Тайны мифологии: рождение вселенной – 2
Мифы мезоамерики ирландские саги
Александр Киселёв

© Александр Киселёв, 2025

ISBN 978-5-0067-6096-7 (т. 2)

ISBN 978-5-0065-5169-5

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Об алгоритме творения

Мир тебе, друг. Входи.

В первой части этой книги мы с тобой действительно открыли алгоритм творения вселенной, как его понимали древние знающие. Мы увидели, что в самых разных символах мифов, эпоса и сказаний, былин и сказок, народных песен и знаковых, мантических систем скрыт один и тот же смысл, описание одних и тех же этапов творения вселенной. Причём, на мой взгляд, это знание является не только очень древним, оно является верным, соответствующим действительности. Давай же вспомним, к чему сводится открытый нами с тобой алгоритм творения.

Этапы

В большинстве историй творение вселенной начинается с пробуждения в полной пустоте «первого Я», первого сознания. Реже, описание творения начинается с перехода «первого Я» из незримого, непроявленного, чудесного «божественного мира» в пустоту, где вскоре начнётся творение. Порой этот этап описывается подробно, в несколько шагов. Но, вернёмся к пробуждению «Я». Этот этап описывается самыми разными символами.

Это пробуждение Брахмы на цветке лотоса распустившемся в космической пустоте. Это разделение «космического яйца» на «верхнее и нижнее», «лёгкое и тяжёлое». Размыкание объятий близнецов Геба и Нут в мифологии древнего Египта, то есть, всё то же разделение. Причём здесь разделение? Дело в том, что пробуждаясь, разворачиваясь из сна счастливой цельности, «первое Я» не просто видит окружающую пустоту, оно, прикосновением своего внимания к окружающему «ничто», даёт ему название, своим восприятием творит его, то есть создаёт его из частицы себя. Ошибочно определяя увиденное как «не себя», невольно давая ему такое название, оно неосознанно творит его, то есть, разделяет свою изначальную цельность на «первое Я» и «не Я». Это пространство пустоты, которое и станет вместилищем будущей вселенной, не зря называют Вак – «слово» или Сарасвати. Сарасвати в индуизме называют «богиней мудрости», «богиней знания» порождённой Брахмой как «первая женщина» в целях начала творения вселенной, ведь она создаётся прикосновением сознания «первого Я», его первым словом, первым восприятием. Вот откуда идея «слова» и мудрости. Мы с тобой понимаем, что ни о каком слове в современном нашем понимании речи тогда быть не могло, но это было первое восприятие, первое движение сознания, первое впечатление, первая оценка. Ты видишь, что трагическая отделённость человека от окружающего мира, неспособность ощущать единство себя со всем, эта ключевая проблема любого человека имела начало уже тогда, на самом первом шаге творения вселенной.

Этот момент лишний раз напоминает нам о том, что настоящее творение вселенной не может восприниматься умозрительно, со стороны, к чему так склонны учёные-материалисты, оно именно проживается от первого лица и это совершенно не странно, ведь каждое сознание во вселенной является частицей того первого сознания сотворившего её.

Нередко постепенное проявление «первого Я» из непроявленного «божественного мира» символически описывается как схождение того или иного героя в «мир смерти», «мир мёртвых». Учёные не понимают этого, но наш мир, мир конечности, мир, где всё обречено – родившись однажды, обязательно умереть, вполне может быть назван «миром мертвых», особенно в сравнении с тем «божественным миром» из которого исходит «первое Я».

Следующим этапом творения вселенной будет первый большой взрыв. Он также описывается самыми разными символами. Зто – и движение вперёд, в целях охоты, рыбалки или просто так, и акт сексуального влечения, приводящего к погоне за своей жертвой, и вхождение в воду, падение в неё, разрывание героя на части, распятие себя, на кресте, на мировом древе, в самом пространстве, появление великолепной гордой птицы, быка, оленя, льва и львицы, и многое многое другое.

Простой причиной первого большого взрыва часто подаётся именно влечение, желание – спастись от одиночества, объединиться с чем-то, найти это что-то за пустотой, коснуться этого, упереться в это. Также, мотивом этого мощного движения вперёд и вширь, могут указываться нам гнев или радость. Но, всё это – упрощения. Я вновь, в который раз предлагаю тебе, время от времени закрывать глаза, чтобы увидеть то, что видело перед собой проснувшееся «первое Я». Полагаю, что, находясь в этой пустоте и темноте в полном одиночестве, ощущая себя ничем кроме сознания, ничем кроме точки зрения, ощущая от леденящего присутствие этой пустоты острый неуют, хотеть оно могло только одного. Оно хотело исчезнуть из этого пространства, не понимая, что оно сотворено прикосновением его собственного внимания. Возможно, что воспоминание о счастье «божественного мира», из которого оно сюда проявилось, уже почти улетучилось, но контраст с окружающей реальностью был слишком велик.

Некоторые мифологические образы указывают нам на то, что, находясь в этом положении, пытаясь ухватиться за слабый отголосок воспоминания, «первое Я» всем своим сознанием устремилось к «божественному миру», устремилось назад, устремилось домой. Это я считаю настоящей, реальной причиной воспламенения первого большого взрыва.

Именно это устремление «Я» к «божественному», символически называется «жёрдочкой», «перекладинкой», «калиновым мостом», «радужным мостом Биврёст», по которым герой пытается перейти через «речку Смородинку», «Пучай-реку», и прочие символы окружающей его пустоты. То есть, герой пытается преодолеть окружающее пространство как препятствие на пути домой, на пути в «божественный мир».

Во множестве мифологических эпизодов герой падает в реку, падает просто или по причине того, что мост или перекладинка подламываются. Как понять этот символ? Это совершенно очевидно указывает нам на то, что вернуться в «божественный мир», вернуться домой, найти с ним стойкий контакт «первому Я» не удаётся. Что вполне закономерно, ведь будь иначе, никакого творения вселенной не произошло бы, оно прекратилось бы едва начавшись. Краткое прикосновение «первого Я» к «божественному миру», объединение с его малой частицей, с тем, что я называю «искрой», и приводит к воспламенению первого большого взрыва. Этот взрыв, как выход в «воды космического пространства», как распространение вперёд и вширь, и символизируется падением героя в реку с того моста, что указывал на недолгий контакт «Я» с «божественным миром».

Здесь в действие вступает ещё одна величина. Вновь закрой глаза и задайся вопросом – что существует в этом мире пустоты кроме тебя, как точки зрения, и окружающей тебя тьмы? Ведь здесь есть кое-что ещё. Кроме пустоты вокруг тебя, пустоты внешней, есть та, тьма или пустота, что находится внутри, позади, «за глазами», не перед ними, а именно – за. Полагаю, что именно эта тьма и стала «сырьём» для первого большого взрыва. А воспламенила это сырьё «искра», частица «божественного мира», миг прикосновения к нему «первого Я». Так возникло творящее «триединство» воспламенившее первый большой взрыв. Именно этим моментом объясняется важность цифры «три» в самых разных культурах человечества, ведь именно на этом этапе, благодаря именно этому «триединству» из полного «ничто» впервые возникает «что-то».

Причину возникновения первого большого взрыва можно описать несколько иначе и, пожалуй, вернее. Он возник в пространстве пустоты как проявление, как проекция «божественного мира», той малой его части, того недолгого контакта с ним, которого смогло достигнуть «первое Я» в своём устремлении. Ведь творение всегда, а тем более в этом, самом первом в истории случае, это проявление в материи незримого божественного, то есть, его материализация.

Именно здесь кроется причина неудачи. Ведь «Я» не собиралось разливаться во всю ширь пространства первым большим взрывом, оно собиралось сбежать от этого пространства. И, как только оно осознало, что вернуться домой не удалось, что вместо спасения от пустоты оно полностью отдалось ей и вот-вот исчезнет, затеряется, растворится в ней, «первое Я» перешло к отступлению. Сложно сказать – что послужило причиной, а что было следствием. Обнаружение ли себя проваливающимся в пустоту привело к прекращению контакта «Я» с «божественным миром», или прекращение этого контакта привело к отрезвлению и осознанию своего реального положения – сложно сказать. В любом случае, расширение первого большого взрыва прекратилось и перешло к схлопыванию, к сжатию в точку, к возвращению к своему истоку.

Много мифологических символов говорит нам об этом этапе. Это оскопление Урана, символизирующего первый большой взрыв, его сыном Кроном, символизирующим схлопывание. Согласись, что этот символ очень ярок. Отрезание мужского детородного органа прямо указывает нам на прекращение – роста, расширения, творения. Этот важный этап перехода от расширения взрыва к сжатию, часто символизируется отрезанием, отрубанием, отделением. Также нередко можно встретить символ частичного повреждения тела героя, символизировавшего первый большой взрыв, как указание на всё тот же переход взрыва от расширения к схлопыванию. Прямым указанием на подобный переход будет замена головы героя на другую, как это было в случае с любимым индуистским богом Ганешей. Самым ярким примером схлопывания взрыва в точку будет срубание головы героя, отделение её, как это было в случае с Брахмой в мифах индуизма, или с Мимиром в мифологии германцев. Образ оскоплённого Кроном Урана, как ты сам понимаешь, объединяет в себе оба символа – и отрезание, и повреждение.

Часто этап схлопывания символизирует образ обратный тому, что символизировал взрыв. Это возвращение героя назад, если его движение вперёд было символом расширения взрыва. Это схождение героя с древа или креста, если распятие на них символизировало взрыв. Это соединение частей разрубленного тела, как это было с Осирисом в известнейшем египетском мифе, ведь его разрубание символизировало опять-таки взрыв.

Также на схлопывание первого большого взрыва часто указывают – сон героя, его болезнь или смерть. Эти символы совершенно оправданы, ведь схлопывание первого большого взрыва – это отступление, поражение, акт страха и слабости. Ещё одним, очень известным символом схлопывания первого взрыва, будет история о пожирании Кроном своих детей. Эти дети, будущие боги-олимпийцы, символизируют не просто вещество первого большого взрыва, они символизируют его составляющие, его аспекты, указывая нам на то, что он не был однороден.

Чем же заканчивается схлопывание? Об этом рассказывает нам история всё того же Крона. Его жена Рея, вместо последнего из рождённых ею детей – Зевса, подала ему, обёрнутый в пелены камень, который он и поглотил. Этот символ прямо указывает нам на новый шаг на пути к появлению вещества, на возникновение феномена плотности. Ведь вся сверхтончайшая материя первого большого взрыва сжалась в бесконечно малую точку, плотную точку, на что и указывает нам символ камня. Больше Крон никого не поглощал, а значит, на этом процесс на какое-то время остановился. На эту же плотность, на сжатие в точку, как я уже говорил, указывает символ отрубленной головы героя в целом символизировавшего первый большой взрыв.

Предположу, что этап этого сжатия был не только долог, но и крайне болезненен для «первого Я». Ведь для него, это не просто возвращение к началу. Да, в начале, после своего пробуждения из состояния счастливой цельности, «Я» ощущало одиночество, заброшенность, острый неуют от леденящей пустоты окружающей его, может быть даже опасность исчезновения в ней. Но тогда, оно не знало чем рискует, не знало что может потерять и ещё не было ничем напугано.

Теперь же, совершенно не желая того, впервые для себя обретя телесность, чуть не потеряв её, растворившись «в нигде», ощущая эту «обожжённость» пустотой, «замаранность» ею, оно пытается спрятать от неё своё новоприобретённое тело, сжимая его в точку, выдавливая его из этого пространства, и не находит при этом, никакой возможности скрыться полностью. Впервые проснувшись здесь однажды, оно теперь никуда не может отсюда деться. Хотя теперь, оно чувствует не неуют, оно в ужасе от окружающей пустоты. Ведь теперь ему есть что терять, а она грозит ему гибелью, как ему кажется. Единственным выходом из этого положения ему видится повторение пройденного, то есть – новый большой взрыв. Но тогда, воспламенение получилось случайно, как результат его устремления домой, в «божественный мир». Теперь же, когда «Я» знает, что это невозможно, когда оно знает, к чему это приводит, это – не вариант.

Этот этап творения вселенной наиболее ярко показывает нам, что алгоритм творения имеет прямое отношение к жизни каждого человека. Неудача, отступление, поражение, отчаяние, депрессия – всё это мы видим здесь. Соответственно, для каждого человека было бы очень важно узнать, как «первое Я» вышло когда-то из этого безвыходного положения. Мы много говорили об этом в первой части книги. Всё сводится к принятию. Первый большой взрыв был результатом непринятия «первым Я» сложившейся ситуации. Состояние испуганной, болезненной сжатости в точку будет длиться до тех пор, пока «Я» не осознает своё единство с окружающим пространством, пока оно не поймёт, что является творцом этой пустоты, творцом окружающей действительности. В результате, возникает понимание того, что от неё не нужно бежать, так же как не нужно к ней стремиться, что она является неотъемлемой частью самого «первого Я» единой с ним. В связи с этим возникает ещё одно понимание, столь же важное. К «божественному миру» также не нужно пытаться сбежать, ведь ты всегда остаёшься его неотъемлемой частью. Ты видишь, как это могло бы быть важно для любого человека с его вечной дилеммой отделённости от окружающего мира.

Созрев для всех этих пониманий, «первое Я» выходит на то, что я называю «вторым творением», или «настоящим творением вселенной». Формально, дальнейшее происходит в соответствии со структурой фрактала, когда каждый элемент какой-то структуры своей формой повторяет её форму в целом. Кстати, то что мы с тобой рассматривали до сих пор, я называю «первым кругом творения». Так вот, отдельные идеи, образы возникшие в результате первого круга и, в завершении его, сжавшиеся в единую плотную точку, становятся теперь новыми «первыми Я» в своих новых пространствах пустоты создаваемых ими же. То есть, творение вселенной происходит, не только как расширение, но и как умножение и умельчение, а значит, и как всё большее сгущение.

Таким образом, «первое Я» выходит из состояния своей болезненной сжатости благодаря началу новых первых кругов творения. Для них всё повторяется так же. Это снова одиночество, страх, неприятие ситуации, страстные, судорожные порывы и прочее. Но, для «первого Я», в его новообретённом состоянии всепринятия, с этого этапа начинается спокойное, гармоничное разворачивание вселенной в пространстве в постоянном неразрывном контакте с «божественным миром» как его проекция в этом самом пространстве. На каждом новом этапе, умножение и умельчение первых кругов творения продолжается, в результате чего, разворачивание вселенной становится всё более спокойным и гармоничным. По этой же причине, оно становится почти бесконечным.

Этапы творения в цифрах

Полагаю, что нам важно упомянуть о цифровой символике в мифологии в контексте творения вселенной. Постепенное проявление «первого Я», постепенный его переход из «божественного мира», ещё в состоянии цельности, в состоянии счастливого сна, в состоянии «мирового яйца» – символизирует единица. Пробуждение и разделение на «Я» и «не Я» – двойка.

Невольное создание «триединства», состоящего из самого «первого Я», «тьмы за глазами» и «искры» – тройка.

Следующая цифра, по ассоциации с «четырьмя сторонами света», могла бы символизировать само пространство пустоты, но чаще, она символизирует первый большой взрыв разливающийся во все стороны этого самого пространства. К тому же, четвёрка является следующим шагом после тройки, то есть, после воспламенения взрыва, а значит, всё вполне логично, ведь за воспламенением следует сам взрыв.

Схлопывание первого большого взрыва в точку символизирует пятёрка.

Обретение «первым Я» нового состояния, состояния принятия происходящего, происходит на этапе шестёрки. В предыдущей части книги мы обсудили всё это подробно, особенно в контексте космогонической символики арканов Таро.

В связи с образами первого большого взрыва в мифологии часто можно встретить символы цифр «шесть» и «семь». Я уже говорил о том, что сам взрыв, вещество его составляющее не было однородным. Именно на количество этих составляющих, этих аспектов и указывают нам символы этих цифр.

Для семи составляющих первого большого взрыва, есть одно несложное объяснение, известное современным эзотерикам уже не первый век. Дух, символизируемый цифрой «три», входит в материю, символизируемую цифрой «четыре», что даёт в сумме «семь», и эти «семь» и являются количеством аспектов первого большого взрыва как материализации, как проявления духа в материи. Несмотря на удобство этой трактовки, каждая цифра которой соответствует реальности, даёт она очень мало.

Символ цифры «три» вполне применим к идее духа воплощающегося в материю, ведь это тот самый образ творящего «триединства», в результате возникновение которого, в пустоте впервые появляется что-то, а именно – первый большой взрыв. Главная проблема здесь в этом самом пространстве, в материи, в которой воплощается дух. Да, она часто символизируется цифрой «четыре», на основе идеи «четырёх сторон света».

Отсюда идея «четырёх райских рек», Ганги, Ямуны, Сарасвати и Нармады, берущих начало от великой горы Меру. Меру – это известный символ «оси мира», символ «первого Я», действительно объединяющего собой – непроявленный «божественный мир», пространство, в котором будет твориться материальная вселенная, и мир «потусторонний», мир «тьмы за глазами», мир «сырья» для построения вселенной. Хотя в «первом Я» нет ничего, что напоминало бы «ось», оно действительно, подобно некоему узлу, связывает собою эти миры. То, что символ Меру говорит именно о «первом Я», подтверждается образом, семи концентрических кругов гор и семи морей, окружающих её. Это явные символы первого большого взрыва и его составляющих.

Таким образом, пространство окружающее «первое Я», действительно нередко описывается через символ цифры «четыре». Вся сфера восприятия «Я» условно делится на четыре «взгляда», четыре потока внимания, символизируемых – «четырьмя райскими реками», четырьмя ликами Брахмы и четырьмя его головами, но фактически, в ней нет ничего, чему могла бы соответствовать эта цифра.

Во-первых, в пустом однородном пространстве нет никаких направлений. Они существуют лишь для нашего мышления, даже не разума, не сознания, а именно – мышления, рассудка. Мало того, даже если бы эти направления были, то, поскольку для, всё того же нашего мышления, пространство является трехмерным, этих направлений было бы шесть, как минимум. Следовательно, хотя цифра «четыре» и является символом пустоты, в которой начинается творение вселенной, ничего реального, соответствующего этой цифре, в ней нет. А потому, я считаю подобную эзотерическую трактовку происхождения символа цифры «семь» недостаточной. Давай попробуем найти более убедительное, более реалистичное объяснение.

Строго говоря, составляющих первого большого взрыва, как и любого следующего, – шесть, но часто, образ самого взрыва в целом, учитывается как ещё одна идея, ещё один образ, ещё один аспект, что в сумме даёт – семь. Откуда же взялось представление о шести аспектах?

Эту тему мы также разбирали подробно ранее. Какую бы мотивацию мы не предполагали в «первом Я» на этапе воспламенения первого большого взрыва, всё будет сводиться к абсолютности. Хочет ли оно заполнить окружающую его пустоту, объединиться с ней, хочет ли оно полностью отторгнуть, изгнать её, заменить её собой, хочет ли «первое Я» вернуться в «божественный мир» – в любом случае оно пытается стать всем, представляет себя всем. Соответственно, составляющими того, что у «Я» получилось, составляющими первого большого взрыва становятся все идеи, все образы что уже существовали среди «нигде» на тот момент. Считай. «Мировое яйцо», в котором «первое Я» ещё спит в состоянии счастливой цельности – это единица. «Я» пробудившееся и разделившееся на «Я» и «не Я» – ещё два образа. То есть, мы уже имеем – тройку. Далее случайным образом возникает «триединство». В нём есть две новых единицы, два новых образа. Это – «искра божественного мира» и «тьма за глазами». «Первое Я», также входящее в «триединство», мы уже посчитали ранее. Плюсуем к тройке эту новую двойку и получаем – пять. Само «триединство» в целом как совершенно новое явление – это ещё одна единица, ещё один образ, то есть, в сумме – шесть. И, как я уже говорил, возникший в результате этого первый большой взрыв также можно считать ещё одной новой единицей, ещё одной идеей, ещё одним образом. Вот откуда берутся, столь любимые множеством культур человечества, символы цифр «шесть» и «семь». Вскоре мы встретим множество примеров того, что они символизируют первый большой взрыв через указание на его составляющие. Например, когда Уран в начале «Теогонии» Гесиода «помещал» своих детей титанов в их мать Гею, их также было – шесть братьев и шесть сестёр. Дети-титаны, как и сам их отец Уран, символизируют первый большой взрыв. Их мать, «широкогрудая» Гея символизирует пустоту пространства, а вовсе не «землю». То, что Уран «помещает» детей в неё, выглядит странным, но, с пониманием настоящего смысла этой символики, всё становится на свои места. «Помещение» детей в мать Гею, в пространство пустоты означает, что взрыв продолжает расширяться. То, что в связи с их количеством звучит символ цифры «шесть», лишний раз указывает нам на образ первого большого взрыва, на образ аспектов его составляющих. А то, что мы имеем здесь два раза по «шесть» и символы двух полов, напоминает нам о том, что составляющие первого большого взрыва, при его переходе от расширения к схлопыванию, также изменившись, уплотняясь от этого стягивания к центру, теперь уже становятся составляющими этого самого схлопывания.

Ещё одним символом составляющих схлопывания первого большого взрыва в той истории, являются дети Крона поглощаемые им. Здесь мы вновь встречаем символ цифры «шесть», но теперь, это уже – три брата и три сестры. Таким образом, в символах детей Урана мы видим указание на составляющие первого большого взрыва и его схлопывания в точку, а в символах детей Крона – указание на составляющие схлопывания и на важные аспекты второго творения, ведь эти дети, будущие боги-олимпийцы, станут хозяевами мира, а значит – важной частью новой, бесконечно творящейся вселенной. Пусть тебя не смущает наложение нескольких символов на каждый конкретный аспект, в мифологии – это дело обычное, встречается ещё и не такое. Повторение одних и тех же смыслов в виде различных символов, их смешение, наложение друг на друга, искажение и полное переворачивание, – всё это можно обнаружить в любой длинной мифологической истории. В первой книге мы говорили о возможных причинах этого. В первую очередь – это составители. В естественном человеческом желании собрать всё по конкретной теме, о конкретном типаже, имени, не понимая, что найденные ими эпизоды зачастую являются отдельными и независимыми историями или не считая это принципиальным, имея порой лишь уцелевшие обрывки или тексты на малопонятном языке, далеко не всегда понимая настоящий смысл древней мифологической символики, древние собиратели текстов, переписчики, переводчики и толкователи создали много великолепной путаницы. Именно её мы и будем с тобой с наслаждением распутывать и расшифровывать.

К слову, о путанице. Нам следует немного прояснить момент перехода «первого Я» в состоянии «мирового яйца» из «божественного мира» туда, где, пробудившись, оно сначала невольно сотворит пространство пустоты «не Я», а потом, начнёт творение вселенной. Находясь в состоянии «мирового яйца», «первое Я» ещё цельно, на что указывают частые символы его двуполости в этом состоянии, а главное, своим сознанием оно ещё находится в неразрывной связи с «божественным». Но, ведь ничего кроме сознания оно из себя и не представляет. А если, своим сознанием оно ещё находится в «божественном мире», то что же тогда проявляется здесь, в «нигде»? Сложно сказать. Но, пробуждается, выходя из состояния счастливой свёрнутости в самого себя, «первое Я» именно здесь, в «нигде». А значит, и находилось оно в этом состоянии уже здесь здесь. Хотя, учитывая, что оно являлось лишь сознанием, сложно сказать, что именно могло находиться «уже здесь», в нашем «нигде», которое вскоре начнет становиться нашей вселенной.

Если ты хочешь вникнуть в вышеописанное подробнее, имеет смысл вернуться к первой книге. Там ты найдёшь огромное количество очень убедительных примеров. Вообще, я уверен, что, без серьёзного вникания в идеи первой части этой книги, дальнейший наш путь будет крайне сложен. Ведь мы здесь возьмёмся за длинные истории, вскоре ты поймёшь почему я их так называю, а это штука очень непростая. В них много наслоений, много путаницы, много искажений, повторений и сложностей. Но, если ты чувствуешь что готов, я предлагаю нам с тобой обратиться к нескольким известным мифологическим традициям и рассмотреть их в свете алгоритма творения. Мы встретим там множество очень разных и интересных образов, и ты сам сможешь убедиться в том, какой порой неожиданный смысл они в себе таят. Будут ли мои аргументы убедительны – судить тебе. Я предлагаю начать с мифологии индейцев мезоамерики. В первой книге мы уже затрагивали эту интереснейшую традицию, но теперь, возьмёмся за неё всерьёз.

Мифология мезоамерики

Молодой бог кукурузы

Отец: Неудачная попытка

Как ни странно для столь отдалённой от нас культуры, образы индейцев мезоамерики вполне узнаваемы. Вот некий человек играет на священных инструментах. Звуки его музыки доносятся до великих владык, до «громов», и те отправляют к нему посланцев, дабы призвать его к себе. Посланцами, в разных версиях, являются жабы, совы и прочие.

В образе человека играющего на священных инструментах, мы видим «мировое яйцо», постепенно проявляющееся из чудесного, непроявленного «божественного мира» в мир материальный. Этим миром, миром ограниченности, миром, где всему возникшему однажды наступит конец, «миром смерти» и правят «громы», «владыки смерти». Можно сказать, что до пробуждения «первого Я» из состояния «мирового яйца», никакого «мира смерти», никакого материального пространства просто не существует, но, поскольку «мировое яйцо» где-то постепенно проявляется, это «где то» нужно как-то именовать. Игра мужчины на священных инструментах символизирует эманации сознания, ещё спящего в состоянии счастливой цельности «первого Я», ещё находящегося в единстве с «божественным миром», в общении с ним. Несмотря на то, что на самом деле воспринимать эти эманации здесь просто некому, они действительно являются чем-то феноменальным для окружающего «ничто». Заинтересованность «владык» и символизирует для нас эту феноменальность, её беспрецедентную новизну для этого места, если это место можно назвать «местом».

Посланцы, отправляемые «владыками» к человеку, ясно символизируют воздействие пробуждающее «мировое яйцо», воздействие выводящее его из состояния сна, состояния свёрнутости в самое себя. Эти символы говорят нам о том, что «первое Я» пробудилось от своих счастливых грёз под воздействием ощущений от этого самого, окружающего его «ничто». Так ли это? С той же долей вероятности, я мог бы предположить, что «первое Я» пробуждают воздействия «божественного мира». Как знать. Возможно, этот момент мы проясним в дальнейшем.

Наш герой является к «громам», к «владыкам смерти», и это символизирует пробуждение «первого Я» в зияющей пустоте. Здесь мы не находим сложной символики, которая могла бы объяснить нам мотивацию «первого Я» приведшую к воспламенению первого большого взрыва, но нам символически указывается на то, что спровоцировала это проявление «Я» именно пустота пространства символизируемая здесь «владыками смерти». Когда человек является к владыкам, те заявляют, что раз уж он вознамерился стать повелителем мира, что вполне естественно для образа символизирующего «первое Я», ведь именно оно будет творцом всей вселенной, так вот, он должен съесть всё предложенное ему угощение, и дают ему огромное блюдо с праздничным кушаньем. Совершенно очевидно, что перед нами очередной образ безграничной, окружающей «первое Я» пустоты, которую оно должно заполнить первым большим взрывом. Хотя, как часто и бывает в мифах, здесь есть заметное искажение логики. Ведь «первое Я» не будет пытаться втянуть, поглотить эту пустоту, оно попытается, безгранично расширившись, заполнить её собой, слившись с ней таким образом. То есть, формально можно было бы говорить о поедании первого большого взрыва пустотой. Но, если учесть, что своим бесконечным распространением, первый большой взрыв пытается заставить пустоту исчезнуть, мы вполне можем говорить здесь о поглощении этой самой пустоты пространства, символизируемой огромной тарелкой с кушаньем. Символ поедания, в образах первого большого взрыва, нередко встречается в мифологии.

Человек не может съесть всё, предложенное ему хозяевами, что совершенно прямо указывает нам на неспособность взрыва к бесконечному расширению, на неизбежность остановки и обращения назад к своему источнику, к сжатию в точку, то есть, на то, что эта попытка обречена на неудачу. Дальше, как это встречается в мифологии очень часто, следует ещё один образ того же. Боги предлагают человеку сыграть в мяч. Так же, как образ богов индуизма пахтающих океан, образ игры в мяч читается прямо и просто. Одно движение мяча вперёд – это расширение первого большого взрыва, и одно движение назад – это его сжатие, схлопывание в точку; вот и вся игра. Боги играют с человеком железными мячами и, в итоге, убивают его ими. И здесь тоже всё очень просто. Смерть – самый простой и понятный образ сжатия, схлопывания большого взрыва в точку, а железный мяч – ясное указание на плотность этой точки, на мощь этого сжатия. Мы совсем недавно говорили о камне, который Крон проглотил вместо своего сына Зевса. Убитого богами человека хоронят – ещё один образ того же сжатия, сворачивания «первого Я» внутрь самого себя. То есть, этот небольшой эпизод, несколькими повторяющимися образами ясно указывает нам на первый круг творения, от устремления «первого Я» к «божественному миру» и воспламенения взрыва, до его схлопывания в точку.

Новый эпизод. Женщина и кукуруза

Далее в повествовании возникает жена человека. Совершенно очевидно, что это отдельный и самостоятельный миф, внесённый в общее повествование гораздо позже. И дело даже не в образах эпизода, что мы будем сейчас рассматривать, дело в том, что эпизод, явно продолжающий историю мужчины что мы сейчас рассмотрели, мы встретим далее. А поскольку, это отдельный и самостоятельный миф, мы, скорее всего, вновь увидим в нём описание самого начала.

Во множестве сходных версий рассказывается о том, что родители этой женщины, а получается – девушки, всячески препятствовали её беременности. Есть версия, по которой девушка живёт в стеклянной коробочке, запечатанная туда родителями. Некий влюблённый в нашу героиню мужчина очень хочет быть с ней. Конечно, всё большое повествование в целом, подразумевает под этим мужчиной всё того же, убитого «громами», но мы с тобой понимаем, что это новый герой, что это другой герой.

Мужчина, ради проникновения к любимой, обращается в блоху и проникает в одежду приготовленную для его любимой. Девушка одевается, и блоха кусает её в нужное место. Девушка беременна. Очень часто, в самых различных версиях, девушка не хочет этой беременности, не хочет этого ребёнка. Девушка избавляется от плода и хоронит его. В других версиях говорится о рождении мертвого ребёнка. Вскоре на могиле вырастает куст кукурузы.

Что же мы можем увидеть в этом коротком и драматичном эпизоде? Давай начнём с его конца. Выросший на могиле младенца кукурузный куст – это символ первого большого взрыва. Соответственно, сам ребёнок, символически породивший его, это – образ «первого Я». Почему ребёнок мёртв или выкинут матерью, и почему он захоронен? «Первое Я» отделено от прекрасного, незримого, непроявленного «божественного мира», отделено и заброшено в мир материи, мир ограниченности, «мир смерти». Таким образом оно действительно мертво и захоронено. Ощущение «первым Я» своего полного одиночества, отсутствие какой-либо связи с силами породившими его, с условными «родителями», символически описывается здесь образом «нежеланного ребенка», «прерванной беременности» или «выкидыша». На это же указывает символ «захороненности». Интересно, что младенец похоронен в земле, а куст кукурузы из него вырастает на поверхность, в мир где живёт его мать, то есть – в «божественный мир». В этом можно увидеть символ того, что первый большой взрыв действительно является проекцией частицы «божественного», проекцией или результатом действия «искры», результатом её воспламеняющего эффекта, без которого взрыв не мог бы возникнуть. Таким образом, первый большой взрыв является проявлением «божественного мира», тогда как сам его формальный создатель, «первое Я», затеряно в низменной материальной пустоте. Вот почему, ребёнок похоронен в земле, а куст кукурузы, как его проявление, возвращается к матери, в её мир.

Сделаем ещё один шаг назад в рассматриваемом нами эпизоде. Беременность женщины – это, судя по всему, образ «мирового яйца». Пока ребёнок находится в этом состоянии, состоянии счастливого сна, в состоянии единства с «божественным миром», он фактически в этом мире и находится. Мы уже говорили о сложности определения местоположения «мирового яйца». Когда же женщина рожает или выкидывает ребёнка, когда она его хоронит, что следует рассматривать как символ того же, мы видим образ пробуждения «первого Я» именно в мире материи, в мире ограниченности, в «мире смерти».

Делаем ещё один шаг назад. Женщина, или точнее девушка, одевается и получает укус блохи от которого зачинает. Похоже, что здесь мы видим символы тех сложностей, которых я хотел избежать. В традиционной оккультной литературе есть упоминания различных слоёв и аспектов того, что я здесь условно называю «божественным миром». Также там есть описания долгого, многошагового процесса пробуждения этого «божественного мира». Ведь в течении бесконечно долгого процесса пралайи, как это называется в традиции индуизма, в период между полным сворачиванием предыдущей вселенной и началом разворачивания новой, этот «божественный мир» находится в состоянии полной инертности, полного ничто. Пробуждение же этой инертности к новому творению происходит, как минимум в несколько шагов, в несколько этапов, и участвуют в нём несколько начал, потому что, как я уже сказал, «божественный мир» не является однородным.

Образом этой самой изначальной инертности, полного ничто «божественного мира», является символ девушки, хранимой родителями от возможной беременности в стеклянной коробке. Ты понимаешь, что символ именно беременности, здесь совершенно не случаен. Речь идёт именно о долгом периоде – «не проявления», «не творения», «не рождения». Очевидно, что девушка символизирует женское начало, женский аспект «божественного мира», находящийся на этом этапе в состоянии полного «ничто». Также мы видим в этом эпизоде символ мужского, более активного аспекта этого же мира. Это мужчина обернувшийся блохой.

Факт того, что девушка одевается и, судя по всему, выпущена из своей стеклянной коробки, хотя коробка присутствует лишь в некоторых версиях, указывает нам на то, что женский аспект «божественного мира» перестаёт быть «ничем», он собирается, он уплотняется. Символ стеклянной коробки очень удачен, он говорит о закрытости и, одновременно, прозрачности, то есть – о пустотности, нейтральности, пассивности, о полном неучастии. Выход же из коробки и одевание девушки, действительно говорит об уплотнении, о назревании в полном «ничто» чего-то существенного. Слитым с символом одевания мы видим символ воздействия чего-то внешнего, воздействия мужского аспекта. Означает ли это, что мы видим здесь два символа одного и того же, что это уплотнение женского божественного начала естественно приводит вскоре к назреванию будущего «первого Я» и выбрасыванию его в мир материи? Или речь действительно о двух отдельных аспектах, о воздействии активного, мужского божественного аспекта на созревший аспект женский, в результате чего происходит постепенное зарождение того, что позже проявится в мир как «первое Я»? Судя по тому, что упоминается в древней оккультной литературе, верен скорее второй вариант, и не случайно здесь явно проступает аналогия с яйцеклеткой и сперматозоидом. Но, я предпочитаю не говорить об этих этапах творения. Я верю в их реальность, но, на мой взгляд, они слишком сложны и тонки, чтобы пытаться их описывать. Я предпочитаю говорить о том, что действительно можно увидеть, прочувствовать и понять. Здесь же, нам всё же пришлось коснуться этих сложных моментов по причине того, что мы встретили очевидные символические указания на эти непостижимые этапы предшествующие уже явному и более-менее понятному творению вселенной.

Итак, всё это в итоге привело к первому большому взрыву, символизируемому выросшим на могиле ребёнка кустом кукурузы. Тринадцать его початков обращены на восток, а двенадцать – на запад. Порой, число тринадцать трактуют как символ мужчины, а двенадцать – как символ женщины, делая из этого вывод о андрогинности, в данном случае, куста. Мне же всё видится несколько иначе. Сейчас будет немного сложно, поэтому собери всё своё внимание.

Символ куста кукурузы, выросшего на могиле ребёнка, вполне мог бы символизировать выход «первого Я» на второе, уже настоящее творение вселенной. Куст мог бы символизировать «древо мира», то есть, каждый из его початков мог бы указывать нам на пробуждение нового «Я» в его новом пространстве пустоты. Даже числовая символика была бы здесь вполне уместна. Равное число початков смотрящих на восток и на запад, символизировало бы то, что в каждом новом мире расширение взрыва приведёт к его схлопыванию, а лишний початок смотрящий на восток, «мужской» початок, указывал бы на преобладание принципа расширения. И действительно, несмотря на то, что каждый взрыв в итоге приходит к сжатию в точку, каждая из этих точек через какое-то время вновь раскрывается в новое творение возникновением множества новых «Я» начинающих свои первые круги творения, то есть, принцип расширения во вселенной преобладает, он не находится в равновесии с принципом сжатия. Именно потому, вселенная беспрерывно расширяется.

То есть, мы можем предполагать, что эпизод начавшийся с появления в событиях девушки, всё же говорит нам о втором творении. Но тогда, это означало бы, что начинается он с четырёхкратного повторения подряд разных образов назревания новых «мировых яиц», а это немного странно. Повторяющиеся эпизоды – это дело обычное, но несколько разных отдельных символов одного и того же подряд – это что-то новое. Я имею в виду, что назревание новых «мировых яиц» мы должны были бы увидеть – в образе стеклянной коробки, где держали девушку родители, в мотиве одевания девушки, в её беременности, и даже, в образе захоронения её мёртвого ребёнка. По-моему, многовато.

Если считать весь эпизод с девушкой не отдельным, а продолжающим историю мужчины и «громов», первый образ в истории девушки, образ стеклянной коробки можно было считать повторением образа захоронения погибшего мужчины символизирующим то же самое, то есть – сжатие первого большого взрыва в точку. Тогда назревание новых «мировых яиц», связанное с выходом «первого Я» из состояния болезненной сжатости, символизировалось бы тремя образами: одеванием девушки, её беременностью и погребением младенца. Всё равно многовато.

К тому же, у образа кукурузного куста как символа «мирового древа» есть один серьёзный минус. Как ты уже понял, «мировое древо» – это, упрощённо говоря, бесконечно расширяющаяся вселенная, состоящая из множества новых первых кругов творения, всё более множащихся с каждым новым этапом. Несмотря на то, что каждый из первых кругов – это расширение сменяющееся схлопыванием, вся она в целом, состоящая из множества этих кругов, благодаря их беспрерывно растущему множеству, планомерно и неостановимо разворачивается. Я хочу сказать, что «мировое древо» беспрерывно растёт, для него в целом, нет никакого убывания.

Насколько этому принципу соответствует куст кукурузы? Ведь женщина собрала с него початки, вылущила зерна и размолола их в муку. Да, сам куст остался, но, после произошедшего, очень сложно сказать, что он символизирует беспрерывно растущее мировое древо. Так что, с идеей истории девушки, как полноправного продолжения истории мужчины, всё выходит не очень. Похоже, что она всё-таки действительно отдельно и самостоятельно повествует нам о творении вселенной с самого начала.

Но, будет ли такая трактовка более убедительной? Может ли куст кукурузы выросший на могиле ребенка символизировать первый большой взрыв и, соответственно, указывать на первый круг творения? В принципе – да, но, в таком случае, нам очевидно нужно разобраться в символике этих чисел.

Символ тринадцати кукурузных початков смотрящих на восток и двенадцати початков смотрящих на запад – очень ярок, просто кричащ. Давай же попробуем в нём разобраться. В первой части книги мы рассматривали символическое, оккультное значение сторон света. Четыре стороны света в этом смысле, символизируют четыре основных этапа первого круга творения по аналогии с четырьмя этапами земных суток. «Восток» – это направление на восход солнца, и соответственно – этап восхода солнца, в чём мы видим совершенно ясный символ пробуждения «первого Я». «Юг» – это направление на солнце находящееся в зените, что ясно указывает нам на этап первого большого взрыва во всём его беспредельном расширении. «Запад» – это направление на закат солнца, что ясно символизирует нам переход первого большого взрыва к схлопыванию. И соответственно «север», это направление на солнце отсутствующее, ушедшее от нас до рассвета, что ясно указывает на ночь и символизирует сжатость «первого Я» и первого большого взрыва в точку.

Также полагаю, что упоминание любой из сторон света в оккультных текстах нужно воспринимать буквально. Неважно, двигается ли кто-то «с востока» или «на восток», если звучит именно это направление, значит речь именно об этой фазе творения вселенной, о пробуждении «первого Я», о самом начале.

Так как же нам понимать – «тринадцать початков глядящих на восток и двенадцать – глядящих на запад»? Конечно, количество початков наводит на идею множества новых «первых Я», а значит – на идею второго творения, но это не единственный вариант. В первой части книги мы подробно рассматривали двенадцать титанов, двенадцать детей Урана, символизировавших составляющие первого большого взрыва. Также, мы упоминали их и здесь, в предисловии выше. Ты понимаешь, что в символике числа «двенадцать» ясно присутствует указание на шесть составляющих первого большого взрыва преобразовавшихся в шесть составляющих его схлопывания. Початки глядящие на восток, очевидно напоминают нам о пробудившемся «первом Я», а початки глядящие на запад, указывают на этап схлопывания первого большого взрыва. В связи с этим, резонно предположить, что «восточные» початки одновременно символизируют и расширение первого большого взрыва как первого активного проявления «первого Я».

Как же понять совмещение двойственности внутри каждой цифры и двойственности двух направлений? Полагаю, что эти два символических направления нужно не суммировать и не противопоставлять друг другу, их нужно, каком-то смысле, наложить друг на друга.

Сейчас объясню что я имею в виду. «Двенадцать», присутствующее в обоих числах, указывает на шесть составляющих первого большого взрыва преобразовавшихся в шесть составляющих его схлопывания в точку. То, что символика обоих фаз, расширения и схлопывания, присутствует в обоих направлениях початков, в направлении символизирующем расширение и в направлении говорящем о склопывании – опять-таки не странно. Мы можем вспомнить детей Урана, вместе с ним символизировавших первый большой взрыв. Их было – шесть братьев и шесть сестёр, что символизировало не только шесть аспектов расширения взрыва, но и шесть аспектов его схлопывания. Появившиеся в повествовании несколько позже дети Крона – три брата и три сестры, все вместе символизировали всё те же аспекты схлопывания первого большого взрыва, но вместе с тем, и аспекты будущих расширений, аспекты второго творения вселенной. В символе кукурузного куста мы видим подобное, с той лишь разницей, что дети Урана и дети Крона присутствуют в разных эпизодах, предположительно разделённых временем, что не мешает им символизировать тесно связанные между собой этапы творения. В образе же куста, все эти символы присутствуют одновременно.

Символ числа «тринадцать», в приложении к символу «востока», указывает нам на то, что схлопывание первого большого взрыва не приводит к полному исчезновению, что, поскольку всё сжимается в точку, эта точка и остаётся в итоге, как ещё одна единица. Но, дело даже не в этом. Тем более, что эта единица скорее должна быть связана с символом «севера», в связи с её состоянием сжатости. Дело здесь в другом. Вместе и несмотря, на расширение и сжатие со всеми их аспектами, проходя через все изменения в качестве их непосредственного автора и, одновременно, стороннего наблюдателя, во всём происходящем присутствует ещё одна единица, это – само «первое Я». Совершенно естественно, что оно символизуется лишним кукурузным початком, глядящим именно на восток, а не на юг, запад или север. Ведь состояние стороннего наблюдателя, естественное и постоянное состояние «первого Я», связано именно с символом востока. Вот, какие смыслы можно извлечь из символа кукурузного куста, выросшего на могиле умершего ребёнка. Не удивлюсь, если, в более ранних вариантах этого текста или изображениях этих символов, присутствовало что-то подобное, что позже было искажено при пересказах, переписываниях, переводах, объяснениях или просто попытках понять.

Насколько всё это убедительно – судить тебе, но если мы правы, дальше нам встретятся символы схлопывания этого самого первого большого взрыва. Ведь подобных символов включённых в его собственный образ, обычно недостаточно, что мы видели на примере тех же самых детей Урана в «Теогонии» Гесиода.

Итак, девушка, то есть – уже мать, срывает початок, мелет и растирает его зёрна, и делает из этого варёное тесто. Кажется у индейцев это называется томаль. В этом образе можно рассмотреть символ схлопывания первого большого взрыва в точку. Сорвать початок, вылущить из него зёрна, растереть их в муку, – прочесть всё это как символы уменьшения, исчезновения, сжатия первого большого взрыва «в ноль», в точку, будет вполне корректно.

Наша героиня берёт тесто с собой когда отправляется на рыбалку с другими женщинами. Сама тема воды, образ приближения героини к ней, указывает на то, что болезненно сжавшееся в точку «первое Я» готовится к новому разворачиванию вовне, к новому творению. Как ты уже понял, это творение начинается с созревания новых «мировых яиц».

Когда женщина собирается поесть, выясняется, что тесто пропало, испорчено. Женщина выбрасывает его в воду, и его съедают рыбы. Мы видим здесь, пусть и не аппетитный, но символ именно созревания, преобразования «мировых яиц». Почему он именно таков – понять не трудно. Ведь в результате этих изменений, произошедших с тестом, героиня выбрасывает его в воду, а иначе, она бы его съела, что было бы совершенно неуместным символом на этом этапе событий. Тесто попавшее в воду, а тем более – съеденное рыбами, ясно указывает нам на постепенный переход, на проявление «мировых яиц» в их новых «нигде».

В некоторых версиях мифа, один кусочек попадает на панцирь черепахи и уносится ею. И образ черепахи, и особенно – её панциря, и образ её «уплывания» – всё говорит нам о процессе проявления «мировых яиц» в их новых пространствах, о процессе всё большего погружения их в материю.

Мальчик

Начиная с этого этапа, кусочек теста описывается как живое существо – мальчик, а черепаха – как «бабушка» и, фактически, – его кормилица. Мальчик живёт в пещере с бабушкой черепахой и её мужем крабом и их многочисленными слугами. Появление в тексте двух новых героев, мужчины и женщины, прямо указывает нам на то, что новые «мировые яйца» разделились на «первые Я» и пространства «не Я», то есть, на то, что пробуждение новых «Я» произошло. А то, что наши герои живут в пещере, то ли у воды, то ли в воде, ясно указывает нам на то, что место действия переместилось в пространство материального мира, в глубины материи.

Есть версия, по которой мальчик испражнился на панцирь черепахи во время их пути в пещеру, отчего и возник всем известный узор панциря. Несмотря на сомнительность этого образа, в нём также можно увидеть указание на проявление вовне, да разворачивание. Сложно согласиться с тем, что то, что мальчик выделил из себя, символизирует прикосновение сознания, прикосновение внимания «первого Я» к окружающему ничто. Именно этим прикосновением, то есть – отделением малой части себя, «Я» и сотворило пространство, ведь не зря мы говорим о разделении на «первое Я» и пространство «не Я». Тем не менее, несмотря на неаппетитность этого образа, похоже он говорит нам именно об этом, о пробуждении «Я», и невольном сотворении им окружающего пространства из частицы себя.

За пробуждением новых «первых Я» должны следовать символы новых первых больших взрывов в их новых пространствах. Похоже, что именно они и следуют далее.

Мальчик растёт. Он развлекается стрельбой в рыб, предположительно из лука. Тем самым, он учит их пугаться и убегать, то есть – уплывать. Как часто бывает в мифах, к этому пристраивают понятную людям мораль. Наученные спасать свою жизнь, рыбы не дают людям выловить себя полностью и впоследствии умереть с голоду. Но я, вижу в этом иное. Стрельба в рыб – ясный символ расширения, распространения новых взрывов вперёд и вширь, а испуганно убегающие рыбы – указание на схлопывания этих взрывов. Конечно, направление убегания рыб соответствует направлению стрельбы мальчика, что, казалось бы, противоречит образу расширения переходящего в сжатие, но идеи двух этих действий различны. Мальчик атакует, что символизирует движение вперед и вширь, рыба же, испуганно убегает, что символизирует отступление первого большого взрыва к своему истоку, его схлопывание в точку.

Хотя, в убегающих рыбах также можно увидеть и символ расширяющихся взрывов. Мало того, в них можно увидеть идею неспособности каждого первого большого взрыва дотянуться до чего бы то ни было, идею бесконечно убегающей от него цели, что не странно, ведь убегает от него пустота.

Ещё одним символом схлопывания взрывов, символом уплотнения, в связи с этим, их материи и появления новых плотных точек, служит следующий момент. От стрел мальчика у рыб якобы появляются кости. В этом я вижу ясное указание на уплотнение вещества, новых первых больших взрывов и их составляющих, при переходе к сжатию. Заметь, стрелы мальчика объявляются причиной появления костей у рыб, а ведь эти стрелы символизируют новые большие взрывы, фактически являющиеся причиной последующих их схлопываний символизируемых появлением костей. Мелочь, но очень точная и, я бы сказал, изящная.

Думаю, ты заметил, что, раз за разом, мы видим здесь символы множественности, то есть, речь здесь действительно идёт о втором творении, состоящем из множества новых первых кругов.

Мальчик своим мачете разрубает ладонь дедушке-крабу, превращая её в клешню. Клешня, как и рыболовный крючок о котором мы поговорим позже, очевидный символ захвата, подтягивания, забирания. И значит, превращение некой, гипотетически человеческой ладони, в клешню, это ещё одно указание на переход от расширения взрыва к его схлопыванию. На это же указывает сам символ повреждения части тела героя мифа, о чём я уже говорил. Если рассмотреть этот образ подробнее, как символ некоего разделения, он вновь скажет нам о том же. Конечно, для символизирования перехода от расширения к сжатию скорее подошёл бы образ слома, какого-то предмета или части тела, но, по сути своей, разделение и является таким сломом.

Возвращение к матери

Полагаю, что следующий эпизод также является отдельным и самостоятельным мифом. Так ли это? Сейчас разберёмся.

Мальчик покидает своих воспитателей и отправляется на поиски матери. Мать, в это время, чинит глиняные горшки, а мальчик, забравшись на дерево, раз за разом стреляет в них, вновь разбивая.

Почему я считаю этот эпизод новым, отдельным мифом? Во-первых, в предыдущем эпизоде мы видели достаточно символов множества новых первых кругов творения, указывающих на то, что речь идёт о настоящем творении вселенной, о втором творении. Описывать его развитие в новых образах нет никакого смысла, ведь дальше всё происходит в соответствии с этим же алгоритмом.

Во-вторых, мы видим, что место действия вновь сменилось. К тому же, и это – в-третьих, мальчик наблюдает за своей матерью с дерева, что совершенно ясно символизирует начальное нисхождение «божественного» в мир материи. Хотя, кто из них в этом эпизоде символизирует «первое Я» – это ещё большой вопрос. Странным кажется то, чтоб мы вновь имеем дело с множественным числом, но мы попробуем разобраться и с этим.

Каверзы мальчишки, раз за разом стреляющего в горшки своей матери и разбивающего их, в общем вполне понятный, это символ размыкания «мировых яиц», символ пробуждения «первых Я». Но почему, мама, перед этим, чинит их? То, что изначально горшки описываются как предположительно повреждённые, кажется странным и малопонятным. Здесь нам нужно вспомнить эпизод предыдущего мифа, когда процесс одевания девушки символизировал появление и проявление в материальном мире «мирового яйца». Полагаю, что то же самое мы видим здесь. То есть, мы можем сказать, что починка горшков фактически означает их создание, что символизирует проявление, возникновение «мировых яиц» как чего-то определённого, хотя, говорить об их вещественности конечно же невозможно.

Мальчик символизирует не просто силу пробуждающую, размыкающую эти «мировые яйца», он символизирует то, что находится внутри них, а, в гораздо большей степени, – в «божественном мире», и что выходит из них, разрушая их, размыкая их, разделяя их на себя – «первое Я», и на пространство «не Я». То есть, если обратиться к широко ныне используемому всеми слову «портал», то «мировое яйцо» является именно таким порталом, входя в который в «божественном мире», «первое Я» выходит из него в мире материальном, разворачиваясь, размыкая это самое яйцо. Множественное число символа горшков мне здесь совершенно непонятно. Я искренне не вижу в этом никакого смысла. Возможно, дело просто в искажениях, обычных для долгой истории существования любого мифа, или же это связано с попыткой логично вписать этот эпизод в общую большую историю.

Кстати, разбивает горшки мальчик три раза, что вновь напоминает нам о «триединстве», необходимом для воспламенения взрыва, для его возникновения и расширения. В первой части книги мы не раз встречали символ «триединства» в виде трёх повторяющихся событий разнесённых во времени. В мифологии – это, опять-таки, обычное дело. Иногда символ «триединства» используется раньше соответствующего ему этапа, что мы видим и здесь, ведь пока что «первое Я» лишь пробуждается, воспламеняться первым большим взрывом ему ещё рано.

После произошедшего, мальчик наконец-то открывает себя матери. Как ты видишь, это прямо соответствует символу разбиваемых горшков, ведь и то и другое говорит нам о пробуждении «первого Я», о его проявлении на свет, хотя, речь скорее идёт о пробуждении в темноте.

Иногда сюда вклинивается ещё один небольшой эпизод. И, для его начала, образ «триединства» был бы очень кстати. Мальчик дразнит скорпиона, а когда тот бросается на него, убегает к матери прося её о защите. Думаю ты согласишься со мной в том, что в этом маленьком эпизоде мы видим всю историю первого круга творения. В начале этого эпизода мы видим попытку «первого Я», большим взрывом напасть на окружающую его пустоту, показанную здесь как нечто агрессивное, ядовитое, разъедающее. Надеюсь, что ты уже вспомнил змея Мидгарда Ёрмунганда с его ядовитой слюной, которого пытался поймать Тор на своей легендарной рыбалке. Там змей также символизировал пустоту, её леденящее, разъедающее, отравляющее воздействие, или точнее, именно таково ощущение «первого Я» от этой пустоты. В первой части книги мы разбирали этот эпизод подробно.

После чего, «первое Я» в форме первого большого взрыва, почувствовав невозможность достижения желаемого, отступает перед разъедающим ядом и холодом пустоты, убегает и прячется сжимаясь в точку. В данной версии – мальчик убегает от скорпиона к матери, прося её о защите. Этот эпизод явно рассказывает нам о первом круге творения. И кстати, в нём совершенно не наблюдается никаких ненужных символов множественности.

Мама ругает мальчика за разбитые горшки, вообще не признаёт его, а он напоминает ей историю своего рождения.

Трактовка этого момента зависит от того, считаем ли мы его эпизодом следующим за ситуацией со скорпионом, или же он является продолжением ситуации с разбиванием горшков. Иначе говоря, признаём ли мы эпизод со скорпионом частью этих событий?

На мой взгляд, этот эпизод конечно же является отдельным мифом, краткий но ёмким. А значит, первое общение мальчика со своей матерью нам следует расценивать как продолжение его каверз с разбиванием её горшков. То есть, мы сейчас находимся на этапе, когда «первое Я» пробудилось в пустоте. Судя по всему, хотя это и не принципиально, на данном этапе мама символизирует именно эту самую пустоту пространства. Её гнев на действия мальчика, её нежелание признавать его своим, это совершенно ясные символы воздействия пустоты на «первое Я», точнее, это символы его ощущений от неё. «Я» ощущает эту пустоту чуждой и враждебной, ощущает что ему здесь не место, вот что символизирует для нас поведение матери в этом эпизоде.

Наконец, мать приглашает сына поесть. Мы помним подобный мотив в самом первом, уже рассмотренном нами, эпизоде. Приглашение героя поесть, символизировало там первый большой взрыв. То же самое оно символизирует и здесь. Хотя, первый большой взрыв не поглощает окружающую пустоту, а сам входит в неё, наполняет её, на мой взгляд, символ поедания совершенно соответствует образу этого взрыва. Ведь он не просто перемещается будучи тем чем является, он появляется из ничего, его становится всё больше и больше, можно сказать, что он наполняет сам себя. Вот почему, речь здесь может идти о поедании. В тексте этого эпизода нам не объяснили причин произошедшего, не объяснили – что изменилось, но тем не менее, мы видим, что воспламенение первого большого взрыва произошло.

Дальше мама моет своего сына. Этот образ также нередко встречается в мифах о сотворении вселенной, например в мифах Японии. В данной ситуации, текущая вода, в связи с идеей «утекания», судя по всему, символизирует схлопывание первого большого взрыва в точку. То есть, мы ещё раз прошли очередной, отдельный и независимый эпизод, рассказывающий нам о первом круге творения. Этап схлопывания первого большого взрыва показан здесь очень не броско, но, судя по тому, что дальше мы увидим явные символы второго творения, раскрыли мы этот эпизод совершенно верно.

По стопам отца

Дальше мальчик спрашивает маму о флейтах отца. Она, в различных версиях, либо не отвечает ему, либо отвечает, но предостерегает сына от повторения судьбы его отца. Флейты спрятаны. Всё это новые символы нежелания сжавшегося в точку «первого Я» проявляться вовне, символы серьёзных трудностей, которые ему нужно преодолеть для разворачивания к новому творению. Но, творение должно произойти, такова воля неба, воля «божественного мира», а потому, мальчик находит спрятанные матерью флейты и начинает играть священную музыку, музыку ритуала, ту, что когда-то играл его отец.

Мы вновь видим символ эманаций сознания распространяемых вовне. Идёт ли здесь речь о назревании к проявлению в мир новых «мировых яиц», или это символ созревшей готовности «первого Я» выйти из состояния болезненной сжатости к новому творению вселенной? Полагаю, что этот образ применим к обоим вариантам, тем более, что они неразрывно связаны, ведь разворачивание «первого Я» происходит именно путем назревания множества новых «мировых яиц» готовящихся к творению.

Ты помнишь, что в ситуации отца мальчика, играющего на тех же священных инструментах, казалось, что играет он просто так, для своего удовольствия и, что его встреча с «громами» произошла лишь по их инициативе, в связи с их любопытством. Здесь же, цель мальчика вполне очевидна – он ищет встречи с «громами». Это можно трактовать как то, что речь здесь идёт именно о «первом Я», выходящем из состояния болезненной сжатости в новое творение и, на своём болезненном опыте, знающем с чем ему предстоит встреча. Но, это новое разворачивание вовне, стало возможным именно благодаря новому обретению контакта «Я» с «божественным миром», что соответствует его положению в самом начале, при первом пробуждении из состояния «мирового яйца». Отсюда, повторение образа игры на священных инструментах как символа эманаций сознания пронизанного «божественным» распространяемых вовне.

Как и когда-то, «владыки смерти», «громы» слышат его музыку и, раз за разом, отправляют к нему своих посланцев. Это муха, сова и летучая мышь. Есть версия, по которой мальчик прячется от посланцев в своей тростниковой флейте и его никак не могут найти. Это очередной образ того, как трудно было «первому Я» вновь решится на этот самый выход вовне, на выход в творение. Но чаще, мальчик принимает посланцев. Каждый раз, он приглашает посланца владык побыть, посидеть с ним. После чего, возвещает каждому из них, что за это им будет дарована вечная жизнь. С третьим и последним из посланцев, мальчик отправляется к «владыкам смерти».

Как и в ситуации с отцом мальчика, мне очень хотелось бы увидеть в символе посланцев проявление «божественного мира» стимулирующее «первое Я» к творению, но никаких признаков подобного я здесь не вижу. Поэтому, вновь приходится трактовать образы «посланцев владык» как ощущение «первого Я» от окружающей его пустоты, как её касания. Хотя, в первой части этой книги мы убедительно доказали необходимость нахождения «первым Я» постоянного контакта с «божественным миром» для возникновения самой возможности начала настоящего творения вселенной. Возможно, что мы встретим символы этого важнейшего момента в других эпизодах.

Три встречи мальчика с тремя посланцами можно было бы трактовать как символ «триединства». Оно нередко изображается тремя отдельными, разнесёнными во времени, ситуациями. Но «триединство», это этап невольного воспламенения «первым Я» первого большого взрыва, а для этого здесь ещё рано.

Полагаю, что идея вечной жизни для посланцев владык, как и прочие мотивы дарования людям или богам бессмертия в этих мифах, проистекают из того, что, в отличии от первого взрыва, очень скоро приведшего к концу, второе творение вселенной, каковое и происходит в образах рассматриваемых нами сейчас, будет длиться бесконечно долго, почти вечно. И происходить это будет, в том числе и потому, что, найдя правильное отношение к ситуации, «первое Я» осознаёт своё единство с окружающей его пустотой, с тем, что оно при своём пробуждении с первого взгляда определило как «не себя», как «не Я». Вот, на что указывает символ просьбы мальчика к посланцам – посидеть с ним подольше. Ведь посланцы символизируют эту самую пустоту. Можно сказать, что, выходя на настоящее творение вселенной, «первое Я» обещает пространству пустоты бесконечно долгое и гармоничное участие в этом в своём творении. Вот, что означает просьба мальчика – посидеть с ним, вот, что означает обещанное посланцам бессмертие.

Мальчику, как и его отцу когда-то, предлагается огромный сосуд с острой праздничной едой. Здесь можно вспомнить миф о путешествии Тора с друзьями в Уттгард. Там они так же соревновались в поедании. Мальчик ест не останавливаясь, ест бесконечно долго. В мифе этому даются объяснения. Например, он незаметно сбрасывает еду под стол и её оттуда уносит крыса или муравьи. Но, дело совершенно не в этом. Дело в том, что, в отличии от первого большого взрыва закончившегося очень скоро, второе творение длится бесконечно долго. Ведь оно состоит из, бесконечно умножающегося количества, новых первых кругов творения. Их количество растёт в геометрической прогрессии. Так же бесконечно увеличивается их разнообразие, ведь каждые новые, семь или даже четырнадцать составляющих предыдущего первого круга, отличаются друг от друга, и, становясь новыми «первыми Я», творцами своих вселенных, они всё более увеличивают это разнообразие, увеличивают его, практически беспредельно. При этом, их масштаб становится всё мельче, вплоть до возникновения атомов и далее.

Далее нашему герою предлагают выпить огромный сосуд с киселём. Здесь также можно вспомнить Тора с его рогом из которого он пытался выпить мировую бездну, всё из того же мифа о путешествии в Уттгард. Мальчик пьёт и пьёт не останавливаясь, тогда как «громы», которые тоже пьют, уже не могут больше продолжать. Это также объясняется, то ли хитростью мальчика, то ли везением, ведь в сосуде есть дырка, через которую, незаметно для владык, вытекает кисель. Но, настоящая причина, как ты понимаешь, всё в том же – второе творение не остановить. Как и в случае с Тором, испитие мальчиком киселя здесь, это испитие бездны, испитие бесконечного пространства пустоты. Этот символ говорит нам о беспрерывном разворачивании творящейся вселенной в этом самом пространстве. Символ вновь не очевиден, но, первый большой взрыв, пытающийся заполнить собой бесконечность, вполне можно увидеть как попытку покрыть её собой, захватить её, забрать, а значит – и выпить. В ещё большей степени это касается и настоящего творения вселенной, состоящего из множества таких взрывов.

Ты можешь сказать, что символ «питья» гораздо больше соответствует образу схлопывания взрыва, его «утеканию» в точку. Это было бы верным в отношении первого большого взрыва, но, в таком случае, питьё не описывалось бы как длящееся бесконечно. Ведь этот этап первого круга творения – ярок, мощен, но краток. Здесь же, нам прямо указывается на то, что действие мальчика длится бесконечно долго, что, в приложении к образу второго творения, ясно указывает на, почти бесконечное, разворачивание вселенной в пустоте пространства. Повторюсь, это вселенная входит в пространство, разворачивается в нём, она наполняет его, что казалось бы указывает нам на то, что это пустота выпивает вселенную, но учитывая то, что в результате своего распространения, как и в случае с первым большим взрывом, вселенная заменяет собой пустоту, вселенная заставляет её исчезнуть, образ бесконечно долгого поглощения мальчиком киселя вполне уверенно может трактовать как поглощение пустоты пространства творящейся вселенной. То есть, в образах «поедания» и «выпивания» здесь, мы видим два символа одного и того же, а не символы двух противоположных фаз, как можно было бы подумать. Символы двух фаз, как кажется, ждут нас дальше.

Когда же мальчика, как и его отца когда-то, приглашают поиграть с «владыками смерти» в мяч, он разворачивает железные мячи в сторону владык и убивает их. Подобное объяснение победы, конечно же ничего нам не даёт, но настоящая её причина нам уже известна. Я уже говорил тебе о том, что сам символ игры в мяч прямо указывает на первый круг творения. Движение мяча в одну сторону и его движение в другую, символизируют расширение первого большого взрыва и его схлопывание в точку. Вот почему, сам символ игры в мяч здесь уместен. Нам не указали прямо на эти фазы игры, но они явно подразумеваются. В символе игры в мяч здесь, можно увидеть очередное указание на то, что второе творение состоит из множества первых кругов творения

Интересен момент «разворачивания мячей». Он указывает нам на то, что мячи были направлены в противоположную сторону относительно той, в которую они двигались, когда ими был убит отец мальчика. Мы понимаем, что смерть отца символизировала схлопывание первого большого взрыва в точку, вот о каком движении железных мячей в тот раз идёт речь. Соответственно, то, что мальчик «развернул» их движение, указывает нам на то, что состояние, сжатия новых «первых Я» в точки, преодолено движением вперёд и вширь, преодолено расширением. Можно сказать, что здесь мы видим символ преобладания принципа расширения над принципом сжатия, благодаря чему и происходит творение вселенной. То, что таким образом мальчик побеждает «владык смерти», ясно указывает нам на них как на символы пустоты пространства материального мира, каковая и преодолевается творящейся вселенной. На первом круге творения, символизируемого историей отца мальчика, ужасающая сила этой пустоты оказалась непобедимой, но теперь, вселенная начала своё бесконечное распространение, бесконечное разворачивание.

Крокодил и не только

Здесь же, часто повторяется мотив соперничества с крокодилом. Крокодил хочет проглотить мальчика, тот просит его распахнуть пасть пошире, чтобы мальчик смог уместиться туда, но, когда доверчивый крокодил как можно шире распахивает челюсти, наш герой вырывает его язык. Я думаю, что данный эпизод попал в эту последовательность по ошибке. Полагаю, что, как часто и бывает, сказитель и собиратель мифов пытался объединить все найденные им эпизоды воедино совершенно не понимая их настоящего значения. Ведь это даже не очередной образ второго творения, это образ первого творения. Разверстая пасть крокодила, это явная пустота, мировая бездна окружающая «первое Я». Она, условно говоря, пытается поглотить пробудившееся «первое Я», по крайней мере, так оно это ощущает, и она же, грозит поглотить первый большой взрыв которым «Я» разлилось в ней.

Мы видим здесь явное наложение смыслов, ведь дальше, в эпизоде с языком крокодил очевидно символизирует сам первый большой взрыв. Мы уже не раз говорили о символах перехода расширения первого большого взрыва к схлопыванию. Вырванный мальчиком язык крокодила, совершенно очевидно говорит нам именно об этом важном этапе. Он говорит о повреждении, о прекращении, о движении назад. Сложно применить что-то из этого к образу самой пустоты пространства. Очевидно, что в этих строках крокодил символизирует первый большой взрыв.

Также очень правдоподобным кажется, что образ крокодила распахнувшего пасть, крокодила пытающегося проглотить мальчика, при этом, символизирует пустоту пространства. Можно ли и в этом увидеть символ крокодила как указание на образ первого большого взрыва? В общем – да. Если увидеть в распространении взрыва проглатывание «первого Я» находящегося где-то в центре, в истоке, если одновременно, увидеть в просьбе мальчика к крокодилу о распахивании его пасти пошире, символ того же расширения взрыва, происходящего через «первое Я» и по его воле, если переход взрыва от расширения к схлопыванию связывать с волей «первого Я» символизируемого здесь мальчиком, что совершенно верно, то связь символа крокодила с образом первого большого взрыва кажется очевидной. То, что этот символ одновременно имеет признаки самой пустоты пространства, не кажется мне особо критичным. Все эти символы создавались не для классификаций, столь любимых современным человеком, они создавались для познания, что у нас с тобой сейчас вполне получается.

Образ борьбы мальчика с крокодилом мог бы быть применим ко второму творению, если бы в нём мы видели указание на множественность, на то, что взрывы и их сжатия, символизируемые распахнутой пастью и вырванным языком крокодила, происходят во множестве, создавая единый непрекращающийся поток разворачивающейся вселенной. Здесь же, я этого не вижу. Хотя, как знать…

Расставание с матерью

Дальше, мальчик говорит своей матери о том, что он уходит. В этом можно увидеть указание на бесконечное разворачивание, бесконечное распространение творящейся вселенной, на то, что её поток не остановим. Хотя, на деле сложно говорить о каком-либо расставании мальчика с его матерью, ведь она, судя по образам их второй встречи, символизирует ту самую пустоту пространства, что также символизировали «владыки смерти». Но если, смерть «владык», победа мальчика над ними, являются совершенно понятными образами победы творящейся вселенной над пустотой, образами покрытия её, заполнения её, то образ расставания с ней, конечно же странен. Повторюсь, единственное, что я в нём пока вижу, это указание на бесконечное движение вселенной, на то, что она беспрерывно уходит всё дальше и дальше.

Далее мы видим ещё один интересный эпизод. Мальчик уходит. Мама смотрит ему вслед. Её груди полны молока, она его сцеживает, капли падают на землю и из них вырастают белые цветы. Поскольку индейцы, переводя образы своих мифов в понятные им, земные категории, считали мальчика кукурузой, его мама у них тоже является растением. Сложно сказать, каким растением она считалась в древности, но теперь, это марихуана – «санта роза». На мой же взгляд, цветы, вырастающие из капель молока упавших на землю, это очередной образ разворачивания вселенной состоящего из множества новых взрывов, из множества новых первых кругов творения.

Воскресение отца

Поскольку не одно поколение индейцев собирало различные мифологические эпизоды в длинные истории, было бы наивным надеяться на то, что на этом всё заканчивается. Нет, далее мы встречаем ещё один. Мальчик пытается воскресить своего отца. В общем-то, здесь всё довольно просто. И так понятно, что рождение этого мальчика, второе творение, это и есть воскресение его отца, умершего в результате завершения творения первого. Мальчик находит могилу отца, выкапывает его кости, собирает их и семь раз прыгает через них. Отец воскресает. Сын велит ему забраться к нему на спину и закрыть глаза ни в коем случае не открывая их. Успешное завершение всей этой затеи должно было сделать отца бессмертным, но, с дерева падает лист, отец пугается, спрыгивает с сына и тут же превращается в оленя. Сын опечален. Он даёт отцу платок, чтобы тот, хотя бы отгонял от себя комаров. Странный образ.

Официальная мораль здесь такова, что отец, вольно-невольно стал пищей, а значит, благом для людей, а люди, так же как и отец мальчика, должны были стать бессмертными, но, по его вине, не стали, они будут умирать, но возрождаться на том свете.

Совершенно очевидно, что в этом небольшом эпизоде, в новых образах, мы видим, очередное и неоднократное, описание второго творения, настоящего творения вселенной. Выкапывание мальчиком костей отца из могилы, это – вполне различимый символ нового разворачивания испуганно сжавшегося «первого Я» вовне, к новому творению вселенной.

То, что мальчик через эти кости прыгает семь раз, причём, предположительно – туда и обратно, совершенно ясно указывает нам на новые большие взрывы, с их семью составляющими, и на их новые схлопывания, то есть – на расширения и сжатия, из которых и состоит в сумме, новое творение вселенной.

Отец забравшийся на спину сына и их предположительное движение вперёд, это ещё один, очередной и ясный, символ начавшегося разворачивания вселенной. В нём вновь можно увидеть указание на то, что новое пробуждение к жизни испуганно сжавшегося «первого Я», происходит благодаря началу новых первых кругов творения, то есть – за счёт следующего поколения, которое в этом эпизоде символизирует его сын.

Идея бессмертия здесь не случайна, ведь, начиная с этого момента, вселенная действительно входит в режим бесконечного самоумножения, бесконечного самовоспроизведения и, соответственно, бесконечного разворачивания в пространстве. Также не случаен здесь образ, неизвестно откуда взявшегося дерева. Это она, эта самая вселенная, то есть – «древо мира».

Как понять символ закрытых глаз отца? В нём можно увидеть, и образ новых этапов «мировых яиц» находящихся в фазе счастливого сна, и символ полного единения принципов отца и сына на этом этапе. Соответственно, то, что отец всё-таки открыл глаза, может указывать на невозможность полного единения этих принципов. Очевидно, хотя и немного странно, что на данном этапе отец символизирует уже не изначальное «первое Я», что было бы естественно, и что, как кажется, мы видели в эпизоде его воскресения, а символизирует он здесь уже новые «Я». На этапе новых «мировых яиц» они находятся в единении, и с «первым Я», и с «божественным миром». На момент воспламенения первых больших взрывов – так же. А вот, в фазе пробуждения новых «Я» и в фазе перехода от расширений к схлопываниям, новые «Я» этот контакт теряют. Да, в образе отца сидящего на спине мальчика и открывшего глаза, мы видим символы лишь одной фазы единения и одной фазы разъединения, без символов, что ясно уточняли бы принадлежность их к тому или иному этапу первого круга, но это не принципиально. Всё равно мы понимаем, что сначала два принципа находились в единении, но потом, это единение прервалось, на что ясно указывает образ отца сидящего на спине сына и образ отца спрыгнувшего с его спины.

Не стоит расценивать печаль мальчика как указание на то, что всё могло произойти иначе, что его отец действительно мог стать бессмертным. Мы ведь понимаем, что речь здесь идёт не об отце и не о мальчике. Мы говорим о силах участвующих в творении вселенной. Мораль предлагаемая нам любым мифом и его явные причинно-следственные связи, всё это обычно является искажением, а в лучшем случае – символом.

Заметь параллель между двумя сходными символами, даже тремя. С дерева падает лист, отец спрыгивает со спины сына, перед этим – ещё и открыв глаза. Сын, его неостановимое, вечное движение вперёд – это вселенная, то есть – он и есть это дерево, «древо мира», бесконечно распространяющееся ввысь и вширь. Отец здесь символизирует новые «первые Я», из которых и их творческих трудов, и состоит вся эта вселенная. Периодически, о чём я уже сказал, эти новые «Я» находятся в единении с вновь пробудившимся «первым Я», как и с «божественным миром», с которым «первое Я» теперь находится в постоянном единении. На этом дереве, на «древе мира» много листов. Они разворачиваются и растут, что символизирует новые первые большие взрывы, и они жухнут и опадают, что символизирует схлопывание этих взрывов в точки.

Открывание отцом глаз, падение листа с дерева и спрыгивание отца со спины сына – это символы одного и того же. Все они указывают на то, что, помимо расширения первых взрывов, вселенная состоит и из их схлопываний. причём, в фазе этих схлопываний, новые «Я» теряют свою связь с «божественным», теряют связь с «первым Я». Можно сказать проще, что, пока отец символизировал новые первые большие взрывы, он находился на спине сына с закрытыми глазами слившись с ним воедино, когда же для него как для их символа начался этап схлопываний этих взрывов, он потерял контакт с сыном открыв глаза и отделившись от него.

Эту идею дополняет образ оленя, в которого превратился отец. Причём, именно дополняет, дублирует, а не просто продолжает. Сам олень, его облик, его жизненная сила, его мощный бег вперёд – всё это символизирует первый большой взрыв, его расширение, его распространение. Достаточно вспомнить индуистского Брахму, возжелавшего свою дочь и, в образе оленя, погнавшегося за нею. Мы рассматривали эту историю в первой части нашей книги. Этот эпизод очевидно символизировал первый взрыв.

То же, что олень здесь априори рассматривается как пища для людей, ясно указывает нам на образ схлопывания новых взрывов, на образ их «поглощения» точками в которые они сжимаются.

Ещё одним указанием на два этих фундаментальных принципа, составляющих всю вселенную, на расширение и сжатие, будет упоминание в этом эпизоде «людей». Они должны были «стать бессмертными», что вновь символизирует новые первые круги творения на этапе взрывов. Они будут «есть оленей», что символизирует схлопывания этих взрывов. Они будут «умирать», что символизирует то же самое. И они будут «воскресать на том свете», что указывает нам на неизбежность выхода каждого нового, сжавшегося в точку «Я», в новое творение на новом этапе. Если взять этот образ в целом, то можно сказать, что идея убийства и поедания оленя людьми ради их жизни, символизирует для нас принцип бесконечного разворачивания вселенной, её бесконечной жизни состоящей из рождений и смертей всех её составляющих.

Интересен образ платка данного мальчиком отцу-оленю для того, чтобы тот им – «отгонял комаров». Проще всего увидеть в платке символ пространства, символ новых пространств пустоты создаваемых новыми «Я». Возможно, что под комарами разгоняемыми этим платком, подразумевается полная пустота «ничто» существовавшая до того, как она была воспринята и названа новым «Я».

Хотя, это, как кажется, не очень вяжется с предполагаемым активным применением этого платка. Также, в символе платка можно увидеть образ новых больших взрывов распространяющихся – «на все четыре стороны», каждый в своём пространстве. Мы уже говорили о леденящем, отравляющем, разъедающем воздействии этого пространства в ощущениях «первого Я», о воздействии символизируемом, например, образом плюющегося ядом змея Ёрмунганда. Так что, образ – комаров, как новых пространств пустоты разгоняемых первыми большими взрывами как платком, здесь вполне уместен.

Таким образом, оба значения символа платка действительно «отгоняют» пустоту, один – пустоту полного «ничто», другой – пустоту пространства создаваемого вниманием «Я». Какой из этих образов предпочтительнее – судить тебе. Если видеть в образе комаров полное «ничто», то платок будет символизировать создание новыми «Я» новых пространств пустоты, если же комары являются символом этих новых пространств, то платок очевидно указывает нам на образ новых первых больших взрывов. В обоих случаях, в символе платка мы имеем образ движения вперёд и вширь, образ распространения «раздвигающего», «отгоняющего» что-то.

Установление миропорядка

Ты думаешь, на этом история наконец-то завершается? Индейцы-сказители не зря ели свой хлеб. Далее мы встречаем ещё один эпизод. Ушедший от матери мальчик, приходит к «громам». Он повелевает им давать лёгкий ветер, хранить и поливать его, то есть – себя, самого «мальчика-кукурузу», обещает расти и кормить людей. Хотя всё это, как кажется, совершенно явно про кукурузу, даже здесь можно увидеть творение вселенной, установление миропорядка. Тем более, что мальчик раскидывает «пот воды», пену на воде, с помощью языка крокодила испускает молнии и учит «громов» давать дождь, вручив им этот язык.

«Лёгкий ветер» – это, уже знакомаюый нам по первой части книги в её главе трактующей космогонический смысл китайских триграмм, символ первого проявления внимания пробудившихся «первых Я». Внимания, которым, прикосновением которого они творят свои новые пространства пустоты, будущие вместилища новых творений. «Вода» здесь – обычный символ пустоты пространства. Пена, «пот воды», то есть – «что-то» из «ничего», тем более – «раскиданная по воде», это, полагаю, символ новых первых больших взрывов возникающих именно из «ничего» и наполняющих собой новую творящуюся вселенную. Язык, вырванный мальчиком у крокодила, как и детородный орган Урана отрезанный его сыном Кроном в «Теогонии» Гесиода, это очевидный символ точки, в которую схлопнулся весь первый большой взрыв. То, что мальчик вручает его «громам» символизирующим пространство пустоты, вновь говорит нам о новом разворачивании, сжавшегося в точку «первого Я» и всего первого большого взрыва, вовне, о его выходе в пространство, в новое творение.

Молнии и дождь, сопровождающие всё это, так же достаточно очевидно намекают на расширения и сжатия новых больших взрывов. Молнии сверкающие в небесах – расширения, а дождь, идущий сверху вниз – схлопывания. Это может показаться сомнительным, но именно это, и совершенно справедливо, подаётся нам как условия необходимые для роста кукурузы, той самой кукурузы, что здесь символизирует всю творящуюся вселенную, а ведь она творится именно благодаря новым расширениям и сжатиям больших взрывов. Может показаться странным связывать образ дождя, такого редкого и важного для жизни индейцев мезоамерики явления, с символом схлопывания взрывов в точки, но ведь именно эти точки, несмотря на то, что они несомненно являются отступлением и поражением, дают возможность для нового, гораздо более широкого и, по сути, бесконечного творения, когда из состояния этих болезненных сжатий находится выход. А значит, образ схлопывания, взрыва или взрывов, можно связывать с символами питания с двух сторон. И как просто поглощение, и как то, что даёт возможность для продолжения творения, для роста, для жизни, для бессмертия.

Образ «кормления людей», как и вообще образ установления миропорядка, это совершенно прямое указание на то, что вселенная вышла на путь беспрестанного самовоспроизводящегося разворачивания в пространстве материального мира.

Самых разных версий рассмотренной нами истории достаточно много, но не все они столь длинны. Вот ещё одна, вполне узнаваемая.

Ещё одна девушка

Вот ещё одна небольшая история. Вновь некую девушку старательно оберегают от беременности. Она, как кажется, так же как и в предыдущем подобном случае, этого совершенно не хочет. Некто обманом, всё же оплодотворяет её, за что его убивают. Девушка же, рождает яйцо или, в некоторых версиях, – два, в чём мы вновь видим повторение образа «мирового яйца».

Этот устойчивый мифологический образ вновь ясно говорит нам о непростом многоэтапном процессе перехода незримого, непроявленного «божественного мира» от состояния полной пассивности между двумя этапами существования вселенных к началу творения новой. В канонах индуизма например, речь шла бы о переходе от пралайи к новой манвантаре. В этом описании вы вновь видим ясное указание на два основных аспекта «божественного мира» несмотря на то, что что-то определённое сказать о нём крайне сложно. Но мы, по крайней мере, видим символ женского, пассивного, порождающего божественного начала, и символ начала мужского, активного, действующего, зачинающего. Женское начало постепенно преобразуется от полностью пассивного «ничто» к состоянию «чего-то», в связи с чем формируется то, что мы называем «мировым яйцом» и из чего возникает «первое Я», самое первое сознание, творец нашей вселенной. Мужское же начало, возникает, как кажется, из ниоткуда на краткий миг, но этого мига хватает для оплодотворения того, что сформировалось в начале женском, после чего, мужское начало исчезает. Так или иначе, но в результате мы имеем то самое «мировое яйцо».

Девушка бросает яйцо в воду. В этом мы видим совершенно ясное указание на постепенное проявление «мирового яйца» в пустоте материального мира, чем бы эта пустота на том этапе ни являлась. Итак, яйцо брошенное в воду, попадает к супружеской паре стариков. Их зовут – «хозяин воды» и «хозяйка воды». Несложно понять, что речь идёт не о «воде», а о пространстве нашего будущего мира. Их парность, образ, что мы уже встречали, ясно говорит о разделении «космического яйца» на «первое Я» и «не Я». Самое первое сознание во вселенной, самое первое «Я» нередко называют именно «стариком», «ветхим деньми». Это не странно, ведь он является самым старшим «Я» во вселенной, он родился до неё и умрёт после. Пустоту пространства, невольно созданную им при пробуждении из состояния «мирового яйца», вместилище всей будущей вселенной, также вполне естественно назвать «старухой». Столь же естественно назвать их «хозяином и хозяйкой воды», то есть – этого материального пространства, а значит – и всего этого мира.

Итак, старики находят яйцо и хотят его съесть. Полагаю, что реальное «первое Я» нашей вселенной с момента своего пробуждения ощущало именно это – пожирающую его пустоту. Старуха отговаривает супруга, убеждая его в том, что то, что вылупится и подрастёт, станет гораздо больше и поесть можно будет по-сытнее, что вполне очевидно отсылает нас к идее первого большого взрыва чуть не пожранного окружающей его пустотой.

По версии, в которой фигурировали два яйца, одно они съели, а от другого стали ждать событий. Несложно увидеть в варианте двух яиц тот же символ разделения «мирового яйца» на «первое Я» и пустоту пространства «не Я». Яйцо съеденное стариками очевидно символизирует ту частицу сознания, то прикосновение внимания, которым пробуждающееся «Я» невольно творит пустоту окружающего пространства. Это символ, совершенно аналогичный символу Одина отдавшего свой глаз источнику Урд в мифе, что мы подробно рассмотрели в первой части книги.

Герой из яйца

Наш герой вылупился из яйца через семь дней. Конечно, если трактовать этот образ более буквально, то мы должны сделать вывод о том, что только здесь «первое Я» наконец-то пробуждается, но упоминание семи дней ясно указывает нам на первый большой взрыв. На тот же взрыв нам указывает то, что дальше в повествовании наш герой идёт за водой, что совершенно ясно символизирует разлитие первого большого взрыва в пустоте пространства, в «космических водах».

Его обзывают красноволосым, и он обижается на это. Символ красного цвета связывают с цветом специфической «бороды» на верхушках кукурузных початков, ведь наш герой, это «мальчик-кукуруза», но мне вспоминается другое. В связи с образами мезоамериканской мифологии я уже упоминал тебе образ совершенно иной культуры, а именно, образ героя ирландского эпоса Кухулина. Так вот, когда он входил в раж яростного возбуждения, концы его волос приобретали красный цвет. А ведь Кухулин, как я уже говорил, это – о том же.

Красный цвет совершенно прямо ассоциируется с первым большим взрывом, с его качествами, с его мотивацией, с состоянием «первого Я», связи с которым оно и сотворило такой невероятный феномен. Это эго, это страсть, это яркая и ярая жизненная сила. Но всё это, как ты сам видишь, является качествами не очень высокими, на что и указывает нам красный цвет.

То, что некие не названные герои мифа смеются над мальчиком, то, что он на это обижается, это вновь вполне узнаваемые символы сложного отношения «первого Я» к окружающей его пустоте. Это указание на его острое её неприятие, каковое в итоге и привело к схлопыванию взрыва к своему истоку.

Далее мы снова видим образы первого большого взрыва и его сжатия, возвращение к истоку. Мальчик вновь, как и в предыдущей истории, стреляет в рыб, ловит их, убивает. И здесь, от его стрел у них так же появляются кости. Как ты видишь, в этом символе мы видим ясные признаки множественности. Но, для второго творения, как кажется, рано, ведь само появление мальчика на свет ясно говорило нам о начале первого круга творения. Мы конечно могли бы рассмотреть стыд мальчика, как не очень яркий символ схлопывания первого большого взрыва, а его охоту на рыб, как начало второго творения, но обычно, как ты сам уже хорошо знаешь, этот переход описывается гораздо дольше и подробнее.

Но вот, появляется новый мотив. Мальчик просит о том, чтобы ему дали крючок для ловли рыбы. Казалось бы, такой простой символ, но как много в нём можно увидеть. Во-первых, сама форма крючка. Ведь это поворот, то есть – переход от движения вперёд, вширь, к движению назад, к сжатию. Во-вторых, сам принцип действия крючка так же ясно символичен. Зацепить, поймать, чтобы подтянуть к себе. То есть, в этом образе мы вновь видим идею сжатия, схлопывания первого большого взрыва, но опять – во множественном числе. Хотя, в столь сложном нагромождении отдельных образов несложно встретить множество искажений.

Далее, старики хотят съесть мальчика, как в общем-то и собирались изначально. Проще всего, было бы увидеть в этом символе очередной образ схлопывания первого большого взрыва в точку, но, учитывая дальнейшее, речь здесь скорее всего идёт об ощущениях, «первого Я» в форме первого большого взрыва от окружающей пустоты, о его ужасе раствориться, исчезнуть в ней. Ведь дальше, мальчик убегает и прячется на тёмном чердаке, что действительно указывает на схлопывание взрыва в точку, причём, именно от страха быть пожраным этой самой пустотой пространства. То есть, последовательность событий и их мотивация здесь вполне прямые.

Здесь он просит о помощи, то ли летучую мышь, то ли сову, а ведь эти животные, это те самые посланцы «владык смерти», «громов» и прочих из многих других версий мифа. Как посланцы этих самых «владык» символизирующих ту же пустоту пространства, что и преследующий его старик, они также должны символизировать эту пустоту, точнее – ощущение «первого Я» от неё. Попробуем разобраться – так ли это.

Когда старик лезет за мальчиком наверх, кто-то из этих самых помощников сносит ему голову, и вниз течёт его кровь. Отделение головы, вообще голова, как символ точки, вновь ясно говорит нам о сжатии. О том же говорит кровь текущая вниз, тем более, там внизу её жадно поглощает старуха, думающая, что эта кровь мальчика. Поглощение крови, вновь говорит нам о том же, о вбирании взрыва.

Похоже, что животное-посланник к которому обращался мальчик, разное в разных версиях и срубившее старику голову, действительно является просто очередным символом пустоты пространства. Ведь именно в ужасе от неё, «первое Я» переходит к отступлению, к схлопыванию первого большого взрыва. А поскольку, именно это схлопывание символизирует «дедушка» лишившийся головы, совершенно естественно, что обезглавливание совершается одним из образов этой самой пустоты. Странным может показаться мотив обращения мальчика за помощью, но даже в этом можно увидеть смысл, если преобразовать образ этого обращения в просто акцентированное внимание. Ведь убегая от пустоты, находясь от неё в ужасе, «первое Я» несомненно думало только о ней.

Обрати внимание – какая сложность создаётся здесь на пустом месте. Мальчик убегающий и прячущийся на чердаке символизирует схлопывание первого большого взрыва в точку. Старик лезущий за ним туда, несмотря на то, что он за ним гонится, символизирует то же самое. То, что старику срубают голову, лишь уточняет это значение символа. Его кровь, текущая вниз, опять же символизирует утекание взрыва, его поглощение точкой его истока. И теперь уже смысл этого образа уточняется и подтверждается символом старухи жадно поглощающей кровь старика. Плюс сюда же, путаница обращения к символу пустоты, от которой на самом деле убегаешь, обращения за помощью от того, что является символом тебя самого.

Помимо количества этих наслоений, можно заметить различие в направлениях. Я имею в виду, что чердак здесь, символизирует ту точку, в которую всё схлопнулось, соответственно – это единственный «низ» куда всё падает. При этом, образ текущей и поглощаемой старухой крови старика, даёт нам другое направление. Это движение от мальчика, от чердака и даже от головы старика. Тем не менее, думаю ты видишь, что все эти символы указывают на схлопывание первого большого взрыва в точку.

Помимо прочего, получается, что старик, несмотря на то, что он гнался за мальчиком с желанием его убить, символизировал то же что и сам мальчик. А вот старуха, его приёмная мать, «бабушка», как мы помним, с самого начала своего появления в повествовании символизирует пустоту пространства. Осознав свою ошибку, она злится и гонится за нашим героем. Мальчик, убегая забирается на дерево. Это достаточно ясно указывает на «мировое древо», а значит, речь уже идёт о втором творении о разворачивании вселенной. По крайней мере, о самом его начале, он назревании новых «мировых яиц», образ чего несложно увидеть в символе мальчика спасающегося на дереве.

Мальчик, ещё и окружает это дерево стеною огня, – символ также вполне уместный, в нём несложно увидеть новые большие взрывы и вообще новое разворачивание вовне. Правда, с дерева он исчезает, то ли сам, то ли с помощью голубей, а вот «бабушка» – сгорает в пламени. Исчезновение мальчика с дерева, это похоже, всё тот же символ ухода мальчика от матери, о котором мы уже говорили. Мальчик исчезает, символизируя продолжающееся неостановимое расширение вселенной. Более ясного смысла я здесь не вижу. Старуха же сгорает, и понять это, на мой взгляд, несложно. Мы уже разбирали ситуацию, когда символ начавшегося настоящего творения вселенной соседствует с образом исчезновения символа пустоты пространства. Здесь можно увидеть, как минимум, два смысла. Во-первых, сам выход сжавшегося «первого Я» в новое настоящее творение становится возможным только благодаря тому, что оно осознаёт своё полное и неразрывное единство с этой пустотой. Во-вторых же, мы могли бы сказать, что разворачивающаяся вселенная беспрерывно заполняет эту пустоту, изгоняет её. Учитывая это, мы с тобой понимаем, что, с момента настоящего творения вселенной, для пустоты пространства не остаётся отдельных символов просто потому, что она больше не существует как отдельная величина. Но, важно понимать, что это имеет смысл лишь для образов всего творения вселенной, символизируемого здесь мальчиком и деревом, когда же мы встречаем образы новых «первых Я», составляющих в сумме всё это творение, встретить там же образы новых пространств пустоты совершенно естественно.

Вторая жизнь бабушки

Думаю, ты понимаешь, что всё не могло кончиться так быстро, так просто. Из одной части пепла сгоревшей «бабушки», возникают растения. Другую же часть её пепла, мальчик, хотя вроде бы и исчезнувший, собирает в тыкву горлянку и отдаёт посланцу, кажется – игуане. Похоже, индейцы древней мезоамерики вообще любили образ посланца. Дело игуаны – отнести пепел к берегу моря и высыпать его в воду. Вновь, совершенно очевидный символ продолжающегося творения, выхода в пространство пустоты, в «космические воды». Но, не тут-то было. Игуана на своём пути встречает некую ящерицу. Странно, что не кого-то другого. Было бы контрастнее. Ящерица предлагает отнести тыкву с пеплом к морю быстрее, и игуана соглашается. По дороге, из любопытства, ящерица открывает горлянку, и оттуда вылетают осы и прочие жалящие существа.

Ну что же, всё это вполне можно понять. Из одной части пепла появились растения, то есть, она символизирует многочисленные моменты расширения и роста, составляющие бесконечную творящуюся вселенную. Из другой части появились многочисленные жалящие, кусающие, причиняющие боль, что символизирует многочисленные очаги сжатия, схлопывания, также неотъемлемо составляющие всё ту же бесконечную вселенную. Тем более, что горлянка была открыта ящерицей на пути к морю, что прямо указывает на выход в пространство. Идея пепла высыпанного в воду также прозвучала здесь неспроста, пусть даже это было только планом. Всё сводится к простому. Многочисленные, разномасштабные очаги расширения и сжатия, взрыва и схлопывания, все вместе составляют бесконечно расширяющуюся вселенную.

вновь мальчик и мама

Но, индейцы-сказители не сдаются, и дальше мы видим ещё один эпизод, уже хорошо знакомый нам. Мальчик ищет мать, прячется на дереве, бросается плодами, и, в итоге, предстаёт перед ней. Мама, как и в прежней аналогичной ситуации, не верит. Он её убеждает. Мать признаёт мальчика и начинает его мыть.

В этой, уже знакомой нам с тобой ситуации, похоже вновь описывается весь первый круг творения. Поиск мальчиком своей матери, нам следует рассматривать, как постепенное проявление «мирового яйца» в нашем материальном мире. Почему бы нам не сказать, что «первое Я» ищет пространство этого мира для того, чтобы творить в нём?

Образ мальчика сидящего на дереве, тем более, в начале истории, ясно указывает на пробуждение «первого Я», обнаруживающего себя висящим в пустоте «нигде». То, что мальчик бросается в маму плодами, является очевидной параллелью сходному эпизоду, где он также с дерева бросался камнями в горшки, которые мама пыталась чинить. Там, разбиваемые горшки очевидно указывали на разделение «мирового яйца» на пробуждающееся «первое Я» и пустоту пространства, невольно творимую его вниманием. Помимо этого смысла, здесь, в отсутствии образа горшков, в бросаемых плодах можно увидеть символ первых движений сознания пробудившегося «Я», символ того самого прикосновения внимания, которым оно невольно сотворило пустоту пространства. Таким образом, мы можем сказать, что этими своими действиями мальчик сотворил свою маму; вот что значило – найти её.

То, что мама вновь не признаёт мальчика представшего перед ней, вновь указывает нам на ощущения «первого Я» от окружающего его пространства, на его крайний неуют. В мифах часто встречается подобная подмена; ведь, на самом деле, именно «первое Я» оценивает окружающую пустоту как нечто чуждое, как «не себя», и, уже в результате этого, ощущает себя одиноким и заброшенным в этом «нигде».

Как и в прежней аналогичной ситуации, мама, в итоге, признаёт сына. Если задуматься, это означает, что «первое Я» принято окружающей пустотой. Очевидно, что уже здесь мы видим символ первого большого взрыва входящего в эту самую пустоту, разливающегося в этом пространстве. В первом варианте этой ситуации, мы не рассматривали этот момент столь серьёзно, но там, для первого большого взрыва у нас был более яркий символ, там мама кормила мальчика. И мы предполагали, что, хотя в буквальном смысле, это взрыв входит в пустоту, тем не менее, его безграничное распространение в ней вполне можно считать её поглощением. Здесь же, в рассматриваемом нами сейчас эпизоде, этот момент упущен. Нам сразу сообщается о том, что мама моет мальчика. Полагаю, что, как и в предыдущем варианте, этот момент символизирует схлопывание первого большого взрыва, его утекание в точку его истока. Но здесь, возникают новые интересные подробности.

Мать омывает сына четырьмя водами, и это даёт нам четыре разных зерна, то есть, четыре разных цвета зёрен. От первого омовения получаются белые зёрна, от второго – красные, от третьего – чёрные, от четвёртого – фасоль. Видя, что речь идёт о творении вселенной, всё время как-то забываешь о том, что этот мальчик, ещё и «кукуруза». Мы уже говорили о четырёх зёрнах и четырёх ямках на щеке как четырёх головах, четырёх лицах Брахмы, то есть – «первого Я». Эти символы сводятся к четырём этапам первого круга творения и соответственно, к четырём состояниям «Я», проходящего через эти этапы. В ещё большей степени, на эти четыре этапа первого круга творения указывает тот момент, что четыре цвета зёрен появляются в результате четырёх отдельных омовений мальчика, в результате его омовения в четырёх водах. Это совершенно прямой символ четырёх последовательных этапов. Пусть тебя не смущает то, что мы определили сам символ омовения как указание на схлопывание первого большого взрыва в точку, ведь сжатие в точку, является финалом первого круга творения, таким образом, подводя итог всем его четырём этапам. Но, нужно напомнить тебе о четырёх ликах Брахмы, о четырёх состояниях «первого Я» связанных с этими этапами. Вот, что мы с тобой говорили об этом в первой части нашей книги:

Четыре лика Брахмы

Каноны индуизма говорят нам, о четырёх или даже пяти, головах, ликах Брахмы, ликах «первого Я». Мы с тобой говорили о том, что их появление символизирует само пробуждение «первого Я», создание его вниманием пространства, традиционно символизирующегося цифрой «четыре», в связи с идеей четырёх сторон света. Но, очевидно, что это не всё. Думаю, что головы Брахмы символизируют основные состояния «первого Я», возникающие и сменяющиеся в процессе первого круга творения.

Возможно, начать нужно с самого начала, с «Я» спящего, свернувшегося в самого себя, находящегося в состоянии «мирового яйца», ещё неотделимого от «божественного мира» породившего его, это – первый лик Брахмы, первая его голова.

«Первое Я» проснувшееся, развернувшееся вовне, проявившее внимание к окружающей пустоте, коснувшееся её, и, тем самым, определившее её, сотворившее её как «Вак – слово», как Сарасвати, это – второй лик Брахмы.

«Я», не желающее принять сложившееся положение вещей и устремившееся назад к «божественному миру», тем самым, невольно создавшее «триединство» воспламенившее первый большой взрыв, пытающееся покрыть им всё пространство, заполните его, сделать собой и всё ещё не понимающее, что это происходит не в «божественном мире», а в пустоте, от которой оно хотело убежать, это – третий лик Брахмы.

«Я» осознавшее, что находится не в «божественном мире», что, пытаясь убежать от пустоты, на самом деле полностью отдалось ей, разливается в неё и вот-вот растворится, исчезнет в ней, в связи с этим, как причина или как следствие этого, теряющее контакт с «божественным миром» и переходящее к схлопыванию взрыва, к отступлению к его истоку, это – четвёртый лик Брахмы.

Думаю, ты заметил, что разграничивание ликов происходит не по границе разделяющей действия, а по границе разделяющей состояния. Например, четвёртый лик начинается не там, где расширение взрыва переходит к схлопыванию, а там, где, в процессе расширения взрыва, возникает осознание его опасности для «Я», и уже в результате этого осознания, происходит переход к схлопыванию. Точно так же, период испуганного сжатия первого большого взрыва и самого «первого Я» в точку, является всё ещё этапом четвёртого лика Брахмы. Лишь когда состояние «Я» меняется, когда, в связи с принятием всего происходящего, оно переходит в состояние гармоничной цельности «мирового яйца», то есть, в состояние первого лика Брахмы, лишь тогда начинается новое разворачивание вовне, разворачивание в новое творение.

Возвращаясь к мальчику

Таким образом, образ омовения мальчика мамой указывает на схлопывание первого большого взрыва в точку. Но одновременно, он рассказывает нам о появлении, в результате всего первого круга творения, новых образов, которые, при выходе «Я» на новое творение, станут основанием для появления новых «первых Я», творцов их новых вселенных.

Можно было бы сказать, что четыре цвета зёрен символизируют четыре этапа новых первых кругов творения, которые и будут составлять, в сумме, всё большое творение вселенной, но здесь можно увидеть и кое-что ещё, может быть, более важное.

Я уже говорил о том, что бесконечное самовоспроизведение и самоумножение вселенной является ещё и бесконечным умножением разнообразия. Это связано с тем, что новыми «первыми Я» становятся начала, идеи возникшие в процессе первого круга творения. Это могут быть семь составляющих первого большого взрыва, семь составляющих его схлопывания в точку и, в том числе, это могут быть идеи, образы разных состояний, разных ликов «первого Я». А ведь все они различны, и столь же различны будут начала, что возникнут в процессе их, уже новых, различных первых кругов творения. Вот о каком бесконечном умножении разнообразия я говорил.

Далее мальчик, в этой версии он – «бог маиса», стучит в панцирь черепахи рогами оленя, вызывая грохот больший чем тот, на который способны сами «громы». Это вновь повторение знакомой нам уже с тобой ситуации, когда такой же мальчик нашёл священные инструменты своего отца и начал играть на них. Здесь всё несколько короче и проще, но смысл тот же. Как и в том эпизоде, здесь мы видим начало второго творения, начало настоящего творения вселенной. Не только потому, что этому эпизоду предшествовала ситуация встречи мальчика с мамой символизировавшая первый круг творения. Не только потому, что героем здесь является мальчик, а не взрослый мужчина, не его отец, вообще, героем этой истории могут быть кто угодно. А главное, потому, что дальше мальчика ждёт не поражение, как когда-то мужчину, дальше его ждет победа. Хотя, в силу неизбежной путаницы в таких историях, признаков первого круга творения мы здесь встретим много.

Что же до самого эпизода, то панцирь черепахи очевидно символизирует новые «мировые яйца», готовящиеся к проявлению и испускающие первые эманации пробуждающегося сознания вовне, что символизируется грохотом рогов которыми мальчик стучит о панцирь. Одновременно, этот образ говорит о назревании готовности к разворачиванию самого сжавшегося «первого Я», о назревании его готовности к новому творению.

«Громы» являются. Мы понимаем, что, хотя звуки издаваемые мальчиком и можно расценивать как призыв, на самом деле к «громам», то есть в пустоту пространства материального мира, перемещаются, или точнее проявляются туда, сами новые «Я» в состоянии свёрнутости «мировых яиц». Одновременно, этими самыми их перемещениями, их проявлениями в их новых пространствах, само «первое Я» разворачивается вовне, то есть – предстаёт перед теми самыми «громами». Нужно уточнить, что победы здесь достоин лишь мальчик символизирующий изначальное «первое Я» выходящее на второе творение, ведь только оно будет неостановимо победным. Новых же «мировых яиц», чьи символы также примешаны здесь к образу мальчика, впереди ожидают их первые круги творения завершающиеся сжатиями в точки.

И вот, у «громов» с мальчиком начинаются состязания. Они бегают наперегонки. Ты хорошо помнишь этот частый в мифологии образ взрыва и сжатия. Бег вперёд как символ первого большого взрыва, и возвращение назад как символ схлопывания. В первой части этой книги мы рассматривали историю о состязаниях в беге между Ганешей и Картикеей, и историю о скачке Одина. В процессе состязаний, мальчик поубивал всех «громов», кроме одного; что поделать, индейцы древней мезоамерики были склонны к суровым образам.

Хотя громы и символизируют здесь пустоту пространства, в этом моменте они скорее являются символами первого большого взрыва. То, что их несколько, напоминает нам о составляющих первого большого взрыва и составляющих его схлопывания, а то, что в итоге, все кроме одного гибнут, ясно указывает нам на завершающее сжатие всего этого в точку. Подобное смещение ролей и смыслов часто встречается в мифологии. Здесь его можно оправдать ещё и тем, что описанная ситуация является образом первого круга творения, но мальчик, как мы уже выяснили, символизирует «первое Я» вышедшее на второе творение, состоящее из множества первых кругов. И судя по последнему эпизоду, участников этих первых кругов здесь играют сами «громы».

Мальчик бежит с оставшимся «громом» наперегонки через море. И в этом мы вновь видим указание на расширяющийся в бездне пространства взрыв. Мальчик просит крысу, тайком вырыть в дне моря ямку, и «гром», попадая ногой в эту ямку, застревает в ней и остаётся там навсегда. И эта ямка, и застревание в ней ногой, тем более навсегда, и даже сама крыса, – всё ясно указывает на схлопывание первого большого взрыва в точку. Если ты помнишь историю Ганеши из первой части этой книги, ты помнишь, что его ваханом, символом, спутником, транспортным средством была крыса. Причём, обратил он в эту крысу какого-то огромного страшного демона, в чём также несложно увидеть переход первого большого взрыва от расширения к сжатию в точку. Соответственно, и в этом эпизоде мы видим образ первого круга творения, творцом и жертвой которого вновь является «гром», на этот раз один. То, что мальчик в этих эпизодах побеждает «громов», указывает на него как на силу большую, силу внешнюю, что совершенно правильно, ведь он символизирует изначальное «первое Я» выходящее на второе, настоящее и бесконечное, творение вселенной. А оно, как мы уже с тобой поняли, осуществляется благодаря бесконечно умножающимся новым первым кругам творения, и, несмотря на то, что каждый из них завершается сжатием в точку, все они в сумме, являются шагами неостановимого разворачивания вселенной в пространстве.

Помимо прочего, мальчик здесь говорит матери, что воскресит своего отца, чтобы люди были бессмертны и не умирали. Пройдя уже несколько вариантов подобного, мы поняли, что воскресение умершего отца, это выход из, казалось бы, безвыходного положения, в котором «первое Я» оказалось после схлопывания первого большого взрыва в точку. Второе, уже настоящее творение, по неоднократно уже описанным выше причинам, оказалось бесконечно долгим, ведь оно продолжается до сих пор. И выход на это творение, выход из состояния испуганной, обожжённой сжатости и был тем воскресением отца, что дало бессмертие всем «людям», дало бессмертие вселенной.

Кстати, здесь нужно упомянуть, что обычное для людей, начиная с древнейших времён, опускание космогонического мифа до мифа календарного, описывающего годовой цикл, на деле ничего не меняет, ведь в сути символики мифа остаётся тот же космогонический смысл. То есть, когда воскресший Осирис египтян, молодой «Бог маиса» мезоамериканцев, Персефона, жена Аида эллинов, периодически отпускаемая им на землю, или шумерский Таммуз-Думузи в близкой ситуации, якобы устанавливают смену времен года обещая каждый год весеннее воскресение всей природы, на деле речь идёт о том, что из многочисленных и разномасштабных циклов расширения и сжатия, рождения и смерти и состоит бесконечное расширение вселенной, то есть – её и наше общее бессмертие.

Пополь-Вух

Говоря о космогонических мифах индейцев мезоамерики, было бы странным не сказать о Пополь-Вух, о самом пожалуй ярком, самом богатом образами каноне, может быть даже всей древней Америки, обоих Америк. Его название переводят как «народная книга» или «книга советов». Версия, с которой смогли ознакомиться европейцы, была написана на языке киче неизвестным индейцем в середине шестнадцатого века. Образы «пополь-вух» имеют очевидную параллель с кодексами Майя, самые древние из которых, датируются шестым веком нашей эры. Язык киче принадлежит к группе майянских языков. В устной же традиции индейцев этот канон передавался, как минимум, со второго века до нашей эры.

Шпияйок и Шмуканэ

Начинается книга с эпизодов, о которых мы уже говорили ранее. Шпияйок, «великий отец» – «зачинатель сыновей» и Шмуканэ, «великая мать» – «рождающая сыновей на свет» вместе с Кукумацем живут в «холодном море». Кукумац, это всё тот же Кецалькоатль, «перистые змей», здесь же, он назван ещё и «владыкой», или «триумфатором». Во всём мире на тот момент, существует только «великое небо» и «холодное море». Они спокойно живут, освещая мир своим светом.

Образ «холодного моря», как мне кажется, может говорить только о в пустоте пространства материального мира. Не думаю, что так могло бы называться что-то на более раннем этапе, на этапе «божественного мира». Конечно, это ещё не та пустота, что была названа таковой, что была определена «первым Я» как «не Я», но это та пустота Хаоса Гесиода, то полное «ничто» в котором постепенно проявляется «мировое яйцо». А вот на «божественный мир», как мне кажется, нам прямо указывает образ «великого неба».

«Великий отец» и «великая мать» – это вполне узнаваемый символ составляющих двуполого состояния, ещё не пробудившегося, не разделившегося «мирового яйца». «Зачинатель сыновей», хотя и не совсем ясное, но, как мне кажется, достаточное указание на «первое Я», что скоро пробудится здесь. Конечно, если его «сыновьями» считать первый большой взрыв и его составляющие, то расценивать его как «зачинателя» довольно сложно, он в таком случае скорее «породитель», а вот, если сам первый большой взрыв рассматривать как акт зачатия, тогда всё гораздо более правдоподобно. Такой взгляд на первый большой взрыв совершенно оправдан, к тому же, мы имеем примеры в мифологии Египта например. В первой части этой книги мы рассматривали миф об Осирисе, который спутал свою сестру Нефтиду со своей женой и сестрой Исидой и вошёл в неё. Те события также описывали этапы первого круга творения.

«Великая мать» – «рождающая сыновей на свет», таким образом, предстаёт перед нами пустотой окружающего «первое Я» пространства. Чтобы оправдать этот её статус, нам нужно принять идею первого большого взрыва как зачатия и его схлопывания как рождения, как выход чего-то из этой пустоты, выход чего-то созревшего в ней. К тому же, именно входя в неё, то есть – проявляясь вовне, разливаясь в пространстве, первый большой взрыв становится чем-то, что впервые действительно существует, имеет вещественность и, предположительно, имеет облик, несмотря на то, что смотреть на него там некому. Так что, титул «великой матери» – «рождающая сыновей на свет», также кажется понятным и оправданным, ведь именно в ней первый большой взрыв появляется «на свет». Думаю, что о «сыновьях» во множественном числе речь здесь идёт в связи с составляющими этого взрыва.

Ты задаёшь правильный вопрос. А причём же здесь третье действующее лицо? Причём здесь какой-то Кукумац? Мы уже поняли, что он является тем самым знаменитым Кецалькоатлем и, что он здесь «владыка» и «триумфатор». Полагаю, что он символизирует частицу «божественного мира», ту самую «искру», о которой я так много говорил в первой части книги. Точнее, на данном этапе он символизирует контакт «первого Я» в состоянии цельности «мирового яйца» с «божественным миром». Ведь мы помним, что этот контакт будет потерян «первым Я» только при пробуждении.

Конечно, титул «владыки» мы уже встречали и в отношении символа пустоты пространства, но там речь шла о «владыках смерти». Здесь же, Кукумац назван просто «владыкой» и, на мой взгляд, это вполне соответствует его, предполагаемой мною, связи с «божественным миром».

Позже, эта «искра» очень понадобится нам при новом контакте «Я» с «божественным», при том контакте, который, против воли «первого Я», обернётся воспламенением первого большого взрыва. И этому, прямо соответствует ещё один титул Кукумаца – «триумфатор». Трудно представить себе больший триумф чем первый большой взрыв, а для его воспламенения «искра» необходима. Мало того, мы уже говорили о том, что, в каком-то смысле, первый большой взрыв является проекцией «искры» в материальном мире также, как любое творчество в принципе является материализацией «божественного».

Полагаю, что это их, а точнее, его пробуждение и описывается как – «поднятие ими земли со дна великого холодного моря». Формально, это описывается как их действие с чем-то другим, но мы понимаем, что поднятие «земли» со дна «холодного моря» – это и есть пробуждение «первого Я», появление его среди «ничто».

Мы помним египетского Геба, так же символизирующего «первое Я» и так же названного там «землёй». Это не странно, ведь это единственное «что-то» здесь в «нигде», единственная точка зрения, единственная точка отсчета, то есть – твердь.

Также нам указывается на участие вышнего, незримого и непроявленного, «божественного мира» в творении вселенной. Живущий в «великом небе» Хуракан – «сердце небес», по некоторым версиям, состоящий из трёх божеств, посылает нашим богам «слово». Хуракан состоит из бога – «громовой ураган», бога – «новорождённый гром» и бога – «нежданный гром». «Слово» же – достаточно ясный символ толчка к дальнейшему творению, то есть – прикосновения «искры», которую, как кажется, и так символизирует Кукумац. Боги «великого неба» спускаются вниз, у них происходит совет и, в итоге, они творят землю, свет, и человека. То есть, мотив, как кажется, повторяется. Схождение вниз самих «небесных богов» выглядит тем же самым пробуждающим толчком «небесного мира», что и «слово».

Мы можем уверенно предполагать что «земля» – это пробудившееся среди нигде «первое Я», «свет» – это окружающая его пустота «не Я» созданная прикосновением его внимания, а «человек» – это первый большой взрыв. Думаю, что ты помнишь Паньгу, китайских мифов, Имира, мифов германцев и прочие сходные образы, что мы уже проходили. Многочисленные и разнообразные существа, также сотворённые ими, вполне соответствуют идее составляющих первого большого взрыва. Мы с тобой неоднократно встречали подобные символы ранее.

При всём желании связать это «слово» Хуракана с первым словом пробуждающегося «первого Я», с тем словом, которым оно невольно определяет и создает пустоту окружающего пространства, оснований для этого здесь я не вижу. Похоже, что «слово» Хуракана, как и нисхождение всех его трёх ипостасей, – это тот необходимый импульс «божественного мира», который толкнул «мировое яйцо» к пробуждению и всему дальнейшему, импульс, символическое описание которого не часто встретишь в мифологии.

А как мы с тобой могли бы объяснить «триединство» Хуракана, этого «сердца небес»? Давай попробуем. Во-первых, этот образ может быть ещё одним вариантом «триединства» нижних богов живущих в «холодном море», богов, которые и начнут творение. Очередной собиратель-сказитель, не понимая, что это образ того же творящего мир «триединства», просто мог найти для него другое место ещё и на «великом небе».

Так же, могла иметь место другая ошибка. Из идеи «искры божественного мира», идеи начала дополняющего творцов первого большого взрыва до тройки, до «триединства», вполне могли сделать вывод о её собственной троичности в принципе, и соответственно, о троичности того непроявленного «божественного мира», частицей которого она является.

Также мы с тобой могли бы вспомнить образы мужского и женского начал присутствующих в «божественном мире» и активно участвующих, в появлении из него «мирового яйца». Мы разбирали эти эпизоды в паре историй о рождении «бога кукурузы». Ты помнишь, что мы там говорили о долгом, постепенном формировании «чего-то» из полного «ничто», о женском начале воспринимающем оплодотворяющее воздействие мужского начала, воздействие его краткого проявления «из ниоткуда». В итоге взаимодействия этих малопонятных субстанций появлялось, яйцо или другой символ «мирового яйца», то есть – «первое Я», своим сознанием ещё находящееся в единении с «божественным миром». Что могло бы быть третьей субстанцией рядом с этой парой? Резонно предположить что-то двуполое или бесполое, ещё более высокое и неопределимое чем они сами, что-то проявляющееся через них. Или же, это могло бы быть что-то более определённое, возникающее в результате их взаимодействия и постепенно преобразующееся в это самое «мировое яйцо». Можем ли мы в этих именах – «громовой ураган», «новорождённый гром» и «нежданный гром», найти какие-то зримые соответствия нашим предположениям? Сложно сказать. Суди сам.

Далее в тексте «пополь-вух» начинается речь о действительном создании человека, то есть – человека Земли. Но, после небольшой и вполне узнаваемой истории о нескольких попытках создания и уничтожения человека, о чём мы с тобой поговорим в следующей книге, далее в тексте вновь начинается явная космогония. Здесь мы встречаем образы, действительно – яркие, говорящие и совершенно ясные.

Надменная птица

Повествование говорит нам о появлении некой «надменной птицы Вукуб Какиш». Её даже называют предводителем «ложных богов». Её называют «огненным макао», «солнцеглазым макао», и даже, «семизвёздным макао». Макао – это красный попугай ара. Так вот, эта «чудовищная птица» хочет быть солнцем, луной, «светом для идущего», она красит себе веки серебром, вставляет зубы из драгоценного жадеита, делает себе тело из драгоценностей. Ты понимаешь о чём всё это? У неё есть два сына. Первый – это огромный кайман, жестокий и высокомерный, что зовётся – «создатель земли и гор», иногда его ещё называют «владыка подземного мира». Второй же сын зовётся – «разрушитель гор».

Думаю, что ты уже всё понял. Все характеристики этой птицы и её сыновей, сводятся к простым, понятным и, хорошо знакомым нам, образам. Это конечно же первый большой взрыв. Мало того, это ещё и его сжатие, возвращение к истоку. Задумайся. Она гигантская, она чудовищная. Она яркая, мало того, придаёт себе дополнительную, незаслуженную яркость искусственными средствами. Она хочет быть солнцем и луной. Конечно. Ведь первый большой взрыв хочет быть всем, хочет заполнить собой практически все. К тому же, образы солнца и луны ясно указывают на символы расширения и сжатия. Она хочет быть «светом для идущего». Правильно. Так и есть. Она и есть «идущий» – первое движение, самое первое. Она и есть «свет» – первый свет в этой тьме пустоты. И конечно же, она горделивая, она надменная, ведь она смеет, столь радикально менять сложившееся положение вещей. В неизменном покое пустоты и тьмы, она пытается стать движением, светом наполняющим всё вокруг. Нам вновь указывается на символ красного цвета. Ты помнишь красноволосого мальчика «бога кукурузы», красноволосого героя Кухулина ирландских мифов, ты помнишь, что господа Брахму связывают с гуной страсти по причине его состояния и настроений, а это – вновь красный цвет. Мы много говорили о ущербности «первого Я» и связанной с этим похотью.

Но, продолжим. Ты ведь обратил внимание на двух сыновей птицы и на их имена. «Создатель земли и гор» и «разрушитель гор». Совершенно очевидно, что речь идёт о двух основных фазах первого круга творения, о расширении взрыва и его схлопывании. «Создателя земли и гор» называют ещё и «владыкой подземного мира». «Владыкой подземного мира» он называется потому, что его мощное, победное, царственное проявление первым большим взрывом, происходит в пространстве материального мира. Это – не настоящий «подземный мир», не настоящий «мир мёртвых», но порой, его называют таковым в мифах. Мы с тобой уже говорили о том, что, в силу своей ограниченности, в силу того, что всё родившееся в нём обязательно умрёт, в сравнении с абсолютностью «божественного мира» он вполне может быть назван «миром мёртвых». Что же до настоящего «мира мёртвых», «мира потустороннего», то думаю, что ты уже понял, что так называется мир «тьмы за глазами».

Среди вариантов перевода имени горделивой птицы есть очень ясное, это – «семизвёздный макао». В общем же, для того чтобы связать Вукуб Какиш с идеей первого большого взрыва достаточно того факта, что «вукуб» – это «семь».

Уже одно это говорит обо всём. К тому же, в некоторых источниках упоминается головной убор из семи разноцветных перьев. Вряд ли нужно напоминать тебе о семи составляющих первого большого взрыва.

Но, почему же она названа предводителем «ложных богов»? Возможно, дело в том, что речь идёт о первом круге творения, крайне недолгом и не приведшем, как кажется, ни к чему хорошему. Неудачную попытку творения, не ставшую вечной, самопорождающейся вселенной, вполне естественно назвать ложной. Ведь сам факт фиаско этой попытки, фактически заявляет о её неверности.

К тому же, семь составляющих первого большого взрыва, в результате его прекращения превратились в семь составляющих сжатия, возможно – в тех «семь клещей», о которых мы ещё скажем ниже, что так же не добавляет этим принципам привлекательности. Хотя, взгляд на них может быть совершенно иным, ведь именно благодаря им станет возможным дальнейшее настоящее творение вселенной.

Кстати, ты обратил внимание на то, что старший брат, «создатель земли и гор» – это ещё и гигантский кайман, то есть, проще говоря, крокодил? Ты помнишь того гигантского крокодила, у которого молодой «бог кукурузы» вырывает язык? Он ещё обхитрил его, попросив распахнуть пасть пошире. Казалось, что крокодил там символизировал ещё и пустоту пространства, но первый большой взрыв он символизировал совершенно точно. «Бог кукурузы», который только что символизировал первый большой взрыв, вдруг вырывает язык у крокодила, который символизирует то же самое. Можно сказать, что, в том эпизоде, «молодой бог кукурузы» символизировал скорее «первое Я», ведь это он попросил крокодила распахнуть пасть пошире, то есть – был непосредственным автором, воспламенения и попытки беспредельного распространения взрыва вперёд и вширь. То, что именно «бог кукурузы» вырывает у крокодила язык, так же совершенно верно, ведь именно «первое Я» является инициатором перехода первого большого взрыва от расширения, к отступлению и схлопыванию в точку.

Братья боги: сложности с именами

Далее во второй книге Пополь-Вух перед нами предстаёт пара божественных близнецов, очень частый мотив в мифах мезоамерики. Близнецы, братья или близкие друзья, нередко встречаются и в мифологиях иных культур, но обычно они являются героями мифов о возникновении человечества; здесь же мы видим явную космогонию.

Кстати, позже выяснится, что эти близнецы являются уже третьим поколением богов, детьми предыдущей пары близнецов. Уверен, что ты прекрасно понимаешь неважность того, детьми кого именно из предыдущих близнецов они были, ведь речь идёт не о людях и даже не о существах.

Интересен сам принцип парности. Что он может значить? Я вижу два варианта. Возможно, речь идёт о символах двух этапов, сжатия и схлопывания. Хотя, эти этапы не существуют одномоментно, они следуют друг за другом. Скорее речь идёт о «первом Я» как необходимом условии творения, и «искре» нисшедшей из «божественного мира» и сделавшей возможным воспламенение первого большого взрыва как условии достаточном, если я правильно использую эти термины.

Многое прояснить для нас могут имена братьев, и не только их. Имена первой пары братьев, то есть, условно, второго, предыдущего поколения богов – Хунхунахпу и Вукубхунахпу. Ты понимаешь, что я веду счёт поколений начиная с троицы богов живущих в «холодном море» и с пришедшего им на помощь Хуракана в его трёх ипостасях.

Имя Хунхунахпу пытаются перевести как «искусный охотник из духового ружья», из духовой трубки, но гораздо интереснее то, что одновременно, это имя переводится как «один-один-владыка». Это могло бы показаться случайным и ничего не значащим, но имя второго брата, Вукубхунахпу можно перевести как «семь-один-владыка». Ты понимаешь, что это значит?

Ведь это прямые указания на настоящее значение символов этих братьев-богов. О второй и общей единице в этих именах мы поговорим чуть позже, а пока, давай попробуем предположить, что могут значить эти – «один» и «семь» в этих именах. Очевидным ключом к пониманию смысла этих имён является цифра «семь» очевидно говорящая о первом большом взрыве и его составляющих.

Значит ли это, что в символе пары братьев мы видим «первое Я» и первый большой взрыв, как например в истории о Брахме, из межбровья которого его гневом проявился Шива. Брахма в этом эпизоде символизирует «первое Я», а Шива – первый большой взрыв. Но, в основной творящей паре явно должен присутствовать символ «искры», без которой она явно не полна.

Или же братья символизируют два основных принципа вселенной – расширение и сжатие, как Ахура Мазда и Ангро Майнью, или Картикея и Ганеша. Но тогда, символ расширения, явно связанный с цифрой «семь», то есть – с Вукубхунахпу, должен называться первым. Хотя, возможно, так и было когда-то.

Если же, один из них всё же символизирует «искру», то – кто? В известнейшей истории об Осирисе и Сете, Осирис символизирует «первое Я» и первый большой взрыв, а Сет – «искру» воспламеняющую этот взрыв. Подручные Сета в том мифе, разрывают тело Осириса на части, что явно символизирует взрыв. Но, и в этом случае, символ «первого Я» и взрыва, должен был бы называться в паре первым.

Порою, герой, предположительно символизирующий «искру божественного мира», символически показан, не воспламеняющим взрыв, а прекращающим его расширение, как мы видели это в мифе о Шиве срубившем голову Брахме. Это вполне оправдано, ведь первый большой взрыв прекращает расширение и переходит к схлопыванию именно в связи с потерей контакта с «искрой».

Странно. Я не раз утверждал и убедительно доказывал, что определить, для того или иного бога, конкретную функцию невозможно, что это является манией свойственной человеческому мышлению. Похоже, что здесь меня соблазнила явная конкретика присутствующая в именах братьев-богов. Думаю, что многое станет ясным далее. Не знаю, сможем ли мы окончательно определиться с космогоническими функциями наших героев, но смысл эпизодов с их участием, мы несомненно проясним.

Правда, сначала, в повествовании перед нами предстаёт следующая пара богов, дети вышеупомянутых. Их имена – Хунахпу и Шбаланке. Имя Хунахпу перевести просто. Поскольку «хун» – это единица, без лишнего «хун» мы получаем имя «один-владыка». Всё вполне логично и, как кажется, просто. А вот, с именем Шбаланке всё интереснее. В нём находят – и образ оленя, и образ ягуара, и признак женского начала, и указание на то, что он «младший», «молодой», «зелёный», или же – «скрытый». Полагаю, что третья пара символизирует второе, бесконечное творение вселенной.

Тождественность роли «один-владыки» и «один-один-владыки», Хунахпу и Хунхунахпу – вполне очевидна. А что же нам даст параллель между Вукубхунахпу – «семь-один-владыкой» и образом Шбаланке? Образы оленя и ягуара, связываемые с Шбаланке, очевидно соответствуют символике первого большого взрыва. Символ зелёного цвета здесь также вполне применим. Мы помним образ зеленоликого воскресшего Осириса, который вполне соответствует, как символу первого большого взрыва, так и символическому описанию выхода «первого Я» на второе, настоящее творение вселенной. Ведь это – всё тот же образ зерна умершего в земле и воскресшего зелёным побегом. Также можно вспомнить зелёный листок на тилаке Шивы, растущий из красной точки символизирующей «первое Я». Вполне соответствует образу первого большого взрыва, и вариант с «женским началом»; примеры подобного встречаются в мифологии нередко. Ведь большой взрыв вторичен относительно «первого Я» создавшего и направившего его, а потому, в большинстве случаев, принадлежащего к началу мужскому. Что же до эпитета – «младший», то его можно обосновать, как вышесказанным, так и тем, что эта пара богов принадлежит к третьему поколению, к поколению символизирующему второе, настоящее творение вселенной.

К тому же, Ягуар, учитывая его универсальность как охотника, от лазания по деревьям до плавания в воде, учитывая его яростность, вполне убедительно символизирующую первый большой взрыв, и то, что он, как хищник пожирающий дичь, столь же ясно символизирует сжатие взрыва, учитывая его окраску, говорящую нам о множестве, так вот, ягуар, на мой взгляд, является вполне корректным символом творящейся, беспрерывно расширяющейся вселенной, состоящей из множества расширений и сжатий.

Интересен, на мой взгляд, эпитет Шбаланке – «скрытый». Он действительно даёт нам возможность предполагать здесь символику именно «искры божественного мира», непостижимой, приходящей незримо, но дающей зримые последствия.

А теперь, давай проясним пару интересных странностей. Братьев символизирующих третье поколение, мы встречаем в повествовании раньше чем «их отцов», братьев-богов второго поколения. Мало того, имена богов второго поколения сложнее, чем имена богов поколения третьего, что выглядит страннвм для русского языка. Это усложнение особенно заметно на примере первого имени каждой пары богов.

Для человека русскоязычного было бы естественным, если бы первого бога звали Хунахпу, а уже второго – Хунхунахпу. Полагаю, что вторая единица в этом усложнённом имени, именно и означает – первый. То есть, имена пары богов второго поколения – Хунхунахпу и Вукубхунахпу, я предлагаю понимать, как – «первый один владыка» и «первый семь владыка». Вот, что оправдывает кажущуюся сложность этих имён в сравнении с именами следующего за ними поколения богов. Это также немного странно для русского языка. Нам свойственно – первое называть просто своим именем, а уже для второго, уточнять тот факт, что оно является вторым.

Объяснить и оправдать эту сложность можно через понимание настоящего смысла этой символики. Ведь мы, как и индейцы слушавшие эти чудесные рассказы, как и их древние предки создававшие их, живём в настоящей материальной, беспрерывно творящейся вселенной, то есть – во втором творении. Именно оно является нормой, является эталоном, тогда как первый круг творения – это ошибка, это время «ложных богов». Я конечно несколько сгущаю краски, но, вполне обоснованно. Этим же моментом можно объяснить то, что в повествовании «пополь-вух» мы сначала встречаем братьев-богов третьего поколения и только потом – их «отцов», богов второго поколения. Ведь боги третьего поколения – это «сегодня», всегда – «сегодня», а боги второго поколения – это нечто особенное, нечто странное и сомнительное, случившееся давно, и к тому же – по ошибке.

Братьев – Хунахпу и Шбаланке, возможно – также по ошибке, называют детьми «кукурузного бога» и «кровавой луны». Кстати, образ «кровавой луны» совершенно не столь зловещ, как нам кажется ныне под влиянием астрологии. Ведь кровь, это, в первую очередь, наше внутреннее наполнение, дающее нам жизнь. Проще говоря, кровь – это жизнь. И если в паре с Солнцем, Луна в космогонии указывала бы на этап схлопывания в противовес Солнцу как символу этапа расширения, то сама по себе, Луна, через образ лунного месяца, говорит нам обо всём цикле первого круга творения, о пробуждении «первого Я», первом большом взрыве, отступлении взрыва к истоку и сжатии его в точку. Символ крови, как первоматерии проходящей через все эти этапы, на мой взгляд, вполне оправдан. Это, достаточно ясный образ «тьмы за глазами», образ того вещества, того сырья, что лишь и делает возможным возникновение первого большого взрыва как чего-то вещественного, реально существующего. Очевидно, что «кукурузный бог» в паре с Луной в таком контексте, привычно символизирует «первое Я».

Полагаю, что объявление этих принципов «родителями» нашей пары богов, это констатация того факта, что материальная вселенная символизируемая ими, существует, бесконечно множится и расширяется только благодаря регулярному и неостановимому появлению новых «первых Я» и творимых ими новых первых кругов. Мало того, что эти принципы являются содержанием всей бесконечной вселенной, они ещё и, в прямом смысле, являются её родителями, ведь выход на второе, настоящее творение вселенной символизируемое парой третьего поколения, начинается после того, как «первое Я» прошло свой первый круг творения. Таким образом, в том, что родителями пары третьего поколения называют две разные пары, нет никакого противоречия.

Ранее я сказал, что «бога кукурузы» и «кровавую луну» назвали родителями братьев по ошибке потому, что дальше их родителями назовут другую пару близнецов, справедливо не уточняя, что, по-человечески, родителем может быть лишь один из этой пары. Но, дело в том, что братья-боги второго поколения, в общем, символизирует то же самое, что и «бог кукурузы» и «кровавая луна». Они также говорят нам о первом круге творения, породившем, в итоге, творение настоящее. Вскоре мы разберёмся с символическим значением этих «отцов».

Братья и птица

Главным делом, для появившихся на страницах нашей истории братьев, совершенно естественно объявляется уничтожение чудовищ. Они находят птицу Вукуб Какиш и, когда она взлетает на дерево, Хунахпу поражает её из духовой трубки.

Дерево – это «мировое древо» состоящее из множества первых кругов творения и, соответственно, – из множества больших взрывов. Птица, что является символом первого большого взрыва, взлетающая на это дерево, символизирует новые большие взрывы составляющие творение всей большой вселенной. Хунахпу – «один-владыка» поражает птицу сидящую на дереве. Поражённая стрелой, птица падает с дерева. Это, очередной и ясный, символ сжатий новых первых больших взрывов, символ их возвращений к их истокам. У птицы раздроблена челюсть, что ощутимо отсылает нас к крокодилу с широко распахнутыми челюстями и вырванным, в итоге, языком как символом прекращения, прерывания распространения взрыва и, одновременно, символом точки в которую всё, в итоге, схлопнулось.

Хунахпу пытается схватить птицу, но она, истекающая кровью, вырывает ему руку и скрывается. Рука – символ действия, символ активности. Думаю, ты понимаешь, что речь снова идёт о «кастрации», о символе – прекращения распространения взрыва и перехода его к схлопыванию в точку. То есть, вырванная рука – это и есть та раздробленная челюсть птицы, так же, как и вырванный когда-то язык крокодила. Всё это – символы одного и того же.

Вообще-то, рука скорее должна была быть вырвана у того брата, что символизирует собой взрыв, ведь именно взрыв, радикально прерывается и обращается к началу в этом эпизоде. То есть, рука должна была быть вырвана у Шбаланке, ведь это он является параллелью «семь-один-владыке» из предыдущего поколения. Возможно, дело в том, что Хунахпу, «один-владыка» действительно символизирует именно «первое Я». А поскольку, оно является главным действующим лицом на любом этапе творения, вполне естественно, что все знаковые изменения происходят именно с его образом. Хотя, для образа «первого Я» на этапе настоящего творения вселенной, символов схлопывания быть уже не должно. А значит, возможно, что мы опять имеем дело с путаницей, и образ, рассмотренный нами выше, вполне может говорить о первом круге творения.

Можно искать разные объяснения этому моменту, но одно ясно – мы имеем здесь совершенно ясное описание первого круга творения. Или точнее, описание новых первых кругов творения, в целом составляющих творящуюся вселенную символизируемую деревом на которое садилась птица.

В связи с рукой Хунахпу можно вспомнить ещё один интересный момент. Существует версия, составленная на основе изобразительных мотивов Майя, о том, что птица откусывает брату руку не клювом, а «зубастым лоном». «Зубастое лоно» – частый изобразительный мотив культуры мезоамерики. На мой взгляд, эта версия вполне правдоподобна, и кстати, в ней нет ничего радикального или сексуального. «Зубастое лоно» очевидно символизирует начало, как порождающее, так и поглощающее, то есть, речь идёт о порождении первого большого взрыва, и о его вбирании. Совершенно оправдано, на мой взгляд, если отнятие руки «один-владыки», символизирующее это вбирание взрыва его истоком, будет совершено тем самым «зубастым лоном».

Итак, птица всё же выживает и скрывается в своём логове, в своём «доме». Это важный момент. Ведь «первое Я», проявившись в образе взрыва, отступив, сжавшись в точку, несмотря на все многочисленные символы смерти в разных мифах, тем не менее не умирает по-настоящему, не исчезает. В больном, страдающем, испуганном состоянии сверхсжатости, оно остаётся существующим в этом пространстве, ведь пробудившись здесь изначально, развернувшись из «мирового яйца», оно уже не может никуда исчезнуть полностью. В этом его трагедия, и в этом шанс на возникновение настоящей вселенной. А потому, образ птицы, раненной, страдающей у себя дома, совершенно верен.

Здесь же, возникает образ жены птицы по имени Чимальмат. Её имя с языка науатль переводится как «оплетённый сетью щит». И этот образ также вполне читаем. «Сеть» – как то, что захватывает широко и подтягивает к истоку, к точке, и «щит» – как некий предел, упор, плотность. Здесь мы вновь можем вспомнить железный мяч которым играли «владыки смерти», или камень проглоченный Кроном. С подобными щитами в культуре Майя часто изображались некие «богини-воительницы». То, что они считались покровительницами беременности и родов, выглядит, на мой взгляд, совершенно понятно. Что, как не эту сверхсжатость, в которую спряталось «первое Я», следует считать беременностью обещающей скорые роды?

Братья выслеживают птицу и приходят к ней домой. Они берут с собой пару первого поколения, первую пару, «старика» со «старухой», и, придя к птице, прячутся за ними. К тому же, они ещё и, как кажется, переодеты, по крайней мере, птица их не узнаёт.

Братья изображают лекарей, пытающихся помочь птице. Несмотря на вполне вероятное комическое отношение индейцев к этому моменту, в нём нет ничего карикатурного, всё именно так. Страдающее, испуганное «первое Я» пытается найти выход из положения, пытается ожить, пытается воскреснуть. Братья залечивают птицу до смерти, но перед этим, заменяют её зубы на зёрна кукурузы. Вслед за мужем умирает и его жена. Птицу хоронят, но, благодаря зёрнам, в этом вполне можно увидеть посев, обещающий будущее возрождение. Ты помнишь многочисленные мотивы возрождения «молодого бога кукурузы». Хунахпу забирает свою руку и она прирастает на место, после того, как на неё плюёт их «дедушка» – «зачинающий сыновей». Есть изображения, на которых мы можем увидеть у Хунахпу, всё так же безрукого, новую руку на носу. Мы поговорим об этом позже.

Что же можно извлечь из этого эпизода? Смерть птицы вместе с её женой и их захоронение, это ещё один образ сжатия первого большого взрыва в точку. С другой стороны, учитывая явные признаки начала нового творения в происходящем, их смерть, их исчезновение со сцены можно расценивать как символ именно победы над сжатием в точку. На это указывает символ присутствия «старика» и «старухи», что прямо говорит нам о новых пробудившихся «Я» начинающих свои первые круги творения. Зёрна кукурузы, которыми братья-боги заменили зубы умирающей птицы, ясно говорят о том, что новых «Я» – множество. То, что явившись в дом птицы, наши братья прячутся за первой парой богов, очевидно указывает нам на то, что всё происходящее осуществляется именно благодаря появлению новых «Я» и их пространств пустоты. А то, что братья взялись лечить птицу, несмотря на последовавшую в итоге её лечения смерть, следует понимать совершенно прямо; всё происходящее действительно является возвращением, испуганно сжавшегося в точку «первого Я» символизируемого умирающей птицей, к жизни, возвращением к творению вселенной. Рука, возвращённая Хунахпу, так же прямо говорит нам о том, что принцип сжатия, этап сжатости в точку – преодолён.

Старший сын птицы

Для наших героев приходит черёд взяться за сыновей бедной птицы. Начинают они со старшего. Напомню, что его зовут Зипакна, «создатель земли и гор», и при этом, он кайман, то есть, крокодил. Далее в тексте следует история о нём. Однажды рядом с ним, отдыхающим, некие юноши взялись строить для себя дом. А было этих юношей – четыреста. Не уверен, что это именно та цифра, что она понята сказителями правильно, но речь явно идёт об очень большом количестве. Идея их дома, «дома, что должен вместить их всех», явно указывает на космическое творение, полагаю – на первый большой взрыв. Для центрального столба в этом доме, братья свалили огромное дерево, но никак не могли его поднять, а потому, попросили о помощи Зипакну. Он согласился, и с лёгкостью помог им.

Символ дерева как «древа мира», и центрального столба как «оси мира», то есть того же самого, мог бы говорить нам о настоящем творении вселенной, но, судя по всему, это просто очередной образ первого большого взрыва и, соответственно, первого круга творения. Огромное дерево, которое – «свалили», могло бы символизировать схлопывание первого большого взрыва, но, учитывая, что это самое начало эпизода, этот образ явно имеет другое значение. Полагаю, что гигантское дерево здесь символизирует «божественный мир», а то, что оно было срублено, символизирует переход оттуда «мирового яйца» и пробуждение из него «первого Я». В символе ствола, который никак не могут поднять многочисленные братья, несложно увидеть положение, пробудившегося в пустоте, «первого Я», неспособного изменить, нетерпимое для него, возникшее положение вещей. То же, что этот ствол был поднят и поставлен Зипакной, даёт нам сразу два символа первого большого взрыва как попытки «Я» выйти из своего неуюта. Во-первых, это поднятый и поставленный ствол дерева, а во-вторых – сам Зипакна.

Сила героя вызвала недовольство юношей. Они решили погубить его, ибо – «никто не должен обладать таким могуществом». Это вновь ясное указание на революционность и трагическую судьбу первого большого взрыва. Братья попросили Зипакну вырыть яму для этого столба, надеясь сбросить на него столб, когда он будет на дне. В образе ямы, вырытой сыном горделиевой птицы, я вижу, не столько указание на схлопывание первого большого взрыва, что так же вполне вероятно, сколько символ пространства в которое разливается первый большой взрыв символизируемый Зипакной роющим эту яму.

Герой разгадал замысел коварных братьев и приготовил для себя боковой проход в яме, куда и спрятался, когда братья сбросили в яму столб. иНам с тобой уже знакома идея бокового прохода, правда? Это идея бега по кругу с возвращением к началу из мифа о Ганеше и Картекее, а также, из одной, всем нам известной сказки. Также это идея рыболовного крючка, о которой мы уже говорили с тобой. Всё это – символы поворота, символы перехода к движению вспять. То есть, речь снова о схлопывании взрыва, о его возвращении к истоку.

Но, даже если бы мы не встретили здесь символ бокового прохода, сам образ огромного ствола сброшенного в яму, совершенно ясно указывает на мощное, тяжёлое схлопывание первого большого взрыва в плотную точку. Зипакна издаёт предсмертный стон и отдаёт муравьям частицы своих волос и ногтей, чтобы они вынесли их наружу и, тем самым, обманули братьев. Братья поверили.

Ночью они от радости напились, празднуя свою победу, а также, постройку дома. Мы уже не раз говорили с тобой о том, что опьянение символизирует взрыв, его экстатическое настроение. Зипакна, под покровом темноты прокрался к дому, и свалил центральный столб, обрушив вместе с ним и весь дом на коварных братьев, погубив их.

Вновь в этом небольшом эпизоде мы видим образ первого круга творения. Ночное веселье братьев символизирует первый большой взрыв, а обрушенные, столб и весь дом, как и гибель всех братьев, – это ясный символ схлопывания взрыва в точку.

Мировое древо

Полагаю, что нам нужно уточнить образ «мирового древа», «мировой оси», что прозвучал в этом эпизоде неоднократно. Как я и сказал, «мировой древо», на мой взгляд, символизирует всю творящуюся вселенную, но не только. Вселенная – это, символически говоря, его крона. Беспредельно разворачиваясь во все стороны пространства, вселенная действительно подобна кроне растущего дерева. Мириады новых почек, разворачивающихся в новые листья со временем становящиеся новыми ветвями – это новые «мировые яйца», новые «первые Я», новые первые круги творения образующие её беспрерывный рост. А что же является стволом этого дерева, что является той самой – «мировой осью»? На деле, это вовсе не «ось», вовсе не то, что имеет какую-то вертикальную протяжённость. «Осью мира», стволом «древа мира» и, в значительной мере, всем этим «древом» является само «первое Я». Задумайся. Именно «Я» объединяет собой, как некой узловой точкой – мир явный, что будет сотворён в окружающей его пустоте, мир «тьмы за глазами», мир «потусторонний», находящийся где-то позади, внутри, и мир «божественный», находящийся, условно говоря, вверху. Понятно, что это не обычный «верх», обычный трёхмерный «верх» – это лишь одно из направлений распространения творящейся материальной вселенной. «Верх» применительно к «божественному миру» – это что-то ещё более внутреннее, чем «тьма за глазами», то, что является «верхом» для самого нашего сознания, а не для нашего представления о трехмерности мира. Конечно, я излагаю этот момент довольно туманно, но, просто закрыв глаза, его не сложно прочувствовать.

Что же, в таком случае, является корнями этого «древа мира»? В первую очередь, следует напомнить о том, что, в представлениях германцев например, «древо мира» растёт кроной вниз, а корни его, соответственно, находятся вверху. Это очень верно, ведь распространение вселенной во все стороны пространства, во, всё более глубокую материализацию, уплотнение, это действительно движение вниз, тогда как исток всего этого движения, действительно наиболее близок к «божественному миру» который, как мы уже поняли, находится «наверху».

Корней у «древа мира», у «ясеня Иггдрасиль» в германской традиции – три, и это, опять-таки, очень верно. Думаю, ты уже понял, что речь идёт о нашем любимом с тобой «триединстве». И дело даже не в том, что объединение «первого Я» как связующей точки, «тьмы за глазами» как необходимого сырья, и «искры божественного мира» как начала необходимого для воспламенения этого сырья, даёт возможность для порождения первого большого взрыва, как и всех последующих. И даже не в том, что лишь этими новыми большими взрывами разворачивается материальная вселенная. Дело в том, что только эти начала и могут питать бесконечно растущую вселенную, ведь никаких других просто не существует. И то, что именно они образуют творящее «триединство», совершенно не случайно.

Таким образом, «первое Я» является, как одним из «корней» питающих бесконечный рост вселенной, так и его стволом, той «осью», на которую, условно говоря, нанизаны миры. Но, как ты уже понял, никакой «оси», на которую что-то «нанизано», нет. Есть «первое Я» как узловая точка, точка, действительно связующая миры – и верхний, и нижний, и потусторонний, все какие есть. Но, вернёмся к нашим братьям и Зипакне, сыну горделивой птицы.

Наказание старшего сына

Якобы именно за это, за его подвиг с разрушением дома для четырёх сотен братьев, наши герои и собрались наказать Зипакну. Казалось бы, их дальнейшие действия вполне могли бы символизировать второе творение, но ты увидишь, что символизировать они будут творение первое, то есть, мы вновь имеем дело с наслоением однородных мотивов.

Братья знали, что кайман Зипакна очень любит крабов. В этом сезоне крабов якобы было очень мало, что указывает нам на самое начало творения, на изначальную пустоту. Братья изготовили огромного искусственного краба и спрятали его в каньоне. Этот символ указывает нам, не только на первый большой взрыв, но и на его неестественность, неправомочность, на отсутствие у него прав на полноценное существование.

Братья пришли к Зипакне и сказали ему о том, что видели неподалёку огромного краба. Зипакна устремился в каньон, набросился на краба, и братья обрушили на него стены каньона. Всё. Первый большой взрыв схлопнулся в точку. Лишним подтверждением этому является то, что в оригинале текста, в описании того, как Зипакна набросился на краба, присутствует фраза – «вошёл со спины». Учитывая невозможность точного перевода, вполне естественно предположить, что речь идёт о движении назад, вспять, то есть о возвращении взрыва к истоку.

Второй сын птицы

Далее, братья взялись за второго брата несчастной птицы, за Кабракана – «разрушителя гор». Они накормили его отравленными курами, от чего он потерял силы и был похоронен ими заживо. Само имя второго сына птицы уже ясно указывает нам на то, что он символизирует этап схлопывания первого большого взрыва. Во вбирании вещества взрыва точкой его истока, совершенно естественно увидеть поглощение, пожирание чего-то. Учитывая, что в итоге это приводит к болезненной, испуганной сжатости, что часто символизируется сном, болезнью или смертью, совершенно естественно описывать поглощённое вещество символом ядовитой пищи.

Возможно, что этот символ связан ещё и с тем, что пространство пустоты, в которое распахивался первый большой взрыв, часто описывается в мифах как что-то ядовитое, отравленное, разъедающее. Таким образом, «разрушителя гор», как символ того, кто вбирает в себя большой взрыв, ещё и отравленный прикосновением к окружающей пустоте, нетрудно представить отравившимся ядовитыми курами.

Так же вполне понятна его дальнейшая болезненная обессиленность и захоронение его заживо. Мы уже говорили о том, что «первое Я» умирает – не умирая. Ведь, впервые пробудившись здесь, оно уже не может никуда исчезнуть вплоть до смерти нашей вселенной. А потому, «первое Я» на этапе схлопывания первого большого взрыва, символизируется Кабраканом – «разрушителем гор», младшим сыном горделивой птицы, отравившимся, обессиленным и захороненным братьями-богами заживо.

Второй раздел книги завершается фразой – «в мире восстановился порядок и равновесие». Ну что же… Вновь воцарившуюся во вселенной, после схлопывания в точку первого большого взрыва и «первого Я», ничем не колебимую пустоту, в каком-то смысле можно считать порядком и равновесием.

Предыдущая пара богов

Новый раздел начинается с упоминания о том, что отец и дед наших героев, Шпияйок, «великий отец», «зачинатель сыновей» умер. Это подаётся, как нечто связанное с убийством нашими героями «ложных богов». Всё верно. Ведь он символизирует «первое Я». А все убитые братьями «чудовища», символизировали всё ту же «смерть» или «болезнь» «первого Я» после его неудачи с первым взрывом. Что же может символизировать смерть, самого первого в этом повествовании, образа «первого Я»? Я надеюсь, что время от времени ты закрываешь глаза, чтобы ощутить себя им. Подробно прояснить, что происходит с сознанием «первого Я» при разворачивании во второе творение, мы попробуем в завершении этой книги. Пока же, можно предположить, что при этом выходе на настоящее творение вселенной, исчезает отдельность существования «первого Я». Ведь для того, чтобы этот выход стал возможен, «Я» должно осознать своё неразрывное единство с пустотой пространства «не Я» и незримым «божественным миром». Можно сказать, что при этом оно действительно перестаёт быть собой, то есть – «умирает» как «первое Я».

Дальше перед нами вдруг предстаёт предыдущая пара братьев-богов, Хунхунахпу и Вукубхунахпу, то есть – «один-один-владыка» и «семь-один-владыка».

Полагаю, что, как мы уже и прояснили для себя, приключения их будут символизировать первый круг творения. По крайней мере, на это ясно указывают их имена.

Нам рассказывается о том, что братья очень любили играть в мяч и делали это мастерски. Мы уже говорили о том, что образ игры в мяч является очередным символом двух основных этапов этого круга – расширения и сжатия. То, что здесь называется «игрой», по сути является всего двумя движениями, одним – вперёд и вширь, и другим – назад к схлопыванию в точку. Но пока, речь идёт не о первом круге творения. Для этого пока рано. Всё это – символы творческого потенциала братьев, который лишь проявится в будущем в виде первого круга творения. Пока же, «первое Я» в состоянии «мирового яйца» символизируемое нашими братьями богами, своим сознанием ещё находится в «божественном мире». То, что – «сами боги небес проявляли интерес к их игре» – ясно указывает нам на это.

Однажды братья затеяли игру на дороге в Шибальбу, «мир мёртвых». Там властвовали два духа, Хун Кам и Вукуб Кам. Мы помним, что «Хун» означает – «один», а «вукуб» – «семь». Совершенно очевидно, что Шибальба – это окружающая «первое Я» пустота «не Я», пустота пространства. Мы не раз уже говорили о том, что, в силу ограничения этого пространства законами, естественно ему присущими, оно часто именуется в мифах «миром мертвых». И часто, герой, спускающийся в мифе в этот мир, на самом деле символизирует проявляющееся туда из «божественного мира» «мировое яйцо». То, что в этом эпизоде речь идёт о «дороге в Шибальпу», на которой братья затеяли игру именно в этот раз, ясно указывает на начало, на этап, когда «первое Я» осознаёт себя висящим в пустоте «нигде». Хотя, мы видим, что, и имена наших братьев, и имена пары богов, хозяев Шибальбы, и идея игры в мяч, – всё ясно указывает на первый круг творения вселенной. Очевидно, что именно повествование о нём ждёт нас впереди.

Подземные боги были раздражены шумом игры братьев, а также оскорблены самим выбором ими места для игры. К тому же, они позавидовали их прекрасному снаряжению для игры. Как водится, они отправили к братьям посланца с приглашением на игру с богами. Эта игра должна была «сделать владык Шибальбы счастливыми». Все эти драматургические сложности, несмотря на то, что нам, как кажется, уже встретилось несколько явных символов всего первого круга творения, ещё раз указывают нам на его назревание.

Знакомые символы внимания богов «мира мёртвых» к главному герою или героям, здесь выглядят как раздражение и оскорблённость этих богов действиями героев, и как желание богов – «стать счастливыми» благодаря появлению братьев. И вновь, что уже встречалось нам не раз, – образ посланца с приглашением. Думаю, ты согласишься с тем, что навряд ли полная пустота Хаоса, пустота «ничто» может быть инициатором прихода в неё «мирового яйца». Полагаю, что всё это – символы ощущений «первого Я» от окружающей его пустоты. Сначала эти ощущения заставляют его пробудиться, выйдя из состояния «мирового яйца», а потом, своим острым дискомфортом, – они заставляют его устремиться назад к «божественному миру», что невольно приводит к воспламенению первого большого взрыва и всему дальнейшему.

То есть, действия нашей пары героев и чувства богов Шибальбы, вызванные этими действиями, – всё это является символом, уже хорошо знакомого нам с тобой этапа. Речь вновь идёт о постепенном проявлении «мирового яйца» из «божественного мира» в мир полного «ничто», в абсолютную пустоту, которую Гесиод в своей «Теогонии» называл Хаосом. Выйдя из состояния «мирового яйца», пробудившись здесь, «первое Я» своим вниманием, первым его прикосновением создаст пространство в котором и будет происходить творение всей нашей вселенной.

Братья оставили дома свой мяч и снаряжение для игры и отправились в путь. Этот символ прямо указывает нам на переход «первого Я» из «божественного мира». Вся абсолютность, вся наполненность, всё счастье, что «Я» ощущало там, оно, пробудившись здесь, в «нигде», в пустоте материального мира, теряет.

Этот переход, этот разрыв с «божественным миром» в сказках и былинах часто символически описывается как старость, сильного и славного когда-то героя, потерявшего теперь всё это.

По дороге братья встретили реку наполненную скорпионами, реку крови, и реку гноя. Возможно, ты помнишь о том, что в русских сказках, песнях и заговорах нередко встречается «пучай-река» или речка «смородинка», что значит – смрадная. Часто же, речка упоминается без названия. Пустота «не Я», пустота окружающая «первое Я», часто ассоциируется с жгучим, разъедающим ядом, холодом или огнём. Нетрудно понять, откуда взялись эти образы. Достаточно вновь закрыть глаза и ощутить свою полную ничтожность и одиночество в этой леденящей пустоте, грозящей, как кажется, растворить, поглотить, погасить тебя.

Братья преодолели все эти реки, после чего, оказались на странном перекрестке разноцветных говорящих дорог. Дороги путали братьев и, в итоге, чёрная уговорила их выбрать её. По чёрной могли идти только мёртвые. Вижу в этом символ того мига, когда «первое Я», желая сбежать от ужаса окружающей его пустоты и устремившись в «божественный мир», невольно создаёт «триединство» и, тем самым, воспламеняет первый большой взрыв. Ты помнишь, что «триединством» я называю объединение «первого Я» с «божественным миром» и «тьмой за глазами». «Я», как связующая точка, объединяет сырьё «тьмы на глазами» с «искрой», частицей «божественного мира», воспламеняющей его в первый большой взрыв. Перекрёсток разных дорог разного цвета ясно указывает на этот миг объединения.

Выбор же братьями «чёрной дороги», той, по которой «ходят лишь мёртвые», указывает нам на тот миг, когда «первое Я» осознаёт, что вернуться в «божественный мир» не получилось, что, желая убежать от окружающей бездны, оно, тем не менее, взорвалось, вывалилось, пролилось в эту самую бездну. Полагаю, что именно этот принципиальный момент описывается нам символом «выбора чёрной дороги». Если говорить в терминах этого эпизода, хотя прямо нам здесь об этом не сообщается, выход братьев на «перекрёсток разноцветных дорог» – это их попытка убежать из Шибальбы к «богам неба», а «выбор чёрной дороги» – это осознание себя вновь оказавшимися там, в «мире мёртвых», в Шибальбе.

Придя в Шибальбу, братья встретили чучела владык Шибальбы и приняли их за самих владык, чем очень их насмешили. Это было издевательским испытанием для всех приходящих туда. Образ также вполне понятен. Сходный с ним мы встретим в мифологии Японии, где «богиню солнца» Аматерасу обманули ее отражением. Также ты можешь вспомнить историю об Осирисе, спутавшем свою сестру Нефтиду со своей сестрой-женой Исидой и «вошедшем» к ней по ошибке.

Эти образы, несмотря на некоторую путаницу, ясно указывают нам на ошибку «первого Я», при своём пробуждении с первого взгляда оценившего окружающее как – «не себя». Весь первый круг творения, вместе с его печальным завершением, является результатом этой ошибки. А значит, момент, когда братья приняли чучела владык Шибальбы за самих владык, может символизировать, как пробуждение «первого Я» в пустоте, так и первый большой взрыв, невольно воспламенённый им именно в результате этой ошибки. Мы уже не раз говорили о том, что выход на настоящее, бесконечное творение материальной вселенной становится возможным лишь тогда, когда «первое Я» освобождается от этого своего заблуждения.

Следующим издевательским испытанием владык была скамья, на которую братьям предложили сесть. Скамья оказалась раскалённой плитой для приготовления пищи, и братья получили страшные ожоги.

Раскалённость этой скамьи и ожоги, в результате прикосновения к ней, достаточно ясно говорят нам о первом большом взрыве и его схлопывании в точку.

Сесть на что-то другое, отдельное от тебя и при этом раскалённое, опереться на это и жестоко обжечься, – это вполне узнаваемые образы «первого Я», невольно отдавшего себя первому большому взрыву и поплатившемуся за это. Не зря, попытка преодолеть эту пустоту, эту «реку» чтобы достигнуть «божественного мира» называется в сказках – «калиновым», то есть – «раскалённым» мостом. Но, попытка не удаётся, и герой падает в смрадную реку, в «речку смородинку», то есть – первым большим взрывом распахивается в пространство пустоты.

Также, в символе раскалённой плиты можно увидеть образ пустоты пространства, её обжигающего, разъедающего воздействия. В таком случае, «первое Я» «садится на неё» именно первым большим взрывом и, чуть не потеряв себя в ней, «обжегшись», отступает к точке своего истока, сжимается в неё. Как ты видишь, обе трактовки очень близки.

Далее, братьев ждало испытание «домом мрака». Получив по лучине и по табачному листу, или по сигаре в другом варианте перевода, они должны были утром вернуть их в целости, всю ночь просидев в непроглядной тьме. Вновь, достаточно ясный образ «первого Я» очнувшегося среди «нигде» в этом «доме мрака» и ощущающего себя затерянным в абсолютной пустоте и тьме.

Братья не выдерживают, то ли скуки, то ли ужаса тьмы, тратят то что им выдано и, в итоге, не проходят испытания. Они сожгли лучины и выкурили листья. Это совершенно ясный символ. «Первое Я», как мы вновь видим, использует то что имеет для того, чтобы изменить неприятное для него сложившееся положение, и тратит это, оставаясь в итоге ни с чем. Ты понимаешь, что этой «растратой» является первый большой взрыв, изначально обречённый на неудачу. А что же тратит «первое Я»? Полагаю, тратит оно ту частицу «божественного мира», до которой дотягивается в своём устремлении к нему. А как её можно было бы не тратить? В первую очередь, для этого нужно было бы принять сложившуюся ситуацию, а не пытаться убежать от неё. Но, подробнее об этом – позже.

Думаю, ты заметил, что мы встретили, как минимум три эпизода, символически рассказывающих о первом круге творения. Это – эпизод с чучелами владык Шибальбы, эпизод с раскалённой скамей и эпизод с лучинами в темноте. Символ «триединства» в мифологии нередко описывается как три отдельные ситуации разнесённые во времени. А поскольку, каждый из этих эпизодов начинается с символов первого большого взрыва, указание на «триединство», воспламеняющее этот взрыв, совершенно оправдано.

За это последнее, не пройденное испытание владыки Шибальбы приносят братьев в жертву. Сам символ принесения жертвы, это ещё один образ первого большого взрыва как отдачи себя в пространству. Но то, что, в данном случае, принесение в жертву является не только убийством, но и отсечением головы, прямо указывает нам на схлопывание первого большого взрыва в точку.

Голову старшего брата, брата Хунхунахпу, «один-один-владыки», отделили от тела и повесили на бесплодное тыквенное дерево. Дерево сразу же покрылось плодами, среди которых уже было не отыскать голову. Казалось бы, исчезновение головы – это указание на «первое Я», отступившее, пытающееся сжаться, спрятаться, исчезнуть от ужаса окружающей его пустоты. Но тыквенное дерево, к тому же – «покрывшееся множеством плодов», ясно указывает нам на «мировое древо» и множество новых «мировых яиц», образующих его. Образ того, что голову Хунхунахпу – «не отыскать среди этих плодов», можно было бы трактовать как то, что теперь каждый из многочисленных плодов этого дерева является подобной головой, но это не совсем верно. Голова героя символизирует «первое Я» и первый большой взрыв сжавшиеся в точку, а многочисленные плоды – «за которыми её больше не отыскать», указывают нам на то, что разворачивание точки «первого Я» вовне уже началось, и началось оно именно назреванием множества новых «мировых яиц». Иначе говоря, голова становится всеми этими плодами, как «первое Я», разворачиваясь, становится этими новыми назревающими «мировыми яйцами».

Владыки удивлены и испуганы произошедшим, а потому, издают указ о запрете приближения кого бы то ни было к этому дереву. Не так давно, как ты помнишь, эти же Владыки были раздражены и заинтригованы шумом игры наших братьев настолько, что захотели встретиться с ними.

Это символизировало ощущения спящего «первого Я» от окружающей его пустоты символизируемой владыками, ощущения, зовущие его к пробуждению. Здесь же, удивление и испуг владык Шибальбы, а тем более – запрет на приближение, ясно указывают на полную замкнутость новых «мировых яиц», на их, пока полную отделённость от окружающей пустоты.

Уточню ещё раз. Когда, какой-либо символ пустоты пространства в мифе, испытывает, или проявляет действием, какие-то чувства, это всегда указывает нам на состояние «первого Я», на его ощущения от окружающей его пустоты, а не на чувства этой пустоты. Я исхожу из того, что единственной чувствующей единицей в подобных ситуациях является «первое Я». Несмотря на то, что пространство им творится из частицы своего сознания, я не думаю, что мы можем всерьёз говорить о каких-либо чувствах этого пространства.

Итак, владыки испуганы, и на приближение к дереву наложен запрет. То есть, и сжавшееся в точку «первое Я», и формирующиеся «мировые яйца», находятся пока в полном отрыве от окружающей их пустоты, своим сознанием они ещё объединены с «божественным миром». Ты мог заметить, что этап болезненного сжатия «первого Я» в точку, сжатия, в котором оно может лишь мечтать о контакте с «божественным миром» находясь в ужасе одиночества, минул в этом повествовании незаметно. Едва герою срубили голову, что символизировало сжатие в точку, как её повесили на дерево, которое тут же покрылось плодами, что символизировала формирование новых «мировых яиц», а значит – новую наполненность «первого Я» жизнью в результате новообретённого контакта с «божественным миром», ведь только этот контакт может быть причиной такой наполненности.

Тела же наших братьев, зарыли на поле для игры в мяч в общей могиле, в чём мы ясно видим, просто ещё один символ схлопывания первого большого взрыва в точку. Далее в повествовании появляется некая девушка. Это Шкик – «кровавая луна», дочь «собирателя крови», одного из владык Шибальбы. Я уже говорил тебе о том, что образ «кровавой луны» в данном случае, кажется мне вполне приемлемым символом «тьмы за глазами», то есть – того вещества, того сырья, только благодаря которому и может возникнуть первый большой взрыв и все следующие большие взрывы. Образ же «собирателя крови», отца девушки, ясно указывает на сжатие взрыва, то есть, утекание к началу, к истоку, в сторону той самой «тьмы».

Однажды, когда Шкик приблизилась к дереву, один из его плодов заговорил с ней и попросил протянуть руку. Когда она сделала это, плод обернулся черепом Хунхунахпу и плюнул ей в ладонь. Слюна сразу же исчезла, а девушка вскоре забеременела. Мы с тобой встречали разные символы созревания, сжавшегося в точку «первого Я», к выходу на новое творение, символы этого перехода от сжатия в точку к новому разворачиванию вовне.

Когда беременность девушки стало уже невозможно скрыть, и владыки потребовали от неё открыть имя отца, она отвечает, что – «не знала лица этого мужчины». Из этой фразы мы мы с тобой так же можем кое-что извлечь. Во-первых, «первое Я» в этом состоянии, пытается сжаться до полного исчезновения из пространства которое оно пыталось заполнить взрывом. На этом этапе у него действительно «нет лица», в любом смысле этого слова, ведь его практически нет здесь. А во-вторых, «тьма за глазами», «тьма позади», в которую оно себя почти выдавливает пытаясь убежать от окружающего его пространства, эта «тьма» находится позади него, то есть, оно входит в неё спиной, не лицом. Ты можешь вспомнить Зипакну, старшего сына «горделиевой птицы», что «со спины» накинулся на фальшивого краба подсунутого ему братьями-богами, а можешь обратиться к истории всё того же героя древней Ирландии Кухулина, который «поворачивается спиной внутри кожи» в определенной ситуации. Конечно, строго говоря, это совершенно не одно и то же – «зайти спиной», «повернуться спиной», «зайти со спины»; можно сказать, что это вещи прямо противоположные, но, учитывая трудности перевода и, естественную для мифологических символов, путаницу, всё в общем убедительно. Шкик символизирует ту самую «тьму за глазами» которая становится наполнением первого большого взрыва и в которую он почти входит когда отступает назад к истоку схлопываясь в точку. Этот момент, момент «вхождения» в неё «первого Я» вместе со всем сжимающимся веществом первого взрыва, «вхождения спиной», вполне можно рассматривать как её оплодотворения тем, «чьего лица она не знала».

Владыки приговорили Шкик, то ли к изгнанию, то ли к смерти, то ли к тому и другому. Так или иначе, но её не убили. Изгнанная, она отправилась к Шмуканэ, к «бабушке», хотя, учитывая, что наши герои осуществляли первый круг творения, Шмуканэ должна была бы считаться их матерью. Важнее другое, Шмукане в «пополь-вух», была первым образом пустоты пространства созданного прикосновением внимания пробудившегося «первого Я». А значит, приход забеременевшей девушки к ней символизирует назревание готовности сжавшегося «первого Я» к новому разворачиванию вовне. К этому моменту можно придраться, ведь девушка, как кажется, пришла из Шибальбы, где она жила вместе с владыками символизирующими то же пространство. Но, во-первых, подобные детали часто не важны, а во-вторых, Шкик, как мы уже говорили, является дочерью «собирателя крови», то есть – его результатом, его следствием. Что же является следствием схлопывания первого большого взрыва к своему истоку, что и символизирует «собиратель крови»? Это схлопывание приводит нас к тому, что находится там, во «тьме за глазами», во «тьме за спиной». О том же, полагаю, говорит нам значение имени Шкик – «кровавая луна». Луна, через идею лунного месяца, символизирует весь первый круг творения и, одновременно, вместе с образом крови, она говорит о внутреннем наполнении, о той самой «тьме за глазами» являющейся сырьём для всего творимого во вселенной.

Отдельные истории Шкик и её сыновей

Итак, Шкик приходит к Шмуканэ и объявляет себя женой Хунхунахпу. «Бабушка» потребовала доказательств, для чего отправила Шкик в поле, собрать мешок кукурузы. Та нашла лишь один стебель кукурузы. Сам выход нашей героини «в поле», как и образ стебля кукурузы, уже говорит о назревании нового творения, о постепенном разворачивании «первого Я» вовне, о начале настоящего творения вселенной символизируемого этим стеблем как «осью», как «древом мира».

Тогда Шкик просит о помощи светлые женские божества, что в переводе называются, то ли – «женщины-однодневки», то ли – «календарные женщины». Те, с помощью своих чудесных сил, наполняют её мешок кукурузой. Думаю, для тебя очевидно, что мешок полный кукурузы и беременность Шкик – это символы одного и того же состояния. Это – и готовность «первого Я» к новому творению, и назревание множество новых «мировых яиц», что и составят в сумме это творение. Помимо початков кукурузы в мешке, на множество новых «мировых яиц», на мой взгляд, указывает и образ множества «женщин-однодневок», ведь их помощь в появлении целого мешка кукурузы можно трактовать, как их преобразование в эти самые початки кукурузы.

Шмуканэ принимает девушку в семью и, вскоре, та рождает братьев-близнецов Хунахпу и Шбаланке, «один-владыку» и «зелёного ягуара», о приключениях которых нам уже повествовалось. Хотя, все эти события и вписаны в общее повествование, ты заметил, что они являются отдельными, короткими и лаконичными, эпизодами описывающими переход ко второму творению вселенной. То же мы видим и далее.

Далее нам рассказывается о том, что «бабушка» и сводные братья, жестоки к нашим героям, они им завидуют и не любят их. Однажды старшие братья даже посадили близнецов на муравейник в зарослях ежевики. В этих образах несложно увидеть положение пробудившегося «первого Я», осознающего себя одиноким и затерянным в полной пустоте, ощущающего её леденящее, разъедающее влияние угрожающее ему полным исчезновением, ощущающего невыносимость сложившейся ситуации. В первую очередь это касается новых «Я», пробуждающихся в своих новых пространствах, Но, в каком-то смысле, применимо и к «первому Я» разворачивающемуся, из своего состояния сжатости, к новому творению вселенной.

Об этом же чувстве острого дискомфорта, испытываемого новыми пробудившимися «Я», возможно говорит то, что братьев много раз пытаются убить. Но, у этого образа может быть и иной смысл, особенно в связи с тем, что их постоянно посылают на охоту. Конечно, выход героев на охоту вполне может быть символом перехода новых «мировых яиц» в их новые миры пустоты, где они развернутся пробудившимися новыми «Я», но, в связи с многочисленными попытками убийства наших героев, в многочисленных выходах на охоту можно увидеть образ множества новых первых больших взрывов, а в попытках убийства – множество новых схлопываний этих взрывов. То, что попытки убийства неудачны, не случайно, это очень правильный символ, ведь наши герои символизируют второе, настоящее творение вселенной, а оно неостановимо продолжается несмотря на все схлопывания новых взрывов.

Однажды братья вернулись домой без дичи и сказали сводным, что дичь осталась высоко на дереве и они не смогли её достать. Образ возвращения без дичи ясно указывает на новые «Я», каждое в своей пустоте, а образ дичи, оставшейся высоко на дереве, – на устремление этих новых «Я» назад к «божественному миру», то есть – на их желание убежать от сложившегося невыносимого положения.

Старшие пошли за ними к дереву, забрались на него, и оно сразу же начало расти ввысь. Образ старших братьев, забравшихся на дерево, ясно указывает нам на множество новых «Я», которые, благодаря своему устремлению к «божественному миру» невольно воспламеняют новые большие взрывы в своих новых пространствах. А то, что дерево сразу же начало расти, прямо говорит нам о том, что, благодаря этим новым большим взрывам, и происходит бесконечное разворачивание творящейся вселенной.

С огромным трудом сводные братья наших героев смогли спуститься с дерева, но при этом превратились в обезьян и разбежались. Образ спуска с дерева указывает на новые схлопывания новых взрывов. Превращение в обезьян говорит о новых сжатиях испуганных «Я» в точки, а то, что обезьяны разбежались, помимо скрытости этих точек, помимо их желания исчезнуть, указывает ещё и на то, что при их новых разворачиваниях, будет сотворено множество новых «Я», которые начнут свои новые первые круги творения. То есть – умножение, умельчение и общее расширение вселенной, продолжатся.

Пока что, всё это, как ты видишь, вновь отдельные, независимые образы второго творения состоящего из множества первых кругов творения. Таким же, на мой взгляд, является и следующий эпизод о пойманных за хвост, олене и зайце. Те сорвались и убежали, оставшись без хвостов. Образы, и оленя и зайца, особенно – оленя, зримо соответствуют символике первого большого взрыва. Охота на них – символизирует то же. Образ того, что они пойманы, схвачены за хвост, это очевидный символ прерывания расширения взрыва, то есть – его схлопывания к точке своего истока. А то, что животные сорвались и убежали, прямо говорит нам о продолжившемся творении, о настоящим творении вселенной. Хотя оба этих животных, в силу своих возможностей и повадок, как я уже сказал, очевидно могут символизировать первый большой взрыв, упоминание их в паре наводит на мысль о символах двух основных этапов первого круга творения. В первой части этой книги нам неоднократно встречались такие символы. В данном в контексте, олень очевидно символизирует расширение первого большого взрыва, а заяц, в силу того, что живёт в норе, ясно указывает нам на этап схлопывания первого взрыва в точку.

Далее, братья спрашивают у «бабушки» о снаряжении их отцов, о снаряжении для игры в мяч. Ты видишь, что здесь мы имеем очевидную параллель мотиву спрятанных «священных инструментов» погибшего отца из мифов о мальчике – «боге кукурузы».

Братья поели острой традиционной индейской еды и стали испытывать сильную жажду. Вижу в этом очередной, хотя и новый для нас, образ пробуждения «первого Я» в пустоте. Я уже упоминал о том, что в мифах, а ещё чаще в сказках, символ этого перехода «первого Я» в состоянии «мирового яйца» из «божественного мира» описывается как потеря героем своих качеств, своих возможностей, своих достижений. Образ очень точен, ведь, проявляясь в пустоте материального мира, «первое Я» теряет всю ту наполненность, цельность, все качества, которыми оно обладало находясь в единении с «божественным». Здесь же, единение с «божественным» описывается как поедание братьями острого праздничного блюда, а потеря «первым Я» – цельности, наполненности, счастья, описывается как возникшая у них сильная жажда. Очевидно, что за этим должны последовать образы первого большого взрыва или взрывов.

Они попросили «бабушку» сходить за водой для них. Та пошла, но никак не могла наполнить кувшин, потому что в нём была дыра. Ей на помощь отправилась их мать, но тоже никак не могла справиться с задачей. Как кажется, мы вновь видим описание первого круга творения, хотя, братьям-богам третьего поколения, давно уже пора рассказать нам о настоящем творении вселенной. Возможно, образы второго творения мы увидим тогда, когда братья наконец-то доберутся до, снаряжения для игры в мяч, их отцов. Конечно, образы того, что делают, «бабушка» и мать героев, могут указывать на множество новых первых больших взрывов, но признаков этого я здесь не вижу.

Я помню, что говорил тебе о том, что «бабушка» Шмуканэ символизирует пустоту пространства, а Шкик – «кровавая луна» символизирует «тьму за глазами», но здесь, отправленные нашими героями за водой, они очевидно символизируют первый большой взрыв, никак не способный заполнить собой окружающую его пустоту, соединиться с ней. вот что символизирует кувшин, который никак не получается наполнить водой. Ты помнишь германского Тора, который пытался опустошить рог, что вручили ему великаны Уттгарда. Фактически, он пытался выпить тогда именно пустоту пространства, но выпить её он пытался именно как первый большой взрыв, пытающийся полностью покрыть её. Очень верным моментом является то, что это совершается ради утоления жажды наших героев, то есть – ради изменения, крайне неуютного положения «первого Я».

Конечно, проще было бы предположить, что поход за водой «бабушки» – это указание на предыдущий шаг, на невольное создание «первым Я» пустоты окружающего пространства прикосновением своего внимания. Но, она пытается набрать воды, а это – о взрыве. Так же непонятно – почему взрыв символизируется двумя последовательными действиями, почему за водой идёт сначала «бабушка», а потом мать наших героев. Очень удобно было бы увидеть в двух женщинах символы двух основных этапов первого круга творения – расширение и сжатие. И хотя, некий намёк на это в образе Шкик как «тьмы за глазами», как мы уже знаем, есть, указаний на этап схлопывания здесь, всё же недостаточно. Правда, символ схлопывания первого большого взрыва можно увидеть в том, что вода вытекает из отверстия в кувшине. Тогда, сам процесс наполнения этого кувшина который никак не удаётся завершить, будет символизировать расширение взрыва. В таком случае, с некоторой натяжкой, символ двух женщин, зачем-то последовательно совершающих одно и то же действие, можно трактовать как очередное указание на первый круг творения, на первый большой взрыв и его схлопывание в точку. В любом случае, дальше мы наконец-то видим символы второго творения, а главное – символы продолжения истории отцов наших героев.

Продолжение истории отцов

Благодаря этой проволочке, в результате которой женщины ушли из дома, братья смогли отыскать снаряжение их «отцов». На деле, мы понимаем, что дальнейшие действия братьев, символизирующие начало второго творения вселенной, происходят именно как результат этой самой проволочки, ведь она символизировала первый круг творения, результатом которого становится выход «первого Я» на настоящее творение вселенной. Хотя, формально, мы видим здесь, наконец-то продолжившуюся историю предыдущей пары братьев-богов, «отцов» наших героев.

Мы уже говорили о том, что придираться к образу «двух отцов двух сыновей» нет никакого смысла, ведь мы говорим не о людях, не о героях и даже не о богах, мы говорим о началах участвующих в космическом творении.

Братья стали играть в мяч в том же месте, где играли их отцы, предыдущая пара братьев-богов, то есть – на дороге в Шибальпу. Это прямое указание на то, что «первое Я» вновь постепенно разворачивается вовне, в пустоту окружающего пространства. И происходит это разворачивание благодаря новым «мировым яйцам», так же постепенно проявляющимся в пустоте материального мира. Это постепенное проявление, как ты помнишь, и символизируется «дорогой в Шибальбу», ведь сама Шибальба, несмотря на то, что её именуют «миром мёртвых», это ясный символ пустоты материального мира.

Далее, вся история «отцов» наших героев повторяется, но – с некоторыми поправками. Братья перешли реки, но, как кажется, более правильно. На перекрёстке говорящих разноцветных дорог они выбрали зелёную.

Мы можем понять символику зелёного цвета связав её с воскрешением, как, например, Осириса, так и «молодого бога кукурузы», к тому же, одного из наших братьев, по одной из версий перевода, зовут «зелёным ягуаром».

Братья не дали себя обмануть чучелами владык Шибальбы, воспользовавшись помощью комара. Все эти различия с путём их «отцов» указывают на то, что здесь мы видим символы именно второго, настоящего творения вселенной. Хотя оно и состоит из множества – рождений и смертей, расширений и сжатий, начал и завершений, само оно расширяется неостановимо, и происходит это именно благодаря тому, что состоит это расширение из, бесконечно увеличивающегося множества новых первых кругов творения.

Сам же образ того, что братья не дали себя обмануть чучелами владык Шибальбы, ясно говорит нам о том, что «первое Я» преодолело своё заблуждение, в результате которого оно воспринимало окружающую пустоту чем-то отдельным от себя, чужим, враждебным и опасным.

Братья не сели на раскалённую скамью, вновь распознав обман хозяев «мира мёртвых». Этот образ указывает нам на то, что «первое Я», разворачиваясь из своего сжатия во второе творение и объединившись теперь с «искрой божественного мира», больше не совершает прежних ошибок. Оно не пытается убежать от пустоты пространства, с которой теперь осознало своё полное единство, не пытается вернуться назад в «божественный мир», и соответственно – не воспламеняется первым большим взрывом, который неизбежно привёл бы его к осознанию своей ошибки, своего поражения, к отступлению и схлопыванию в точку. Очевидно, что первый круг творения был, своего рода, судорогой. Теперь же, эти судороги происходят для новых «Я», но, благодаря тому, что их теперь много, для «первого Я» начинается процесс спокойного, планомерного, бесконечного разворачивания вселенной. Теперь, осознав своё неразрывное единство с пространством пустоты и «божественным миром», оно не нуждается в достижении чего бы то ни было. Теперь оно просто позволяет «божественному» проявляться через себя, что и становится неостановимым творением вселенной.

Продолжая проходить испытания, проваленные когда-то их «отцами», братья

терпеливо просидели всю ночь в доме мрака, не потратив – ни лучин, ни табачных листьев. Этот образ так же ясно указывает нам на то, что теперь в положении и состоянии «первого Я» нет ни малейшего дискомфорта. Для него нет теперь одиночества, нет разъедающей пустоты, нет неприятия существующего положения вещей.

Я всё время говорю о «первом Я», забывая, что наших героев двое. Но, в значительной мере, это оправдано. Ты ведь помнишь, что в историях пары их «отцов», все знаковые действия совершались Хунхунахпу – «один-один-владыкой». Так же и знаки происходившего с братьями, имели прямое отношение именно к нему. Это он выстрелил в птицу, ранив её, и это ему птица откусила руку. Похоже, что его брат Вукубхунахпу – «семь-один-владыка», действительно символизировал «искру божественного мира» и первый большой взрыв как её проявление, как её проекцию в материальном мире.

То же самое можно предположить и в отношении «детей» наших «отцов». Хунахпу – «один-владыка» – это, судя по всему, новый образ «первого Я». А Шбаланке – «зелёный ягуар», «молодой ягуар», «скрытый, незримый ягуар», а может быть, и «олень» – это новый символ «искры», теперь объединившейся с «первым Я». Краткие прикосновения к ней новых «Я», становятся для них новыми «искрами», воспламеняющими их новые первые большие взрывы. Таким образом, Шбаланке одновременно является и всеми этими взрывами.

Пройдя все испытания «владык Шибальбы», братья удостаиваются чести сыграть с ними в мяч. В первой же игре, выясняется, что в мяч, которым играют владыки, вделано лезвие. Тем не менее, Хунахпу ловит его ракеткой. Я уже не раз говорили о том, что символ игры в мяч сводится к, всего лишь, двум действиям. Бросок мяча в одну сторону – это символ расширения взрыва, а бросок в другую – символ его схлопывания. То есть, этот образ говорит нам о первом круге творения, а точнее – о множестве новых первых кругов.

Символ мяча с лезвием указывает нам на идею, прерывания расширения взрыва и обращения его к истоку. То, что «один-владыка» ухитряется поймать его без потерь, указывает нам на то, что второе творение преодолевает принцип сжатия, как в самом своём начале, так и на каждом новом этапе.

Дальше, братья играют уже своим мячом. Тем не менее, они проигрывают и, в наказание, отправляются в «дом ножей». Позже выяснится, что братья специально, раз за разом, проигрывают, чтобы, в наказание, отправляться на различные мучительные испытания для того, чтобы успешно проходить их. Всё это, вновь указывает нам на бесконечную череду расширений и сжатий. А то, что наши братья добровольно идут на все эти поражения, вновь ясно указывает нам на то, что вселенная, символизируемая нашими героями, неостановимо разворачивается именно благодаря множеству первых кругов творения, то есть – идёт через бесконечную череду этих расширений и сжатий.

Когда братья попадают к вампиру, к «летучей мыши смерти», они прячутся в тростниковые трубки, но, когда Хунахпу выглядывает осмотреться, вампир сносит ему голову. В этом, уже привычном нам, символе мы вновь видим образы новых схлопываний новых больших взрывов. Голову относят на поле для игры и младший брат, Шбаланке играет с владыками ею вместо мяча. Это ясный символ разворачивания новых сжавшихся «Я» в их новые вторые творения, символ бесконечности повторений, всё более многочисленных новых первых кругов творения возникающих на каждом новом этапе.

Когда братья наконец-то выиграли, их посадили в огромную печь и сожгли, пепел выбросили в реку, где они обратились в двух сомов, а потом в двух юношей. Всё это – символы всё того же, бесконечного творения вселенной. То, что братья здесь выиграли, означает для нас неизменную победу принципа расширения, разворачивания вселенной над принципом сжатия, ведь каждое схлопывание в точку, в итоге оборачивается новыми, ещё более многочисленными творениями. Я говорю именно о победе над принципом сжатия потому, что в эпизоде игры в мяч «отцов» наших героев, победа над ними владык Шибальбы символизировала именно схлопывание первого большого взрыва в точку. Также символ победы братьев-близнецов можно рассмотреть и в свете их победы над пустотой пространства, которую прямо символизируют владыки. Действительно, второе творение вселенной – это полная победа над пустотой. Во-первых, по причине неостановимого распространения вселенной, неостановимого её наступления на пустоту. Во-вторых же, по причине объединения «первого Я» с ней как с неотъемлемой частью себя, в результате чего, пустота, как отдельная величина, просто исчезает.

В этом же эпизоде мы видим новые символы этого самого, бесконечного распространения творящейся вселенной в пространстве. Братья, посаженные в огромную печь, символизируют множество новых больших взрывов. То, что они в ней сожжены до пепла – ясный символ новых схлопываний в точки. То, что этот пепел брошен в реку, говорит нам о назревании множества новых «мировых яиц» в их новых пространствах пустоты. Символ обращения пепла в двух сомов, а потом – в двух юношей, прямо указывает нам на то, что, через все эти бесконечные этапы преобразований, начав с выхода на второе творение, проходят неизменными наши братья-близнецы, два основных творящих принципа, «первое Я» и «искра божественного мира».

Далее повторяются сходные образы говорящие нам о том же самом. Братья сжигают дома и восстанавливают их, приносят друг друга в жертву и воскрешают. Всё это – новые и, казалось бы, не обязательные образы, всё тех же, бесконечно повторяющихся циклов расширений и сжатий.

Владыки Шибальбы, узнав о таких чудесах совершаемых какими-то неизвестными им братьями, пригласили их к себе. Это, уже хорошо знакомый нам, символ проявления множества новых «мировых яиц» в новых пространствах пустоты. Наши герои сожгли дом владык и восстановили его, после чего, убили их собаку и воскресили. Шбаланке, на глазах владык, принёс в жертву Хунахпу, после чего, также воскресил его. Всё это, вновь о том же. Это символы множества новых первых кругов творения, от пробуждения новых «Я», через взрывы и схлопывания в точки, приводящих, в итоге, к нарождению новых, ещё более многочисленных «Я».

Здесь я так же, как ни странно, нахожу параллель с мифологией Ирландии, с историями о, всё том же, герое Кухулине, а позже, с рыцарскими романами. Вскоре мы дойдём и до этого. Но, продолжим. Восхищённые этими чудесами владыки, попросили сделать с ними то же самое. Братья убили двух главных владык Шибальбы, а воскрешать не стали. В этом мы видим ещё один, даже более яркий, образ победы творящейся вселенной над пустотой пространства. Чуть выше об этом уже было сказано подробно. Творящаяся вселенная побеждает разделение на «первое Я» и пустоту «не Я», на каждом новом этапе побеждает принцип сжатия и, побеждая таким образом саму смерть, является беспрерывным торжеством жизни, её неустанным наступлением.

Остальных духов Шибальбы братья пощадили, провозгласив, что отныне – «Шибальба больше не будет местом поклонения и величия». Образ духов, которым наши герои сохранили жизнь, так же понятен, ведь для каждого нового «Я» новая пустота пространства существует, без неё, без восприятия её чем-то отдельным, творение вселенной было бы невозможным.

Далее, как водится в мифах мезоамерики, братья находят и откапывают тело отца, после чего, в повествовании вновь повторяется образ бесконечно растущего дерева. Братья залезают на него, и оно начинает расти до самых небес, где они становятся Солнцем и Луной. Символ, растущего до небес дерева, символ «древа мира» как образа бесконечно растущей вселенной совершенно здесь очевиден. Идея того, что в этом росте проявляется воскресение отца наших героев, – так же совершенно ясна. Второе, настоящее творение вселенной, именно и начинается, как мы с тобой помним, с нового пробуждения, нового оживления, воскресения «первого Я» сжавшегося в точку после схлопывания первого большого взрыва.

Образ Солнца и Луны, как основных небесных тел, можно было бы трактовать как то, что братья теперь являются самой вселенной, но это, более общая трактовка. Несмотря на то, что наша пара, судя по всему, символизирует «первое Я» и «искру божественного мира», символы Солнца и Луны, о чём мы уже не раз говорили, ясно указывают на два основных принципа творящейся вселенной, на расширение и сжатие.

Этим эпизодом завершается космогоническая часть «пополь-вух». Думаю, что, на основе всего уже нами пройденного здесь, ты понял, что начинает твориться с мифом, когда настоящий смысл образов теряется. Как они начинают разрастаться, повторяться, видоизменяться и запутываться. К счастью, настоящий смысл среди всего этого сохраняется и обнаружить его мы можем.

Важные детали

Завершая мезоамериканскую тему, хочется поговорить об отдельных эпизодах и символах. Я имею в виду малопонятные части текстов, надписи на традиционных изображениях и сами изображения. Я думаю, что, в контексте моих идей, многое, непонятное до сих пор, мы с тобой можем попытаться прояснить.

Четыре цветка и четыре оленя

Например, есть упоминание о том, что ту самую, надменную птицу Вукуб Какиш убивают в месте, что называется – «четыре цветка», или что-то в этом роде. Мы с тобой уже касались этой темы. Символ цифры «четыре» можно трактовать несколькими образами, и все они, как ты сам увидишь, вполне применимы в данной ситуации.

Во-первых, в контексте четырёх сторон света, этот символ говорит о самой пустоте окружающего «первое Я» пространства. Надменная птица Вукуб Какиш действительно, и появляется, и погибает именно в этом пространстве. Всё верно.

Во-вторых, хотя, с этого стоило начать, символ цифры «четыре», в связи с той же символикой пустоты пространства, часто применяется к образу самого «первого Я», точнее – к образу его пробуждения. Учитывая то, что при своём пробуждении «первое Я» видит эту пустоту, окружающей его со всех сторон, учитывая символ цифры «четыре» в связи с ней, вполне естественно описать это пробуждение «Я» символом, обретения им четырех голов или четырёх лиц.

В-третьих, вновь в связи с первым вариантом, символ цифры «четыре» вполне применим к первому большому взрыву, ведь он распахивается «на все четыре стороны» именно в этом самом пространстве. Как ты хорошо понимаешь, наша птица является ясным символом, этого самого первого большого взрыва, который – распахнувшись, обрекает себя, тем самым, на схлопывание, на гибель. То есть, смерть птицы прямо проистекает из самого факта её появления как символа первого большого взрыва каковой вполне может символизироваться цифрой «четыре».

Также взрыв может символизироваться четвёркой по причине того, что он является следующим шагом после этапа тройки, символизирующего объединение трёх начал воедино, то есть – страивания, ради порождения, воспламенения этого самого взрыва. Я вновь говорю о символе, самом, пожалуй, распространённом во всех культурах человечества, о «триединстве». Кстати, именно отсюда, из этого «страивания» русские слова – строить, устраивать и прочие, да и все многочисленные, зачастую, за давностью уже непризнаваемые таковыми, корни – «стр».

В-четвёртых, первый круг творения, основа всего творения вселенной, состоит, как мы уже не раз говорили, из четырёх этапов. Это – пробуждение «Я», воспламенение большого взрыва, переход взрыва от расширения к схлопыванию и окончательное сжатие в точку. Со всем основанием мы можем сказать, что надменная птица гибнет именно в этом месте, в месте, где осуществляются эти четыре этапа, и в результате их завершения.

Очень, на мой взгляд, вероятно, что с этим же связан образ некой «четырёхоленней женщины», то есть – женщины, в наименовании которой, каким-то образом фигурируют четыре оленя. Символ оленя очевидно является активным, говорящим нам о движении. А значит, образ этой женщины вполне применим к двум последним вариантам. Мало того, как ни странно, он применим и к образу пустоты пространства, то есть – к варианту первому. Ведь при самом своём возникновении от прикосновения внимания «первого Я», при возникновении из частицы этого внимания, она, в каком-то смысле, «разлилась», «убежала», «ускакала» во все стороны бездны, «на все четыре стороны». В первой части этой книги мы рассматривали историю о пробуждении Брахмы символизирующего «первое Я». В том эпизоде пустоту пространства символизирует дочь Брахмы, первая женщина которую он сотворил. Там она, испугавшись настойчивого внимания своего отца, обернулась самкой оленя и побежала от него. Это и было символическим описанием, пробуждения «первого Я» и сотворения им пустоты окружающего пространства. Брахма, также обернувшись оленем, погнался за ней, что символизировало первый большой взрыв. Ты видишь, что образ «четырёхоленней женщины» вполне уместен в контексте тем, рассматриваемых нами здесь.

Хочу сказать, что мне показалось очень странным то, что столь далекие от нас культуры мезоамерики, культуры людей с, казалось бы, совершенно иным менталитетом, донесли до нашего времени не только отчётливые следы того самого, древнейшего знания, объединяющего всё человечество, но даже и искажали его сходным образом. Те же, вполне узнаваемые символы, те же искажения, та же путаница, то же самое, уже знакомое тебе, наслаивание образов, создание длинных историй из разных образов одного и того же события. И, что самое странное, это совершенно понятная, узнаваемая цифровая символика, несмотря на, казалось бы, совершенно иное отношение к цифре. Мы уже встречали с тобой единицу, тройку, семёрку и даже четвёрку. Вскоре поговорим и о четырнадцати.

Болеющий бог

Но, продолжим об отдельных эпизодах. Например, больной бог, часто изображаемый лежащим, – это прямое и очень ясное указание на «первое Я», отступившее, сжавшееся в точку после первого большого взрыва, испуганное, обожжённое пустотой, её ядом, её леденящим холодом. Рядом с ним часто изображают, пришедших к нему, всё тех же братьев-богов. Всё правильно, ведь, на данном этапе, они символизируют то же что и он, тот же самый этап схлопывания взрыва в точку. И если на изображении они, например, пытаются помочь ему, лечат его, это указывает на то, что «первое Я», на изображённом этапе, готовится к разворачиванию вовне, к выходу во второе, настоящее творению, к своему воскрешению.

Кража женщин

Мотив кражи братьями женщин, у этого или любого другого бога, указывает на то же самое. Здесь неважно – символизирует ли жена «тьму глазами» или она является символом пустоты окружающего «Я» пространства. Кража, и той и другой женщины, явно символизирует назревание готовности «Я» к новому творения.

Один вариант говорит нам о том, что оно начинает вновь вбирать в себя сырьё «тьмы за глазами» постепенно разворачиваясь вовне назреванием новых «мировых яиц» в их новых пространствах пустоты. Другой вариант указывает на то, что «первое Я» вновь решилось развернуться вовне, решилось открыться пустоте окружающего пространства. О какой бы из «женщин» мы ни говорили, о пустоте пространства или о «тьме за глазами», разворачиваясь к новому творению, «первое Я» символически забирает её у себя предыдущего, у себя одинокого, создавшего и прошедшего, первый круг творения.

Гремящий панцирь черепахи

Смысла этого символа мы уже касались, но будет не лишним повторить. Панцирь черепахи, как и глиняный горшок, один из тех, что чинила мать нашего героя, это достаточно ясный символ сосуда, замкнутости, кокона, то есть – новых «мировых яиц». Грохот же, извлекаемый нашим героем оленьими рогами из панциря черепахи, это первые эманации его пробуждения, его перехода от состояния свёрнутости к состоянию одинокой пробуждённости в пустоте. То, что этот грохот привлекает внимание «владык смерти» и заставляет их пригласить героя к себе, вовсе не говорит о чувствах или действиях пустоты пространства, которую символизируют эти владыки. Этот грохот, эти первые эманации символизируют начало того процесса перехода, в результате которого «первое Я» осознает себя одиноким, затерянным в пустоте пространства материального мира. Это пробуждение в пустоте, одинокого «Я», и описывается символом его прихода к владыкам Шибальбы.

Верхом на олене и кабане

Олень, как и бог сидящий на нем верхом, символизируют взрыв, а кабан, тем более, что всадник на нём лежит, указывает на сжатие, схлопывание взрыва. Олень достаточно ясно символизирует активный, чувственный, жизненный порыв; мы можем вспомнить в связи с этим один из образов господа Брахмы, о котором мы уже говорили выше. Кабан же, учитывая его склонность рыть, указывает на движение вниз, на сжатие, схлопывание, плотность. Тем более, если всадник на нём изображён лежащим, указывая тем самым на слабость, сон, смерть.

Семь клещей

Бог, судя по надписям называемый «семь клещей», символизирует всё то же болезненное сжатие после взрыва. Цифра «семь» могла бы говорить о семи составляющих взрыва, то есть – о взрыве, но поскольку, здесь говорится о клещах, то есть – о кусающих, о сосущих, речь идёт явно о сжатии, схлопываний всех этих семи составляющих, то есть – о сжатии взрыва в точку.

Бог леса

Если братья крадут женщин у, так называемого, «бога леса», речь здесь может идти не только о женщине, как символе сырья «тьмы за глазами» или символе пустоты пространства, примеры чего мы уже рассматривали выше. Этот «бог леса» может символизировать собой тот предвечный «божественный мир», из которого и появилось когда-то «мировое яйцо», а дочери этого бога, соответственно, символизируют ту «искру», что, будучи призванной «первым Я», даёт возможность для воспламенения и проявления первого большого взрыва.

Жаба

Почему я так думаю? Среди традиционных изображений индейцев мезоамерики, есть одно очень интересное. На нём один из братьев играет в мяч с гигантской жабой. Это тот самый брат, чья рука была откушена. Но, на его носу мы видим новую руку, руку «бога леса». Также, мы видим шляпу «бога леса» на его голове. Я вижу в этом ясное указания на объединение «первого Я» с той самой «искрой», изшедшей из предвечного «божественного мира». Именно это объединение, как мы с тобой уже поняли, даёт «первому Я» возможность выйти во второе, настоящее, бесконечное творение вселенной. Позже мы поговорим об этом моменте подробнее. Жаба, судя по всему, символизирует, окружающую «первое Я» пустоту. То есть, это символ всё тех же владык Шибальбы. Жаба побеждена героем, а это значит, что речь действительно идёт о втором творении, ведь во время первого круга, сам герой повествования был побеждён этой пустотой. Мы уже говорили подробно о значении образа победы героя над символом пустоты пространства.

Четырнадцать ладоней

Очень интересно, что нам сообщается о размере мяча, которым играл один из братьев. Это – «четырнадцать ладоней». Неважно, как измерялся мяч. Неважно, идёт ли речь о длине веревки, которой он обматывался, или о чём-то ещё. Важно то, что нам указано на число и это число является удвоением цифры «семь». Соответственно, оно указывает нам, и на взрыв с его семью составляющими, и на сжатие, схлопывание с его составляющими. То есть, этот мяч символизирует для нас весь первый круг творения. А значит, учитывая то, что в игре этим мячом жаба была побеждена нашим героем, что явно говорит нам о втором творении вселенной, этот мяч символизирует множество новых первых кругов творения, множество циклов расширения и сжатия, циклов, делающих творение вселенной бесконечным и неостановимым.

Рыба

У юного «бога кукурузы» в мифах индейцев есть много параллельных ему героев проходящих через сходные мифологические эпизоды и часто, эти герои – братья. Сам же он, помимо куста кукурузы, кукурузного початка и зёрнышка кукурузы, может быть «громом» и даже «рыбой». Эти символы кажутся мне достаточно ясными. «Первое Я», проснувшееся среди «нигде», среди бездны космических вод, вполне можно назвать «рыбой», к тому же, взрываясь, распространяясь вширь, пытаясь заполнить эту бездну собой, оно, символически, ныряет в неё или даже топится в ней.

Гром

Гром, для индейцев мезоамерики с её засушливым климатом, это гроза, дождь и, следовательно, урожай, то есть – это рост, это питание, это жизнь. В отличии от засухи, ассоциируемой с космической пустотой, гром, а следовательно, и гроза, это заполнение пустоты жизнью, это побеждающая бездну, живая вселенная. К тому же, гром – это небо, а значит – вышние боги, причём – боги созидания, ведь гром – это дождь, дождь – это урожай, а урожай – это жизнь. То есть, гром вполне может быть символом «первого Я» и первого большого взрыва, а, с ещё большим основанием – символом, выхода «первого Я» на второе творение вселенной, и самого этого творения.

Кукуруза

Кукуруза – и растение, и початок, в полной аналогии с Осирисом, символизирует зерно воскресшее после смерти в земле. Початок кукурузы, полный зёрен новой жизни, ясно указывает на бесконечно разворачивающуюся, бесконечно множащуюся вселенную. На то же самое указывает и куст кукурузы, символизирующий, к тому же, и «мировое древо», то есть – вселенную в купе со всеми незримыми мирами. Единичное зёрнышко кукурузы так же вполне соответствует образу ничтожной, затерянной в «нигде» точке «первого Я».

Наполнение внутренней тьмой

Проясняя мотив «кражи женщин», я упомянул момент нового наполнения «первого Я» «тьмой за глазами» при его выходе из состояния болезненной сжатости, свёрнутости. Думаю, ты заметил, что момент этот является новым и не очень понятным. Хотя, если вновь закрыть глаза, что я предлагал тебе делать периодически, многое проясняется. Перенесясь, таким образом, в состояние «первого Я» созерцающего окружающую пустоту, представив, как оно может пытаться свернуться в самоё себя, чтобы скрыться от этой пустоты, почувствовал, что происходит с ним, когда оно находит в себе силы вновь ей открыться, ты можешь ощутить важную роль пространства «тьмы на глазами», «потустороннего», внутреннего пространства для прохождения этого ключевого этапа. Несложно заметить, что именно эта «тьма», в наименование которой я, конечно же, не вкладываю никакого негативного смысла, именно она наполняет «первое Я» и любое новое «Я», давая им возможность и силу, вновь развернуться к пустоте внешней, вновь предстать перед ней. Исходя из этого, вполне резонно предположить, что изначальное разделение на «первое Я» и пустоту пространства «не Я», пространства, которое «Я» изначально определило как «не себя», на самом деле и, в гораздо большей степени, было разделением некоего изначального единства на пустоту внешнюю и пустоту внутреннюю, разделением, невольно совершённым самим «первым Я» при его пробуждении первым же движением его сознания, его восприятия. Соответственно, кажется очень вероятным, что именно объединение этих двух пространств сознания даёт возможность «первому Я», как и любому человеку, обрести единство с окружающим миром и сделать свою жизнь беспрерывным, истинным творчеством.

Как ты сам понимаешь, здесь мы имеем дело с тем, что невозможно до конца прояснить на словах, с тем, что нужно непосредственно прочувствовать и увидеть.

А теперь, нас ждёт следующая тема. Думаю, ты понимаешь, что, учитывая то, сколько раз нам, раскрывая образы мифов мезоамерики, приходилось обращаться к параллелям с образами мифологии кельтской, избежать этой темы нам не удастся.

Мифология кельтов

Это будет большая и непростая глава, но в ней мы найдём не только новые подтверждения уже понятому, образы кельтской мифологии укажут нам на несколько новых, важных аспектов, проясняющих, всё описание сотворения вселенной, весь его алгоритм. Ты уже замечал, что космогонические повествования далеко не всегда содержат в себе образы богов и их деяний. Порой, о сотворении вселенной нам говорит описание событий, на первый взгляд, вполне человеческих. И здесь, мы имеем дело со, своего рода, психологическим барьером. Трудно поверить в космогонический смысл событий, происходящих с участием, не богов, а, пусть и необычных, но, всё же людей. Тем более, когда эти события связаны с определённым местом и временем в человеческой истории. Хотя, связь эта конечно же условна. И всё же, в процессе нашего с тобой путешествия, ты убедишься в том, что рассматриваемые нами мифологические образы, вполне допускают их космогоническое толкование, а некоторые из них, совершенно очевидно не допускают никакого иного.

В основном, мы будем говорить здесь о героических ирландских скелах, самом ярком примере кельтской мифологии сохранившемся до наших дней. Гораздо чаще их называют «сагами», хотя это и не совсем верно. По большей части, нам встретятся здесь скелы рассказывающие о известнейшем герое ирландского эпоса Кухулине. А причём же здесь сотворение мира – ты скоро увидишь сам.

Конечно, символика подобных повествований рассказывает и о многом другом. В ней можно найти очень многое об образе жизни того или иного народа в давние времена, много можно узнать о нравах, отношениях, взглядах на мир, в том числе и магических. Но и тем, кто целенаправленно изучает подобные аспекты жизни древнего человечества, будет полезно узнать, об обилии космогонических символов в этих повествованиях и о непосредственном значении этих символов. Осознавая этот важнейший момент, они смогут точнее определять для себя поле собственных изысканий.

Рождение Кухулина

Путешествие в неведомое

…Однажды, когда Конхобар вместе со своими самыми знатными воинами находился в Эмайн-Махе, случилось вот что. Налетели на окрестные поля птицы неведомой породы и стали пожирать все плоды, злаки, траву, всю зелень до самого корня, так что остались после них лишь сухая земля да голые камни. Великая печаль охватила уладов при виде того, как погибает от этих птиц все пропитание их…

Если опустить привычное для мифологии очеловечивание образов, связывание их с чем-то хорошо знакомым людям, если опустить драматизацию, то всё очень просто. Приведённая выше часть говорит нам о пустоте, среди которой осознало себя пробудившееся «первое Я», о его неуюте и одиночестве. В первой части этой книги, мы не раз встречали сходные образы описания этого этапа творения вселенной в сказках и былинах.

…И они решили снарядить девять колесниц, запрягши в них самых быстрых коней, какие только были в Уладе, чтобы пуститься в охоту на птиц. Выехал на охоту и сам Конхобар, и сестра его Дехтире с ним; она в ту пору была уже взрослой девушкой и служила ему возницей. Выехали также и другие герои и возницы уладов…

Здесь, сразу же, мы видим переход к символу первого большого взрыва через образ движения вперёд и вширь. Множественное число героев и колесниц ясно говорит нам о расширении. Правда, в отличии от множества других мифов, в том числе и ирландских, здесь не звучит заветной «семёрки», здесь, так же, как это часто бывает в мифах германцев, упоминается «девятка». Там мы с тобой предполагали, что, к семи составляющим первого большого взрыва, плюсуются: «искра» – частица непроявленного «божественного мира» из которого и проявилось ранее в наш мир «первое Я», и «тьма за глазами», то есть – две части «триединства» необходимого для воспламенения первого большого взрыва. Две части, за вычетом самого «первого Я».

Мы уже не раз говорили о том, что, в отличии от тьмы внешней, от пустоты пространства, «тьма за глазами» находится именно там, «за глазами», не – перед ними, не – перед тобой когда ты закрываешь глаза, а – позади твоих глаз, позади тебя как «первого Я», внутри тебя. Закрывай глаза время от времени, чтобы увидеть и прочувствовать творение вселенной, описываемое нам этими символами, чтобы прочувствовать его – «от первого лица». Как ты помнишь, «искра» необходима для воспламенения, для проявления взрыва, а «тьма» является его топливом.

Сама же отправная точка, «первое Я», не включена в символ девятки потому, что присутствует априори, как сам главный герой мифа. В эпизоде о девяти дней самораспятия например, это был бог Один. Возможно, что и здесь мы имеем что-то подобное. Предполагаемый главный герой здесь, хотя и не очень ярко выраженный, – это король Конхобар.

Или же, девятка в данном случае образуется от прибавления к семи составляющим взрыва – «первого Я» и «тьмы за глазами», которые символизируют – король Конхобар и его сестра Дехтире. Кстати, среди героев сопутствующих им, зачем-то упомянут ещё один, только один. Его называют – Брикрен, сын Карбада. Возможно, что он символизирует ту, необходимую для «триединства», «искру», хотя, выражено это не очень ярко, как, в общем, и всё остальное.

…Прекрасна была стая, улетевшая от уладов. Во главе ее как вожак неслась большая птица, величайшая, прекраснейшая в мире. Девятью двадцать было число всех птиц…

Учитывая символы «величайшей и прекраснейшей», символы значительного множества, в описании птичьей стаи, может показаться, что она так же является образом первого большого взрыва, на это будут ещё некоторые указания далее, но, одновременно и несомненно, стая символизирует пустоту пространства, которую взрыву никак не догнать, не заполнить собой.

…они разделялись на пары, каждая из которых была соединена цепочкой из светлого золота. Двадцать же птиц прекрасной раскраски летели впереди других при каждой переправе, и каждая пара их была соединена цепочкой из красного золота…

Не могу сказать ничего определённого про эти странные «переправы», но, попарная связь цепочкой из золота, на мой взгляд, является символом достаточно ясным. Нам нужно вспомнить ситуацию вынудившую «первое Я» перейти к активным действиям для её изменения, в виде первого большого взрыва. Это был этап разделения единства «мирового яйца» на «первое Я» и пустоту пространства «не Я». Если вспомнить самый простой геометрический символ этого этапа – точку в центре окружности, образ попарной связи птиц золотой цепочкой станет ясен. Нет, я не имею в виду, что они символизируют саму первую двойственность, саму пару «Я» и «не Я». Полагаю, что они символизируют протяжённость пространства. Тем более, что, судя по всему, цепочка каждой пары была растянута перпендикулярно к направлению полёта этих птиц. А если вспомнить, что это пространство было создано вниманием «первого Я», что эта, бесконечно расширяющаяся пустота пространства, в каком-то смысле, разлетелась от него, как окружность от точки в её центре, если вспомнить «первую женщину», «дочь» сотворённую Брахмой и бросившуюся убегать от него, то нам станет ясно, что, попарная скованность птиц цепочками, символизирует то новое, что возникло для пробудившегося «первого Я», а именно – ширь пространства, его протяжённость, окружающая «Я» со всех сторон и, одновременно, убегающая от него вдаль, что символизируется тем, что наша стая улетает от уладов.

…Затем птицы исчезли из глаз уладов, и никто не знал, куда они девались, кроме трех птиц, которые полетели на юг. Улады устремились вслед за ними, но тут настигла их ночь, так что и эти три птицы скрылись от них…

Казалось бы, всё ясно, но здесь мы вновь встречаем символ связанный с первым большим взрывом. Я имею в виду «трёх птиц», к тому же – «полетевших на юг». Несмотря на то, что эти три птицы скрылись от наших героев по причине наступившей ночи, они совершенно очевидно указывают нам на символ «триединства», воспламеняющего первый большой взрыв. К тому же, как мы выяснили в первой части этой книги, оккультное значение направления на юг, символизирует именно первый большой взрыв.

Подобные сказания очень часто складывались из множества более ранних мифов и отдельных их эпизодов и, в большинстве случаев, без понимания настоящего смысла их символов. Так что, подобное наслоение образов и смешение их смыслов совершенно не странно. Мы встретим здесь подобное великое множество раз. Но, продолжим.

Наши герои остановились в лесу и отправили разведку, в поисках какого-нибудь жилья. После чего, после обычных и долгих, споров и разговоров, все отправились в дом найденный разведчиками.

…Всё же улады решили направиться в этот дом. Они вошли в него все, сколько их было, поместились в нем со всеми своими конями и колесницами, и оказалось, что все это заняло очень мало места в доме. И они нашли там вдоволь пищи и одеял, всякого удобства и приятности; никогда еще не случалось им лучше проводить ночь…

Судя по всему, в этом небольшом отрывке нам символически описан весь первый круг творения, ведь произошедшее в последних строках, явно указывает на схлопывание первого большого взрыва в точку. На это же указывает и многое другое, но не столь ярко. Задумайся.

Все многочисленные птицы, преследуемые нашими героями, скрылись из виду. Как это понимать? Птичья стая символизирует пустоту пространства, окружающего «первое Я». Исчезновение птиц можно объяснить лишь одним, – отступлением «первого Я», в виде первого большого взрыва, назад, к своему истоку. Мы помним, что «Я» сжимает всё вещество первого взрыва и сжимается само, чтобы буквально исчезнуть из этого пространства, чтобы скрыться от его ужасающего воздействия. Только на этом этапе мы можем говорить об исчезновении символов пустоты пространства, как это произошло со стаей птиц. Да, это не очень яркий, не очень говорящий символ, но он подтверждается другими.

Ночь, прервавшая погоню уладов за удивительными птицами, так же указывает нам на прекращение происходящего, а значит – на прекращение расширения первого большого взрыва и его переход к схлопыванию. Три птицы, летевшие на юг и скрывшиеся от погони благодаря наступлению ночи, очевидно, как мы уже выяснили, символизируют, воспламеняющее первый большой взрыв «триединство». На что может указывать образ их исчезновения? Он ясно указывает на прекращение взаимодействия этих трёх начал. «Первое Я» больше не ощущает прикосновения к «божественному миру» и, соответственно, сырьё «тьмы за глазами» больше не воспламеняется «искрой» этого самого мира, то есть – первый большой взрыв лишается возможности дальнейшего распространения и переходит к отступлению и схлопыванию.

На то же самое прямо указывает образ прекращения погони и то, что сначала наши герои ставят «все колесницы вместе». Описание найденного разведчиками дома, небольшого и почти совсем пустого, так же говорит нам о сжатии. И совсем уже ясное указание мы встречаем в недавних строках:

…Всё же улады решили направиться в этот дом. Они вошли в него все, сколько их было, поместились в нем со всеми своими конями и колесницами, и оказалось, что все это заняло очень мало места в доме…

Весь, бесконечно огромный первый большой взрыв, действительно уместился в ничтожно малой точке, он сжался в неё. Таким образом, в этом небольшом вступительном эпизоде, мы действительно видим символическое описание всего первого круга творения вселенной. Значит ли это, что дальше нам встретятся образы настоящего, второго творения вселенной? Не думаю. Но, давай проверим.

…После того как они с удобством там расположились, они увидели в дверях мужа, с виду юного, необычайно высокого роста, с прекраснейшим в мире лицом. Он сказал им:

– Если вы считаете, что уже пришло время для ужина, то он будет вам сейчас подан. Ибо то, что вы ели раньше, было только закуской…

Но, после угощения, возникает неожиданная ситуация:

…Тогда тот же муж им сказал:

– Моя жена лежит сейчас в соседней комнате и мучится, рожая. Хорошо было бы, если б эта девушки с белой грудью, что с вами, пошла помочь ей.

– Пусть идет, – сказал Конхобар.

Дехтире вошла в комнату, где рожала женщина. Вскоре та произвела на свет мальчика. В это же самое время статная кобыла, что была при доме, принесла двух жеребят, и юный муж подарил младенцу этих жеребят на зубок…

Сложно не увидеть очевидной параллели между гостями, набившимися в маленький дом, и беременностю женщины. Очевидно, что оба символа говорят нам о назревание чего-то к новому проявлению. Хотя, на мой взгляд, дальше речь идёт не о новом проявлении, а о новом варианте описания, всё того же первого круга творения.

«Юный муж» – хозяин дома, своим описанием явно указывать на прикосновение наших героев к «божественному миру». На это же указывает то, что в этом пустом доме, им всем удалось вдоволь наесться и очень удобно расположиться. То есть, мы имеем здесь наложение символов двух разных этапов творения. Схлопывание первого большого взрыва в точку, плавно переходит в самое начало творения, в назревание «мирового яйца», в котором, «первое Я» находится ещё в объединении с «божественным миром». Эти этапы могут показаться сходными, но это не совсем так. В состоянии «мирового яйца», «первое Я» находится в состоянии цельности и счастья, в состоянии же сжатия после схлопывания первого большого взрыва, оно одиноко и так испугано, что пытается исчезнуть, пытается больше вообще не быть.

Образы схлопывания первого большого взрыва, как и образы его расширения, во всей рассмотренной нами выше истории, не были очень яркими, тем не менее, по своему настроению, они очевидно отличались от ситуации встречи наших героев с хозяином дома,

Полагаю, что этот хозяин вместе с хозяйкой, как и сам их дом, теперь наполненный всевозможными удобствами, символизируют «мировое яйцо», в котором «первое Я», находящееся в единении со всем «божественным миром», готовится к пробуждению и творению вселенной. На это назревание к пробуждению ясно указывает образ родов хозяйки. А пустоту, в которой пробудится «первое Я», символизирует Дехтире, сестра Конхобара, «девушка с белой грудью», которую попросили помочь роженице.

Образ животных, рождающихся одновременно с героем, очень часто встречается в мифах и сказках. Здесь эта пара, на мой взгляд, символизирует два пространства, две пустоты, среди которых пробуждается «первое Я». Пустоту внешнюю, которую так же символизирует Дехтире, и пустоту внутреннюю, пространство «тьмы за глазами».

Учитывая, что конь – это сила воина, его возможности, символ пары жеребят можно увидеть и несколько иначе. Они могут символизировать тот потенциал, что понадобится «Я» для воспламенения первого большого взрыва. То есть, это могут быть символы «тьмы и за глазами» и «искры божественного мира», хотя, упоминаться на этом этапе им ещё рано. Но, возможно, что речь действительно идёт о потенциале, который проявится в будущем.

Зачем же он родился дважды?

…Когда улады утром проснулись, не было больше ни дома, ни хозяев, ни птиц, а одна лишь пустая равнина вокруг них. И они вернулись в великую Эмайн-Маху, захватив с собой новорожденного мальчика, кобылу и двух жеребят, которые остались подле них. Мальчик воспитывался при Дехтире, пока не подрос и не стал юношей. Тогда напала на него болезнь, и он от нее умер. Сильно оплакивали его все в Эмайн-Махе…

В этом небольшом абзаце мы вновь видим символику всего первого круга творения. Пробуждение «первого Я» в пустоте, символизируемое пробуждением наших героев на «пустой равнение». Первый большой взрыв, символизируемый мальчиком, выросшим при своей приёмной матери так же символизирующей пустоту пространства, до юноши. Схлопывание первого большого взрыва в точку, символизируемое болезнью и смертью нашего героя.

…Больше всех печалилась Дехтире о смерти своего приемного сына. Три дня она ничего не ела и не пила. Затем, после такой тяжкой скорби, ею овладела сильнейшая жажда. Подали ей чашку с питьем. Когда она поднесла ее к губам, ей показалось, что какой-то крошечный зверек хочет прыгнуть ей в рот из чашки. Она дунула, чтобы отогнать его. Посмотрели все: никакого зверька не было больше видно. Снова подали ей чашку, чтобы она глотнула. И в то время, как она пила, зверек проскользнул ей в рот и пробрался внутрь ее.

Тотчас же она впала в сон, длившийся до следующего дня. Во сне ей предстал некий муж и возвестил, что ныне она зачала от него.

– Это я создал птиц, – сказал он ей. – Я побудил вас гнаться за птицами до того места, где я создал дом, приютивший вас. Я создал и женщину, мучившуюся родами; я же принял облик мальчика, который там родился, и меня воспитала ты; это меня оплакивали в Эмайн-Махе, когда мальчик умер. Но теперь я снова вернулся, проникнув в твое тело в виде маленького зверька, который был в питье. Я – Луг Длинной Руки, сын Этлена, и от меня родится сын, ныне заключенный в тебе. Сетанта будет имя его…

Этот рассказ, очевидно возникший позже именно для связывания отдельных независимых эпизодов, никоим образом не объясняет – зачем были нужны все эти события. Зато, мы можем увидеть здесь явные параллели с эпизодами, что мы рассматривали в главах о мифологии мезоамерики. Там мы так же встречали совершенно необязательные смерти героя, происходившие при переходе от символического описания первого круга творения к новому описанию его же.

И там же, если ты помнишь, мы встречали описание непростого процесса возникновения в непроявленном «божественном мире» «мирового яйца» и его назревания к проявлению в пустоте материального мира. Там, так же как и здесь, речь шла о некой женской составляющей «божественного мира», оплодотворённой мужской составляющей, так же предстающей в виде чего-то мелкого и незначительного.

Здесь это – страдающая от сильной жажды Дехтире и, прыгнувший ей в рот, крошечный зверёк, пробравшийся, таким образом, – «внутрь её». Далее следует, совершенно понятный для этапа «мирового яйца», долгий сон нашей героини. То, что, в этом состоянии, к ней является божество рассказывающее обо всём произошедшем, вполне соответствует реальному положению вещей на этом этапе творения. Мы помним, что «первое Я» в фазе «мирового яйца», находится в состоянии счастливого сна в единении с «божественным миром».

Лишь символ цифры «три» здесь, кажется не очень понятным, хотя, и он имеет свою параллель в мифологии мезоамерики. Здесь Дехтире, потеряв приёмного сына, – «три дня ничего не ела и не пила». И этот символ встречается нам до эпизода её оплодотворения. В мифологии «пополь-вух» в предыдущих главах, мы так же встречали не очень понятный символ «триединства» в самом начале описания творения вселенной.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.