Марьяна Куприянова
Карбоновое сердце

© Куприянова М., 2025

© Оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2025

* * *

I don't know what it is
That makes me feel like this
I don't know who you are
But you must be some kind of superstar
'Cause you got all eyes on you
No matter where you are
You just make me wanna play

Jamelia – Superstar

1. Будь как дома

– Н-ну… как там твоя нога? – натянуто уточнил Патрик, взглянув на меня с таким сомнением, будто и сам не понимал, какая ему выгода делать вид, будто его волнует мое здоровье.

Меня, кстати, тоже это интересовало. Но не настолько, чтобы удостоить его ответом. Поэтому я лишь окинула мужчину презрительным взглядом и отвернулась, уставившись в окно.

Снаружи бушевал дождь. Его кристально чистые холодные струи омывали стекло автомобиля, крупные капли сливались в одну и стремились к оконной раме, чтобы сбежать по металлическим дверцам наискось прямиком к земле.

От обилия влаги краски внешнего мира становились темнее и контрастнее. Дождь насыщал их мрачными, почти мистическими тонами. Несущийся за стеклом черно-изумрудный пласт пейзажа, пестрый, как кожа мангрового крокодила в слоях тины, постанывал сырыми стволами и шевелил кронами, роняя капли на темно-синее дорожное полотно, разрезанное ослепительно белыми стрелами разметки и отливающее бликами серого антрацита.

Небо казалось таким густым и низким, будто намеревалось обрушиться на город, в котором каждое здание в такую погоду выглядело заброшенным еще в прошлом веке. Водяные пятна быстро разрастались на бетонных плоскостях строений, словно плесень.

Господи, ну и городок. Гребаные «Сумерки». Надеюсь, вампиров тут не водится, потому что мою кровь и так будет кому пить.

Все выглядело каким-то застывшим, умершим давным-давно, но дождь оживлял этот изолированный мирок, наполняя силой и скрытым могуществом. Наблюдать за пейзажем было куда приятнее, чем видеть кислую рожу Патрика, даже боковым зрением. Хотя в таких местах только психологические триллеры снимать, наверное. Подходящая атмосфера, чтобы сходить с ума и утаскивать кого-нибудь с собой на ту сторону рассудка.

Никогда прежде я не бывала в Уотербери и не думала, что визит сюда предстоит в ближайшее время. Но жизнь обожает устраивать сюрпризы. И теперь я еду в машине с человеком, которого ненавижу, туда, где жить не хочу. Кто-то скажет, что выбор есть всегда. Я отвечу, что это херня собачья.

Мы напряженно молчали всю дорогу, будучи оба одинаково не рады ситуации, в которой оказались. Патрик, конечно, безумно «счастлив», что я приехала. Прямо как утопающий с железной цепью на шее.

Едва показался небольшой белый домик с бордовой крышей, приятный и аккуратный, мужчина сказал:

– Давай хотя бы при ней делать вид, что не собираемся загрызть друг друга.

Это была третья фраза, которую он произнес от самого аэропорта, где встретил меня с моим «скромным» багажом. В отличие от нового мужа моей мамаши я держалась молодцом и не произнесла ни слова. Промолчала и в этот раз. Но Патрик был безусловно прав. Придется нам изображать приятелей. Хотя бы в то время, пока она рядом.

Гвен стояла на крыльце, облицованном красивой мелкой плиткой, держа над собою вишневый зонт с японским орнаментом. Такая маленькая фигурка в теплом кремовом халате. Ежится, поправляет свою идеальную укладку, как у гребаной Мэрилин Монро, щурится, выглядывая меня и Патрика за мокрыми стеклами и скользящими дворниками приближающегося седана.

Должно быть, мой приезд для нее действительно что-то значит, если она в такую непогоду вышла меня встречать. Вот только для меня ее великодушный жест не значит ничего.

Патрик плавно нажал на тормоз, и его любимый Chevrolet, такой же безупречный, красивый и честно заработанный, как этот домик, мягко остановился на мокром асфальте. Мгновение я смотрела на Гвен – она вся напряглась, встретившись со мной взглядом. Дверца открылась и захлопнулась, выпустив меня под дождь. Стараясь больше не смотреть в сторону миниатюрной женщины, я открыла багажник и взвалила на плечи бо́льшую часть своих вещей.

– Остальное принесешь ты, – тихо буркнула я.

Патрик кивнул, принимая условия игры.

Намокшие волосы липли на лоб и губы, лезли в глаза, но обе руки были заняты, чтобы поправить их.

– Господи, Сара! Пусть Пат все перенесет, зачем ты берешь такие тяжести, ты же девочка! Иди скорее под крышу, промокнешь.

Сама же Гвен, однако, не сделала и шагу в мою сторону, чтобы помочь или укрыть зонтом. В этом фальшивом участии и напускной заботливости вся ее эгоистичная натура. Я поднялась на крыльцо, остановилась и спросила только одно:

– Где моя комната?

– Комната? Но я думала, мы сначала посидим вместе, выпьем чаю, ты согреешься, расскажешь нам, как перелет…

– Ладно. Сама найду.

– Сара, но…

– Не надо, – угрюмо предупредила я и вошла в дом.

Только приехала, а уже устала от ее нарциссичного желания выслужиться и показать себя с наилучшей стороны. Будто я ее не знаю! Или спустя столько лет я для нее уже как новый человек? Пока я искала комнату, любезно предоставленную для моего проживания, а по мне стекала вода, капая на дорогие ковры, Гвен и Патрик о чем-то перешептывались у входа, поглядывая на меня весьма неодобрительно, но не решаясь сделать мне замечание.

– Миленько тут у вас, – как можно дружелюбнее, но не без нажима произнесла я, когда молчание стало невыносимым и неприличным. Даже для меня.

Лицо Гвен тут же разгладилось, будто по нему отпаривателем прошлись. Лет на пять точно помолодела. Она готова была уцепиться за любой намек на вежливость с моей стороны, чтобы завязать разговор и разрядить обстановку, но не додумалась до самого примитивного – дать мне, черт возьми, полотенце. Я стояла в коридоре у двери, очевидно, ведущей к искомому помещению, смотрела в глаза Гвен – глупые, как у косули, – и искренне не понимала, как эта женщина может быть моей матерью. Мы ведь с ней настолько разные люди, насколько это вообще можно представить.

– Тебе правда у нас нравится? Это так здорово, а я переживала, знаешь… Патрик, налей Саре чаю, а я покажу комнату.

– Это не обязательно, у меня все-таки есть глаза.

– М-м-м?

– Сама осмотрюсь.

– Хорошо, тогда мы подождем тебя на кухне. Располагайся, милая.

– Ага, – буркнула я себе под нос. – Будь как дома, и все такое.

Кажется, Гвен приняла новую стратегию – игнорировать мои колкости в надежде, что без ее реакции мне надоест. Ладно, это мы еще посмотрим. В данный момент я слишком устала и замерзла, чтобы продолжать.

Предоставленная наконец сама себе, я затащила сумки в комнату и с удовольствием переоделась в сухое и чистое. Обстановка внутри была самая обычная – односпальная кровать с двумя подушками, продолговатый стол, два стула, кресло, два высоких окна с видом на лужайку на заднем дворе с безупречным (само собой) газоном, белые занавески, тумбочка, настольная лампа, шкаф. Сочетание серо-голубого и разных оттенков древесного меня вполне устраивало. Могло быть и хуже. Кажется, все новенькое. Неужели потратились ради моего комфорта? Хотя для Патрика купить новый комплект мебели все равно что чайный сервиз приобрести.

Свободного места здесь было более чем достаточно, а голые стены так и просили примерить на себя мои плакаты и газетные вырезки, привезенные с собой, – неотъемлемая часть моей сущности. Я сходила за чаем и вернулась к себе, наотрез отказавшись играть в любящих родственников: поддерживать милые беседы ни о чем, изображать заинтересованность в делах посторонних мне людей, лживо заверять, как скучала и как рада здесь находиться.

Ни черта я не скучала и уж тем более не рада здесь находиться. Будь моя воля, нога бы моя не ступила на порог этого дома. От здешней фальши меня скоро стошнит, а ведь я тут не больше получаса. Патрик хотя бы не скрывает искренней неприязни, а Гвен делает вид, будто я ей небезразлична. Материнский инстинкт проснулся? Хочет поиграть в дочки-матери? Я скорее поверю, что завтра найду чемодан с деньгами, чем в этот бред.

Вдогонку мне Патрик негромко отправил что-то вроде: «Но как же так, она ведь…», – однако Гвен его прервала. Позволила мне уйти не оборачиваясь, чтобы я случайно не испепелила Патрика взглядом. Захлопнув за собой дверь нового пристанища, я бессильно опустилась в кресло и глотнула чаю, задумчиво глядя на улицу.

Перелет меня измотал. За несколько часов я так много успела обдумать, что устала скорее ментально, чем физически. Напиток обжигал горло, но это было то, что нужно, чтобы отвлечься. И даже когда чай закончился, я продолжала сидеть и смотреть куда-то, воскрешая в памяти события, из-за которых и оказалась здесь.

На всю комнату запевал David Bowie – «The Man Who Sold The World», одна из моих любимых песен всех времен. С первого раза, как я услышала ее в подростковом возрасте, и вплоть до сегодняшнего дня она все так же меня завораживала и расслабляла. А я была достаточно напряжена, зная, что на первом этаже находятся около пяти пьяных мужчин среднего возраста и крупного телосложения.

Ярко горела лампа, прикрепленная к полке шкафа слева и чуть выше моей головы. Резкий белый свет не хуже солнца освещал стол, за которым я работала. Из большого куска художественного пластилина телесного цвета под давлением пальцев и стека постепенно появлялся контур человеческой головы. С носом у меня всегда были проблемы: кривоватые они у меня получались. Изобразив на собственном лице всю возможную для меня концентрацию, я мяла упругую массу и срезала лишнее, стараясь не думать о том, что в тот момент симметрия тревожила меня меньше всего.

Конечно, я знала всех этих мужчин. Одним из них был мой отец. После развода он долгое время не мог найти себе ни места, ни дела. И вот наконец нашел – нажираться с друзьями каждые выходные, гостеприимно распахивая двери просторного дома и напрочь забывая обо мне.

Но так стало не сразу. Сначала они просто глушили пиво за просмотром хоккейных матчей, ели пиццу и наггетсы, много смеялись и не засиживались допоздна. Я была даже рада за отца – убитый тяжелым разводом, он находил в себе силы улыбаться в компании друзей. Я, например, сил не находила. Так ведь и друзей у меня не было. Кроме участников плей-листа.

Незаметно для меня безобидные посиделки превратились во что-то рискованное и удручающее. Все они так напивались безо всякого хоккея, что друзья отца начали оставаться у нас на ночь с субботы на воскресенье. Долго буянили, не давая мне уснуть (и соседям тоже), но в конце концов вырубались под действием алкоголя, занимая чуть ли не весь первый этаж своими пьяными вонючими тушами.

Я не знала, как это остановить, а звонить в полицию и стучать на собственного отца казалось глупостью. Первое время пыталась выпроводить мужчин за дверь, но в одиночку с ними не справиться. Каждый раз звать ради этого соседей странно. Разговоры с отцом тоже ни к чему не привели. Он с честными глазами обещал, что прекратит все это, бросит пить, возьмет себя в руки и это был точно последний раз. Но с наступлением выходных пил еще больше и моментально забывал о своих обещаниях, едва прикасаясь к бутылке.

Он становился другим, опасным и непредсказуемым. Каждой девочке знакомо чувство, будто ее отца подменили. Этому человеку плевать было на меня, на себя, на дом и на чувство собственного достоинства. Он получал долгожданное беспамятство и больше не думал о женщине, которая так жестоко его оставила. Но вместе с этим забывал и о том, что у него есть дочь.

Каждый уик-энд это пугало меня все больше, и я старалась не фантазировать, куда это приведет. Жизнь все равно более изобретательна. По правде сказать, я понимала, что мне остается только ждать кульминации.

После развода я, естественно, выбрала жить с отцом, даже не представляя, во что он со временем превратится. Поначалу не было никаких сомнений, что с ним мне будет лучше, а матери я вовсе не нужна. Мне не хотелось видеть ее еще хоть раз в жизни, и я была счастлива, что она умотала в Уотербери со своей новой любовью, по пути стряхивая с ног пыль от обломков нашей семьи.

Я не могла не остаться с отцом. Ему я нужна была еще больше, чем он мне. Но утешения в лице меня ему оказалось недостаточно. А ведь я тоже нуждалась в поддержке. Хоть чьей-нибудь.

Наверное, куда легче пережить развод родителей, когда ты ребенок и еще не совсем понимаешь, как устроен мир. Ты кажешься себе героем, способным решить любую проблему, у тебя много друзей, которые всегда помогут, ведь они любят тебя, и все вокруг такое простое и банальное, что совершенно не о чем переживать. Ты уверен, что знаешь жизнь, и чьи-то советы тебя унижают.

Однако, взрослея, понимаешь, что ты – бессильный кусок мяса, плывущий по течению обстоятельств, не обладающий достаточной отвагой или смекалкой, чтобы избавиться хотя бы от одной из десятков своих проблем. И друзей у тебя вовсе нет, ни одного, и, оказывается, никогда не было настоящих. В действительности ты ни черта не знаешь, никому не нужен и никто тебе не поможет. Кроме разве что родителей, которые раньше так надоедали с опекой, а теперь заняты личными проблемами и разбирательствами.

Мне было двадцать, когда выяснилось, что мама изменяет отцу, и семья наша рухнула, будто сухое дерево, в которое ударила молния – с чудовищным треском. Для меня это был серьезный удар, я как раз сдавала важные экзамены, нервов и так хватало. У меня не осталось даже того фундамента, который дает семья. Под ногами не было ни-че-го. Я так и замерла в подвешенном состоянии, не зная, что делать с жизнью, которая так резко сменила свой ландшафт.

Не то чтобы мои отношения с матерью были хорошими до развода, скорее назовем их нейтральными. Мы недолюбливали друг друга, стараясь не скандалить без повода. Но после этого предательства я раз и навсегда уяснила, что такая малодушная и эгоистичная лгунья заслуживает максимум презрения и ненависти с моей стороны. Она просто исчезла из нашей с отцом жизни, и мы бы больше никогда не общались, если бы не тот роковой вечер.

После бессмертного хита Боуи включилась «Alone I Break» от Korn, и именно тогда в мою запертую изнутри дверь начали ломиться. Я вздрогнула и мысленно поблагодарила себя за то, что догадалась запереться, словно что-то предчувствовала. Случившееся дальше заставило меня навсегда возненавидеть ранее любимую композицию. Она стала саундтреком моего личного кошмара. Ни выключить ее, ни сделать потише я просто не успела.

– Отец?! – крикнула я, привстав из-за стола и наскоро вытирая руки. С холодом в груди поняла: происходит что-то нехорошее.

– Открой, Сара!

– Где отец?

– Он уснул, дрыхнет без задних ног.

– Ага, натурально в отрубе!

– Тогда зачем вы здесь?

– А нам вот не спится. Ну же, впусти нас. Мы ведь тебе не враги, Сара.

– Это же мы, друзья твоего папы! Ты знаешь нас много лет!

– Уходите!

Судя по шуму, их было не меньше трех, и они определенно очень хотели войти.

– Мы все равно выломим дверь. – Тон мужчины пугающе изменился, когда ему надоело стучать и уговаривать.

– Что вам нужно? Идите домой, пожалуйста! – Мой голос надорвался и треснул, как сгоревший провод, от ужаса, который я испытала.

Дверь громыхнула от пробного удара. Еще немного, и они ее точно сломают. В груди и висках у меня быстро стучали тяжелым молотком. Кровь приливала к мозгу, чтобы он решил важнейший вопрос – как мне спастись? Но вместо этого у меня закружилась голова и появилась тошнота. Сглотнув тягучую слюну с привкусом железа, я отступила к окну и приоткрыла его. На улице расстилалась глубокая ночь.

Как много соседей не спят в выходные за полночь?

Успею ли я кому-то позвонить? Где вообще мой гребаный телефон…

В следующий момент дверь вынесли с петель с той стороны. Моя комната наполнилась радостными возгласами троицы пьяных мужчин, которым оставалось всего несколько ярдов до цели, и ничто не могло их остановить, даже мысли о последствиях. Я с отвращением заметила блестящие глаза и приоткрытые рты на потемневших лицах.

Отца действительно не было. Он не придет.

– А папаша твой внизу, слышишь, Сара? Не поможет он тебе, – сказал один из мужчин, словно прочитал мои мысли. Неужели ему это так нравилось? Он ведь всегда был добр ко мне, с самого детства.

– Дядя Сэм, уходите домой. Прошу.

– Нет-нет-нет-нет. Никуда мы не уйдем. И ты тоже.

– Да она же со второго этажа сейчас спрыгнет!

– Не спрыгнет.

Несмотря на внешнюю бодрость, с координацией у мужчин было не очень. Подступали они ко мне неспешно, в полной уверенности, что жертва не вырвется из капкана. Бесценные секунды промедления сыграли в мою пользу. Если бы они сразу бросились ко мне, скрутили, заломили руки, я бы уже ни за что не освободилась. И отец вряд ли проснулся бы до самого утра. Даже мои крики сквозь затыкающие рот ладони его не разбудили бы, как и соседей.

– Лови ее! – только и успел крикнуть Джек своим мерзким пьяным голосом, рванулся к подоконнику, взмахнув руками, но меня там уже не было.

Я неудачно приземлилась на землю и вывихнула лодыжку. Тупая боль пронзила ногу, словно она попала в самую медленную мясорубку в мире. Я вскрикнула, стиснула зубы и с гримасой боли посмотрела наверх – мужчин у окна уже не было. Значит, сейчас они сбегают вниз по лестнице, чтобы догнать меня, что удастся им с легкостью после моего падения.

В запасе оставалось секунд семь, максимум десять, и я, стоная от боли, поползла на четвереньках в сторону соседского дома, как раненый пес с подбитой охотниками лапой. Почему-то я не могла закричать в полный голос, чтобы хоть кто-то услышал и помог. Казалось, что все это происходит не со мной, потому что со мной подобного случиться не может. А еще мне было стыдно – за отца, за этих похотливых ублюдков, за то, что из-за них мне придется разбудить соседей.

В голове у меня помутилось от страха, перед глазами плыли круги. Я была уверена, что сейчас, прямо в эту секунду, пока я ползу по земле, меня подхватят на руки трое крепких мужчин, залепят мне рот зловонными пальцами, и никто меня уже не услышит. Наверное, оттого, что я передвигалась на четырех конечностях, или оттого, что мне было очень больно, во мне сыграло нечто звериное, когда меня действительно схватил один из них, и я с таким остервенением укусила его, что мужчина заорал во всю глотку, а на губах у меня осталась его кровь.

Пользуясь возможностью, я вырвалась и кое-как побежала дальше, сильно прихрамывая и чуть не падая на каждом шагу. Бежать, бежать, бежать – единственное, что было на уме. А если загонят в угол – напасть и разорвать. Но в окнах уже зажигался свет, кое-кто выглядывал наружу. Я как раз доковыляла к соседскому крыльцу и рухнула на бок, вскрикнув, когда на ступеньки вышел Джимми – сын миссис Нэш, паренек немногим старше меня.

– Какого хрена?! – громко спросил он, словно обвинял меня в чем-то.

– Помоги… вызови полицию!

Но тут Джимми и сам увидел полную картину происходящего и спрыгнул ко мне, единым рывком минуя лестницу. Это отпугнуло мужчин, к тому же и другие соседи высыпали на свои террасы, где неуверенно крутились, не решаясь вмешиваться.

– Ты ранена? Чья кровь?

– Поймай этих ублюдков, – прорычала я, держась за ногу, словно это могло унять боль.

– А ну, скрутите их, – громогласно крикнул Джимми, обращаясь сразу ко всем мужчинам в радиусе видимости.

Друзья моего отца пытались скрыться, но выпитый алкоголь сыграл против этой затеи. Их быстро задержали и вызвали полицию, а мне – такси до госпиталя, ибо как только выброс адреналина закончился, я испытывала уже такую боль, что не могла подняться на ноги, и от пережитого стресса была дезориентирована. Однако вызов «Скорой», честно говоря, не покрывался моей страховкой, так что даже в таком состоянии мне пришлось добираться самой.

Несколько дней в госпитале я находилась в полной прострации. Я не имела ни малейшего представления о том, как мне продолжать жить дальше в прежних условиях. На уме был только один вариант, но я до последнего от него отказывалась. Пока ко мне в палату не пришел отец.

На его жалкие попытки выпросить моего прощения, уговорить остаться, заверить, что больше такого не повторится, я разразилась неожиданно истеричным визгом. От громкости собственного крика у меня заболела голова, и после того как отец, осыпанный моими проклятиями, вынужден был удалиться, мне вкололи валиум внутривенно.

Проспавшись, я первым делом позвонила матери и все подробно рассказала. Пришлось раздавить всю гордость, сколько во мне было, а было немало. Я четко понимала, что уже ничем не помогу отцу и не смогу дальше жить с ним после всего, что случилось. Я и правда до последнего пыталась исправить ситуацию, тут моя совесть чиста. Но этот инцидент оказался переломным.

Дальше так нельзя. Слишком много риска. Еще раз подобное я просто не переживу, хотя ублюдки и были задержаны за попытку группового изнасилования, порчу имущества и нанесение психотравмы путем домогательств в измененном состоянии. Они обязаны были поплатиться за содеянное, но я была так истощена событиями, что не хотела затягивать весь этот ужас еще на долгие месяцы и оставила разбирательства на отца (а дачу показаний – на соседей и видеокамеру в нашем дворе), ведь свалить оттуда как можно скорее хотелось мне больше, чем добиться мнимой справедливости.

Так было решено, что я перееду к матери и ее новому мужу. Из Солт-Лейк-Сити прямиком в Уотербери, округ Нью-Хейвен, штат Коннектикут, где и произошло самое удивительное знакомство в моей жизни.

2. Мать или нет

– Как ты ее назвала?

– Я назвала ее Гвен. Разве это не ее имя?

– Патрик, хватит…

– Нет, постой. Как это возможно? Как ты можешь называть ее по имени? Она ведь твоя родная мать!

Тут я остановилась и усмехнулась, небрежно набросив куртку на плечи. Наверное, я давно ждала, пока мне в лицо открыто скажут нечто настолько провокационное.

– Родная мать? – переспросила я, осматривая этих двоих. – Так ты ее назвал? – Гвен изменилась в лице, побледнела. Она поняла, что сейчас произойдет, ибо отлично помнила мой нрав. – Родная мать, которая бросила меня и уехала жить в другую часть страны? Родная мать, которой плевать на меня? Родная мать, которая променяла меня и отца на член какого-то мудака, чтобы жить беззаботно и чувствовать себя моложе? Извини меня, Пат, но я категорически отказываюсь признавать, что мать способна так поступить со своим ребенком.

– О господи… – Гвен всхлипнула и вышла из комнаты.

Проводив ее победоносным взглядом, я закончила:

– Так что позволь мне, пожалуйста, называть эту женщину по имени. И я была бы очень рада, если бы ни один из вас не употреблял слова «дочь» в отношении меня.

– Как ты смеешь, мерзавка? Ты приехала сюда, чтобы оскорблять ее? Она дала тебе крышу над головой, когда родной отец на тебя наплевал, а ты кусаешь руку, которая тебя кормит!

– Не надрывайся так, она ведь уже вышла, – надменно бросила я, ни во что не ставя его слова, и нагнулась зашнуровать кроссовки.

– Сара, я понимаю, что наши отношения нельзя назвать радужными.

– Ну так и не называй их такими.

– Никто не попрекает тебя, но имей хоть каплю благодарности! Ладно я, но зачем ты обижаешь ее? Она была так рада, что ты к нам переедешь.

– Ага, в отличие от тебя. Все, я ушла. Адьес.

Громкий хлопок двери за моей спиной заглушил Патрика, который не мог обойтись без того, чтобы не крикнуть мне что-нибудь в спину. Последнее слово всегда должно оставаться за ним. Дико раздражает.

Патрик Гинзли, новый муж моей матери, кстати, владеет собственным турагентством, крупнейшим в Коннектикуте. Так что они с Гвен отлично проводят время, бороздя просторы в основном Европы благодаря почти бесплатным путевкам. Весь дом у них завешан и заставлен фотографиями путешествий и прочими артефактами других культур – статуэтками, сувенирами, магнитами, ракушками, украшениями, аксессуарами, специями.

Как я понимаю, Гвен ни в чем себе не отказывает. И ее можно понять, если не быть на моем месте. Женщины всегда ищут себе кого-то более обеспеченного и надежного. Когда она жила с нами, даже выглядела иначе – уставшей и неухоженной. Совсем не то что сейчас.

С самого начала я ненавидела Патрика за то, что Гвен предпочла его нам с отцом и семья разрушилась. Даже когда не знала его имени, даже когда ни разу его не видела. Патрик тоже не особо меня жаловал – за мой тяжелый характер, за отношение к нему и к матери. Я прекрасно понимала, что он считает меня обузой. Его больше устраивало, когда я жила у отца и не мешала им наслаждаться жизнью.

– Свежая выпечка! – послышалось неподалеку. – Свежая, вкусная, ароматная!

Едва я уловила этот запах, ноги сами понесли меня на голос. Надо же, я ела всего пару часов назад, а уже так голодна. Очередь к прилавку была небольшой. На кассе стоял высокий мужчина в теле, весьма добродушный на вид, с волосами песочного цвета, в фартуке с эмблемой пекарни и клетчатой зеленой рубашке. С каждым из покупателей он успевал кратко побеседовать о чем-то своем, будто знал их лично. Я приготовила деньги, засматриваясь на горы булочек, пирожков, эклеров и кренделей.

– Уже выбрали что-нибудь, юная леди?

Я даже не заметила, как люди передо мной исчезли, пока боролась со слюноотделением. Мой взгляд упал на бейджик на груди булочника.

– Вообще-то, нет, мистер Харви, – замялась я. – Но я голодна. Дайте мне еще пару секунд.

Мужчина любезно улыбнулся, а я удивилась его густым и темным ресницам.

– В первый раз здесь?

– Как вы узнали?

– Вы не можете выбрать, а значит, не знаете ассортимента.

– Это верно… Дайте мне что-нибудь на свой вкус.

– Как скажете.

Удивительно приятный вопрошающий взгляд из-под кустистых бровей. Слишком светлые глаза и крошечные зрачки.

– Сара. Меня зовут Сара.

Продавец протянул мне сверток, отсчитал сдачу.

– Приходите к нам еще, Сара. Самые вкусные булочки во всем Уотербери! – лукаво подмигнул мужчина.

– Спасибо. Приду.

Едва я договорила, зубы впились в тесто, вкус которого подтвердил только что услышанное. Какой любезный продавец, надо же. Если здесь большинство людей такие, то мне начинает нравиться Уотербери.

Разумеется, я не собираюсь долгое время жить у Гвен и Патрика. Не хочется висеть на чьей-либо шее, когда тебе почти двадцать два. Однако временное пристанище мне просто необходимо, пока я не найду работу и не сниму отдельный уголок. А для этого нужно освоиться в Уотербери, гулять, присматриваться к местным людям, порядкам, правилам, ценностям, заводить хоть какие-то знакомства. Вот взять хотя бы этого булочника. Сущий пустяк, а уже приятно.

Я долго бесцельно бродила в тот день, понимая, что мне действительно приятно здесь находиться и я почти не скучаю по Солт-Лейк-Сити. Насыщенные краски и ритм жизни Уотербери меня завораживали. На ходу вспоминала многое из детства, из подросткового периода. Размышляла о наших с матерью отношениях – какими они были и сильно ли изменились после развода. Пришла к выводу, что мы с ней всегда были слишком разные и не понимали друг друга.

По пути встречалось много детей и молодежи, и это мне понравилось. Психологически трудно жить в месте, где большая часть населения – люди пожилого или около пожилого возраста. Чувствуешь, будто медленно увядаешь вместе с ними. А здесь другое. Радуешься, будто пришел в лес и увидел на деревьях много-много молодых побегов – крошечных, нежно-салатовых, клейких и пахучих, словно сама весна.

Кем станут все эти дети? Какая судьба их ожидает? Ты узнаешь, если проживешь здесь достаточно времени. На твоих глазах молодые побеги превратятся в ростки, а затем в деревья. Вроде банальная истина, но сколько трепета приносит. Смотришь в лица незнакомых людей, а на них ни печати, ни тени чего-то низкого или фальшивого, и неосознанно начинаешь улыбаться. Есть свое очарование в небольших городках. Жить тут, наверное, прекрасно, если у тебя есть полноценная семья и уютное гнездышко.

За неделю пребывания здесь я уже не ощущала себя приезжей. Было нечто такое в Уотербери, что практически сразу пробиралось к тебе в хребет и разливалось теплом по телу, несмотря на все личные обстоятельства и внутрисемейные конфликты. Самое главное, что никто не смотрел на меня как на чужака. Приветливые люди, без косых взглядов и шепота за спиной. Все слишком заняты выполнением своей работы, чтобы отвлекаться на мелочи вроде презрения к приезжим.

Я бы хотела жить здесь дальше. Но отдельно от матери и желательно с ней не контактируя. Мне хочется независимости, в первую очередь материальной. Хотя об эмоциональной независимости вопрос зависает в воздухе. Мои отношения с отцом навсегда испорчены, с Патриком – никогда не наладятся, а Гвен я в глубине души презираю за эгоизм, малодушие и недалекость. Всегда хотелось видеть понимающего друга в лице матери, и до сих пор неясно, отчего я выросла столь не похожей на нее.

Ей захотелось погулять, вновь ощутить себя молодой и свободной, и поэтому все стало так ужасно, как оно есть сейчас. Отец спился и чуть не допустил, чтобы его дружки меня изнасиловали, я ненавижу себя и весь мир, живу с людьми, которых видеть не хочу, и не знаю, как распорядиться собственной жизнью. И все из-за того, что Гвен устала от обязательств. Вряд ли она любила Патрика, когда решила раздвинуть ноги. На его месте мог бы быть кто угодно с кошельком приятной тяжести.

Даже если она сто тысяч раз сделает для меня добро, я не прощу предательство. Как бы там ни было, а между нами целая пропасть. Я не ощущаю материнской любви, мне банально не хватает внимания и искренности. У меня, можно сказать, никого нет, кроме пластилина и музыки из прошлого тысячелетия.

Я вернулась домой поздно, но на кухне еще горел свет. Гвен попросила меня зайти и сесть с ней за стол. Ее ухоженные медовые волосы и неестественно розовые губы почему-то сильно меня раздражали. Пока она выглядит как светская львица, я не поверю ни единому ее слову.

– А где Пат? – спросила я, присаживаясь напротив.

– Он уже спит.

– А ты почему не спишь?

– Волновалась за тебя.

– Ой да брось. Будто я поверю.

– Почему ты не брала трубку?

– Еще запрети мне возвращаться после десяти. Я давно не маленькая.

– Я не могла уснуть.

– Довольно театра, Гвен. Я буду приходить, когда хочу. Тебе придется справляться с материнскими чувствами так же, как и полтора года до этого: просто забудь обо мне. Я здесь надолго не задержусь.

– Что ты имеешь в виду?

– Свалю отсюда, как только появится возможность. Прямо как ты от нас с отцом.

– Хватит, Сара. Забудем то, что было. У меня имелись основания уйти от твоего отца.

– Не желаю ничего слышать.

– Мы с тобой никогда это не обсуждали, а ты думаешь, что знаешь все.

– Чего же я не знаю? Чем конкретно ты можешь оправдаться?

– Во-первых, хватит грубить мне и Патрику…

– Какие у тебя были основания забыть о моем существовании? Ты хоть знаешь, как туго нам пришлось? Да что ты можешь об этом знать? Ты спокойно моталась по курортам, будто ничего не произошло! Как ты можешь сейчас говорить мне всю эту хрень?!

– Пожалуйста, сядь. Давай спокойно все обсудим.

– Признай, что ты легко оставила нас позади, потому что мы для тебя ничего не значили. Особенно я, я помню свое детство, молчи, Гвен. Ты меня не особенно любила, а сейчас изображаешь заботливую мамочку? «Я не могла уснуть, пока ты не вернулась домой»! Да ты уже забыла, как я выгляжу, пока меня не было.

– Я просто не хочу, чтобы отношения между нами были натянутыми. Хотя бы то время, что ты тут живешь.

– Вряд ли получится.

– Время решает все. Ты хочешь съехать? Найти работу? Поступить в университет? Ты взрослый человек, но давай мы поможем тебе. Это в твоих интересах, разве нет?

– Очевидно, вам не терпится избавиться от меня так же, как и мне от вас.

– Это значит, что нашу помощь ты не примешь? Какими вообще средствами ты располагаешь? Ты работала в Солт-Лейк-Сити? Сколько у тебя на руках?

– Мне хватает.

– И надолго тебе хватит?

– Увидим. Я справлюсь.

– Сара, пожалуйста, не веди себя как обиженный ребенок.

– Ты слишком инфантильна, чтобы бросаться подобными фразами. Не тебе указывать, как мне себя вести.

– Если ты меня так ненавидишь, зачем приехала?

– У меня не было выбора. Я до последнего не хотела просить у тебя помощи. Но то, что случилось…

Я вновь ощутила ту самую боль в лодыжке, будто только что упала со второго этажа на асфальт. Нога дернулась и подкосилась, я схватилась за край стола.

– Что с тобой?

Я видела этот испуганный взгляд однажды в детстве, когда Гвен заметила, как я падаю с качелей, но не успела меня поймать. В груди все взвыло от этого воспоминания.

– Пожалуйста, сотри эту чертову помаду, – попросила я, устало глядя на поверхность стола. – Я не могу ее видеть. Спокойной ночи.

– Спокойной ночи, Сара.

Наверное, нам обеим стало легче. Мы знали, что этот разговор-без-Патрика рано или поздно произойдет. Он был неизбежен как гравитация. Ничего не решилось, но я высказалась хотя бы частично, и меня отпустило. За полтора года во мне скопилось куда больше гнева, и на первое время я сплюнула порцию яда, а она – с достоинством ее приняла. Не я затевала эту ночную беседу. Значит, ей было нужно, чтобы я выговорилась. Чтобы снять общее напряжение в доме.

В комнате меня ожидала успокаивающая обстановка, созданная вещами, которые я привезла с собой из Солт-Лейк-Сити. Это позволило мне немного расслабиться. Я легла, скрестив ноги, и тихо включила музыку под настроение. Сегодня оно звучало как East17 – Thunder: смешайте жажду свободы, душевный надлом, бездну горького прошлого и проблеск надежды на лучшее будущее.

Уют все-таки можно привезти с собой. Сейчас мне было бы гораздо более паршиво, если бы на стенах не висели плакаты с обложками альбомов The Prodigy, постеры любимых фильмов и просто красивые фотографии в стиле ретро; если бы на полочках не стояли корешок к корешку любимые книги и своими руками слепленные гипсовые фигурки; если бы не было на столе десятка баночек акриловой краски и разбросанных как попало кисточек…

Когда я вернулась из ломбарда на следующий день, где, кстати, познакомилась с приятным молодым человеком по имени Дуглас, меня подловил Патрик, пока Гвен не было рядом.

– Где была?

– Не твое дело.

– Слушай, хочешь скорее свалить отсюда, лучше согласись пойти туда, куда предложит Гвен.

– О чем ты?

– Тебе нужны в Уотербери знакомства? Одни влиятельные люди – наши друзья, и они пригласили нас на ужин. Хотят, чтобы ты пришла с нами и познакомилась с ними. Гвен тоже этого хочет.

– Пусть хочется дальше, я при чем? Что я там забыла?

– Не упирайся рогом только потому, что терпеть меня не можешь. Будь у тебя иной характер, мы бы с тобой поладили. Тебе самой это выгодно, повторяю.

– Влиятельные люди, говоришь?

– Очень. В твоих же интересах просто с ними поболтать о том о сем. Никто не заставляет им прислуживать, просто будь повежливее, вот и все.

– Я подумаю.

– И еще. Когда Гвен заговорит об этом, сделай вид, что впервые слышишь.

– Ладно. А теперь отвали от меня и дай пройти.

Сбережения мои сокращались, причем стремительно. Поиск работы не давал никаких результатов, а о продолжении обучения не могло быть и речи. Пришлось сдать кое-какие украшения в ломбард, чтобы мне было на что жить ближайшее время. Я не брала деньги Гвен (точнее сказать, деньги ее мужа) и сильно экономила. Все, кроме крыши над головой, у меня было свое.

То, что предлагал Патрик, как это ни тяжко признавать, вполне совпадало с моей главной стратегией – завязать как можно больше знакомств в Уотербери, и не важно, как полезны они будут. Связи решают все. Необходимо врастать в местную паутину, становиться своей, говорить и жить как все. И если мне удастся мимикрировать, вполне возможно, что скоро я распрощаюсь с матерью и ее муженьком.

Гвен, однако, не торопилась с предложением. Несколько раз проходила мимо меня, замирала, будто хотела что-то сказать, но боялась, и вновь уходила. Наконец, после обеда, она решилась и присела рядом со мной.

– Сара, как ты?

– Все в порядке. Что случилось?

– Мне не нравится, чем ты питаешься. Почему ты не хочешь брать нашу еду?

– Потому что это ваша еда.

– Но нам не жалко для тебя.

– Не хочу объедать.

– Что ты такое говоришь, ты ведь моя дочь.

– Что ты хотела, Гвен? – с нажимом спросила я, намекая, чтобы она закруглялась.

Женщина вздохнула, безропотно принимая мой недружелюбный тон.

– Видишь ли, у нас с Патриком в Уотербери есть друзья. Семья Хартингтонов. Они пригласили нас на ужин, и… я так подумала…

Взглядом я заставила ее продолжить.

– Не хочешь сходить с нами?

– Я?

– Да. Им бы очень хотелось с тобой познакомиться.

– Откуда они обо мне знают?

– Ну… Слышали от меня, когда ты еще не переехала. А теперь знают, что ты здесь.

– Без меня никак не обойтись?

– Если ты очень не хочешь там быть, я не могу тебя заставить.

– Хартингтоны. Звучит так, будто они владельцы поместья времен викторианской Англии.

– Тебе было бы крайне полезно выразить им почтение. У них очень симпатичный сын немного старше тебя…

– А, так меня уже засватали? Ну теперь мое присутствие более понятно.

Гвен искренне засмеялась, испытывая явное облегчение. Я чуть не улыбнулась в ответ. Смех матери расслабляет, какой бы она ни была, будто впрыскивает что-то в кровь. Теряешь бдительность.

– Пока еще нет, но кто знает. Надо вас сначала друг другу показать. Так что, ты идешь?

– Скорее да, чем нет. Я… подумаю.

– Если решишься, у меня есть для тебя потрясающее платье!

– О чем ты говоришь? Если я и пойду туда, то только в том, в чем мне будет удобно. И плевать мне на дресс-код светских приемов.

Гвен осеклась и не стала спорить. Она совершенно ничего не знала о моих вкусах и предпочтениях – ни в одежде, ни в еде, ни в музыке, ни в людях. И наверное, слишком боялась, что я передумаю, едва сменив гнев на милость.

– Иди, – сказала я. – Мне нужно побыть одной.

Хартингтоны, подумала я. Фамилия не предвещает ничего хорошего. Но может быть, у них я хотя бы сытно и вкусно поем. В последнее время мне этого не хватает. Я представила лицо Гвен, если прямо за столом начну накладывать еду в контейнеры, чтобы унести с собой, и настроение поднялось.

3. Его любят все

– Ты действительно хочешь пойти в этом? – спросила Гвен, осматривая меня с ног до головы с нескрываемым недоумением.

– А что не так? – с удовольствием поинтересовалась я, прекрасно зная, в чем дело.

– Сара, но к таким людям не приходят в гости в потертых джинсах и растянутых толстовках! Это может их оскорбить: они воспримут твой наряд как намеренное неуважение. Пойми, есть этикет…

– Это свитшот, и вполне нормальный. – Я по привычке засунула руки в карманы и пожала плечами. – А джинсы у меня только одни. И ты сама мне их купила, когда еще… Вот так.

Я замялась, а Гвен и Патрик почти с ужасом переглянулись. Сами они были одеты с иголочки, а переубедить меня казалось делом если не невозможным, то крайне сложным. Вот они и думали, стоит ли оно того. Устроить очередную перепалку и разругаться, подвергнув званый ужин огромному риску моей мести, или позволить мне идти в чем я хочу, сохраняя нейтралитет.

– Да что? – Я повысила голос. – Они что, реально какие-то английские аристократы? Мне, может, зубы отбелить, прежде чем переступить порог их дома?

– Но ты же девочка! – взмолилась Гвен.

– Может, пусть лучше останется? – с сомнением предложил Патрик.

– Нет-нет-нет, идемте. Хочу вас немного опозорить, раз уж меня жаждут там увидеть. Вы сами напросились, и они тоже.

Гвен закатила глаза, представив, что ей предстоит пережить. Теперь она явно жалела о своей затее, и это доставляло мне удовольствие. Патрик всю дорогу бросал на меня предупреждающе гневные взгляды в зеркало заднего вида. Впервые за последнее время я едва сдерживала ответную улыбку.

Дом Хартингтонов скорее напоминал усадьбу: большую и белую, окруженную морем зелени. Когда мы подъехали к высокому железному забору, я поняла, что была не так далека от истины, упомянув английских аристократов. Вот почему Патрик и Гвен выглядят так, будто собрались пройти по красной дорожке. Кажется, меня ожидает изумительное представление.

Да начнется ярмарка тщеславия!

Дверь нам открыла на удивление не прислуга, а хорошо одетая женщина, производящая впечатление хозяйки. Едва увидев меня, она изменилась в лице, но тут же взяла себя в руки и разразилась максимально приторным приветствием. Она вела себя строго по правилам этикета: ничего лишнего, ничего искреннего, и чем-то напомнила Бри из «Отчаянных домохозяек». Я и заметить не успела, как лица, движения и слова Гвен и Патрика наполнились тошнотворным раболепием. Они внимали всему, что произносит эта женщина, буквально заглядывая ей в рот.

Мне до смерти захотелось в Солт-Лейк-Сити.

Переступив порог дома, если не сказать усадьбы, Хартингтонов, они сделались другими людьми, еще более лицемерными, чем прежде. Я старалась не слушать, о чем они разговаривают, а осматривала изнутри этот шикарный дом, пока его хозяйка не обратилась ко мне с улыбкой натянутой гостеприимности.

– А ты, должно быть, Сара?

Она, чуть склонившись, смотрела с таким ожиданием, что мне стало не по себе.

– Должно быть, – буркнула я, и у женщины снова вздрогнули мышцы на лице, будто по нему прошелся ветерок.

– Гвен мне так много о тебе рассказывала! Меня зовут Стефани Хартингтон. Приятно видеть вас всех у себя дома. Проходите, располагайтесь.

Взгляд Патрика кричал: «Не вздумай все испортить! Мы гордимся расположением этой семьи!» Но я беззвучно усмехнулась в ответ. В отличие от них я не собираюсь принимать правила игры и слепо преклоняться перед местной элитой. Хотя бы потому, что вижу этих людей впервые. И они мне уже не нравятся. Причем настолько, что даже ради связей я их использовать не собираюсь.

– Нам тоже безумно приятно быть здесь! – услышала я голос Гвен, полный благоговения, и в следующий миг они с миссис Хартингтон мгновенно зацепились языками, принявшись обсуждать что-то несущественное, чтобы заполнить эфир. С каких пор тишина является дурным тоном? Иногда можно и помолчать.

В первые же минуты мне стало известно практически все о миссис Хартингтон. Прочесть ее, словно кричащий заголовок к очень скучной статье, не составило труда. Это была жеманная, отчаянно молодящаяся дама, которая кичится своим положением в обществе, не обладает достаточным вкусом, зато располагает большими средствами. Вот тебе и сливки Уотербери, подумала я. А мне только начинало здесь нравиться. Впрочем, богатство еще никогда не действовало на людей положительно.

– Стефани, дорогая, они уже здесь?

Обладатель приятного тенора показался на широкой лестнице. Изысканно одетый полноватый мужчина выглядел свежее своей жены, может, потому, что на нем не было столько косметики. Он посмотрел на меня, мимолетно улыбнулся и стал спускаться, заранее протягивая мне руку. Этот жест мне понравился куда больше, чем напускная вежливость его женушки. В нем было что-то честное, будто меня признали за равную без лишних слов.

– Брюс Хартингтон.

– Сара. Фрай.

Я почти пожала его ладонь, когда он вдруг наклонился и поцеловал мою. Какое разочарование!

– Приветствую гостей! Патрик, иди же сюда, дай обниму тебя и поцелую ручку жене.

После обмена любезностями глава семейства продолжил:

– В зале ожидает прекрасный ужин, однако я хотел бы сначала показать гостям новые картины, как вы на это смотрите? Нагуляем немного аппетит?

Гвен и Патрик взорвались от восторга. Я промолчала, держа руки в карманах и рассматривая лепной потолок, запрокинув голову. Как в гребаном музее. Если немного потерпеть, тебя покормят, говорила я себе. Это единственное, что меня там удерживало. Ну и любопытство, естественно. То самое, что не доводит до добра.

На мой скепсис, казалось, уже никто не обращал внимания. Я была ненужной деталью пазла, и они делали вид, что я им не мешаю, иначе вся их игра в богатую светскую жизнь полетела бы к чертям. Должно быть, эти люди настолько привыкли к перманентному лицемерию, что никогда не отклоняются от сценария, продиктованного этикетом, даже если что-то ощутимо идет не так. Не замечай помеху, и, возможно, она устранится сама собой. Не позволяй мелочи испортить общую картину.

– Идите за мной, – пригласил Брюс.

– О, это удивительные картины, уверяю вас! – убеждала Стефани, аккомпанируя мужу. – Шедевры современного искусства!.. Цена просто баснословная, даже озвучить страшно. Мы приобрели их на аукционе в…

Гвен понимающе кивала, а Брюс детально описывал Патрику, как именно приобрел картины, не забывая шутить и очевидно привирать. Мы поднимались по лестнице, и мне вдруг стало очень любопытно, кого такие люди, как Хартингтоны, могут считать гениальным художником нашего времени. Я оживилась и стала вертеть головой в поисках цели.

Приблизившись к внушительным полотнам, все остановились. Мне хватило одного взгляда, дабы понять, что передо мной, зато Патрик и Гвен не могли оторваться, созерцая с нескрываемым восхищением.

– Знаете, кто это? – самодовольно произнес мистер Хартингтон, подразумевая, что это риторический вопрос.

– Джексон Поллок, – фыркнула я. – Эти бессмысленные брызги с претензией на искусство я узнаю из тысячи.

– Сара! Ну что ты такое говоришь? Боже мой, Стефани, это великолепно, у меня нет слов! Сколько экспрессии и глубины! А как гармонирует с занавесками и торшером!

– А какое у вас образование, Сара? – добродушно поинтересовался Брюс.

– Экономическое.

– Неужели экономистов теперь учат разбираться в живописи? С каких это пор? Я полагал, искусство не в вашей юрисдикции.

Все снисходительно улыбнулись, смекнув, что выбрались из неловкого положения, унизив меня и обесценив мое мнение. Они и не подозревали, что я могу пойти дальше.

– Это не живопись, а безвкусица и спекуляция, компрометирующие искусство.

– Не обращайте внимания, – громко добавил Патрик, – ну что такая юная девушка может смыслить в живописи?

Все вновь улыбнулись, осматривая меня, словно недалекого ребенка. Нет, я этого так не оставлю.

– Я знаю о живописи гораздо больше всех вас, вместе взятых. Джексон Поллок – одно из проявлений феномена консервной банки, щупальце капитализма, душащее современное искусство, китч в угоду обществу массового потребления. Держать дома его картины – дурной тон. О чем мещанам, конечно, неизвестно.

– Но они стоят огромных денег! – возмутился Брюс, начиная сомневаться.

– Да! Как и любая вещь, лишь выдаваемая за искусство, но которая им в сущности не является. Именно ценник придает ей и смысл, и статус, и художественность. Подумайте сами: если бы подобная мазня стоила копейки, никто бы никогда не сказал, что это имеет отношение к искусству в его ортодоксальном понимании.

– А кого из современных художников вы считаете достойным и талантливым? – мягко спросил мистер Хартингтон, желая разрядить обстановку.

– Мэттью Сноуден, Дуэйн Кайзер, Джеффри Ларсон или Мэтт Талберт, – перечислила я первое, что пришло в голову. – Хотя я считаю, что современного искусства все же не существует. Это лишь подражание старой школе. Пастиш. Мир уже никогда не создаст ничего лучше Сезанна, Моне, Рубенса, Рериха или того же Ван Гога, которым все так заболели в последнее время…

– Ван Гог! – подхватила Стефани, услышав знакомое имя. – Это же тот самый, что отрезал себе ухо? Вот глупость! Ну разве может психически неуравновешенный человек быть гениальным творцом?

Все фальшиво засмеялись, оценив риторичность вопроса, но громче всех смеялась Гвен, не на шутку испуганная моим поведением. Судя по взгляду, она сама была не прочь мне что-нибудь отрезать.

– Только такой человек и способен творить по-настоящему, – мрачно заметила я. – И кстати, вопреки распространенному мнению, Ван Гог отрезал себе не все ухо, а только мочку. У него был какой-то синдром, из-за которого он считал, что сам может проводить себе операции.

– Эй, там, наверху! Я дома!

Погруженные в смятение из-за моей невеселой лекции, все встрепенулись и устремились вниз, желая скорее рассеять атмосферу неприятного диалога. А ведь мы еще даже не сели за стол.

– Это Билл, как раз вернулся с тренировки.

Патрик задержал меня и шепнул: «Еще одна такая выходка…», но я грубо вырвалась и ускорила шаг.

– Билл, мой дорогой мальчик! – с излишним чувством произнесла миссис Хартингтон и широко распахнула руки для объятий.

На первом этаже нас ожидал молодой человек среднего роста и приятного телосложения, но с какими-то женскими чертами лица, гораздо больше похожий на мать, чем на отца. Он широко улыбался, плотно сомкнув полные губы, и осматривал всех по очереди.

– Мистер Гинзли, Гвен. Мое почтение. Как поживаете?

– Прекрасно, Билл, а ты?

Я вновь заскучала под лавиной этикета. Неужели обязательно произносить так много лишних слов, проявлять столько фальшивого участия, интересоваться делами людей, которые тебе неинтересны? Ради чего они сотрясают воздух?

– Билл, познакомься: это Сара, дочь Гвен. Сара, это наш сын Билл. Я так надеюсь, что вы поладите!

– Привет, – без энтузиазма кивнула я.

Внешность этого паренька не вызывала во мне каких-то особенных эмоций.

– Вау, Сара, а вы с матерью так похожи.

– Взаимно.

– Ну теперь можно и к столу. Билл, только вымой руки, умоляю тебя. Не хочу, чтобы за ужином пахло бензином!

– Ма, ну сколько можно? Не при всех же…

Я внутренне усмехнулась и проследовала за всеми.

– Наша кухарка нашла какой-то новый рецепт запеченной индейки, все овощи свежие, а соусы особенно хороши. Я очень надеюсь, что всем понравится, – улыбалась миссис Хартингтон. – Пожалуйста, не стесняйтесь. Это все для вас.

Мы расположились за столом так, что Билл оказался прямо напротив, но меня это не смущало, и я без промедлений принялась за еду, стараясь не вслушиваться в увлекательные истории Стефани о том, как она что-нибудь покупала. Похоже, это все, чем она могла поделиться в компании. И моя мать была вся во внимании.

– Сынок, поухаживай за Сарой, налей ей выпить.

– Что ты будешь: вино или шампанское?

– Вино, – коротко ответила я, пережевывая мясо и брокколи.

Всех немного смутило то, что я с таким увлечением ем и ни с кем не общаюсь. Хотя, наверное, после того, как я высказалась о картинах, они не слишком хотели, чтобы я открывала рот. Билл с интересом поглядывал на меня, изредка поддерживая общую беседу короткими фразами вроде «Да-да, так все и было» или «Ну это уже совсем никуда не годится». Он искусно принимал участие в диалоге, полностью оставаясь вне его.

Насытившись, я стала медленно попивать вино и от скуки уже не могла не прислушиваться к разговору. Оказалось, они вполне обходились и без меня, и я вдруг подумала: что я вообще здесь делаю? Знакомство с Хартингтонами принесло мне только разочарование, а не пресловутые связи, которые помогли бы обрести независимость от людей, с которыми я живу.

Очевидно, уже не в первый раз за этим столом из уст Стефани звучала история о том, как они с Брюсом встретились на Кубе много лет тому назад. Как я поняла, миссис Хартингтон значительно младше мужа и в свое время увела его из семьи, о чем поведала чуть ли не с гордостью.

– Хватило одного танца на диком пляже, – говорила она, лукаво поглядывая на супруга, – чтобы он позабыл обо всем на свете и ушел ко мне.

Я чуть было не открыла рот, чтобы спросить, с каких это пор измена и предательство являются в нашем мире благом или достоянием, как Гвен, увидев, что я с каменным лицом гну в руке вилку, испугалась и поспешила сменить тему.

– Брюс, Сара ведь совсем недавно приехала, не мог бы ты рассказать ей о главной достопримечательности Уотербери?

Мистер Хартингтон отложил нож и вилку, переглянулся с женой.

– Как?! Сара до сих пор не знает о гонках? Действительно?

Изумления в его голосе хватило бы на десяток человек.

– Я хотела, чтобы именно вы с Биллом поведали ей об этом. Ведь вы имеете к гонкам прямое отношение.

Гвен заискивала перед ними, ей нравилось ощущать себя частью привилегированной элиты. Мне было так стыдно за нее. Как и ей за меня, но по другой, прямо противоположной причине.

– Видишь ли, Сара… Скажи, ты уже гуляла по нашему городу?

– Много раз.

– Как много улиц ты посетила?

– Достаточно.

Я не понимала, к чему он клонит.

– Уотербери не столь велик, поэтому ты должна была слышать отдаленный специфический гул автомобилей.

– Да. Было такое, – припомнила я.

Я действительно слышала нечто подобное, но не придала этому значения.

– Так вот. Этот звук, который ты слышала, доносился с нашего автодрома. И издавали его гоночные болиды.

– У вас тут в Уотербери что, своя Формула–1? – пошутила я, все еще не особо веря, что в таком захолустье могут быть настоящие гоночные болиды. Разве что подержанные, списанные за мелкими техническими неполадками и перекупленные местными божками типа Хартингтонов.

– Что-то вроде того, – засмеялся Билл, отвлекая меня от потока мыслей. – Я, кстати, пилот. С детства этим занимаюсь.

– С недавних пор чуть ли не главная финансовая жилка города – эти гонки с тотализатором.

И тут до меня дошло, на чем сколотили состояние эти недалекие люди. Может, они и сына ради этого отдали в спорт?

– Билл, а ты участвуешь в гонках ради денег? – облокотившись о стол, провокационно спросила я.

– Что ты, нет. Это мое увлечение, моя страсть. К тому же я редко выигрываю. Для меня главное участие. Но это не делает победу неприятной.

– Редко? Сынок, не скромничай.

– Тебе нравится скорость?

– Скорее опасность. Ведь убивает, как известно, не скорость, а…

– … внезапная остановка[1], – договорила я.

Билл улыбнулся.

– Тоже знаешь эту цитату?

– Как не знать… И много вас, гонщиков?

– Человек двадцать плюс-минус. Но не все из нас выдающиеся, как, например, Хаммонд или Гектор…

– Гектор – главный соперник Билла, – уточнил мистер Хартингтон.

– Его все любят, – пожал плечами Билл. – У нас в городе вообще любят гонки. Самое интересное развлечение.

– И что, этот Гектор постоянно тебя обгоняет?

– Он талантливый пилот. И очень рискованный. Почти всегда первое место достается ему.

– Очень тщеславный молодой человек, – скривив губы, сказала миссис Хартингтон. Очевидно, беседы о хваленом Гекторе никому за этим столом не нравились. – А ты, Сара, чем увлекаешься?

– Лепкой. Это моя главная страсть. Создаю фигурки из гипса, в основном с героями видеоигр, раскрашиваю их, иногда продаю. Слушаю старую музыку. Ищу работу. Гуляю, фотографирую. – Я почувствовала, как от вина меня слегка понесло в перечислениях.

– А как же мода, кулинария? – изумилась миссис Хартингтон. – Ты будущая мать и хранительница домашнего очага.

– Что за стереотипное мышление? Я отдельная личность, а не чей-то придаток, и делаю то, что мне интересно.

– Но как тебе может быть неинтересно готовиться к роли жены и матери в ближайшем будущем? Ведь это наше единственное предназначение, не так ли, дорогой? Тебе ведь уже не пятнадцать, милая, пора подумать не только о своих капризах и хобби, а о реальной жизни.

Я оторопела от этих слов. Все смотрели на меня: кто с ожиданием, кто с любопытством, а кто с откровенным страхом. Я глотнула вина, поднялась и мрачно спросила:

– А лучше быть как вы, миссис Хартингтон?

– Что ты имеешь в виду? – Она все еще натянуто улыбалась, не представляя, что зажгла бомбу замедленного действия.

– Я имею в виду вот что: быть неполноценной, финансово зависимой, безвкусной, ни в чем не разбирающейся женщиной, единственный шанс которой на обеспеченную жизнь – удачное замужество и роль трофейной жены до конца «срока годности». Ничего не уметь, кроме как тратить чужие деньги, ни в чем не реализоваться, уводить мужчин из семей. Быть не личностью, а пустым местом. Вы, конечно, извините, но не вам учить меня жизни, вы слишком далеки от образца для подражания, так же далеки, как ваш муж от настоящего искусства. Передавайте мои благодарности кухарке, ужин прелестный. А теперь я, пожалуй, откланяюсь. Нет сил больше находиться в вашей убогой компании.

Грохнув стулом, я вышла из-за стола и в гробовой тишине покинула дом Хартингтонов. Не знаю, что на меня нашло, может, я выпила слишком много вина, но я критически нуждалась в том, чтобы высказаться. Было так обидно, что меня изначально ни во что не ставили, не могли поверить, что я в чем-то разбираюсь, – эти люди, которые сами-то собой ничего не представляют, выставили меня пустым местом! И сейчас, выложив им правду и одновременно насолив Патрику и Гвен, я получила долгожданное облегчение.

4. Вижу тебя насквозь

– Да как ты посмела нас ТАК опозорить?! – орал Патрик, и на этот раз Гвен его не особо успокаивала, молчаливо поддерживая праведный гнев. – Ты хоть знаешь, что это за люди? Ты можешь себе представить, какими средствами и связями они обладают? Мы так гордились их расположением! Хартингтоны обожали нас! Пока не появилась ты! Да как вообще возможно быть настолько неблагодарной дрянью, черт возьми?! Ты же это специально!

Патрик замер среди комнаты, уставившись на меня. Казалось, изо рта у него вот-вот повалит пена, а из глаз – адское пламя, как у какого-нибудь демона из Doom.

– А знаешь, Пат, в моей жизни тоже все было нормально, пока не появился ты. Иронично.

Едкое замечание заставило мужчину скривиться.

– Не будем переводить стрелки, – сказала Гвен устало. – Разговор сейчас о тебе, Сара. Неужели нельзя быть более сдержанной? Не отчитывать людей, которые занимают куда более высокое положение в обществе и добились большего, чем ты.

Я пожала плечами, увлеченно облизывая ложку от пудинга.

– Даже если эти люди так тебе не понравились, всегда можно без конфликта решить проблему. Придумала бы что-нибудь, чтобы уйти. Посоветовалась бы со мной, я могла помочь тебе придумать причину. По правилам этикета никто бы не стал тебя задерживать.

Я вздохнула.

– Я изначально не горела желанием с вами туда идти, вроде было очевидно. Не понимаю, почему вы считаете, что я кому-то что-то должна? Должна быть вежливой и доброй, должна терпеть людей, раздражающих меня, должна, как вы с Патом, целовать им пятки, чтобы чувствовать себя частью элиты Уотербери?

– Замолчи! – прошипел Патрик.

– Вы даже правду принять не в силах. А хотите меня обучить лицемерию, в котором стали профи.

– Да заткнись ты уже, заткнись, дура!

– Патрик, не перегибай.

– Это я-то перегибаю? Да что ты говоришь, Гвен! Очнись. Вспомни, что твоя дочь наговорила Хартингтонам, как неловко и стыдно нам было весь оставшийся вечер! Наши отношения с ними никогда не будут прежними.

– Так же неловко и стыдно мне было за вас, когда я наблюдала за вашим раболепием. Зачем вы так унижаетесь перед ними? У вас осталось хоть немного достоинства?

– Да что ты можешь в этом понимать? Это банальная вежливость. Так принято! Сколько тебе там лет? Двадцать пять? Почему же тогда ума, как у пятилетней? Что ты знаешь о мире, чтобы указывать нам, как себя вести? Ты ни хрена еще не понимаешь!

– Ну-ну, – усмехнулась я. Интересно, а мама помнит мой точный возраст?

Мое внешнее спокойствие взбесило Патрика больше остального.

– Какого хрена ты мне тут рожу кривишь?

– Патрик! Хватит!

– И правда, хватит орать. – Я даже бровью не повела, так меня все это веселило.

– Слушай сюда, Сара. Еще одна такая выходка, и ты вылетишь из моего дома на хрен. Поняла меня?

Я поднялась с дивана и подошла к нему почти вплотную.

– Я тебя не боюсь, Патрик. У тебя нет ничего, чем ты мог бы мне угрожать. Сделать мою жизнь еще хуже ты уже не сумеешь, и так достаточно постарался.

– Какая же ты узколобая, Сара. Твердишь одно и то же. Не надоело? Ты, должно быть, очень тупая, если до сих пор не поняла, что Гвен ушла ко мне, потому что разлюбила твоего отца и больше не хотела жить с ним против своей воли, ради тебя. Потому что твой отец – слабовольный кусок дерьма, который даже тебя чуть не угробил. Он разрушает все, к чему прикасается.

– Еще хоть слово о моем отце, и я сожгу твой чертов дом, из которого ты так мечтаешь меня вышвырнуть, – с ледяным спокойствием пообещала я.

Мужчина смотрел на меня с плещущей через край ненавистью, крылья носа раздувались и опадали, но больше он ничего не сказал, хотя, очевидно, жаждал продолжить эту яростную перепалку.

– Господи боже мой… Когда же это все кончится?.. – простонала Гвен, схватилась за волосы на висках и вышла.

Держу пари, едва ее не стало рядом, Патрику захотелось броситься на меня так же сильно, как и мне на него, но мы сдержались и не стали избивать друг друга. В конце концов, в какой-то миг очаг злости просто иссякает, опустошая тебя.

Наверное, Хартингтоны больше не позовут их в гости. Какая жалость. Я могла бы еще очень многое сказать, но не стала. Единственное, что точно знала: мне нужно как можно скорее съезжать отсюда. Да я лучше под мостом буду жить. Там публика поприятнее.

В комнате я взяла плеер и наушники, включила Billy Idol – «Eyes Without a Face» и по привычке отправилась созерцать уютные улочки Уотербери, пока дома все более-менее не успокоится. Песня как никогда точно гармонировала с моим нынешним настроением, да и погода тоже.

Где-то полчаса спустя посреди Скавилл-стрит, когда солист Dope в наушниках желал кому-то скорой смерти, меня застал проливной дождь. Небо быстро затянуло, и город вновь погрузился в уже известный мне эффект темного колодца. Удивительно, что я ни разу не видела в городе кого-то с зонтиком, хотя ливни для Уотербери – обычное явление. Оправдывают название, стало быть. Я забежала под ближайший карниз, хотя уже достаточно промокла, и решила подождать, пока непогода стихнет.

Улочка обезлюдела. Из-за музыки в ушах и шума воды я не сразу услышала стук за своей спиной. Обернувшись, увидела за стеклянной витриной молодого парня, лицо которого показалось мне смутно знакомым. Он стучал пальцем по стеклу, будто я была рыбкой в большом аквариуме, и слегка улыбался.

– Дуглас, – удивилась я, освобождая уши.

Тот самый парень из ломбарда, ну надо же! Он открыл дверь и пригласил меня внутрь.

– Не думала встретить тебя еще раз, – призналась я.

– Взаимно, но Уотербери – городок тесный. Тебе еще не раз предстоит в этом убедиться. Проходи.

– Куда?

– Сейчас все увидишь.

Дуглас провел меня по небольшому коридору, стены которого были завешаны постерами, но я не успела их рассмотреть. Почему-то их рисовка напомнила мне комиксы Майка Миньолы о Хэллбое. Этот персонаж был личной гордостью на моей полочке с фигурками.

– Гулять по Уотербери без зонта – не очень удачная идея.

– Как будто их здесь кто-то носит.

– А ты внимательная. Уже походишь на местную.

– Так где мы?

Вместо ответа Дуглас распахнул передо мной дверь, и я моментально поняла, что это за место. Вне всяких сомнений, я оказалась в тату-салоне. Все возможные поверхности, включая стены и пол, были усыпаны различными эскизами, словно осенние лужайки рыжей листвой. Хотелось взять вилы, сгрести их в кучу и нырнуть с разбега. Некий логический порядок расположения имело только специальное оборудование и кресла для клиентов, все остальное, чем наполнено небольшое помещение, точно укладывалось в емкое понятие «творческий хаос».

– Вау, миленький бардак, – сказала я, осматриваясь.

– Кого это ты к нам привел, Дуглас?

У большого окна, по которому снаружи струилась вода, вокруг низкого журнального столика, прямо на полу, сидели молодые люди на первый взгляд отталкивающей внешности. Обилие татуировок и пирсинга, экстравагантные прически, нестандартная одежда – буквально все выдавало в них тот контингент, который обычно обходят стороной. Но приветливые лица и спокойные голоса диссонировали со стереотипной внешностью.

– Это Сара, мы с ней виделись в ломбарде недавно, – просто ответил Дуглас и тоже сел на пол, согнув ноги под себя.

– Сильно промокла? – спросила девушка с отросшим синим ежиком.

– Немного.

– Садись с нами. Мы как раз перекусить решили.

– Спасибо…

На крошечном столике теснились кружки с содовой и пластмассовые формочки с шоколадными кексами. Я сняла промокшую куртку и повесила на спинку пустого кресла в надежде, что она успеет просохнуть.

– Тут на всех хватит, – заверил меня молодой человек с большим кольцом в носу. – Угощайся. Это я испек.

– Серьезно? Пахнет вкусно.

– Могу подкинуть рецепт, если интересно. Кстати, меня зовут Расмус, это – Мэтт и Эвелин, Дугласа ты знаешь.

– Очень приятно, ребята. Спасибо, что приютили.

– Нет проблем. Ну, задавай свои вопросы.

Я даже не удивлена их проницательности.

– Вы здесь работаете, да? Хотя это ведь очевидно.

– Иногда самые очевидные вещи ломают все наши ожидания.

– Это точно. Прям про вашу внешность.

Ребята переглянулись и заулыбались. И в тот момент мне стало безумно тепло в их компании.

– Спроси еще что-нибудь, – попросил Мэтт.

– Не хочется мне ничего у вас расспрашивать, – призналась я. – Мне и так с вами комфортно.

– Ты недавно в Уотербери, верно? – уточнила Эвелин. – Лицо незнакомое. Да и ведешь ты себя иначе, речь другая. В этом нет ничего плохого, просто сразу заметно, что ты не отсюда.

– Это так. Я еще очень мало знаю о городе и его жителях. Но стремлюсь это исправить.

– Здесь это несложно. Я имею в виду подружиться с кем-нибудь. Люди в основном добродушные. За исключением некоторых особых экземпляров.

– Это я тоже заметила. Обычно все наоборот: на сотню неадекватов найдется пара-тройка нормальных.

– Значит, тебе у нас нравится?

– Пока что да.

– Но у тебя проблемы с деньгами.

– Что? Откуда ты?.. – Больше всего меня поразило отсутствие вопросительной интонации.

– Ты же была в ломбарде.

– А. Я и забыла. Да, деньги не помешали бы. Впрочем, они никогда не лишние.

– Тем не менее они далеко не главное.

– В моей ситуации без них не обойтись.

– Ищешь работу?

– Разумеется.

– Знаешь, какой самый легкий способ заработать в Уотербери?

– М-м, знала бы, уже бы сделала это.

– Тотализатор. У нас здесь обожают гонки.

– Да, об этом я немного слышала. Но меня это как-то не очень привлекает. Не разбираюсь в этой сфере, мягко говоря.

– А все просто. Если хочешь выиграть, ставь на Гектора – не прогадаешь.

Кажется, у ребят нет финансовой грамотности, ведь если на очевидного победителя поставит большинство, выигрыш будет скудным. Об этом я решила промолчать.

– Гектор наше сокровище.

– Да, если и любят во всем Уотербери что-то больше гонок, то только Гектора. Он и есть гонки. Главный символ. Выйди на улицу, спроси любого встречного, за кого он болеет, и услышишь: за Гектора, разумеется.

– Еще бы не любить Гектора, – мечтательно протянула Эвелин, – ведь он так хорош во всех возможных смыслах.

– Трудно не согласиться, – добавил Расмус. – Любой парень хотел бы быть на него похож. Но у каждого свое место. Ведь если идеальны все, то никто не идеален.

– Я уже слышала кое-что об этом вашем Гекторе, но гораздо менее лестное, чем сейчас, – заметила я, чувствуя, что у меня уже передозировка этого имени, а ведь я с ним пока даже не встречалась.

– Отзываться о Гекторе отрицательно могут только Хартингтоны. Вот кого у нас в Уотербери терпеть не могут.

Я хохотнула, заставив ребят переглянуться.

– Вы мне, наверное, не поверите. Но я буквально вчера была у них в гостях.

– Да ну. Как тебя туда занесло? – Они все сразу напряглись и осуждающе взглянули на Дугласа: привел змею в гнездо.

– Мать и ее новый муж уговорили. Я хотела развеяться, но быстро пожалела, что согласилась.

– Так ты действительно была у Хартингтонов?

Ребята выговаривали эту фамилию с осторожным презрением, будто осматривали собственные пальцы, испачканные в чем-то настолько неприятном, что даже нюхать не хотелось бы, и думали, как от этого избавиться, чтобы не замараться еще больше.

– Да, мне довелось побывать в этой обители лицемерия.

– Кстати, их обожаемый сынок Билл тоже пилот. И, если отбросить все личное и оставить лишь профессиональное, – неплохой.

– До Гектора ему далеко.

– Это ясно. Но они все равно конкуренты. Поэтому Хартингтоны и не любят Гектора.

– Видела я этого Билла. Не понравился он мне. Впрочем, мне там никто не понравился. И я, к несчастью своей матери, об этом не умолчала.

– Да ладно? – засмеялся Мэтт. – Прямо в лицо им высказала?

Тут я заметила, что ребята заглядывают мне в лицо с таким ожиданием и нетерпением, будто готовы заплатить мне за дальнейшую информацию. Пришлось красочно пересказать события вчерашнего вечера, после чего они разразились восторженными аплодисментами и улюлюканьем.

– Да ты героиня, Сара. А то мы уже напряглись.

– Могу себе только представить лицо миссис Хартингтон, когда она все это услышала!

– Поверьте, это было нечто.

– Не сомневаюсь.

– А знаешь что, – серьезно начал Расмус, и я заметила, как все вдруг подтянулись, услышав этот тон, – мне нравятся честные и прямые люди. Это подкупает. У нас тут особая система, не такая, как везде. Нет боссов и подчиненных – все одинаково главные и все равны.

Но кто-то обязательно должен быть главнее и «ровнее», подумала я, а вслух спросила:

– Как это?

– А вот так: мы все друзья детства, которые держались рядом и выросли, не оставляя мечту однажды открыть собственное дело. Вместе. Каждый из нас хорошо рисовал, и душа лежала именно к искусству тату. Вот мы накопили денег, вложились и открыли этот салон. И уже пятый год нам не нужно ничего другого. Нас полностью все устраивает. Я счастлив приходить сюда каждый день, общаться с друзьями, творить и делать чью-то жизнь лучше. Судя по твоему рассказу, я так понял, ты в живописи разбираешься?

– Немного, но… я не могу бить татуировки, я не обучена и не так хорошо рисую. Мне больше нравится лепить.

– Главное, чтобы внутри было чувство прекрасного, тогда ты с нами поладишь. Не переживай на этот счет, и так уже ясно, что мы на одной волне. Как ты понимаешь, мы люди творческие, царствуем в хаосе, но все-таки немного порядка в управлении салоном нам не помешало бы, особенно сейчас, когда клиентов становится больше. Мы давно присматривали человека, который нам в этом поможет, ведь, к сожалению, это не может быть кто-то из нас. А я верю в знаки судьбы. Ты свалилась нам как снег на голову, точнее, как дождь на крышу. Явно же не просто так. Короче: я хочу, чтобы ты была у нас администратором и добавила немного организованности нашей системе функционирования. Что думаешь, попробуешь? Ты всегда можешь отказаться, если тебе не понравится. Ничего не теряешь.

– Думаю, с этим я справлюсь, – заключила я после недолгого молчания.

– Главное – компания. Если в коллективе хорошие отношения, сможешь делать даже то, чего никогда не умел. Теплую атмосферу гарантируем.

– В этом не сомневаюсь.

– Ладно, не переживай ты так. Случайности не случайны. Это я про дождь.

– И про ломбард, – добавил Дуглас с довольной улыбкой.

– Спасибо, ребята, вы такие… уютные, что ли.

– Добро пожаловать в Уотербери! – торжественно сказала Эвелин.

Я, признаться, почти прослезилась. Эти люди, зная меня пять минут, дали мне именно то, в чем я нуждалась последние недели. Больше похоже на чудо, чем на реальность. Неужели ради этого мне всего лишь нужно было принять верную сторону в микромире города? Неужели моей личной неприязни к Хартингтонам хватило для такого уровня доверия? Так или иначе, кажется, жизнь налаживается.

Хорошо, что у меня нет зонта.

Когда обед закончился, пришло осознание, что я ни в коем случае не хочу покидать тату-компанию. И они позволили мне остаться, чтобы посмотреть, как проходит их обычный рабочий день. Я старалась не думать о том, что рано или поздно мне все же придется вернуться домой, где никто не будет ко мне так доброжелателен.

Клиентов было на удивление много, и, осторожно слушая их разговоры, я убедилась, что этот Гектор, очевидно, местный секс-символ или вроде того, если от него без ума как девушки, так и парни. Складывалось впечатление, что люди всех возрастов обожают этого гонщика. И почему-то чем больше я о нем слышала, тем меньше хотела его увидеть и вообще посещать эти гонки. Мое восприятие уже отторгало это имя, услышанное за день добрую сотню раз.

В тот период жизни меня не интересовали развлечения и уж тем более мужчины. Единственное, что казалось важным, так это материальное положение.

По дороге домой я мирилась с неожиданным, но четким осознанием, что люди здесь действительно без ума от гонок, но это вовсе не из-за тотализатора, как я мельком предположила еще на ужине у Хартингтонов, впервые услышав о «финансовой жилке города», как выразился Брюс. О нет, здесь дело было уже не в деньгах. Всему виной гремучая смесь драйва, скорости и азарта, текущая вместо крови по венам большинства жителей Уотербери. Словно коллективное сознание с собственным культом.

Не ожидала, что меня чем-то взбудоражит место, куда я переехала жить, но этот город и правда был как отдельный мир со своими законами и страстями, непонятными и даже диковатыми для приезжих. Едва речь заходила о гонках, собеседники становились похожи на наркоманов, которые могут часами говорить о своей зависимости. Ребята обещали, что я тоже такой стану, если хоть раз побываю на шоу. Я видела, как все они искренны и едины в своем увлечении, но изнутри почувствовать то же самое не могла. Точнее, тогда еще не могла.

– Невозможно не влюбиться в это зрелище, – заверил Расмус, и все присутствующие, включая клиентов, будто поклялись в истинности его слов, кивая головами.

– Правда, билет на гонки дороговат, но это еще никого не останавливало. К тому же, если твоя мать дружит с Хартингтонами, за тебя вообще могут договориться, – пошутил Мэтт.

– Боюсь, я поставила их дружбу под угрозу, – усмехнулась я.

В целом все складывалось хорошо. Я неожиданно нашла работу и новых друзей, пообщалась в приятной компании, а потому пребывала в приподнятом настроении. Воодушевленная, я вернулась домой к ночи и неожиданно для себя извинилась перед Патриком и Гвен, чем абсолютно их обескуражила.

Оставшись со мной наедине, Патрик тихо сказал:

– Может, она тебе и поверила, но меня ты не проведешь. Я же вижу, что ты притворяешься, ведешь двойную игру против меня.

– Слишком много чести будет, – осадила я его и отправилась к себе.

5. Гранж Пул Драйв

– Через две недели гонки, – невзначай обронила Гвен за завтраком. – Вроде пробного заезда перед предстоящим чемпионатом. Пилоты пробуют свои силы, тестируют автомобили и трек. Посмотреть на это съезжаются люди не только из нашего города, но и со всего Нью-Хейвена.

– И зачем ты мне это рассказываешь? – без энтузиазма уточнила я.

– Подумала, может быть, у тебя есть желание пропитаться истинным духом Уотербери. Для города это важный день. Почти все там соберутся.

– Такого желания у меня нет. И даже если бы было, у меня нет денег на билет, а брать их у тебя я не буду, – отрезала я, зная наперед, что она предложит.

– Есть еще один вариант попасть туда, – подал голос Патрик, читавший газету и прежде не обращавший внимания на нас.

– Хотите, чтобы я извинилась перед Хартингтонами? – усмехнулась я. – Вы себя-то слышите? Это просто смешно – надеяться, будто я пойду на такое унижение, чтобы меня бесплатно провели посмотреть, как ездят цветные машинки.

Гвен и Патрик коротко переглянулись. После того как я попросила прощения за свое поведение, они оба немного смягчились. Но я не думаю, что это надолго.

– Что ж. Попробовать стоило.

– Хотя, знаешь, это ведь не последнее соревнование. Ты упомянула грядущий чемпионат? Когда он будет?

– Через три с половиной месяца. Так ведь, Патрик?

– Именно.

– Что ж, к этому времени у меня уже будут кое-какие деньги, но нужны они мне на другое.

– Ты нашла подработку? – удивилась Гвен.

– Ну да.

– Почему не рассказываешь?

– А какое это имеет значение? Я скоро съеду отсюда – вот что самое главное.

– Прошу, Сара, не говори так. Никто тебя отсюда не гонит…

– Это ты так думаешь.

– Скажи хотя бы, где работаешь?

Я вздохнула, продолжительно глядя в зеленые глаза матери, настороженные и жалостливые одновременно. Когда-то, двадцать два года назад, эта женщина вытерпела сильную боль, чтобы я появилась на свет… и причиняла ей боль снова.

– В тату-салоне. На Скавилл-стрит, – сдалась я.

– В смысле? Ты делаешь татуировки людям? – Во взгляде Гвен читались ужас и отвращение.

– Я слышал, контингент там собирается не слишком достойный, – вклинился Патрик. – Знаю, что творится в подобных местах, особенно по вечерам. Молодой девушке не пристало там находиться. Мало ли что может случиться. К тому же это далеко от дома.

– Господи, Сара! Это ведь опасно.

– Что за глупости. Вы не представляете, о чем говорите.

– Если все так, как говорит Патрик, то я… я как твоя мать, как бы ты ни противилась этому, запрещаю тебе там появляться. Твоя безопасность дороже денег, Сара. Послушай, давай мы поможем тебе? Патрик может устроить тебя в свое агентство, хотя бы на первое время…

– Хватит, – допив сок, я громко поставила стакан. – Гвен, ты понимаешь, что предлагаешь? Быть в подчинении у твоего мужа? Серьезно? Спасибо, великолепная идея, учитывая, что наши взаимоотношения тебе прекрасно известны. К тому же я хочу добиться всего сама, а не быть кому-то должной. Мне не нужно, чтобы меня потом попрекали добротой, требуя благодарности. А теперь мне пора.

Я поднялась из-за стола и направилась в прихожую.

– Куда ты?

– На работу.

– Сара, не смей!

– Успокойся. Патрик ничего не знает об этом месте. Там работают замечательные люди. В тысячи раз лучше, чем ваши любимые Хартингтоны – эти напыщенные невежды.

Добравшись до Скавилл-стрит, я наконец-то ощутила себя в своей тарелке. Ребята встретили меня как свою, будто я уже много лет была с ними знакома. Расмус коротко объяснил мне, что входит в мои обязанности. Перечень этот был так прост, что я по обыкновению проявила инициативу и расширила его, чтобы облегчить всем работу.

Я вела учет клиентуры в отдельном журнале, составляла примерный график работы каждого из мастеров, распоряжалась финансовыми вопросами вплоть до расхода и покупки краски, новых игл для машинок, обеззараживающих средств, перчаток и прочих мелких расходников.

Ребятам больше не приходилось обговаривать с клиентами время и продолжительность посещения, подсчитывать затраты, остатки материалов и средств. Это облегчило им жизнь, прибавив драгоценного времени. Как и говорил Расмус, им давно не хватало кого-то, кто взялся бы их организовать. Можно сказать, мое образование в этом вопросе мне пригодилось.

Помимо прочего, на работе я могла слушать любимую музыку, подключая телефон к стереосистеме, а это очень оживило атмосферу. Когда в первый раз в помещении заиграли The Doors, никто не возмутился, что за беспросветное старье я слушаю.

– О, классная песня, – крикнул Мэтт, протирая салфеткой спину клиента от пены, под которой красовался свежий эскиз головы льва, оплетенной змеями вместо гривы.

– А мне больше нравится «People Are Strange», – добавил Дуглас.

После этого я уже не опасалась включать все, что мне нравится. Никто не протестовал, в том числе клиенты. Очевидно, здешний контингент был слишком недооценен Патриком.

Мне хотелось сделать как можно больше хорошего для этих ребят, которые приютили меня, приняли по-доброму, одарив не только симпатией, но и рабочим местом. Хотелось помогать им во всем, облагородить и обустроить обитель детской дружбы и любви к искусству, чтобы она и дальше процветала, осуществляя их мечты. Они достойны того, чтобы их планы воплощались в жизнь.

Motley Crue исполняли «Shout At The Devil», когда Эвелин спросила меня о том же, чем утром интересовалась Гвен.

– Сара, ты идешь на пробные гонки через две недели?

– Не-а. А вы с ребятами идете?

– Собираем деньги на билеты. А ты почему не идешь?

– Не хочется. У меня в приоритете накопить денег, чтобы жить отдельно.

– Очень жаль. Я мечтала о том, как мы все тебе там покажем, устроим экскурсию…

– Это ведь не последние гонки. Еще успеете.

Ребята немного расстроились, не понимая, как человек в здравом уме может не испытывать желания посетить их обожаемый автодром. Но уже к вечеру они позабыли о своей печали, начав детально обсуждать грядущее. С каким же предвкушением они смаковали разговоры о гонщиках, особенно о Гекторе!

Меня действительно не беспокоило, что я не попаду на столь значимое для всего Уотербери событие. То, как окружающие относились к нему, начинало меня удручать. Создавалось даже впечатление, пусть и ложное, будто меня со всех сторон одурманивают, чтобы заманить в ловушку. Что ж, паранойя всегда была моей верной спутницей. И я не хочу сказать, что это плохо. Порой она сильно помогает.

По крайней мере у меня была весомая причина не пойти на эти соревнования. Но кажется, сами звезды решили сложиться так, чтобы эта причина устранилась. Совпадения – частая для Уотербери вещь, такая же частая, как ливни. Меня об этом предупреждали, но я все никак не могла привыкнуть.

Через несколько дней, возвращаясь домой пешком по Принтерс-Корт, я встретила Билла Хартингтона.

Парень оказался рад этому примерно в десяток раз больше меня. Все в его поведении выдавало заинтересованность моей персоной. И если бы только внешностью! Он заявил, что восхищается моим характером и прямотой. Но больше всего его покорило то, как я, ничего не опасаясь, «поставила на место его родителей». Я порядком удивилась и напряглась, услышав от него эту фразу.

– Я давно не видел ничего подобного, – признался Билл. – Обычно перед отцом все заискивают. Наконец-то нашелся кто-то, кто не стал им подыгрывать. Не думай, что мне нравится, как ведут себя мои родители, но все же они мои родители. Думаю, ты понимаешь.

К сожалению, я понимала.

Решив не говорить, что вообще-то в Уотербери многим помимо меня не нравятся Хартингтоны, я лишь кивнула. Мне действительно была знакома эта ситуация, когда от кровного родства не отвертишься, как бы тебе ни хотелось.

Билл очевидно хотел произвести на меня впечатление, но не понимал, как это сделать, ведь я не реагировала ни на его признания, ни на сияющий чистотой и новизной кабриолет цвета слоновой кости.

– Ты домой? Давай подвезу.

– Не стоит. Я лучше пройдусь. Люблю слушать музыку во время прогулок.

– Скоро гонки. Ты придешь? Я участвую.

Чувак, мы знакомы всего ничего. С чего ты взял, что твое участие станет решающим фактором для моего визита?

– Нет, не думаю. Как тебе известно, я только недавно переехала, и у меня сейчас немного другие заморочки. Нужно обустроиться, ну и все такое. Деньги идут на другие вещи.

– Я тебя понял. Это не проблема. Я могу договориться, чтобы тебя пустили бесплатно. В этом нет ничего такого… Я просто хочу, чтобы ты побывала там. Разочек. С моей подачи. Я немного уловил твой дерзкий характер, и гонки тебе обязательно понравятся!

Я молчала. Билл упрямо шел рядом со мной, позабыв, что у него вообще-то есть машина, которую он оставил на парковке, чтобы побеседовать со мной. Почему они все так настаивают? Казалось, если и сейчас откажусь, то через десять метров найду на земле потерянный кем-нибудь пропуск на гонки, и отвертеться уже не выйдет.

– Понимаешь, Билл…

– Понимаю. Учитывая то, как ты вела себя у нас дома, я могу сделать вывод, что ты слишком гордая, чтобы принять мой бескорыстный жест. Наверняка он кажется тебе неоправданно щедрым, будто я на что-то намекаю, но, поверь, это не так. Ты мне ничего не будешь должна. В общем, я в любом случае договорюсь. А ты можешь как воспользоваться этой возможностью, так и проигнорировать ее. Действуй на свое усмотрение. Выбирать же лучше, чем не иметь права выбора вообще, верно? Жизнь переменчива – ты можешь еще много раз передумать.

Я остановилась и посмотрела на Билла с удивлением. А парень-то стремительно превращается в «зеленый флаг».

– Что ж. Должна признать, для сына богатых родителей ты весьма эмпатичен. И даже мудр.

Парень улыбнулся и отсалютовал мне, ничуть не обидевшись.

– Ладно, мне пора. Подумай хорошенько, ладно?

Я кивнула и продолжила свой путь, возвратив наушники на законное место. Как раз звучал изумительный вокал солиста Alice in Chains, и одна из моих любимых песен – «Check My Brain», густая и сочная, как ночной туман, в котором что-то затаилось.

Возможно, Билл не так испорчен, как мне сначала показалось. Если уж он способен беспристрастно анализировать ситуацию, понять чужой характер и признать, что его родственники далеко не ангелы, хоть ему и неприятно, рано ставить крест на человеке. В большинстве случаев первое впечатление обманчиво. Но люди продолжают слепо доверять первичному опыту, будто это последняя истина в их жизни. А человек ведь каждый день меняется, если речь, конечно, не про мою мамашу и ее муженька.

В течение недели начало твориться нечто, к чему я вовсе не была готова. Чем меньше времени отделяло Уотербери от дня тестовых соревнований, тем больше я слышала о них и, конечно, о Гекторе. Куда бы я ни пришла: в парк или магазин, на работу или в кино – повсюду обсуждали гонки, до которых оставались считаные дни.

Это походило на коллективное помешательство. Столбы, стены зданий, автобусные остановки и витрины покрылись ярко-красными афишами, не замечать которые было невозможно.

«Гранж Пул Драйв, 13 апреля» – гласили огромные белые буквы на плакатах, но из вредности я не стала читать напечатанное более мелким шрифтом, хоть мне и стало интересно, что такое этот «Гранж Пул Драйв».

На каждом углу раздавали флаеры с информацией о грядущем событии, как будто кто-то, кроме меня, еще не в курсе всех деталей. Город был взбудоражен, и мне начинало казаться, что я тоже заражаюсь томительно-сладким волнением, хоть и не имею к его причине никакого отношения.

Я старалась смириться с происходящим, утешая себя тем, что скоро все это кончится, но была одна вещь, не дававшая мне покоя. Я так часто против своей воли что-то слышала о Гекторе (в салоне от клиентов, на улице от прохожих, в общественном транспорте от попутчиков), что у меня сложилось личное впечатление о нем. Вроде барельефного слепка. Чужие речи лепили облик этого человека в моем воображении, хотела я того или нет.

Я не знала, как он выглядит, зато знала, что любая девушка в округе Нью-Хейвен мечтает его заполучить. Говорили, что он харизматичный, сексуальный, обладает животным магнетизмом и наверняка одержит победу и на этот раз. Я оставалась равнодушна к ярким эпитетам, зато анализировала море информации, глядя на ситуацию со стороны, более-менее беспристрастно, как мне казалось.

Не составило труда понять, что Гектор для Уотербери – икона, идол, красивая картинка – в общем, локальный объект обожания. Люди, как известно, не могут обойтись без возведения кого-то в культ. Гектора любят за успешный привлекательный образ, додумывая ему дополнительные качества, идеализируя его персону.

Судя по всему, что я слышала, вряд ли кто-либо знает его как человека из плоти и крови, равного остальным. А может, единицы и знают, только молчат. Никому не нужен кумир со слабостями и изъянами. Возможно, на деле Гектор тот еще подонок, а на публике отыгрывает роль. Ведет себя так, как хочет толпа. Ни от кого я не слышала о его личных качествах, о том, какой он человек вне трека. Все зачарованы его внешностью, брутальностью и профессионализмом. Этого им хватает, а вот мне нет.

От скуки я представляла себе восторженную толпу, десятки рук, протянутых к одному человеку, множество фанатов и поклонниц, обступивших гонщика и выкрикивающих его имя, и во мне крепла уверенность в том, что он пользуется славой в личных целях. Ведь в Уотербери столько хорошеньких девушек! Разве можно упускать шанс?

Иными словами, чем больше я слышала о Гекторе, тем меньше меня прельщала перспектива когда-либо увидеть этого человека. Хотя это не совсем верно. Одновременно мне хотелось и не хотелось узнать, как он выглядит. Я могла бы загуглить о нем все, вплоть до биографии, но это было слишком просто. Мне казалось, это испортит что-то… Вот только что именно?

И тогда я начала расспрашивать знакомых, как выглядит их обожаемый Гектор. На мои вопросы люди улыбались, заговорщицки переглядывались между собой и отвечали почти одно и то же: «Приходи на гонки – сама все увидишь».

За этой фразой будто крылась какая-то локальная тайна. Либо завуалированный призыв вовлечь еще одного приезжего в финансовые игрища жителей Уотербери, мистифицируя процесс гонок, будто в них есть что-то необычное. Я во всем видела подвох и не хотела, чтобы кто-то думал, будто Гектор мне интересен. Включая саму себя.

В своем воображении я составила его примерный визуальный облик на основе того, какие парни обычно нравятся девчонкам. Высокие, мускулистые, смазливенькие. Наверняка он блондин с выразительными глазами (или бровями, что тоже ценится), аккуратным носиком и полными губами. Этакий оболтус-симпатяга без личного мнения, целей в жизни, моральных принципов. Просто сорвиголова, взмах руки которого сводит с ума публику.

Ставлю все свои скудные деньги на тотализатор, что так оно и есть!

На этом я стала постепенно забывать о Гекторе и гонках, хотя трудно не обращать внимания на то, что тебя преследует буквально везде. Но со временем я просто обрела иммунитет и стала менее восприимчивой ко всей информации, которая не представляла для меня личного или рабочего интереса.

Перестав искать ответы и исследовать коллективный дух Уотербери, я зажила обыденной жизнью и думала совсем о других вещах. На полочке в моей комнате появился новый небольшой бюст, пока не раскрашенный, – голова одного из героев Star Wars, Дарт Мола. Над ней я трудилась не один вечер, слушая в основном Billy Idol и успев довольно сильно на него подсесть. Казалось, все мои дни звучали как его «White Wedding».

Лепка требовала кропотливости и отнимала много сил, но, осматривая каждую новую свою работу, я замечала, что сноровка растет, и это не могло не радовать. Ребята попросили принести несколько фигурок в салон, чтобы добавить помещению антуража, и я с удовольствием согласилась. Мне было приятно, что я могу с кем-то поделиться своим хобби. С кем-то, кто это действительно оценит, потому что Гвен и Патрик не относились к этому всерьез. А среди клиентуры, может быть, получится найти покупателей.

К сожалению, пришлось признаться себе, что должность администратора в салоне друзей не принесет мне дохода, который я бы хотела получать. Но просто уйти оттуда я уже не могла. По профессии работать не было смысла, как, впрочем, и вакансий. На университет мне еще копить и копить – я уже сомневалась, что когда-нибудь продолжу обучение в высшем учебном заведении. Возникла необходимость найти еще одну подработку, и я ее нашла.

Собеседование прошло на удивление успешно. Особых способностей от меня не требовалось, кроме пунктуальности и умения ездить на велосипеде. Ну и еще, разумеется, коммуникабельность, без нее сейчас никуда – время такое. Я сумела произвести впечатление, и меня сразу же приняли, сообщив, что завтра я могу приходить к восьми утра. Таким образом я и стала курьером самой популярной в городе службы доставки еды и товаров – «Уотербери-Хилл». Деньги не пахнут, а платить здесь обещали недурно.

Довольная собой после удачного собеседования, я вышла на Бакс-Хилл-Роуд и уже собиралась пойти на остановку, как вдруг услышала знакомый жужжащий звук – гораздо громче, чем прежде. Я остановилась и завертела головой, прислушиваясь, с какой стороны он доносится. Мне стало не по себе от догадки. Я достала телефон и проверила дату. Тринадцатое апреля. Черт!

В этой части города рев двигателей был слышен гораздо мощнее и четче. Разве может быть совпадением, что именно здесь мне назначили встречу с потенциальным работодателем? Я улыбнулась сама себе и посмотрела на наручные часы, хотя в этом не было необходимости. Сегодня выходной, у меня буквально вагон свободного времени.

У меня совсем вывалилось это из памяти, что гонки тоже сегодня. Так вот почему на улице так мало людей, а на дорогах почти нет машин? Уотербери – город случайностей, меняющих твою жизнь. Если, конечно, позволить им управлять ею. И вот вопрос: позволю ли я это прямо сейчас?

К визгу автомобильных шин прибавился шум толпы, который накатывал волнами и затихал. Значит, автодром где-то поблизости. При желании я могу найти его. Есть ли у меня это желание? Ноги не стали ждать ответа, просто понесли в нужную сторону.

Гул возрастал, наливался полнотой и мощью, а значит, двигалась я в правильном направлении. Улицы выглядели опустевшими, дома – тихими и брошенными. Здесь вообще был какой-то особенный квартал, нестандартный по меркам Уотербери. Дороги у́же, дома иной планировки, вокруг больше песка, бетона и гравия, чем обычно. Словно где-то поблизости начиналась промзона, искореняя привычную лесистость городского ландшафта.

Редкие прохожие не обращали на меня внимания. Почти весь город был на автодроме или спешил туда прямо сейчас. Чем ближе я была к месту Х, тем более наполнялась восторженно-радостным предвкушением, сама не понимая почему. Я волновалась, но не могла себе в этом признаться, от прилива адреналина ускоряя шаг.

Зачем я туда иду? Что мне там нужно? Убедиться, что Гектор выглядит именно так, как я себе представляла, и покончить с этим? Но при чем тут вообще Гектор? Я иду туда, чтобы, возможно, понять, от чего без ума жители Уотербери и стоит ли оно того. От этой мысли мне полегчало – она хоть как-то меня оправдывала. Пусть и являлась ложью.

Наконец, когда шум стал невыносимым (с непривычки мне так казалось), впереди возникло впечатляющих размеров специфическое строение, напоминающее высокие трибуны футбольного поля. На самом деле я никогда не интересовалась спортом, поэтому и видела их чаще в кино, чем в жизни.

Я остановилась и подняла голову. Над входной аркой висела прямоугольная вывеска с огромными буквами: «Гранж Пул Драйв». Белым по красному.

6. Сильно газированная кровь

– Ладно, – выдохнула я с волнением. – Так вот что это означает.

Я целеустремленно зашагала вперед. Раз уж обстоятельства забросили меня сюда, значит, так все и должно быть. Плывем по течению.

Однако стоящие на входе охранники сурового вида охладили мой внезапный пыл. Очнувшаяся логика заставила вспомнить, что я не имею ни денег, ни билета, чтобы попасть на автодром. Меня не пустят внутрь, не стоит даже пытаться. Как ни странно, этот вывод принес облегчение.

Но стоило сделать шаг в обратном направлении, как меня окликнул один из мужчин.

– Сара Фрай?

Чтобы перекричать порывисто визжащий шум, исходящий с автодрома, ему пришлось приложить большие усилия. Недоумевая, я направилась к нему.

– Вы Сара Фрай? – громко повторил охранник.

– Откуда вам известно?

– Меня предупредили.

– Что?

– Билл Хартингтон распорядился, чтобы вас провели и посадили в первых рядах, у паддока[2].

– Где-где? – Он им что, мое фото показал? Откуда у него мое фото?

– Пройдемте, я не могу надолго покидать свое место.

Мужчина взял меня под локоть и повел за собой. Я не сопротивлялась, хоть и мало что поняла. Поднявшись по ступеням, мы оказались будто в ином мире. Количество людей, равно как и космические масштабы «колизейной» конструкции автодрома, на дне которого располагалось полотно трассы, парализовали меня на пару секунд. Пока охранник вел меня к назначенному месту, я смотрела по сторонам, едва удерживая рот закрытым. Нет, я без шуток такое только по телику видела. Где там обычно это все проводится? В каком-нибудь Монако? Точно не в захолустье штатов.

Наконец мужчина, протащив меня ниже по ступенькам, указал на свободное местечко недалеко от высокого ограждения из прочной сетки, отделяющей трек от зрителей ради их безопасности. Гораздо позже я узнала, что это называется пит-уолл, а участок трека, предоставленный вниманию большинства зрителей, – виктори-лейн.

– Присаживайтесь. И лучше не подходите к сетке до окончания гонок.

С этими словами охранник удалился, оставив меня, как бы странно это ни звучало, в одиночестве на огромном автодроме, до отказа забитом людьми. Тяжело подобрать слова, способные в точности описать все, что я одновременно видела, слышала и ощущала, находясь там. Я была дезориентирована. Никогда прежде вокруг меня не было столь пугающего скопления людей. От каждого из них разило осязаемой волной энергии, сбивающей с толку. Я потратила не одну минуту, чтобы разобраться в этом оглушительном хаосе. Должна быть какая-то система, и нужно наблюдать за людьми, чтобы ее нащупать. Чем я и занялась.

На высоких толстых столбах громоздились гигантские экраны, куда транслировался прямой эфир с участков трассы, недоступных взору публики с данного участка трибун. С помощью плакатов и баннеров можно было ознакомиться с замысловато петляющей картой трека, списком участвующих пилотов, а также правилами поведения на стадионе. Над боксами, в которых проводились пит-стопы (это слово, как и его значение, я уже знала благодаря бдительным коллегам и их ежедневным ликбезам), на вышке расположились комментаторы, использующие громкую связь, чтобы держать присутствующих в курсе. Все силы были направлены на то, чтобы люди не упустили ни единого момента, ни единой детали соревнования.

Окружающие без устали кричали, общались, скандировали непонятные (на тот момент) для меня лозунги и незнакомые фамилии. На каждом шагу продавали гамбургеры, картошку фри, куриные крылышки, мороженое, чипсы, молочные коктейли и колу, а также сувениры с символикой стадиона. Люди в красных футболках и самодельных шлемах держали над головами транспаранты с надписями. На большинстве из них можно было прочесть: «Соулрайд–85! Вперед к победе!» Или что-то похожее по смыслу.

Сильнейшая атмосфера счастливого единения, ажиотажа и волнения пробивала насквозь. Я снова убедилась: мало кто здесь думает о возможности заработать большие деньги на тотализаторе. Личное обогащение – последнее, что волнует простых фанатов. Это видно по их лицам, слышно в их криках, заметно в том, как они пьют пиво и с вожделением провожают глазами очередной болид, с тонким визгом проносящийся за сеткой на невероятной скорости, которую сбавляет лишь на поворотах.

Я будто попала в сумасшедший дом, где всех больных выпустили разом, но поймала себя на мысли, что мне тоже хочется стать одной из «психов», испытывать тот же ураган эмоций, пока недоступный мне. Однако, осматривая людей, ничего не понимая и оставаясь равнодушной к самому процессу гонок, я ощутила себя как никогда чужой. И мне не понравилось это чувство. Оно заставило сожалеть о том, что я сюда пришла.

– Девушка! Угощайтесь!

Я не сразу поняла, что обращаются ко мне. Рядом очутился молодой человек с колпаком на голове и лотком разноцветного мороженого в вафельных стаканчиках.

– Это вы мне?

– Да-да, вам! Возьмите!

– Но у меня нет денег, – смутилась я.

– Берите просто так! – засмеялся парень, вытирая руки о фартук. – Угощаю.

– Берите, здесь не принято отказываться, – посоветовал мужчина, сидящий справа. На нем была красная футболка с номером 85 на груди.

– Л-ладно. Спасибо.

Я приняла стаканчик, удивленно осматривая свою руку. Будто отдавать что-то даром – это в порядке вещей.

– Не бойтесь, ешьте. Здесь такое на каждом шагу, – заверил меня пожилой болельщик. – Вам следует быть осторожнее, чтобы не оскорбить чужую щедрость своими сомнениями.

– Не привыкла, чтобы еду раздавали бесплатно.

– Привыкайте. Гонки на Гранж Пул Драйв – это что-то вроде пира, большого праздника, где все общее. Здесь совсем иные правила, нежели в обыденной жизни. Не стоит удивляться чему бы то ни было, что происходит на автодроме. Нужно просто принимать и благодарить.

– Меня зовут Сара Фрай, а как ваше имя?

– Стивен Смит. Приятно познакомиться.

– Взаимно. Скажите, а гонки давно начались?

– Как вы можете не знать точного времени начала соревнований? Весь город обклеен плакатами. – Мужчина почти смеялся, стараясь скрыть свое раздражение.

– Я недавно в Уотербери и еще ничего здесь не знаю, – призналась я и на всякий случай добавила: – Извините, если это вас обижает.

Стивен Смит окинул меня странным взглядом.

– Так вы, получается, впервые и на Гранж Пул Драйв?

– Именно.

Он покачал головой то ли с восхищением, то ли с недоумением.

– Я очень вам завидую.

– Почему?

Публика прильнула к ограждению, застыв на мгновение. Мужчина дождался, пока стихнет визг резины пары проносящихся болидов, от которых нас обдало волной горячего воздуха, и продолжил:

– Сегодня самый счастливый день в вашей жизни. Можете мне поверить.

– Ну не знаю. Я пока что ни в чем не могу разобраться.

– Я прекрасно помню, как впервые побывал здесь десять, нет, одиннадцать лет назад. Незабываемый день, после которого я влюбился в Гранж Пул Драйв навсегда и больше не пропускал ни одного соревнования. Пилоты, механики, тренеры, болельщики – все они меняются с годами, но Гранж Пул Драйв остается неизменным. Он все тот же, что и много лет назад, я имею в виду атмосферу. Уотербери по-прежнему сильно любит гонки и ни за что не променяет свой аналог на настоящую Формулу–1.

Мы помолчали. Я не знала, что на это ответить, ведь чувство трепета и любви, с которыми мужчина описывал свое прошлое, на тот момент не были мне близки.

– Как долго обычно все длится? – спросила я наконец.

– Так как это пробное соревнование, а не чемпионат, осталось четыре круга, это около двадцати двух минут.

– Хотелось бы мне больше об этом знать. А то чувствую себя не в своей тарелке.

Стивен Смит, одарив меня едва уловимой улыбкой, указал куда-то рукой.

– Взгляни туда. Это фан-зона. Там располагаются родственники и близкие друзья гонщиков. Финишная черта находится ярдах в тридцати от нас, сразу за пит-лейном. Когда все кончится, пилоты окажутся поблизости. Для зрителей откроют дальние ворота, как только последний участник пересечет финишную линию и все болиды остановятся.

– Болельщиков пускают на трек? – удивилась я.

– Разумеется. Чтобы они могли лично поздравить победителя и еще двух гонщиков на подиуме.

– А за кого болеете вы?

– А по мне не видно? – засмеялся мужчина. – Посмотри на эти красные футболки и шлемы вокруг, на плакаты, даже стаканчики с колой. Что между ними общего?

– Восемьдесят пять, – ответила я, уже догадываясь. – Это чей-то номер, да?

– Это номер самого лучшего пилота Нью-Хейвена на данный момент. Гектора Соулрайда.

Он произнес это имя с такой искренней гордостью, с таким восхищением, словно говорил как минимум о своем сыне. Должно быть, 85 считается священным числом в Уотербери. А Гектор у них вместо Иисуса Христа. От нетерпения я дергала ногой, постукивая ступней по железной перекладине. Мне хотелось, чтобы гонка поскорее закончилась. Было стыдно встать и уйти прямо сейчас, проявив такое неуважение к чьим-то чувствам.

– Почему вам всем так нравится Гектор? Почему лично вы за него болеете? – кусая губу, обратилась я к своему новому знакомому.

Мужчина повернулся ко мне. Вид его выражал глубокое изумление.

– А ты его что, не видела?

– Нет.

– Никогда?

– Никогда.

– Ну, тогда смотри. Сама все поймешь.

– Мне все так говорят, – кисло заметила я.

– И они правы.

– Но почему? Почему вы все сводите к внешности? Зачем мне на него смотреть? – ощутив сильное раздражение, я повысила голос. – Вы хоть что-то знаете о нем, кроме визуального облика? За что вы любите его? Только за то, что он красивый? Я не понимаю!

До сих пор для меня является загадкой, отчего я тогда так разозлилась и почему мужчину не обидели мои слова. Должно быть, Стивен Смит был слишком снисходителен к тем, кто впервые посещал гонки и вопросов имел гораздо больше, чем терпения. Выслушав мою тираду, мужчина коротко усмехнулся, а я попыталась взять себя в руки.

– Предпоследний круг! Лидирует восемьдесят пятый. С небольшим отрывом от него идет шестьдесят третий! Сорок девятый зашел на пит-стоп! – громогласно объявил один из комментаторов, и трибуны зашумели, размахивая бесчисленным количеством рук.

Складывалось впечатление, что здесь действительно собрался весь Нью-Хейвен – размеры стадиона это позволяли. И ребята из салона сейчас где-то тут, и Гвен, и Патрик, и Хартингтоны, и наверняка все, с кем я успела познакомиться. Может быть, даже тот приятный булочник.

Не выдержав напряжения, я резко поднялась, чтобы покинуть Гранж Пул Драйв. Стивен Смит схватил меня за руку – не грубо, но настойчиво. Я взглянула ему в лицо, нахмурившись.

– Нет, не уходи. Я тебе не позволю пропустить самое интересное.

– Зачем мне оставаться?

– Не увидев финала, ты многое потеряешь. Сядь. Ты все поймешь.

Трибуны затихли, сотни глаз наблюдали за экранами видеотрансляции. Последний круг подходил к концу, комментаторы смолкли, всеобщее напряжение накапливалось в невидимый глазу энергетический купол, готовый рвануть над автодромом подобно атомной бомбе.

В воздухе носилось нечто пугающее и притягательное одновременно. В тишине стало более отчетливо слышно, как надрываются для последнего рывка двигатели и повизгивают на резких поворотах шины. Болиды приближались издалека с левой стороны, над черно-синим полотном трассы дрожал раскаленный воздух.

Я сама не заметила, как поднялась на ноги, подавшись всем телом вперед и вытянув шею. Оказалось, весь стадион синхронно сделал то же самое. От этой мысли мне стало на удивление волнительно, появилась слабость в коленях, вспотели ладони. Стивен Смит посмотрел в бинокль, что висел на его груди, и сообщил, ни к кому конкретно не обращаясь:

– Гектор и сынок Хартингтонов идут почти наравне.

– Черт возьми! – с досадой крикнул кто-то.

– Не может быть.

– Неужели будет ничья? Или вообще…

– Шестьдесят третий отстает на доли секунды, – доложил комментатор. – До финишной прямо остается совсем чуть-чуть. Но смотрите! Смотрите все! Пройдя шикану[3], Соулрайд делает рывок! Не может быть! Вы когда-нибудь видели подобное?! Он вообще сбавлял скорость на повороте? Как же он рискует!

Мимо нас пронеслось с десяток гоночных болидов. Тех, кто сидел в первом ряду, обдало пылью и горячим ветром, но никто не отпрянул. Сквозь шум моторов едва был слышен надрывный крик комментатора:

– Соулрайд приходит первы-ы-ым!

Трибуны взорвались так, что у меня заложило уши. Люди, даже незнакомые, обнимались друг с другом. Под всеобщее ликование прибыли пилоты, оставшиеся в хвосте, и через пару минут нижние ворота открыли, освобождая проход на трек. Первые ряды мгновенно хлынули туда, словно вода в пустой резервуар.

Людской поток подхватил меня, лишив всякой воли, и потащил за собой. Вырваться из него, чтобы покинуть автодром, было невозможно. Опасаясь, что толпа меня раздавит, если я продолжу двигаться в противоположном направлении, я на слабых ногах стала спускаться вместе со всеми, подчиняясь их траектории.

Плотность болельщиков на самой трассе разжижалась из-за широты трека, но когда я оказалась там, мне уже отдавили ноги и ребра. Люди продолжали стекаться вниз, и не было тому конца. Вокруг кричали, размахивая клетчатыми флагами и красными майками, кто-то успел откупорить шампанское. Я не успевала следить за всем, что происходит, продолжая хаотично перемещаться в поисках, за что зацепиться, и вдруг заметила что-то блестящее и гладкое, обтекаемое потоком людей с обеих сторон.

Никогда прежде я не видела настоящий гоночный болид так близко. И плевать, что он, вероятно, списанный с настоящих гонок и многократно ремонтированный. Но едва я успела насладиться его геометрически верными формами, стремительными линиями и вытянутым корпусом, как показался второй, и третий, и еще один – прижатые к земле, плоские, с большими колесами на упругих рессорах и абсолютно гладкими шинами, они напоминали внушительных насекомых, приготовившихся к прыжку.

Они заворожили меня, заставив замедлиться.

Люди обступали причудливые автомобили, а из открытых кабин вырастали мужские тела в шлемах, перчатках, сапогах и форме разной расцветки. Но наибольшая концентрация болельщиков наблюдалась в области красного болида под номером 85. Его пилот, кстати, вовсе не спешил показываться. В нетерпении я подошла ближе, насколько это было возможно.

Мне было жутко интересно, совпадет ли реальный Гектор с тем, кого я себе представляла. А потому я стояла, смотрела и ждала, испытывая желанное равенство с окружающими и щекочущее возбуждение, эпицентр которого находился у меня в диафрагме. Мне нужно было только взглянуть, одним глазком, и я бы ушла оттуда с чистой совестью. Это томительное волнение, когда находишься у границы неизведанного и вот-вот переступишь черту!

Наконец под всеобщее одобрение дверца кабины откинулась, и снаружи появилась длинная рука и очень длинная нога. Девушки завизжали, подпрыгивая на месте. Долговязая и гибкая, как ивовый прут, фигура, обтянутая красно-белой формой, встала на обе ноги и приветственно-робко подняла руку в серой перчатке до локтя. Публика впала в экстаз.

Из-за шлема с отражающей пластиной, радужно переливающейся в области глаз, я не видела его лица, но мне уже было смешно: как он вообще поместился в болиде? Это просто немыслимо. Куда он дел свои ноги? Каким иероглифом майя ему пришлось согнуться, чтобы не просто чувствовать себя комфортно, а сконцентрироваться для успешной езды? Этот нелепый рост никак не увязывался с моим представлением о самом прославленном гонщике Уотербери, местном звезданутом идоле.

Интересно, как часто он слышал, что со своими физическими данными выбрал не тот спорт?

Я засмеялась, но из-за шума меня никто не слышал, что позволило хихикать ровно до тех пор, пока Гектор не снял свой блестящий шлем. Когда он взял его в одну руку, а другой продолжил махать окружающим в знак приветствия, кивая со сдержанной улыбкой, я подавилась слюной, закашлялась и изумленно смолкла.

Вспышка. На миг все стало слепяще белым.

Трудно было поверить собственным глазам. Я ощутила, как онемели руки и ноги и как странно ими шевелить – будто под кожей у меня сильно газированная жидкость, которую намеренно взболтали и держат под давлением.

Гектор оказался совсем не таким, как я представляла. Внешний вид его, мягко говоря, уничтожил мои предположения и доверие собственной интуиции. Пораженная этим диссонансом, я наблюдала, как победителю пожимают руки в высоких перчатках, как его обступают девушки, стремясь любовно прикоснуться хотя бы к краю его формы, как обливают его душем из шампанского, а он неловко прикрывается рукой, и все смеются и радуются, словно на землю снизошел рай.

Только мне было не смешно. Почему-то в груди засаднило, будто я на большой скорости напоролась солнечным сплетением на ручку велосипедного руля. Со мной было подобное в детстве, я тогда долго не могла вдохнуть полной грудью. Будто кол забили в грудную клетку прямо между ребер. Сейчас такие же ощущения.

– Эй, Сара!

Я быстро обернулась. В кислотно-желтой облегающей форме, придерживая шлем под мышкой, ко мне приближался Билл Хартингтон, которого я едва узнала. Люди расступались, пропуская его и неловко похлопывая по плечу и спине.

– Ты все же пришла! Рад видеть. Постой, я сейчас.

Парень направился пожать руку своему главному сопернику. Пока их фотографировали вместе, я затерялась в толпе и в смешанных чувствах покинула Гранж Пул Драйв. Хватит с меня шоковой терапии, уже и так все системы организма сбоят.

Это что вообще сейчас было?

7. Покажи мне выход

– Ну что, ты была на гонках? Тебе понравилось там? Видела Гектора? Скажи, ведь красиво у нас на Гранж Пул Драйв? Ведь здорово, правда?

Эти и еще десятки разнообразных вопросов на одну и ту же тему градом сыпались на меня после посещения автодрома. Несколько дней молва о прошедших гонках не утихала – это событие сильно встряхнуло Уотербери, а мою жизнь и вовсе перевернуло вверх дном.

Всех до помутнения волновало то, что Билл Хартингтон едва не обошел местного любимца, который никогда не проигрывает. Конкуренция всегда приводила людей в восторг, давала пищу для обсуждений, споров и ожиданий.

Что касается меня, я отчаянно рефлексировала по поводу увиденного на стадионе и ни с кем не обсуждала свои переживания, хотя за пару дней их накопилось столько, что казалось, крышечку вот-вот сорвет. Стоило кому-либо напрямую обратиться ко мне с вопросом, и меня бросало в жар. Я лепетала нечто невразумительное, избегая прямых ответов, мои щеки пылали, а шея покрывалась алыми пятнами.

Все, что касалось Гектора, окружающие проговаривали с подозрительно лукавой интонацией, будто пытались подловить меня. Невыносимо было слышать это имя, а уж тем более говорить о его обладателе, иначе дрожащий голос и бегающие глаза действительно могли меня выдать.

Дабы пресечь на корню неприятный мне разговор, приходилось лгать всем, что я не видела Гектора, потому что покинула автодром сразу после финиша. И пусть меня трясло, когда я это произносила, и пусть язык не поворачивался выговорить «Гектор Соулрайд», вместо сакрального имени обращаясь лишь к номеру пилота, моему напускному безразличию поверили, ведь знакомые были обо мне хорошего мнения, а я им так бессовестно лгала!

Действовать иначе не представлялось возможным – паранойя, она же мой внутренний голос, подсказывала, что еще не время раскрывать карты. Я опасалась, что кто-то заметит мои истинные чувства, догадается о том, что я ощутила на Гранж Пул Драйв, когда восемьдесят пятый стянул с головы шлем. Лишь на короткое время мне удавалось забыть об этом.

Пробные гонки были событием, которое невозможно пропустить, поэтому сразу после них Гвен и Патрик сообщили, что ненадолго уедут в Ньютаун – гостить у родителей нового мужа. Ранее меня бы более чем устроил такой расклад, но не сейчас. Эти двое хоть немного меня отвлекали от удручающих размышлений, а теперь я буду предоставлена сама себе.

С кем мне ругаться, кого задевать? Как остаться наедине с чистым эфиром своего потока сознания? Выдержу ли я?

Заметив, что новость меня не обрадовала, Гвен решила, будто я не хочу с ней расставаться из-за внезапно разыгравшейся привязанности. А Патрик как обычно смотрел на меня с прищуром, наверняка полагая, что я снова притворяюсь, преследуя некие личные цели. Впрочем, чужие воздушные замки меня не особо интересовали – я-то знала истинную причину своего расстройства. Люди вправе верить в то, что они сами придумали. Разочарование – их ответственность. И меня это тоже касается.

Так я осталась хозяйкой дома, внезапно опустевшего. Отныне ни во время приема пищи, ни вечером перед сном меня ничто не отвлекало. Времени предаваться тяжелым раздумьям оказалось более чем достаточно. Эмоции, вызванные недавними воспоминаниями, переполняли меня настолько, что я начинала разговаривать со стенами и предметами, ощущая себя брошенной и подавленной.

Кажется, я начинала понимать, что́ они все имели в виду, когда неустанно твердили: Гектора лучше один раз увидеть – и тогда я сама все пойму. Действительно, при первом же взгляде все мои вопросы, раздражения и недоумения превратились в прах, который унесло сухим ветром перегретого автодрома. И дело тут не столько во внешности, сколько в некой совокупности всех важных черт, которые конструируют человека. Они сразу бросаются в глаза, когда видишь кого-то впервые.

Все, что я нафантазировала относительно Соулрайда, полагая, будто являюсь экспертом в человеческой психологии и лучше всех знаю людей и мир, оказалось так далеко от истины, что вводило в ступор. Казалось, я упускаю из вида нечто очень важное, и это не давало покоя. Испытывая потребность подробно обсудить с кем-нибудь этот вопрос, я в то же время понимала, что не сумею настолько довериться никому из окружения. Выразить заинтересованность в Гекторе означало открыть всем самую уязвимую сторону моей натуры.

Наконец эмоциональное потрясение ослабло, и я возблагодарила природу человеческого организма за то, что у любого чувства бывает начало и конец. В итоге всегда понимаешь, что надо двигаться дальше, просто делать что угодно, лишь бы не стоять на месте, не замирать в подвешенном состоянии. Что бы там тебя ни подвесило.

И я с удовольствием двигалась – в основном на велосипеде по Уотербери, доставляя еду и товары в первой половине дня. Безопасный и полезный транспорт с большими корзинами на руле и на багажнике, а также обязательным шлемом, любезно предоставила мне курьерская служба «Уотербери-Хилл» в первый же день моей работы. В какой-то степени я теперь тоже была гонщиком, и эта аналогия каждый раз вызывала легкую улыбку.

Гонять по городу на двух колесах мне понравилось еще сильнее, чем на двух ногах. Скорость добавляла остроты в передвижении между кварталами, которые оказались удивительно непохожи друг на друга. Жители Уотербери знали, что такое разнообразие. Крутя педали, я завороженно глазела по сторонам, наблюдая за тем, как вокруг меня струится энергия этого уютного городка. Такие разные люди, но все живут одинаково полной и насыщенной жизнью. В Солт-Лейк-Сити все было иначе.

Первое время я пользовалась навигатором в своем смартфоне, но за полторы недели езды успела не только выучить Уотербери вдоль и поперек, ведь городок в сущности был небольшим, но и подкачать ноги, поправить осанку. Регулярный спорт разогнал мой уснувший за лепкой метаболизм, я могла есть что захочу и не переживать по поводу набора веса.

Однако едва мои мысли улеглись, а душа пришла в равновесие с телом, меня ожидало новое потрясение.

Так как я нуждалась в деньгах и не слишком уставала от должности администратора, то решила забить доставкой все оставшееся свободное время, кроме воскресенья. А потому в субботу, когда в тату-салоне был сокращенный день, я сверхурочно бороздила Уотербери на железном коне. С утра и до глубокого вечера за приятную дополнительную плату.

В один из таких вечеров в «Уотербери-Хилл» поступил заказ доставить пять коробок пиццы для шумной вечеринки на Перл-Лейк-Роуд, и этот заказ поручили мне. Ничего не подозревая, я закрепила коробки в корзине и направилась по адресу. Отыскать нужный дом не составило труда, так как уже издали со стороны небольшого двухэтажного особнячка слышалась громкая музыка. Что ж, подобное со мной уже бывало.

Надеясь, что дверь мне откроют адекватные люди, я оставила велосипед и позвонила.

Никто мне не открыл. Это было нехорошо. Я начинала подозревать, что кто-то собирается испортить мой последний заказ на сегодня. Убедившись, что меня просто не услышат, даже если начать колотить ногой в дверь, я решила войти внутрь без приглашения.

В уши ударила волна громкой музыки вроде той, что включают в ночных клубах. Освещение было приглушенным, но я разобрала, что оказалась в прихожей, а основное движение людей происходит, должно быть, в зале. С дурным предчувствием я двинулась вперед, подумав мельком, что шлем я лучше снимать не буду. На всякий случай.

Уже не раз, приезжая по адресу, особенно ближе к ночи, я оказывалась на подобных тусовках. Главное в шуме и толкотне поскорее найти хозяина дома, забрать деньги и унести оттуда ноги, пока не вляпался в какое-нибудь дерьмо. Выпив, молодые люди обычно стремятся устраивать такое, что не придет ни на один трезвый ум. Да и не только молодые – друзья моего отца тоже ярко это продемонстрировали. При мысли о них меня передернуло.

Пробираясь через толпу, я задавала всем один и тот же вопрос, но не получала вразумительного ответа. Пары алкоголя навязчиво витали в воздухе, отчего у меня быстро заболела голова. Сознание мутилось, настроение портилось. Пришлось снять шлем, чтобы стало полегче, открыть себе больше доступа к воздуху.

– Сара! – крикнул кто-то, заставив меня подпрыгнуть на месте. – Да ладно! Это правда ты?

Голос казался смутно знаком, но из-за музыки я не могла уловить ни тембра, ни интонаций, а потому застыла и озиралась в поисках знакомого лица. Меня взяли за рукав и увели немного в сторону.

– Билл?

– Привет! Ты тоже приглашена? А я не в курсе.

– Ты знаешь, где хозяин дома?

– В смысле?

– Где мне найти хозяина дома?! – для убедительности и подняла связку с плоскими картонными коробками.

– Что это такое? – перекрикивая музыку и наклоняясь ко мне, спросил Билл. Он, кажется, только сейчас заметил, что я держу что-то объемное, и впал в недоумение, пытаясь расшифровать, что бы это значило.

– Это пицца. Вы ее заказывали.

– Ты привезла нам пиццу? Серьезно?

Видимо, «золотой мальчик» никогда не подрабатывал, и я этому не удивлена.

– Я должна ехать. Пожалуйста, найди хозяина дома.

– О… Джек, наверное, сейчас очень занят наверху с какой-то девчонкой… Нет проблем, я все оплачу. Поставь на стол.

Я послушалась, а Билл, даже не спросив цену, достал бумажник.

– Двадцать семь долларов, – уточнила я.

Билл отдал мне точную сумму и окинул странным взглядом.

– Так ты, выходит, работаешь?

– Да. И не только тут. Спасибо. Если замечаний к заказу нет, я пойду.

– Останься на чуть-чуть, давай поболтаем. Мы не виделись с самих гонок. Почему ты так быстро ушла? Я не успел тебе и пары слов сказать… ты ведь не сбежишь и в этот раз?

– Еще как сбегу, – ответила я и направилась к выходу, натягивая шлем обратно. Как бы я хотела, чтобы он защищал меня и ментально.

На уме у меня вертелось одно: не влезай в любое дерьмо, которое тебе тут предложат, не влезай, пожалеешь, уноси ноги. Но Билл не собирался сдаваться и последовал за мной. На нас никто не обращал внимания.

– Постой, ну хотя бы пару минут, Сара. Позволь представить тебя гостям, это не займет много времени.

– Какое им до меня дело? Я всего лишь доставщик пиццы.

– Но здесь сегодня собрались и другие гонщики помимо меня. Я думал, тебе это может быть интересно влиться в нашу компанию.

Услышав это, я замедлилась на секунду, но отбросила в сторону смелое предположение, от которого сердце в груди забилось быстрее.

– По-о-о-обереги-ись! – закричал кто-то пьяным голосом, и тут же мимо нас пронесся здоровенный парень с обнаженным торсом и двумя деревянными стульями в обеих руках. Кажется, он изображал быка на корриде, да с таким рвением, что пришлось экстренно отступить, чтобы нас не задело.

– Боже, Билл, просто покажи мне выход.

Страх, гулким эхом вернувшийся ко мне из недавнего прошлого, не утратил своей мощи. Захотелось забиться в угол, едва я осознала, как много вокруг меня нетрезвых парней крепкой комплекции. Я ни за что не хочу вновь пережить тот ужас неизбежности, который испытала, убегая от пьяных дружков отца с вывихнутой лодыжкой и чужой кровью на губах. Единственное, чего я хотела, это скорее выйти наружу, но ноги не слушались, а перед глазами плыло. Я понимала, что со мной, но не могла остановить паническую атаку.

Изумленный, Билл поддержал меня, когда я покачнулась, и начал о чем-то расспрашивать. Если бы не он, я бы повалилась на пол, как безвольный манекен. Перед глазами стояли лица тех мужчин в момент, когда они ворвались в мою комнату. Это омерзительное выражение мутной похоти, готовности к самому низкому поступку…

Вздрогнув, я пришла в себя и оказалась уже в другой части дома. Кто-то настойчиво звал меня сквозь непроницаемую пелену, встряхивая за плечи.

– Сара? Сара! Да что с тобой такое? У тебя демофобия?[4] Надо было предупредить. Держи.

Это был, конечно, Билл. Я подняла на него взгляд, полный недоумения и нарастающей злобы. Парень протягивал мне стакан воды, как будто это могло помочь.

– Ты зачем привел меня сюда? Мне нужно было на улицу!

Оттолкнув парня так, что он опрокинул на себя содержимое стакана, я отправилась самостоятельно искать выход, но нашла нечто более интересное.

На роскошном диване, увлеченный сразу двумя прелестницами, словно какой-то гребаный султан, восседал Гектор. Вальяжно раскинув руки и ноги, он позволял девушкам кормить и поить себя, улыбался, шутил, льнул то к одному, то ко второму юному телу, наслаждаясь их доступностью.

Девицы зазывающе изгибались, мурлыкая и подавая местному любимцу то виноград, то картошку фри, то бокал красного вина. Они выглядели так, будто появились на свет именно для того, чтобы всячески ублажать того самого Гектора Соулрайда. Это была основная функция их существования, и она приносила девушкам неподдельное счастье. Мимо дивана, на котором вот-вот должна была начаться оргия, прошел какой-то парень и сказал:

– У кого-то сегодня будет горячая ночка, да, Гектор?

Соулрайд расслабленно хохотнул, не собираясь отрицать услышанное, а во мне снова все засаднило, будто кожу до мяса изодрали на груди.

– Да что за чертова хрень со мной творится, – прошептала я сама себе и зашагала прочь, не привлекая внимания. Билл куда-то исчез.

Всю дорогу домой я боролась с болью в груди, которая мешала мне ехать, и сожалела о том, что вообще явилась на Перл-Лейк-Роуд этим вечером. Приходилось несколько раз останавливаться и катить велосипед рядом с собой, сгибаясь пополам. Отчего эта невыносимая боль? Что происходит? Как это остановить? Я больше так не могу…

Трудно придумать, что может быть хуже увиденного и услышанного мною в том особняке, полном развязной пьяной молодежи, привыкшей сорить деньгами и вступать в беспорядочные половые связи. Даже после горячего душа меня не покидало ощущение, будто я по собственной воле извалялась в зловонных помоях.

Негромко включив Alice In Chains – «Would», я легла на пол и задумалась, отчего в моей жизни в последнее время стало так много неприятного. Ведь, если быть честной с самой собой, куда ни глянь, везде все идет вкривь и вкось: чего ни запланируй, на что ни понадейся, а выйдет в итоге вообще не то, чего хотелось бы. И мелкие успехи не перекрывают глобальную картину.

Может, дело во мне? Но что с собой сделать, чтобы жизнь изменилась в лучшую сторону? Сейчас мне кажется, что я предпринимаю для этого все возможное, совершаю правильные шаги к лучшей жизни и независимости, но ведь результата нет, и это начинает беспокоить.

Если ты меняешься, то и мир для тебя изменится. Чаши весов обязаны уравновеситься, это закон Вселенной. Может, через несколько лет я и посмеюсь над всей этой ситуацией, удивившись, как можно было страдать из-за таких пустяков, как чье-то невнимание, временные финансовые трудности или семейные неурядицы, но сейчас мне очень и очень безрадостно. Ведь за каждым таким «пустяком» на самом деле затаилась проблема куда более серьезная.

Во сне мне явился Гектор. Не тот, который был в реальности, а тот, которого я хотела бы знать. Мне приснилось, что я снова на Гранж Пул Драйв: с неподдельным трепетом наблюдаю, как победитель показывается из своего болида, снимает шлем и улыбается окружившим его людям, в том числе и мне. Кивая, он отвечает на рукопожатия и произносит слова благодарности, позволяя пожирать глазами себя и свое великолепие.

Мы едины и счастливы в этом – для нас это высшая степень причастности к своему божеству.

Долговязый, рыжий на открытом солнце и шатен в тени, с неопрятной щетиной и беспорядочными, мокрыми от пота волосами, этот мужчина в красной форме с белым номером 85 напоминает рысь. Блестящие веселые глаза зеленовато-серого оттенка утопают в не слишком глубоких, но все же многочисленных морщинах, выдающих его возраст, одинаково далекий от юности и зрелости. Он улыбается широкой улыбкой-оскалом, при которой видны почти все зубы, крупные и белые, как у животного. Пугающее зрелище, пусть это и не клыки. Люди так не улыбаются. Это просто неестественно. Но в то же время влечет.

Как жаль, что сны не могут длиться вечно. Утром я обнаружила себя на полу и зареклась когда-либо еще затевать ночные философские размышления под медитативную музыку. Затекшие спина и шея болели невыносимо – приходилось передвигаться по дому, слегка согнувшись.

К моему удивлению, этот яркий, насыщенный эмоциями сон достаточно быстро выветрился из памяти, не оставив и следа эйфории, которую я испытывала в процессе. Хотя, с другой стороны, это закономерно. Все самое приятное забывается первым. Зато в голове достаточно места, чтобы бережно хранить самое мерзкое, злое и мрачное, что с нами случалось.

Десятки лет люди помнят, как их вырвало на уроке в школе или как машина сбила их ребенка, ни с того ни с сего вспоминая об этом перед сном или в разгар рабочего дня. Чтобы воскресить дурное, даже ассоциации не нужны. Зато надо как следует напрячься, чтобы вспомнить хорошее.

За завтраком я слушала Yes – «Changes», что помогло меня расшевелить. В конечном итоге устаешь мыслить негативно, да и невозможно оставаться в пессимистичном настроении вечно. У меня, по крайней мере, не получалось, хотя впасть в апатию не составляло труда. Я все еще мысленно возвращалась ко вчерашнему вечеру, но теперь старалась извлечь оттуда какие-нибудь позитивные стороны.

А младший Хартингтон оказался не таким уж плохим парнем, каким его считает весь Уотербери. Особенно на фоне соперника – тщеславного любителя женского внимания и, очевидно, завсегдатая шумных вечеринок. В общем-то, если мы еще раз встретимся с Биллом, я готова дать ему шанс, но только на дружбу. Никого не стоит подпускать слишком близко.

8. Болеешь за желтого?

– Хэй, наперегонки?

Повернув голову, я увидела кабриолет Хартингтона. Водитель лучезарно улыбался, поправляя широкие солнечные очки. В салоне у него приглушенно играла музыка, но я без проблем узнала исполнителя. Survivor со своей знаменитой «Eye Of The Tiger».

Слушает старье? Мы точно поладим.

– Не мне с тобой гоняться, – с улыбкой отозвалась я, намекая на Гектора.

Вместе с другими водителями я стояла на светофоре, ожидая зеленого. Двухколесный транспорт в Уотербери передвигался исключительно по проезжей части за неимением специально оборудованных дорожек. Здесь тебе не Нью-Йорк, другой уровень цивилизации. Хотя меня все устраивало.

– Учти, сейчас тебе не удастся от меня сбежать. Я обгоню велосипед, и это точно.

– Не стану спорить с очевидным.

– Куда едешь?

– Следуй за мной, если хочешь узнать.

Загорелся зеленый, и я рванула с места не оглядываясь. Был обед, и я как раз направлялась в забегаловку на Истон-авеню. У меня было замечательное настроение, которое к тому же дополнялось хорошей погодой. Теплые солнечные деньки в Уотербери никогда не заставят возненавидеть солнце и зной. Даже если температура повысится, прохладный ветер уравновесит погодные условия.

– Ты что, будешь обедать здесь? – подчеркивая последнее слово, скривился Билл, притормозив у дешевой закусочной, где я «парковала» транспорт.

Сам он не спешил покидать роскошный автомобиль, в недоумении глядя на меня и ожидая ответа. На что надеялся? Будто я могла сказать: да нет же, все это просто шутка! Черт возьми, и этот сноб начинал мне нравиться? Его брезгливость вызвала раздражение.

– Не все мы тут из богатых семей, Билли, – шутливо напомнила я, клацнув противоугонным замком велосипеда.

– Я вовсе не это имел в виду. Подожди. Да постой же. – Он наконец вышел из авто, хлопнул дверцей и сделал пару шагов в мою сторону, затем неуверенно покосился на ярко-желтую вывеску у меня над головой, будто оттуда свисала анаконда. – Вон там, чуть дальше и напротив, есть хороший ресторанчик… Мы с ребятами часто туда заходим.

– Значит, нам с тобой не по пути, – стараясь не выказывать обиды, резюмировала я и не стала больше тратить на него время.

Усевшись за компактный столик у панорамного окна, я заказала как обычно. Здесь ко мне уже привыкли, а потому принесли все быстро. Я не знаю, почему мне так нравилось в этой забегаловке. Она располагалась далеко от дома, далеко от обоих мест работы, но я все равно упорно приезжала именно сюда.

Дешевая еда, средняя по вкусу, грязноватые полы и окна, узкие сиденья, обтянутые бордовым микровельветом не первой свежести, неудобные столики на одной толстой ножке, будто припаянные к полу. Старый приемник потрескивает в ритме Tame Impala – «Elephant». Именно в таком месте Тарантино снял бы длинный экзистенциальный диалог двух бандитов перед ограблением. И был бы, как всегда, гениален в наделении смыслами бессмысленного. Может, поэтому меня сюда и тянуло.

Едва мне принесли заказ, звякнули колокольчики над входной дверью, а вошедший в нерешительности замер на пороге, пошаркивая ногами по коврику. Не нужно было оборачиваться, чтобы понять, кто там. Спустя несколько мгновений Билл с осторожностью опустился напротив меня, затравленно оглядываясь. Ему было дискомфортно, и все же он пошел за мной. Но, увы, я не могла оценить этот подвиг – мне было так противно наблюдать его брезгливое поведение, что недовольство перерастало в смех.

– Ну и зачем? – вяло поинтересовалась я.

– Ты часто здесь… бываешь?

– Почти каждый день.

– И как тут кормят?

– Ну-у… тараканы в супе довольно свежие, – непринужденно ответила я и посмотрела ему в глаза, отправляя ложку бульона в рот. Жаль, там не оказалось чего-то, что я могла бы разгрызть, делая вид, что жую насекомое. Интересно, его бы вырвало? Только не в мою тарелку!

Хартингтон слегка побледнел и попытался улыбнуться, растянув пухлые губы в нелепой гримасе. Я засмеялась, подавилась супом и тут же зашлась кашлем, отчего лицо мое покраснело, глаза заслезились, язык вывалился, а из носа потек бульон. Волосы липли к мокрому от пота и слез лицу. Я схватилась за салфетки, мечтая лишь восстановить дыхание.

– Ты как? – Билл обеспокоенно привстал, вроде бы и желая помочь, но не зная, чем именно.

– У-у-у, – отдышалась я, прочистив горло и болезненно сглатывая. – Больше никогда не буду шутить. С тобой.

– Так что тогда случилось? Я имею в виду, когда ты привезла нам пиццу.

– А что случилось?

– Тебе стало плохо, ты была… не в себе. Потом облила меня водой и ушла. Я просто хотел помочь. Если ты что-то там подумала на счет моих намерений, то ошиблась.

– А. Не бери в голову. Либо привыкай, – я проглотила хлеб и добавила: – к странностям. Если хочешь дальше со мной общаться, конечно.

А кто не хотел бы после только что увиденного? Ладно, шучу. Сцена была не из самых приятных, но Билли почему-то все еще сидит напротив.

– Мы могли бы пойти в тот ресторан. Я хотел угостить тебя.

– Я не собираюсь питаться за чужой счет. Если ты голоден, можешь пойти туда и пообедать с друзьями. Я тебя не держу. Обижаться не буду.

– Но почему именно здесь?

– Мне тут нравится. Самобытно. И вообще, дай мне хоть прожевать. Допрос настоящий.

– Извини.

Взгляд Билла, направленный мне за спину, внезапно стал испуганным, как у косули, которая услышала треск веток. Подал голос потревоженный колокольчик на входе, задорные мужские голоса и смех вынудили Билла выпрямить спину, напрочь забыв обо мне. Судя по звуку, посетители двигались в нашу сторону, потому я не стала оборачиваться, а продолжила есть. Все равно сейчас все увижу. Хлеба и зрелищ!

– Эй, желтый, какого черта ты здесь делаешь? Мы тут мимо ехали пообедать, я смотрю, твоя тачка красуется у помойки. Ну мы и остановились тебя найти. С каких это пор ты жрешь отбросы, а?

Трое молодых мужчин засмеялись, приблизившись к нашему столику. Они вели себя развязно, словно выпускники старшей школы, говорили громко и обращались исключительно к Биллу, словно меня вообще не существовало в их измерении. Хартингтон пытался отшучиваться, но в ответ получал еще больше подначек.

Я не вслушивалась в их диалог и не поворачивала головы, чтобы разглядеть прибывших. Мне претило смотреть на кого-то снизу вверх, кто бы там ни был. Боковым зрением я видела три пары ног в темных джинсах, ремни и легкие куртки. Аппетит пропал окончательно. Отложив ложку, я уныло косилась в окно и ждала, когда уже дружки Билла уговорят его уехать с ними и оставят меня в покое.

– Гектор! – удивленно хохотнул кто-то из них. – Ты что, отравиться хочешь? А чемпионат кто за тебя выиграет?

– Кто угодно, но точно не ты, можешь не беспокоиться, – весело отозвался грубоватый мужской голос, которого я не слышала прежде.

В груди похолодело, и та самая саднящая боль вновь дала о себе знать. Не дыша, я медленно обернулась и увидела, что у кассы расплачивается восемьдесят пятый, не обращая внимания на колкости товарищей. Звук ненадолго пропал для меня, а в конечностях снова разлилась газировка, покалывая кожу изнутри.

На Гекторе были самые обычные синие джинсы, белая футболка и бежевая кожаная ветровка. В руках он держал гамбургер, обернутый салфеткой, и широким оскалом улыбался официантке, флиртуя с ней. Я так же медленно развернулась обратно, чтобы ни в коем случае не встретиться с ним глазами. Господи, пожалуйста, если ты есть, пусть он не подходит сюда!

– Оглянуться не успеешь, он уже опять что-то покупает, бездонный обжора, – засмеялся один из мужчин, когда Гектор вернулся к ним. – Нет, и ты туда же. Ты действительно будешь это есть?

– Почему бы нет, если я голоден. Вы сами решили сюда заехать по пути на обед. Миритесь с последствиями.

– Но это же помои!

– Пахнет вкусно. А внутри все равно переварится.

Я больше не могла вынести этой клоунады, в которую втянул меня Билл. Будь он проклят, зачем он только повстречался мне на пути!

Сам Гектор Соулрайд на расстоянии вытянутой от меня руки спокойно пережевывал бургер. Будто ничего необычного не происходило! Я ощущала его присутствие каждое микромгновение, как будто сканировала все молекулы его тела неким внутренним радаром. Меня трясло от осознания, что он так непринужденно находится рядом, в то время как я боюсь оторвать взгляд от поверхности стола и ощущаю себя меньше, чем пустым местом.

Под аккомпанемент «Wicked Game» в исполнении Chris Isaak я кое-как поднялась, покачнулась на ватных ногах и двинула к выходу. Когда Билл окликнул меня, я ускорила шаг. Чем дальше отходила от них, тем легче мне становилось. Руки и ноги наконец стали послушными, пощипывание прошло, в голове прояснялось, боль в груди утихала.

Непосредственная близость Гектора, казалось, возмущала каждую клетку моего организма, и оно бунтовало, требуя, чтобы я немедленно покинула опасную зону. Это было похоже на системный сбой или магнитную бурю.

На свежем воздухе мне ожидаемо полегчало. Понимая, что если сяду на велосипед, то сразу повалюсь набок, я не стала искушать судьбу и покатила его рядом. Сердце возвращалось в прежний ритм, во рту было сухо, будто забито порошком цемента. За спиной раздавались мужские голоса. Видимо, пилоты и их друзья вышли из забегаловки, чтобы отправиться в более приличное место и не позориться.

Неудивительно, что никто из них в упор меня не замечал, стоя буквально надо мной. Наоборот, это кажется логичным. Все же они птицы иного полета, и говорить с теми, кто посещает подобные «помойки», им не пристало. Но Гектор без промедлений купил там бургер, пока остальные трепали языками. Что бы это могло значить? Заметил ли он меня и мою заторможенность? Его сегодняшнее поведение не вязалось с тем, что я уже знала о нем, а потому снова вызывало диссонанс.

Вернувшись домой в тот день, я заново прокрутила в памяти ситуацию. И поняла, что, не будь там Гектора, я бы в самом начале поднялась и облила супом того, кто нагло назвал мою еду отбросами (а меня саму, видимо, помойным енотом). Присутствие Соулрайда сдерживало меня, подменяло обыденные реакции на оцепенение.

Из Ньютауна вернулись Патрик и Гвен. Они застали меня в отвратительном настроении, которое, пришлось их убеждать, вызвано не их возвращением. По правде говоря, я даже немного скучала по ним, однако ни за что бы себе в этом не призналась. На следующий день они созвонились с Хартингтонами и, как я поняла, пригласили их в гости. Я сразу заявила, что в это время меня не будет дома, так что можно не переживать по поводу спонтанных конфликтов, которые я так люблю устраивать.

– Знаешь, было бы очень неплохо, если бы ты осталась, – ошарашила меня Гвен.

– Это еще зачем?

– Билл приедет с ними, он очень хочет с тобой пообщаться.

– Рада за него. А чего хочу я, никого не волнует?

Разумеется, подобная перспектива меня не устраивала. Но либо я не рассчитала времени, либо Хартингтоны явились раньше назначенного срока, когда я вернулась с работы вечером следующего дня, в гостиной меня уже поджидало собрание.

– Твою мать, – застыв на пороге, только и сказала я.

Они что, специально?

Билл выглядел взволнованным. У всех остальных были столь красноречивые лица, что закрадывалось впечатление, будто меня уже выдали замуж без моего ведома и даже присутствия. Я даже поискала глазами контракт у кого-нибудь в руках, а потом, не дожидаясь, пока кто-то из них произнесет очередную нелепость, вышла из дома спиной вперед и закрыла за собой дверь, оставив всех в недоумении.

Младший Хартингтон, однако, быстро меня нагнал и не дал дослушать такую мрачную и манящую «The Preacher» от Jamie N Commons. Я брела куда глаза глядят, а он не отставал, потому создавалось ощущение, будто мы гуляем вместе. В общем-то, он многого от меня не хотел. Извинился за то, как неловко все получилось в кафе, за приятелей, которые сочли меня пустым местом, за себя, что не познакомил нас и не приструнил их. Короче, он сам понимал свои огрехи, причем отчетливо.

– Еще не хватало мне знакомиться с такими ублюдками, – ядовито бросила я, и парень понял, что ситуация задела меня гораздо сильнее, чем он себе представлял.

Не меняя виноватого выражения лица, он вновь зашелся в извинениях и оправданиях, пока я не прервала его.

– Слушай, Билл. Чего ты ко мне прицепился? Иди уже домой.

– Сара, брось. Желание дружить с тобой сильнее, чем что-либо другое. Я не виноват, что они проезжали мимо в неподходящий момент. И не хочу, чтобы из-за них наши отношения испортились.

Вообще-то он был прав, но все же меня коробило сказанное ими тогда – и ничего не сказанное им в ответ самим Биллом.

– Ладно. Я тебя услышала. Только отвяжись, окей?

– Окей. И еще, знаешь, через два дня начинаются тренировки перед большим чемпионатом имени Дарта Хауэлла, он был одним из основателей Гранж Пул Драйв в середине шестидесятых[5]. Вложился в постройку трассы, первый начал закупать списанные болиды, из-за границы в том числе. Заложенный им фундамент неоценим, а традиции соблюдаются до сих пор. Если тебе это интересно, можешь приходить на автодром и наблюдать, как это все происходит. Я мог бы устроить тебе экскурсию…

– И что, все гонщики приводят девушек на такие экскурсии? Боюсь, в таком случае мне там не протолкнуться.

– Мало кто на самом деле. Фанатки не особо интересуются самим процессом, для них гонки – всего лишь собрание красивых парней на быстрых машинах. Статус. Они знакомятся с пилотами, чтобы быть в центре внимания и подпитываться их славой. Но ты не такая, я это точно знаю. Будь ты такой же, ни за что бы не осадила моих родителей и не была бы груба со мной. Не сбежала бы с пробного заезда, когда я попросил тебя остаться, не упустила бы случая познакомиться с другими гонщиками на вечеринке. Меня именно это в тебе и привлекает, Сара. Поэтому приходи и ни о чем не беспокойся.

Польщенная оказанной честью, я сказала, что, возможно, как-нибудь и приду, и попросила Билла проводить меня домой, ощутив внезапный упадок сил. Проигнорировав старших Хартингтонов, все еще гостящих у нас, я отправилась в свою комнату и включила один из первых альбомов Black Sabbath. Под хриплые завывания Оззи Осборна задумалась над полученным предложением.

Не оставляла уверенность, что я ступаю на путь, который вскоре меня погубит. Стоит ли прельщаться теми возможностями, что подкидывает судьба? Стоит ли мнить себя той, на чью долю выпадет чудо? Увы, ничего волшебного со мной не произойдет. Даже добившись своего и снова увидев Гектора, к чему подталкивают обстоятельства, я вряд ли привлеку его внимание. Мы с ним из разных миров, между которыми пропасть.

Раз за разом ища встречи с ним, я буду лишь унижать и мучить себя, мечтая о мимолетном взгляде, будоражащем кровь. Глупо в моем положении надеяться на интерес к себе, особенно после того, что случилось в забегаловке. Не стоит намеренно втаптывать в грязь свою гордость, если уже сейчас известно, что мне не добиться взаимности от человека, постоянно окруженного слепым обожанием и славой.

Я просто одна из многих. Ею и останусь.

Доводы рассудка почти убедили меня, но безумное желание еще раз испытать судьбу взяло верх. Не в силах противостоять стремлению сердца, я решила, что дам себе еще один шанс, позволив показаться там, где бывает Соулрайд. Слепые надежды, что в этот раз я точно привлеку его внимание, затмили разум. Трудно было думать о чем-то еще.

Черт возьми, мне это позарез нужно. Я себя не узнаю.

Выжидая удачного момента, я знала, что уничтожу шанс на успех, если потороплюсь. Так устроена жизнь: если хочешь, чтобы случайность была на твоей стороне, не нужно спешить. Ничего в этом мире не делается быстро, нужно время и терпение, чтобы насытить мироздание мыслями о желаемом. И ожидать сигнала к действию.

Некоторое время спустя мне подали столь ожидаемый знак: в разгар рабочего дня поступил заказ, доставить который нужно было на Дирвуд-Лейн. Этот заказ достался мне, и, сверившись с картой, я убедилась, что это неподалеку от Гранж Пул Драйв, где сейчас могут проходить тренировки.

Еще никогда я с таким остервенением не крутила педали. Встречный ветер обдувал мое разгоряченное, но счастливое лицо, пока мимо проносились дома, улицы, кварталы… Прибыв по адресу, я быстрее обычного отдала пакеты с едой, приняла оплату и помчалась вверх по Бакс-Хилл-Роуд, с трепетом вспоминая, как шла тут в первый раз, прислушиваясь к ревущим неподалеку двигателями диковинных машин, напоминающих насекомых.

Тот же шум я услышала и сейчас, что прибавило мне энергии. Значит, в настоящий момент гонщики тренируются, и пока все совпадает, а это хороший знак. На входе не было никакой охраны, и я решила, что билеты на Гранж Пул Драйв требуют только во время соревнований, а в обычный день проход свободен, что было бы логично. В любом случае надо пользоваться моментом.

Подхватив велосипед обеими руками, я беспрепятственно поднялась по ступеням и оказалась на огромном стадионе под покрывалом ярко-синего неба. Непривычно было видеть такое запустение на Гранж Пул Драйв, но я обратила взгляд на трек и стала пробираться к первому ряду, чтобы сесть неподалеку от пит-уолл.

В запасе у меня было не так много времени: если останусь на автодроме дольше, чем на полчаса, мне придется изобрести телепорт, чтобы не потерять работу. Ворота, ведущие на трек, были открыты, и вид проносящихся время от времени болидов на расстоянии вытянутой руки приводил меня в восторг. В одном из боксов, где производятся пит-стопы, показались два механика в спецодежде. Внезапно один из них заметил меня и направился в мою сторону. Я приготовилась отражать атаку, но вид у мужчины был добродушный.

– Ждешь кого-то?

– Э-э, да. Билл Хартингтон позвал меня сюда. Сказал, я могу прийти и посмотреть.

– Шестьдесят третьего сегодня нет.

– Правда?

– Он не пришел на тренировку, но, может, завтра будет.

– Тогда я… я просто посижу здесь. Ладно? Передохну и поеду.

– Нет проблем, только не высовывайся на трек, идет? Надеюсь, ты не сумасшедшая фанатка? Не хватало мне тут мясного фейерверка среди бела дня. Потом до самого чемпионата полотно не отмоем.

Не дожидаясь моего ответа, он уже начал уходить, затем на мгновение обернулся и добавил:

– И сядь повыше, хотя бы на шестой ряд. Мало ли, что в тебя отлетит.

Я молча послушалась его совета и стала ждать, поглядывая на наручные часы. Время утекало даже быстрее, чем болиды проносились мимо пит-лейн. Еще немного, и мне придется уйти отсюда с пустыми руками. Но мои ожидания не были напрасны. Ведь я получила знак,

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

«Скорость ни разу никого не убила, внезапная остановка… вот, что убивает», – цитата Джереми Кларксона, знаменитого английского автожурналиста, одного из ведущих передачи Top Gear.

Вернуться

2

Паддок – закрытая для сторонних посетителей территория, где располагаются зоны управления автогонкой, площадки для парковки транспорта, боксы, медиацентр и прочие рабочие зоны.

Вернуться

3

Шикана – последовательность тесных извивающихся поворотов (обычно в форме буквы S) на дороге, используемая в автогонках и на городских улицах для намеренного замедления автомобилей; их располагают регулярно на прямых участках для ограничения скорости.

Вернуться

4

Демофобия – это паническая боязнь толпы, необъяснимый страх перед большим скоплением народа.

Вернуться

5

Формула–1 была учреждена и официально стартовала в 1950 году. Первая гонка в истории Формулы–1 состоялась 13 мая 1950 года на Гран-при Великобритании на трассе «Сильверстоун». По сюжету романа, спустя пятнадцать лет начал зарождаться Гранж Пул Драйв и местный аналог Формулы–1 в Уотербери.

Вернуться