине… Больно не было, но неприятно очень…

Тут незнакомка отдернула руку и… начала меняться: волосы потемнели и стали русыми, глаза сделались серо-голубыми, как небо перед бурей, кожа перестала светиться. Теперь перед ним сидела писаная красавица – такая, что и глаз не отвести. Лонгрен забыл, как дышать.

– Так лучше? – спросила она. Голос звучал певуче и нежно.

Он мог лишь кивнуть.

– Не бойся меня, – улыбнулась женщина, – ты мне жизнь спас. За это… я останусь с тобой на пять лет.

– На семь, – обнаглев, принялся торговаться Лонгрен.

Женщина рассмеялась и сказала:

– Хорошо, на семь.

– Как мне тебя называть? – поинтересовался Лонгрен, потому что ему очень хотелось называть ее своей королевой. Даже в этом мокром до нитки платье она выглядела роскошно. Особенно теперь, когда глаза и волосы приобрели вполне приемлемый цвет.

– Мэри, – после недолгого размышления представилась она.

– Мэри, – повторил он, смакуя короткое, но звучное имя. – Тебе к лицу.

Он снялся с якоря и начал править к берегу.

Мэри любовалась морем и тихонько напевала.

Он не спрашивал ее больше ни о чем. Захочет – расскажет сама.

Когда они причалили к берегу, Лонгрен пришвартовал лодку и помог красавице сойти.

Оказавшись на берегу, она огляделась вокруг – Каперна располагалась на скалистом берегу, и пейзаж вокруг был весьма живописный.

– Здесь все такое… живое… – произнесла Мэри.

– А там, откуда ты, нет?

– Там все давным-давно умерло. И мы сами, наверное, тоже… Давным-давно…

Она стояла – такая хрупкая и озябшая в этом мокром платье, длинный шлейф которого разливался по песку, как кровь.

– Принеси мне одежду, – внезапно сказала она. – У вас ведь так не одеваются, верно?

Лонгрен кивнул.

Отвел ее в один из небольших гротов, которыми, будто пчелиными сотами, был изрыт берег, усадил там на камень и хотел забросать вход сухими кустиками перекати-поля, но Мэри остановила его.

– Не нужно. Никто не увидит меня, если я не захочу. Иди спокойно.

Лонгрен ушел, ему показалось, что ходил он недолго, но Мэри сказала потом, что его не было почти три часа. Зато ему удалось раздобыть женское белье, сорочку, юбку, передник и башмаки.

Со всем этим богатством он поспешил к Мэри. Она по-прежнему ждала его в гроте. Застыла, как каменное изваяние, казалось, даже не моргала. Пришлось тронуть ее за плечо, встряхнуть…

Мэри быстро пришла в себя, улыбнулась ему, ласково поблагодарила, взяла вещи… Лонгрен вышел, оставив ее переодеваться.

Когда же она показалась из грота, Лонгрен даже сначала не узнал ее. И следа не осталось от величественной красавицы, перед которой хотелось преклоняться. Эта Мэри была просто Мэри: приятной наружности, с мягкой улыбкой и умными глазами. И рука, когда она коснулась ладони Лонгрена, уже не обжигала холодом. Обычная женщина, которую он с легкостью мог называть: «Моя».

– Идем, – сказала она, – покажешь мне, где мы будем жить эти семь лет.

– Семь лет… – эхом повторил он.

– Да, только семь, поэтому я и спрятала там свое платье, чтобы потом, когда буду уходить, переодеться в него…

Лонгрен больше ее ни о чем не спрашивал. Привел в свое жилище внутри маяка, и они зажили душа в душу. Он старался не думать о сроке, на который эта чудесная женщина осталась с ним. А когда два года спустя она объявила, что ждет ребенка, Лонгрен расслабился вовсе: ну какая же мать уйдет, оставив своего малыша?

Мэри оказалась вовсе не белоручкой: она охотно бралась за все женские дела, и любая работа спорилась у нее в руках. А уж как она шила! Казалось, что одежда, созданная Мэри, волшебным образом преображала женщин. Поэтому от клиенток отбою не было, и жили они если не богато, то вполне достойно. Лонгрен немного переживал, что их семью содержит женщина, а Мэри только смеялась в ответ.

А еще она любила яркие цвета, особенно все оттенки красного. Даже свадебное платье, когда они все-таки решили узаконить свои отношения перед обществом, сшила себе красное. Не такое роскошное, как то, что было на ней в день их знакомства, но все равно яркое, как пламя.

– Красный – это жизнь, – говорила она. – В белизне человек умирает.

Лонгрен не спорил с нею. Да и разве тут возразишь?

В счастье он забылся и перестал считать годы, но не Мэри.

Тем летом, когда их милой дочурке Ассоль исполнилось пять лет, жена пришла к нему, положила ладони на плечи – он сидел на заднем дворе и плел сети – и сказала:

– Ну вот, мой Лонгрен, и истек срок, который я пообещала тебе.

– Мэри. – Он перехватил ее руку, прижал к щеке: – А как же наше дитя?

– Еще и поэтому я должна уйти, – сказала Мэри.

– Не понимаю, – помотал он вихрастой головой.

Она наклонилась и поцеловала в макушку:

– Потом поймешь, – улыбнулась мягко и печально. – Я должна уйти…

И направилась к тому гроту, в котором когда-то ждала его.

Лонгрен последовал за ней.

– Я сжег его. Уже давно.

Она остановилась, строго посмотрела на мужа.

– Ты о платье? – Он кивнул, в глазах плескался шторм зарождающегося отчаяния.

– Да, уничтожил его.

Мэри рассмеялась:

– Думал, это удержит меня. Глупый, глупый Лонгрен.

Она отвернулась, проговорила слова на своем певучем наречье и обвела рукой в воздухе круг: тут же полыхнуло зеленым, и открылся коридор – Лонгрен увидел ее мир. Бескрайние снега и лед. До горизонта. А еще мужчину, беловолосого и с пустыми глазами. Оглянувшись, Мэри улыбнулась напоследок и шагнула туда, к другому… Лонгрен только схватил воздух там, где минуту назад стояла его любимая женщина.

Он не верил, ждал ее каждый день, думал, что она вернется – хотя бы ради Ассоль, которой так нужна мать. Но прошло уже тринадцать лет, а она все не возвращалась. И вот третьего дня он заметил, как полыхнуло зеленым в хранилище осветительных камней. Рванул туда – и замер. То была не Мэри, совсем не Мэри. Тот беловолосый. Только глянув в сторону Лонгрена, заморозил его самого, взял камни и, как Мэри тогда, начертил круг в воздухе…

Вбежала Ассоль. Ее, должно быть, тоже привлек свет. Она успела заметить беловолосого, и тот увидел ее, даже хмыкнул, но тут же исчез в зеленой вспышке. А милая девочка потом долго отогревала Лонгрена одеялами и поила чаем. До тех пор, пока не явился констебль и его не увели…

Он велел Ассоль не вмешиваться, но знал – дочь не послушает, она упряма, в мать. Если что-то решила, обязательно доведет до конца…

– Эй, Лонгрен. – В его раздумья вторгся голос начальника тюрьмы, сонный и недовольный. – Спишь?

– Уже нет, вы же, сэр, меня и разбудили.

– Вставай, собирайся. – Он приблизился к решетке, зазвенел ключом в замке. – Старейшина, этот добрейший и мудрейший человек, отпустил тебя. Ты полностью оправдан.

Лонгрен поднялся, лицо его оставалось хмурым. Наверняка Ассоль постаралась. Только бы глупостей не натворила.

И, как только открылась дверь удерживавшей его клетки, пошел к выходу, даже не попрощавшись.

Дочь там осталась одна, а на дворе уже густая ночь. Отцовское сердце грызла тревога. Он шел быстро, отталкивая от себя ярд за ярдом. Вскоре он уже стоял напротив маяка. В окошке на первом этаже горел свет. И было в его мерцании что-то беспокойное и страшное…

Глава 4
Серая

«P. S. Мне страшно. Очень страшно, впервые в жизни. Никогда ничего не боялась. А тут меня просто трясет. Тот человек, он увидел меня, заметил. Он плохой, недобрый. Я каждому даю шанс, но ему не готова. Нет-нет. Он – само зло!

Шаги?.. Кто-то пришел? Злодей или заблудший путник, ищущий тепла?»

Ассоль Лонгрен,

Запись № 235, тот же день

Журнал смотрителя маяка Каперны

Запах…

Грэй даже прикрыл глаза, чтобы погрузиться в него полностью, раствориться, слиться с ним. Таким сладостным, желанным, дурманящим.

Его заметно повело, как никогда не бывало даже от самого крепкого алкоголя. А тут – ударило в голову, та пошла кругом, и доблестному капитану пришлось даже схватиться за дверной косяк…

Пахло чайной розой, свежими яблоками и медом. Запах чистоты, домашнего уюта, тихих семейных радостей.

Три нежно-розовые розы стояли в обыкновенной банке. Но и в ней они выглядели более чем изысканно.

Грэй подошел к столу, снял перчатку и тронул атласные бутоны кончиками пальцев. Несколько лепестков упало на старенькую скатерть, добавляя общей картине миловидности и незатейливой красоты.

Рядом лежали румяные яблоки в вазочке и покоилась плошка с медовыми сотами. Словно угощение для случайного путника, который забредет на свет маяка.

Кстати, он, свет, теплый и мягкий, лился сверху, ласкал и обнимал. В железной печурке потрескивали дрова, а плед, брошенный в старенькое, с порванной обшивкой кресло, будто приглашал присесть, укутаться и забыть о тяготах и невзгодах, отдаться тишине, мечтательной полудреме и дурманящим запахам.

На какой-то миг сердце Грэя тронула черная лапа зависти. В роскоши замка, в котором прошло его детство, в холоде и чопорности университетских коридоров, и уж тем более потом, в бесконечных странствиях по морям и океанам, ему всегда не хватало одного – обычного человеческого тепла, ласковых ладошек на плечах и места, где ждут, где не гасят свет и выставляют на стол нехитрые угощения. Где всегда искренне улыбаются и по-настоящему рады возвращению и каждой минуте, проведенной вместе. Он мог выложить все те несметные богатства, которые успел скопить за свою жизнь, но даже их не хватило бы, чтобы купить подобную малость. Здесь, в крохотной комнатке, обставленной видавшей виды мебелью, с линялыми занавесками и потертой скатертью, Грэй вдруг остро ощутил, как сильно замерз, выстыл изнутри, словно брошенный дом. Сердце, заключенное в айсберги вечного одиночества, давно покрылось толстой коркой льда. Но там, под коркой, кипела и зрела настоянная, глубоководная и страшная в своей разрушительности злоба. На весь мир, лишивший его того, что доступно даже нищему смотрителю маяка. Мериться этой злостью он мог только с бушующим морем. Они оба умели злиться, разрушая привычное и ценное для кого-то, чтобы, успокаиваясь, отступая, возвращаясь в берега, утаскивать в свою темную пучину осколки чужого счастья, в тщетной попытке хоть ненадолго согреваться в тех искорках, что еще теплились в них.

Буря зрела на море и в душе Грэя. И он точно знал, на кого готов обрушить девятый вал своих обиды, злости и зависти. На девушку, застывшую сейчас на ступеньках лестницы.

Старейшина сказал, что дочь смотрителя маяка – дурнушка, но та, что явилась сейчас взору капитана Грэя, была прекрасна, как мечта. Невысокая, тоненькая, словно тростинка, в ореоле светло-русых волос, в которых путались серебро лунного света и медь отблесков свечного пламени. В огромных переливчатых, как морская вода в погожий день, глазах сейчас плескались неудовольствие и вопрос. Девушка была одета в простенькое светлое ситцевое платье чуть ниже колен, а узкие покатые плечи обнимала цветастая залатанная шаль. Бледная кожа девушки казалась такой нежной, что даже лепестки роз выглядели рядом с ней шершавыми и грубыми.

Сладостное видение, золотая греза, прекрасная нереида.

С первой секунды, как взгляд коснулся пленительных очертаний тонкой девичьей фигуры, Грэй почувствовал, что его заледеневшее сердце заколотилось, ладони вспотели, а голову наполнил гул, как при приближении шторма. Он уже давным-давно разучился мечтать. Как там сказал старейшина: мечты опасны! О да, кому, как не Грэю, было это знать. Губительны, разрушительны и очень болезненны. Поэтому Грэй не мечтал и не запоминал имена женщин, которые согревали иногда его постель. Кому нужно знать, как зовут портовых шлюх или лицемерных аристократок, выставляющих напоказ свое благочестие, но при этом норовящих прыгнуть в койку каждого более-менее симпатичного капитана?

Но одно имя он запомнил – его принес ветер, потом подхватили чайки, а им вторили волны, что ластились к борту галиота «Секрет».

Ассоль…

Нежное, звонкое, волшебное.

Оно могло принадлежать только самому необыкновенному созданию.

То имя вернуло глупую привычку мечтать, грезить, ждать несбыточного и – что совсем уж никуда не годилось – верить в чудо.

«Ассоль», – произнесла и старушка, купившая своей нарядной внучке большую книгу сказок, на обложке которой, Грэй отлично запомнил, красовался корабль с алыми парусами и силуэт девушки, вглядывающейся в морскую гладь. Так звали героиню одной из тех сказок.

Грэй тогда еще подумал, что эта Ассоль, наверное, одна из глупых сказочных принцесс, которые так нравятся девчушкам в шелковых платьях. Но… не вязалось имя с образом принцессы. А уж он-то их перевидал. Нет, принцессам подходили пафосные, вычурные имена. Имя Ассоль же шло скромной домашней девочке, верящей в чудеса и умеющей создавать чудо одним своим появлением, звуками чарующего голоса, теплом своего большого и нежного сердца. Он купил ту книгу и прочел ту сказку. Прочел и тотчас же возненавидел. За то, что там все заканчивалось хорошо. За то, что тамошний капитан Грэй увозил в закат свою Ассоль на белом корабле под алыми парусами, за то, что та Ассоль дождалась и сразу узнала. За то, что он сам, холодный, расчетливый, рациональный, начал мечтать о невозможном: любви, взаимопонимании, семье…

Но те мечты лишь сильнее травили, мучили, злили…

Так что прав старейшина, стократ прав.

Поток его размышлений и прервала своим появлением та девушка. Она спустилась вниз, поставила свечу на стол, поворошила дрова в печке и спросила – голос у нее, кстати, был именно такой, как он себе и представлял, – чарующий и мягкий:

– Кто вы и что здесь делаете?

Она стояла совсем рядом, благоухала розами и медом, дразнила шелком волос, зябко куталась в старенькую шаль.

Такая нереальная… такая живая… такая нужная ему…

– А кого вы желали увидеть? – спросил Грэй. – Ведь для кого-то вы приготовили этот легкий ужин?

Он указал на стол.

Девушка почему-то смутилась, будто тот, кого она ждала, был достоин куда более роскошных яств, но у нее других не было. И она очень переживала по этому поводу.

Она накрыла маленькой ладошкой яблоко, перекатила его с места на место и оставила в покое.

– Да, – тихо ответила она и снова закуталась в шаль, – несколько часов назад в Бухту Острого мыса вошел корабль. И я… мне подумалось, что, может, кому-то из матросов захочется перекусить или погреться… Вот… и оставила…

Грэй шагнул к ней, девушка попятилась, вжалась в стену, бросила на него снизу вверх испуганный взгляд.

Грэй уперся рукой в стену на уровне виска девушки, на котором завивалась в колечко тонкая золотистая прядка, снова втянул дурманящий аромат, окружавший юную смотрительницу маяка, и произнес, даже не пытаясь убрать из голоса ехидные нотки:

– Очень неосмотрительно с вашей стороны, моя нереида. – Он приподнял за подбородок ее личико, позволил себе утонуть в огромных глазах, провел по нежной щеке согнутым пальцем. – Вы ведь не знаете, что это были за люди. Они явились ночью, как воры или разбойники…

– Откуда мне знать, что вы не вор и не разбойник? – Она вынырнула из-под его руки и сейчас смотрела строго и недовольно. – Вы являетесь непрошеным ниоткуда, трогаете меня, зовете «моей»… А я не ваша.

– О да, это существенное упущение с моей стороны, но поправимое. – Грэй очертил рукой контуры ее соблазнительного тонкого молодого тела. Почти касаясь, но все же оставляя воздух под ладонью. – Вот именно об этом я и говорю, – продолжил он, – неосмотрительно. И бестактно к тому же. Сначала вы зажигаете свет, разводите огонь, оставляете еду на столе, а потом возмущаетесь, что на вашу наживку клюнула не та рыба…

– Ах, вот как?! – Щеки девушки вспыхнули, глаза потемнели, как небо перед грозой. – Значит, вы считаете это наживкой, приманкой?!

– А разве нет? – Он по-хозяйски обнял изящный стройный стан. Девушка снова вывернулась и ударила по дерзкой руке. Грэй лишь усмехнулся: с таким же успехом она могла бы колотить камень. – Знаете, – продолжил он, с удовольствием наблюдая, как девушка то краснеет, то бледнеет от его слов, – я всего несколько часов в Каперне, но и мне уже известно, что вы опытная рыбачка. Запрудили всю здешнюю акваторию своими сетями, все ловите принцев на сказочных кораблях… Ловись-ловись, принц, большой да маленький, хотя мне и самый завалящий сойдет, лишь бы красное любил… – Он постарался спародировать нежный голосок девушки, у него неплохо получилось. Но яд, которым сочились его слова, возымел действие – в глазах смотрительницы маяка задрожали слезы.

– Да кто вы такой, – в сердцах сказала она, сжимая маленькие кулаки, – чтобы являться в мой дом, хватать меня, говорить мне все эти гадкие вещи?!

Ее буквально трясло от гнева, и Грэй наслаждался полученным эффектом – то была его маленькая месть за несбыточные и горькие мечты, которые поселила в нем эта девушка одним звуком своего удивительного имени. Да, отыгрываться на ней малодушно, но Грэю сейчас было не до высоких душевных порывов, потому что в голове был туман, сердце колотилось, а глаза застила черная тина злости. Любому матросу, забреди он на маяк, тут были бы рады. Предлагали бы чай на травах с медом и яблоками, усаживали бы к огню, хлопотали вокруг и кутали в плед. Но появился он – и что же? Радушная хозяйка на глазах превращается в злобную фурию. И ей, такой великодушной, уже все равно, что он, возможно, голоден, замерз и устал.

Поэтому, собрав всю свою язвительность, Грэй произнес, картинно раскланявшись:

– Ах да, я забыл представиться. Артур Грэй, капитан галиота «Секрет», того самого, что пришвартовался в Бухте Острого мыса…

– Нет! – почти испуганно прошептала девушка, шарахаясь от него, как от чумного. – Вы не можете быть Грэем с «Секрета»! Это очередная ваша злая шутка.

Он самодовольно ухмыльнулся и полез в карман, извлекая оттуда гербовую бумагу:

– Разве я похож на шутника? – спросил, протягивая ей документ. – Но, если не верите, убедитесь сами. При условии, что вы, конечно, умеете читать.

Девушка рассерженно фыркнула, выхватила у него свиток и, поднеся его к свече, забегала глазами по строчкам. По мере чтения личико ее грустнело, в конце она и вовсе выронила дорожный паспорт Грэя, рухнула на колени и горько заплакала.

Он запаниковал, куда девались злость и бравада. Ему вовсе не хотелось, чтобы она отреагировала вот так, чтобы в мгновение ока превратилась из гордой обиженной красавицы в сломанную безвольную куклу…

Это вовсе не доставляло удовольствия. Но самое паршивое было в том, что Грэй не знал, как утешить ее.

Он никогда прежде не видел такую глубокую печаль и такую сильную боль, как те, что исказили сейчас прелестное лицо юной смотрительницы маяка.

Он опустился рядом, протянул было руку, чтобы… тронуть за плечо? Обнять? Но тут же отдернул. Он только что разрушил ее мечту, может быть, отнял сам смысл жизни, потушил огонь, которым полнилось ее сердце, что он способен предложить ей взамен?

Только неприглядную правду.

– Ну извините, – сказал он, чуть умерив язвительность, – что оказался не тем Грэем, что…

Он осекся на полуслове, потому что к горлу приставили нож:

– Мерзавец! – проговорил кто-то у него за спиной. – Как ты смеешь обижать мою девочку, мою Ассоль, мою…

Дальше Грэй действовал на рефлексах, когда натренированный годами организм срабатывает прежде, чем приходит осознание того, что именно делаешь. Разоружить пьяного старика, вывернуть ему руку, впечатать в пол оказалось делом пары секунд и нескольких несложных приемов. Лишь когда его ладони сомкнулись на шее старика, а пальцы удлинились, превращаясь в черные щупальца и поднимая того, хрипящего и дергающегося, вверх, за спиной раздался душераздирающий крик:

– Отец! Не-е-е-ет!

Грэй пришел в себя и понял, что натворил. Нападавший перестал биться, и лицо его теперь наливалось мертвенной синевой. Тогда Грэй отпустил смотрителя маяка, и тот кулем шлепнулся на пол, а сам же Грэй метнулся к двери, где прижался пылающим лбом к косяку, чтобы хоть как-то унять пожар, взметнувшийся в душе.

Ассоль со слезами и воплем бросилась к отцу, упала рядом с его телом на колени как подкошенная, а потом стала осыпать поцелуями его лицо.

– Папа! Папочка! – в отчаянии скулила девушка.

Вскочила, набрала воды, плеснула на старика, должно быть, стараясь привести в чувство. Потом приложила ухо к груди смотрителя и, наверное, уловив стук сердца, слегка успокоилась. Но продолжала плакать, по-прежнему горячо целуя отца. Иногда она бросала в Грэя злобно:

– Вы… вы чудовище… вы… вы… гад… Что вы с ним сделали?

Похоже, в ее чистой головке, забитой красивыми сказками, не было места для злых и нехороших слов. Поэтому, осекаясь, она продолжала рыдать, и каждый ее всхлип действовал на Грэя как удар хлыста.

Еще немного, и он сам растает, растечется, раскиснет, а этого никак нельзя допускать. Поэтому Грэй прекратил бодаться с косяком, резко обернулся и зло проговорил:

– Все, хватит, иначе вы затопите своими слезами всю Каперну.

Девушка всхлипнула еще раз, подняла голову и бросила на него испепеляющий взгляд, полный ненависти и презрения.

Грэй между тем продолжал с напускным цинизмом:

– Как видите, ваш горе-папаша не умер. Он поспит немного, пока я со своей миссией буду находиться здесь. Для его же блага. А то неизвестно, что и где может ляпнуть по пьяни. Если вы будете послушной и сделаете все, как я скажу, то и вовсе приведу его в чувство пораньше. А станете упрямиться, родителю придется отдыхать подольше. Ну что, какие ваши действия?

Накрыв старика пледом прямо на полу, поскольку поднять и уложить его на постель просто не могла, хрупкая Ассоль шумно перевела дыхание, поднялась и, все еще гневно глядя на Грэя, холодно проговорила:

– Уходите и не смейте здесь больше появляться.

– О, – ехидно протянул он, – я смотрю, вам уже намного лучше, раз появился приказной тон и командирские нотки. Но осмелюсь вас разочаровать уже в какой раз за сегодняшний вечер, моя нереида, распоряжаюсь здесь я, и уступать штурвал вам не собираюсь. Поэтому уйду лишь после того, как вы выслушаете мои требования и пообещаете выполнить все в точности.

– Требования? Вот как!

Он цинично хмыкнул и смерил ее взглядом:

– А вы думали, я сказочки вам пришел рассказывать. Я, знаете ли, не по этой части.

– Определенно, – в тон ему отозвалась Ассоль. – Так чего вы хотите?

– Беспрекословного подчинения и понимания важности того, что я намерен вам поручить.

Ассоль кивнула, села в кресло, зябко закуталась в шаль и холодно сказала:

– Я слушаю вас, капитан Грэй, и постараюсь не разочаровать.

– Так-то лучше. – Грэй оперся о стену, прикрыл глаза и завел руки за спину. Так было незаметно, что у него дрожат пальцы. – Вы знаете, кто такие «Серые осьминоги»?

– Служба королевского сыска.

– Верно, – отозвался он. – И кого же они ищут?

Ассоль пожала плечами.

– Точно сказать не могу, но полагаю, что не беглых преступников и контрабандистов. И даже не самых опасных пиратов. Кого-то гораздо хуже.

– Умница! – искренне похвалил Грэй. – Признаться, я был худшего мнения о ваших умственных способностях. А вы неплохо соображаете для необразованной деревенщины, нужно отдать вам должное. Да, они ищут тех, кто куда хуже всех преступников и контрабандистов, вместе взятых. Гуингаров. Слышали что-нибудь об этих тварях?

– Нет, – честно призналась Ассоль.

– О них мало кто вообще слышал. Но тем не менее они существуют. И в достаточном количестве. Хотя и одной такой дряни хватит, чтобы за неделю уничтожить селение размером с Каперну. До того, как жители вообще поймут, кто их убивает. Если вообще поймут. То есть если успеют.

– Как же вы тогда их ловите?

– По-разному, – ответил Грэй. – Все зависит от типа гуингара и его возраста.

– Так какого именно вы собираетесь поймать на сей раз и при чем тут я?

– В том-то и дело, что мы не знаем, кто он.

– Что это значит?

– Гуингары отлично мимикрируют и копируют облик людей. Достаточно им лишь коснуться проходящего мимо человека. Поэтому сейчас гуингар может быть кем угодно – вами, вашим отцом, старейшиной, библиотекарем.

– А вами он быть не может?

Грэй уловил сарказм и хмыкнул:

– Мимо, хотя попытка была неплохой. «Серых осьминогов» они не копируют.

– Почему?

Грэй неопределенно мотнул головой.

– Причина неизвестна, но ходят слухи, что брезгуют.

– Вот как, значит, даже монстры вами брезгуют.

– Да, – спокойно ответил Грэй, хотя последняя колкость задела его куда сильнее, чем он хотел показать, – мы не самые приятные ребята.

Ассоль довольно улыбнулась, и Грэй подумал, что никогда бы не предположил в ней злорадства. Но, похоже, он многого не знал о маленькой смотрительнице маяка. Да и он сделал за это время все, чтобы полностью заслужить такую реакцию.

– И все же, как вы намерены его ловить?

– Будем осматривать каждый прибывший за последние три дня корабль, опрашивать каждого постояльца в гостиницах и тавернах Каперны. И ждать. Рано или поздно он явит себя.

– И какова же моя миссия в этом действе? – серьезно и по-деловому спросила Ассоль. Грэю показалось, что она сейчас достанет блокнот и карандаш и начнет подробно конспектировать.

– Та же, что и у всех на первичном этапе, – смотреть, слушать. И образ деревенской дурочки, помешанной на сказках, лучшая для того маскировка. Никто не удивится ее любопытству и наивным расспросам. К тому же вы можете сказать, что ваш отец подцепил неизвестную хворь, а вы ищете средство, чтобы его вылечить.

Закончив тираду, он бросил взгляд на старика, который уже безмятежно спал и даже причмокивал во сне.

Грэй снова почувствовал зависть: безмятежный сон – роскошь, которая будет недоступна ему в ближайшее время. Впрочем, с той поры, как ему начала еженощно сниться Ассоль, его сон и так был далек от безмятежности. А порой ему снилось такое, из-за чего, вспоминая наутро, он краснел и прятал глаза…

– Нет, – решительно сказала Ассоль, прерывая его не слишком веселые мысли, – врать я не стану. Это не по мне. В остальном постараюсь вам помочь.

– Уж постарайтесь, – резюмировал Грэй, – раз в два дня приходите в Бухту Острого мыса с докладом. Ровно в полдень. Буду вас ждать. И в ваших же интересах не юлить, а честно рассказывать все. О ком бы ни шла речь. Понятно? И помните: чем четче вы выполняете указания, тем ближе пробуждение вашего батюшки.

Ассоль метнула на него злой взгляд, но все-таки кивнула, соглашаясь.

Грэй отлип от стены, шагнул к двери и, уже взявшись за ручку, проговорил, не оборачиваясь:

– И ваш отец… Это правда для его же блага. Не все в моей команде столь благородны и подвержены влиянию девичьих слез.

Он не слышал, что она сказал ему вслед, потому что, наконец, перешагнул через порог и окунулся в ночь.

Темная, она охотно поглотила тьму в его душе, впитав все до капли, оставив ему лишь горькое послевкусие да ранящие осколки разбитой вдребезги девичьей мечты.

Глава 5
Алая

Буря грянула сразу, как только ночной визитер покинул маяк.

За окнами завыло, захлопало, загрохотало. Ветхое строение сотрясалось, грозя сдаться натиску ветра и рухнуть со скалы, покатиться вниз, рассыпаться на кирпичи, кануть в ревущем море.

Косыми резкими полосами хлестал дождь.

Злой и чем-то недовольный ветер изо всех сил хлопал дверью, неосмотрительно (так, кажется, сказал визитер?) оставленной незапертой. Несчастная дверь с такой силой ударялась о стену, что слышно было, как от нее отлетают щепки.

Надо бы встать и закрыть.

А еще лучше запереть на засов.

Нет, забаррикадировать шкафом и никого не пускать.

Все это лихорадочно проносилось в голове Ассоль, но она продолжала сидеть, уставившись в одну точку. Шаль сползла и сбилась на поясе, а в тоненьком платье, считай, на открытом ветру, девушка быстро продрогла до костей. Тем более что очередной порыв ветра, ворвавшегося в комнату, задул огонь в печи и потушил огарок свечки.

Комната погрузилась во мрак, и только вспышки молний иногда освещали ее каким-то потусторонним, недобрым светом.

Добрый свет ушел отсюда вместе с теплом и мечтой.

Их похитил и безжалостно уничтожил темный человек, явившийся ночью. И, уйдя, оставил только холод, мрак и пустоту.

Но ей все равно…

Пусть холодно. Пусть беспросветно. Пусть пусто.

Мертвым не нужны тепло, свет, звуки, а Ассоль умерла несколько минут назад.

Очередная вспышка молнии высветила на пороге комнаты нового посетителя. Но даже это не заставило Ассоль сдвинуться с места. Никто уже не причинит ей большего вреда, чем тот, который уже был причинен.

Гость торопливо закрыл дверь на засов и крикнул:

– Эй, Ассоль, чего сидишь, как истукан? Лучше зажги какой-нибудь светильник, а то темень непроглядная.

То был старина Эгль, библиотекарь Каперны. Мокрый до нитки, со взвихренными седыми волосами вокруг уже начавшей лысеть головы и тревожным блеском в глазах.

Прежде Ассоль порадовалась бы его приходу, выбежала, бросилась на шею, стала бы выспрашивать, уложив голову на грудь, какую еще историю он припас для нее. А старик хлопал бы ее по спине, гладил по волосам и таинственно улыбался. Для нее он всегда припасал самое лучшее.

Но сейчас ей было не до его историй. Вообще ни до чего, ей было все равно.

Недовольно бурча, Эгль кое-как зажег принесенный с собой фонарь и осветил комнату.

– Смотрю, братишка Лонгрен опять так тесно общался с кружкой-подружкой, что уснул, где упал.

– Нет, – глухим голосом отозвалась Ассоль, – он встретился с монстром, и тот забрал его бодрость. Теперь отец обречен на вечный беспробудный сон…

– Поэт из тебя никудышный, – сказал Эгль, подходя, – лучше толком объясни, что произошло. А то сидишь тут в темноте, с глазами, как разбитые окна.

– Да, они разбиты. И душа улетела в ночь. Я теперь просто оболочка.

Эгль поставил фонарь на стол и присел на корточки рядом, внимательно осмотрел Ассоль, крутя ее в руках, как куклу, и горестно проговорил:

– Кажется, я опоздал и «серый осьминог» добрался до тебя?

Ассоль кивнула.

Старик обнял ее и прижал к груди.

– Прости, девочка, я должен был явиться раньше, как только услышал, что «осьминоги» в Каперне. Должен был предупредить тебя, защитить. Это я виноват.

Ассоль мотнула головой:

– Не кори себя, я сама зажгла свет для блуждающих в ночи и оставила открытой дверь.

– Ну так что же? Ты делала это всегда, потому что твое доброе сердце болело о каждом, кому приходится странствовать в темноту и непогодь. Он не имел права врываться и делать с тобой…

– Он не сделал того, о чем ты мог подумать. Да, тронул пару раз, но я быстро дала ему отпор. Но то, что он все же сделал, куда хуже. – И, не сдержавшись, она все-таки всхлипнула и проговорила, расплываясь в реве: – Он убил его!

– Лонгрена? – с ужасом пробормотал Эгль и пристальнее присмотрелся к лежащему на полу смотрителю маяка. Лонгрен как раз перевернулся на другой бок и громко захрапел, показав, что живее всех живых и покидать этот мир пока не собирается. – Так кого же? – недоуменно спросил старик.

– Грэя, – почти простонала Ассоль, уткнувшись Эглю в плечо. – Моего Грэя. И утопил алые паруса.

– «Серый осьминог» убил Грэя? Он сам тебе об этом сказал? – В голосе старого библиотекаря прозвучала надежда.

– Нет, он и оказался Артуром Грэем. И даже корабль у него называется «Секрет». Я видела документы.

Эгль отстранился, ласково провел дрожащей старческой рукой по волосам девушки и тепло проговорил:

– Ты просто оказалась один на один с чудовищем, и это потрясло и напугало тебя. Иначе и быть не могло. Но все же вспомни, я много раз тебе говорил: алые паруса и Грэй – не выдумки, не сказки, не пустяк. Это пророчество, и свершиться оно должно именно тем образом, как сказано, и никак иначе.

Ассоль грустно взглянула на Эгля, вздохнула и сказала:

– Должно быть, твое пророчество ошиблось, или судьба решила разыграть свою карту. И дала мне знак, что пора избавляться от детских мечтаний, ведь они обычно так далеки от реальности.

– Ах, дитя, – вздохнул Эгль, – жизнь всегда была сурова и несправедлива к тебе. Кроха, так рано потерявшая мать, с отцом-пьяницей… Мне так хотелось подарить тебе детство, настоящее детство. В детстве сказки становятся реальными благодаря вере. Только огромная детская мечта способна превращать корабли в яхты под алыми парусами. Я хотел, чтобы у тебя была такая же. Чтобы ты была счастлива.

Ассоль горячо и благодарно сжала руки Эгля:

– Ты и подарил. И я была очень-очень счастлива. Но детство кончилось, и волшебные корабли бросили якоря в своих небесных портах. Больше они не явятся мне.

Старик провел ладонью по щеке девушки и по-отечески поцеловал в лоб.

– Нет, дитя мое, они непременно придут. И корабль с алыми парусами – тоже. Не важно, как зовут его капитана, Грэй или как-то еще, но он появится. Верь мне и ни в коем случае не переставай ждать. Солнце погаснет над Каперной в тот день, когда Ассоль Лонгрен перестанет выходить на берег и вглядываться в горизонт из-под руки.

И Ассоль снова тепло обняла Эгля, чувствуя, как в душу возвращается свет, а в окружающий мир – краски. Ведь все не столь уж и дурно: отец просто спит (что ж, ему пора было хорошо отдохнуть), Эгль с ней, и пусть даже страшный и гадкий «серый осьминог» будет ждать ее с докладом, она не испугается. Ее сказка вернулась к ней, и так просто она ее больше не отдаст.

Ассоль улыбнулась, встала, завязала шаль крест-накрест и бодро поговорила:

– Эгль, помоги мне уложить Лонгрена, негоже в его возрасте отдыхать на полу.

– Что верно, то верно. Бери его за ноги, а я за подмышки подхвачу.

Вдвоем, пыхтя и фыркая, они кое-как перетащили Лонгрена на старенький диван у окна. Ассоль подоткнула отцу одеяло, поцеловала в седой висок и повернулась к Эглю:

– Помнишь, Лонгрен как-то рассказывал, что довелось ему за его богатую жизнь быть и китобоем?

– Как же не помнить?! Он так упорно и долго повторял ту историю.

– Кажется, он говорил, что с той поры у него остался гарпун? Для особенно крупных рыб?

– Да, вроде упоминал о чем-то таком. Но зачем тебе, малышка? Неужто решила стать рыбачкой?

– Нет, – таинственно ответила Ассоль, – просто решила, если он подходит для большой рыбы, значит, сгодится и против гигантских головоногих моллюсков.

Эгль, услышав такой ответ, даже уронил руки.

– И все-таки я прозевал. Измарал он тебя своей тиной, отравил тьмою.

Старик взял девушку за руку и усадил в кресло.

– Прежде чем мы отправимся искать твой гарпун, внимательно выслушай меня и запомни, что скажу. «Серые осьминоги» очень охочи до юных дев. Говорят, чем нежнее и моложе будет особа, тем слаще для них.

Ассоль поежилась, покосилась на окно, из которого вовсю сквозило, подумала, что надо бы заткнуть дыру, а то быстро выстудит комнату, но вновь не сдвинулась с места. Словно любое упоминание о недавнем госте действовало на нее парализующе.

– Слаще? Они их что, едят?

Эгль пожал плечами.

– Неведомо, но после встреч с этими тварями от девушки только и остается, что оболочка да стеклянный разбитый взгляд. Как у тебя недавно.

Ассоль вздрогнула и, зажмурившись, потрясла головой, потому что память нарисовала картину, когда изящные пальцы незваного гостя превращались в мерзкие черные отростки, вились, змеились. При мысли о том, что этими руками он касался ее, девушку передернуло. Трудно представить что-то более отвратительное.

Эгль похлопал ее по спине и сказал:

– По какой бы причине он ни пощадил тебя сегодня, извлеки из этого урок и постарайся больше с ним не встречаться. Не испытывай в следующий раз судьбу.

Ассоль судорожно сглотнула, сжала подол юбки, скатывая край в рулончик, и выдала:

– Боюсь, мне придется тебя ослушаться. Он заставил меня помогать ему в обмен на пробуждение отца. Если я откажусь, мой бедный Лонгрен так и останется спать на всю жизнь!

– Каков мерзавец! – взорвался Эгль. – Очень в стиле таких, как он, коварных и бездушных чудовищ, мрачных подводных гадов!

В своем возмущении Эгль был искренен и немного нелеп, но Ассоль и не подумала бы над ним смеяться. Ведь только боязнь за друга и милую воспитанницу могла заставить этого добрейшего человека потрясать в воздухе тощими кулаками, угрожая неизвестному и незримому врагу.

Ассоль вздохнула:

– Так что, Эгль, не обессудь. Мне придется пойти.

– Одну не отпущу, не проси. – Он сложил руки на груди и вскинул голову, демонстрируя решимость и непреклонность.

– Но «осьминог», – называть того человека Грэем, столь дорогим и так долго лелеемым именем, она не собиралась, – велел мне приходить одной.

– А ты и придешь одна. Я спрячусь неподалеку, за камнем, возьму с собой ружье – помнишь, я показывал? Настоящее! И буду держать тварь на мушке. Чтобы он даже волоска на твоей голове не тронул.

Ассоль бросилась наставнику на шею:

– Ах, мой чудесный храбрый Эгль! Как мне благодарить тебя за доброту и заботу?

– Просто выберись из этой передряги живой и дождись своего принца, уважь старика. А больше мне ничего и не надо. Только бы увидеть, как ты на алом паруснике уплываешь в закат.

– Я обязательно выполню твою просьбу, – искренне сказала она, прижав сжатую в кулачок ладонь к своему сердцу, полнившемуся любовью и благодарностью.

– Славная и добрая моя девочка, – расплылся в улыбке старик и заморгал, силясь избавиться от счастливых слез умиления.

– Это ты лучший, мой драгоценный Эгль. – Она обняла его за пояс и склонила голову на плечо. Так, в кольце его рук, Ассоль пригревалась, как в детстве, разнеживалась и успокаивалась.

Спокойствие постепенно возвращалось к ней, и утихомиривалась за окном буря. Молнии сверкали все реже, ветер завывал куда более миролюбиво, дождь утратил ярость.

– Ступай спать, дитя. А я тут побуду, покараулю Лонгрена, подкину дровишек в печь, – сказал Эгль, ласково отстраняя ее.

– А как же гарпун? Мы же хотели его искать? – чуть недовольно попеняла ему Ассоль.

– Утром и найдем. – Эгль завел ей непослушную прядку за розовое ушко. – Не убежит. А ты отдохни, соберись с силами. Завтра и решим, как будем действовать дальше. Так что гони дурные мысли и вспоминай истории, что читала у меня в библиотеке, это помогает.

Ассоль послушно подставила лоб для благословения и поспешила наверх, где почти под самой башней приютилась ее комнатка – совсем крохотная, но полная уюта и милых сердцу вещиц.

Возле комнаты, в небольшой чердачной нише, стоял таз с кипяченой водой, и та не успела совсем остыть.

Ассоль поспешно разделась и, щедро напенив розовым мылом мочалку, стала с силой тереть себя. Чтобы смыть даже малейшую память о пакостных и тошнотворных прикосновениях «осьминога».

Переодевшись в байковую сорочку и нырнув под одеяло, она свернулась клубочком, притянув колени едва ли не к подбородку. Так ей было спокойнее. Но, стоило только прикрыть глаза, как события этой ночи накатывали вновь.

Она помнила, как удивилась, увидев незнакомца, трогавшего розы у нее на столе, будто они были какой-то диковинкой. В неровных отсветах свечи ночной гость показался ей нереальным, ангелом, зачем-то одевшимся в черное, – такой тонкой и изысканной была его красота. Ассоль никогда прежде не видела настолько привлекательных людей. Впрочем, она нигде и не была дальше Лисса. Но и там, в большом шумном городе, ей не встречались подобные красавцы.

Высокий, стройный, широкоплечий, с золотистыми волосами и бронзовым загаром, – словом, ночной визитер был невероятно хорош собой.

Но стоило ему вскинуть взгляд, и будто острые зеленые стрелы впились в ее сердце. Мгновенно, точно туман под порывом ветра, слетело и растаяло очарование его внешностью. Этот человек пугал и был окружен аурой опасности. А когда заговорил, сыпля колкостями и злыми насмешками, и вовсе сделался гадок, несмотря на низкий бархатный голос, звуки которого очень понравились ей сначала. Когда он язвил, ей казалось, что по красивому лицу идут трещины, и оно вот-вот рассыплется, и Ассоль увидит саму бездну.

А потом… он назвался Грэем, и теперь уже ее мечты разлетелись осколками. О нет! Она столько грезила Грэем, что знала до мельчайшей черточки, как он будет выглядеть. Пусть он не будет так красив, зато в глазах будет светиться добрый ум. Пусть он не будет так богато одет, но и в простой одежде покажется лучшим на земле. А как будет смеяться ее Грэй! Все вокруг станут заражаться его смехом – искренним, открытым, радостным. Разве можно представить, что этот Грэй, стоявший перед ней, так смеется? О нет. Лишь циничная ехидная усмешка может кривить эти красивые губы.

А как нагло и бесцеремонно он хватал ее! Как собственнически звал «моей нереидой»! Разве мог так себя вести ее Грэй? Милый, заботливый, такой хороший?

Она сомневалась и не верила, сопротивлялась правде, а та, как всегда, оказалась беспощадной и упрямо совала под нос факты: дорожный паспорт! Разве тут поспоришь?

А потом… Сцену, где «осьминог» нападает на отца, она постаралась поскорее выкинуть из головы. Чересчур уж болезненной она была.

Всхлипнув еще раз, она решительно сжала кулачки и поклялась, что завтра же найдет гарпун, научится с ним управляться и больше никогда и никому не позволит ни обижать дорогих ей людей, ни разбивать ее мечты. Решимость придала уверенности и успокоила.

И тогда пришел сон.

Глава 6
Бронзовая и с запахом зелий

Каждому, даже самому захудалому, селению в Ангелонии полагался маг-хранитель. Чтобы беречь местных жителей от различных невзгод и держать защитный барьер от темных сил. А еще – чтобы создавать охранные амулеты и талисманы, готовить исцеляющие зелья. Словом, заботиться о жизни и здоровье вверенных ему людей. Миссия, которая далеко не всякому магу-хранителю по плечу.

Маг-хранитель держался особняком, но, если между духовным и светским лидером города или села возникал спор, он выступал в роли судьи. Но при этом никого не имели права, например, обвинить в темном колдовстве, если маг-хранитель не провел Обряд Истинной Сути, который и помогал выявить ведьму или чародея. Сами маги могли использовать любую магию, как белую, так и черную, если речь шла о защите народа. Лишь одно магическое учение оставалось для них под запретом – некромантия.

Именно поэтому маг-хранитель Каперны, толстяк и добряк Иоганн Циммер, чесал сейчас коротко стриженный затылок, разглядывая подарочек, который положили ему «в нагрузку» барыги с Теневого рынка.

Голем!

Ну спасибо, удружили! Зла не хватало!

Что ему теперь прикажете делать? Ведь подозрение в любом случае падет на него – даже если он решит избавиться от подарочка, просто выбросив тот на помойку. «А, – скажут досужие, – маг-хранитель промышляет некромантией, а потом заметает следы».

Циммер разглядывал это дикое творение, созданное чьей-то злой волей из мертвой плоти, бронзовых деталей, соединительных трубок и манометров.

– И вот что мне с тобой делать? – произнес с досадой. – Ни сжечь ведь теперь, ни утопить.

Открывая сундук с презентом, Циммер поранился и капнул кровью аккурат в рот голему и тем самым совершил привязку. Теперь голема не могла взять никакая смерть до тех пор, пока сам Иоганн Циммер не встретится с костлявой. А в ближайшие лет пятьдесят подобных свиданий не планировалось.

– Что я Клэр скажу? – Он схватился за волосы. – Да моя Пышечка меня со свету сживет. Вместе с этим… – Существо лежало в деревянном ящике, как в гробу, сложив механические руки на бронзовом животе, и, не мигая, таращилось на Циммера.

– Хо… – наконец, с огромным трудом выдал голем и добавил: – …ин…

– А «зя» куда дел, горе ты мое? – покачал головой Циммер. – Вылезай уже, будем тебя осматривать.

Голем сел, держа спину строго под прямым углом, потом неуклюже перевалился через край ящика и встал перед Циммером. Его мертвые, лишенные век глаза смотрели только прямо.

Даже здесь, в уютной, по меркам Циммера, лаборатории, среди перегонных кубов, колб, реторт и различных, не всегда легальных ингредиентов для зелий, голем смотрелся чужеродно. Но еще более дико – маг-хранитель осознавал это четко – он будет выглядеть в качестве слуги…

– У тебя есть имя? – спросил Циммер. Он знал, что големам, бывает, оставляют имена тех несчастных, чьи трупы использовали для их создания. Но не в этом случае. Его подарок, поднатужившись, поворочав мертвым языком, все-таки смог ответить:

– Не… хо… ин…

– Да уж, с тобой общаться – по-иностранному заговоришь. Будешь ты у меня… – Он задумался, выбирая подходящее: – О, придумал! Нихонечка! Ну как, нравится?

Голем снова задергался весь, пытаясь сказать, но смог только:

– Дли…

– А, длинно тебе, да?

– Д-д-д…

Циммер замахал руками:

– Не волнуйся, я понял. Будешь Нине.

– Д-д-д…

– Хорошо-хорошо. – Как же ему жаль было бедняжку, у сердобольного мага даже кололо сердце: понятно, почему некромантия запрещена. Разве можно так над мертвецом издеваться? – Будешь Не.

– Х-х-хо…

– Договорились, значит, – улыбнулся Циммер и зачем-то потрепал голема по плечу, на пальцах осталось что-то мутное и тягучее – то ли трупная жидкость, то ли смазка… К горлу подступила тошнота, он спешно протер руки спиртом, а потом кинулся к полке, открыл нашатырь и вдохнул, чтобы хоть немного прийти в себя. –  Так, понятно, – проговорил, немного переведя дух, – лучше не трогать… Надо понять, как ты работаешь. Инструкция к тебе есть?

Голем дернул рукой в сторону ящика. Там действительно нашелся свиток, правда, залитый все тем же вязким и непонятным.

Циммер поднял бумагу с помощью магии и, прежде чем взять в руки, основательно очистил заклинанием.

– Так, что мы имеем… Режим «Дворецкий» – ага, комбинация заклинаний довольно простая… Режим… режим… О, «Телохранитель»! Ты и это умеешь?

Не снова попытался ответить, Циммер стукнул себя по лбу:

– И когда только перестану задавать тебе вопросы? Дурень я, дурень!

– Иоганн, цыпленочек мой. – Нежный, сладкий голос жены отвлек от чтения инструкции. – Я вхожу!

У мага задрожали руки, свиток выпал, а он в суете еще и наступил на него.

– Черт! – Он посмотрел на Не, хотел было подтолкнуть его к ящику, но не решился трогать вновь. – Давай, живо залезай! Она не должна тебя видеть! Еще не готова!

К счастью, голем подчинялся беспрекословно, и вскоре, захлопнув крышку ящика, Циммер отозвался:

– Пышечка, солнышко, не входи! – прокричал в ответ. – У меня тут эксперимент. И вонища такая! Фу-у-у-у…

– Тогда иди сюда, цыпленочек, жду! – певуче откликнулась Клэр.

И Циммер, не снимая фартука, в котором обычно орудовал в лаборатории, показался в двери.

– Пышечка, – любовно проворковал он, глядя на жену, – что-то стряслось?

Нежное прозвище и впрямь подходило молодой женщине, стоявшей сейчас у двери его обители зелий… Невысокая, пухленькая, с белой кожей и ярким румянцем, она напоминала вкусную сдобную булочку…

– Мне надо отбыть, – сказала Клэр с легкой грустью, ведь они только недавно поженились и им было тяжело расставаться друг с другом даже на пару часов. – Матушка прислала записку, что приболела. Мне нужно побыть подле нее. Ты тоже не затягивай с визитом. Знаешь же, как маман переживает, если ты остаешься один: а что он там ест? а чисто ли одет? эти слуги такие нерадивые, они, наверное, плохо смотрят за ним!

Циммер невольно улыбнулся, живо нарисовав в воображении тещу, которая и впрямь заботилась о нем, как о родном сыне.

– Непременно, дорогая, только закончу эксперимент, приму ванну и сразу… А, подожди… – Он юркнул назад, открыл один из шкафов, выгреб оттуда несколько разноцветных флакончиков и передал жене, описывая каждый: – Это – тонизирующее, это – укрепляющее, это – противовоспалительное… Если будет нужно что-то еще – немедленно присылай, поняла?

Клэр кивнула, уложила лекарства в корзинку, в которой уже находились гостинцы для больной, и, привстав на цыпочки, чмокнула мужа в щеку и, хихикнув, убежала…

Циммер вернулся в лабораторию, но не спешил вновь открывать сундук, в котором покоился голем. Нет, он направился к стеллажам, уставленным книгами – древние и темные тексты, казалось, нашептывали тайны на давно уже мертвых и неведомых наречиях…

– Големы, големы… – Циммер бегал глазами по корешкам, вытягивал некоторые книги и внимательно вчитывался в названия. – Так, вот это, это и еще это…

Он нагрузился толстенными томами и водрузил их на стол между досок, на которых резал травы, и ступок для растирания порошков…

Циммер принялся листать старинные фолианты. Узнать удалось очень немногое. Буквально сто лет назад големы были громадинами из песка, камней, глины, а то и просто грязи. Безмозглыми и безмолвными. Лишь оружие, грозное и почти несокрушимое. Но потом явился некто Сейгул и принес на Теневой рынок совершенно другого голема – в основе его был труп, вернее, только голова и туловище, а вот конечности и низ тела оказались не просто бронзовыми, но еще и механическими. Новый тип големов получился куда компактнее – голем Циммера и до четырех футов не дотягивал[2], – а главное, разумнее прежних. Но в этом и крылся подвох: некоторые из искусственных тварей сходили с ума и могли причинить вред своему хозяину и его близким. Страшно, неприятно и неразумно тащить в дом подобное создание. К такому выводу пришел Циммер, оторвавшись от чтения.

От голема определенно нужно избавляться, и как можно скорее! Но сначала надо заскочить на Теневой рынок, выискать того умника, решившего всучить ему подарочек, и вытряхнуть из него, кто и зачем вынудил шустряка это сделать. В том, что идея не принадлежала тому барыге, у которого он обычно закупался редкими и запрещенными ингредиентами, Циммер не сомневался. У Питера Бринкса ум для такого слишком короток. И жаден старина Бринкс сверх меры, чтобы дарить такую дорогую вещь…

Вещь?

Циммер одернул себя: может ли голем, созданный на основе мертвой плоти, быть вещью? С одной стороны, да, ведь душа уже покинула тело, а с другой?.. Вот эта самая другая сторона и смущала больше всего.

Так… хватит рассусоливать тут! Пора собираться и утаскивать голема куда подальше из дома, пока Клэр действительно его не обнаружила и…

Что будет тогда – думать не хотелось.

Пыхтя и кряхтя, без магии, ибо по ней могли отследить владельца, он-таки уложил довольно тяжелый короб на тачку. Теперь нужно дождаться, когда стемнеет, и увезти голема как можно дальше от дома. Может, все-таки решиться и сбросить в море?

Запечатать заклинанием Тяжести – и концы в воду.

Но почему-то передергивало от самой мысли о таком поступке. Виделось, как создание, не могущее умереть, бьется там, под толщей воды, в своем ящике-гробу. Нет-нет. Это же повторное убийство. Хуже только закапывание живьем! Гадость какая!

Как вообще Сейгул додумался до такого?! И кто он такой? Информации о нем почти не было. Известно лишь, что внезапно появился на Теневом рынке человек в черном плаще с капюшоном. Его лицо скрывала маска. Голос звучал глухо (и наверняка, подумалось теперь Циммеру, был изменен магией). Он просто продал первого мертво-механического голема и исчез. Ушел в небытие, из которого и явился. А все, кто пытался разузнать о Сейгуле хоть что-то, умирали в муках. Понятное дело, что охота разыскивать его быстро отпала… Собственно, такие големы и не получили большого распространения, поскольку делал их только один человек, и то нечасто.

Он, Циммер, видимо, удостоился особой чести. Знать бы только, за какие заслуги? Подобное внимание от незнакомца, чья личность окутана довольно мрачными легендами, пугало.

– Жили как-то без големов, – проговорил он, направляясь к тачке с ящиком, – и еще проживем.

Циммер дождался, когда ночь вступит в свои права, и чуть не прозевал нужный час, засидевшись почти до зари, – ничего, перед тещей потом извинится, – и уже собирался поставить Пространственный коридор, чтобы утащить в него подарочек, как снизу раздался шум и голос, который сейчас Циммеру хотелось слышать меньше всего, затребовал его наверх…

Оставалось только чертыхнуться, снять фартук и идти усмирять незваного гостя.

Глава 7
Серая

«P. P..S. Он разбил меня… Вдребезги… Раньше я думала, что это просто образное выражение… Человек же не ваза и не стакан, чтобы его разбить. А теперь пониманию – мы куда более хрупкие, и бьемся легко-легко. Особенно наши мечты – самые желанные, самые сокровенные. Вот и моя потерпела кораблекрушение… Только спасательную шлюпку никто не выслал за мной. И я тону в отчаянии и одиночестве…»

Ассоль Лонгрен,

Запись № 235, тот же день, ниже

Журнал смотрителя маяка Каперны

К Журнал смотрителя дому Иоганна Циммера, мага-покровителя Каперны и своего закадычного приятеля, Грэй подошел в тот светлый миг, когда заря уже лизала горизонт пунцовым языком. Невыспавшийся, промерзший и страшно злой. Прежде всего на себя – за то, что сделал и наговорил Ассоль, заставив ее сразу же воздвигнуть непробиваемую стену ненависти и отчуждения. Он, честно говоря, не представлял, как будет выкручиваться теперь, поскольку совершенно не имел опыта общения с маленькими нежными нереидами.

Хотя чего лукавить – весь его опыт с женским полом совсем не годился для Ассоль. Хамство, собственнические замашки и ехидство – не лучшие способы завоевать расположение светлой и чистой девушки.

В общем, всю дорогу к Циммеру Грэй грыз себя, притом так увлекся самоедством, что даже не обратил внимания на то, как расстаралась буря, желая выдуть ветром и вымыть дождем все его горестные мысли и сожаления. Но Грэй умел прятать сокровенное – а все, что касалось Ассоль, тут же становилось таким – на самом дне своей души, надежно запечатывая в сундуки памяти. Никакому шторму туда было не добраться. То была его личная территория, куда можно уползать и предаваться меланхолии.

Буря ушла, недовольная им. А солнце выбиралось на пост с ленцой.

Но все же день занимался, а с ним приходили и новые заботы. Поэтому все темные мысли следовало оставить ночи, очистить голову и обратиться к проблемам более насущным. Например, где разместить штаб, чтобы не слишком привлекать внимание? Насколько он знал Циммера, тот любил шумные компании. А значит, никого не увидит появление множества людей в его доме. Так что участь мага на ближайшую неделю, а может, и пару недель была бесцеремонно предрешена главой «Серых осьминогов». Приговор обжалованию не подлежал.

Грэй заколотил в дверь и заорал:

– Эй, Циммер, твое ж магичество, так-то ты встречаешь старых друзей?!

На балконе, приглаживая волосы и спешно поправляя одежду, появился довольно тучный мужчина с красным круглым лицом. Выбрав в балконном садике крупный горшок с геранью, он запустил свой растительный снаряд прямо в голову непрошеного гостя. Вернее, целился в голову, но Грэй ловко увернулся и отпрыгнул, когда град осколков отрикошетил от мостовой. Потом собрал заклинанием горшок, вернул в него растение и отправил обратно. И оказался куда более метким.

– Совсем осатанел! – возмущенно прокричал в ответ Циммер, ловя герань и заваливаясь вместе с нею на спину. – В людей цветами кидаешься?

– Я думал, ты уронил, – отозвался Грэй, расплываясь в улыбке. В зеленых омутах его глаз вовсю резвились бесенята. – Вернул имущество хозяину. И ты, цветовод, долго будешь держать гостя на пороге? Открывай уже!

Бурча и посылая на голову Грэя все кары небесные, Циммер исчез с балкона, но вскоре появился в дверях. Оглянулся по сторонам, цапнул Грэя и втянул его внутрь.

Тут друзья крепко обнялись.

– Умеешь ты эффектно появиться, чертяка, – уже без всякой злобы ворчал Циммер, увлекая старого приятеля в гостиную.

– Чтобы запоминали и не расслаблялись, – отвечал Грэй, осматриваясь. С момента их последней встречи, состоявшейся далеко от здешних краев, прошло пять лет, и за прошедшие годы Циммер не только раздобрел в поясе, но и оброс вещами и безделушками, многие из которых аристократу Грэю казались вопиющей безвкусицей – все эти пухлые ангелочки, позолота и прочая мишура.

Грэй поморщился от обилия малинового, розового и золотого и счел, что устремить глаза в пол будет куда более благоразумным. По крайней мере, там паркет как паркет.

– Ты чего решил перебраться из славного Лисса в такую дыру, как Каперна, и зачем натащил в дом весь этот мещанский хлам?

Циммер печально вздохнул, подошел к шкафчику, достал бутылку виски, разлил по бокалам и, протянув один Грэю, сказал:

– Это все прихоти Клэр. Я лишь безвольный раб ее желаний.

– А Клэр… – Грэй повел бокалом в воздухе, обозначая вопрос.

– Моя жена. Мы женаты всего пару месяцев, а она уже из меня веревки вьет. – Он закатил глаза, показывая тем самым, как тяжко ему живется. Хотя сытое и довольное лицо его просто кричало об обратном.

– А она сейчас здесь? – немного испуганно переспросил Грэй, представив, что милая женщина могла стать свидетельницей его недавнего представления с криками и грохотом в дверь, и покраснел. Даже бронзовый загар не смог спрятать краску смущения на его щеках.

– Нет, – поспешил успокоить его Циммер, – Клэр сегодня ночевала у родителей. В паре кварталов отсюда.

– А как скоро собирается вернуться?

Циммер пожал пухлыми плечами:

– Не могу сказать. Моя драгоценная теща приболела, и Клэр вынуждена ходить за ней, как квочка за цыпленком. Это может продлиться и три дня, и целый месяц.

– Нужно, чтобы твоя теща поболела как можно дольше, а жена хотя бы пару недель не появилась в этом доме.

– Ты спятил! – Циммер даже округлил глаза: – Если предлагаешь мне такое.

– Я не предлагаю, я говорю, что мне нужно.

– А больше тебе ничего не нужно?

Грэй задумался, а потом ответил:

– Пожалуй, разбить вон того ангелочка. Его пропорции оскорбляют мое чувство прекрасного. Скульптору, который его ваял, следовало бы отрубить руки. По локоть.

Циммер проследил за его взглядом, хохотнул и сказал:

– Ангелочка отдаю тебе на растерзание, он и меня бесит, а вот с домом и моими родственниками ничего не выйдет.

Грэй покачал бокал, глядя, как виски плещется о край, и сказал строго и немного расстроенно от того, что людям приходится объяснять прописные истины:

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

В оригинале Ассоль тоже называет отца просто «Лонгрен».

Вернуться

2

Примерно 120 см. – Прим. ред.

Вернуться