Горан Петрович
Бумага

© 2024, Vear Bogosavljević Petrović + Published by agreement with Laguna, Serbia

© Савельева Л. А., перевод на русский язык, 2025

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2025

Перевод с сербского Ларисы Савельевой

* * *

Если иметь в виду размеры мира, то литература, все то, что до сих пор написано, представляет собой всего лишь цитату, выделенную при попытке объяснить сущность человеческого рода.

Об этом скромно говорит в том числе и «Роман дельта», как в целом, так и каждая его отдельная книга.

Лишь человек иногда может состоять из того, чего в мире нет, потому что оно было потеряно или его никогда не было.

Вот почему на этом привилегированном месте нет цитат, цитата появится тогда, когда вы перевернете страницу…

Рекрутирование
Первая часть

Огонек

Серебряный наперсток

Последние наставления

Огонек

«Не бойся, ты не один, мы здесь вместе»

ЗДЕСЬ ЕЩЕ КТО-ТО ЕСТЬ?! В то же мгновение он перестал писать. Очень осторожно приподнял кончик пера над бумагой, боясь, как бы оно его не выдало, если хоть чуть-чуть скрипнет. Прислушался, но пока больше ничего не было слышно…

Однако в том, что огонек светильника на столе затрепетал, сомнений нет. Это предупреждение. Преданное ему пламя уже не раз своевременно предсказывало и приближение тех, кому он задолжал деньги, и появление целых трех заплаканных девиц, которые утверждали, что понесли от него, и двух обманутых разъяренных мужей со зловеще опущенными головами, на которых, казалось, вот-вот прорастут настоящие рога, и одного поэта, насчет стихов которого он сказал, что основное их отличие от всех других состоит прежде всего в том, что они от других стихов не отличаются, после чего поэт поклялся его поколотить…

Так что коли у иных людей есть сторожевые собаки, которые яростно лают и клацают зубами, то у него имеется только крохотное пламя. Рядом с ним он чувствовал себя в безопасности. А ничего больше ему и не надо.

ОВЦЫ И РЫБЫ. Однако похоже, что на этот раз он опоздал. Потому что уже через пару трепетаний пламени кто-то постучал в дверь. Не особо сильно, но достаточно для того, чтобы огонек совсем утратил покой… Он прошептал:

– Ш-шш-шшш… Успокойся, верь мне… Не бойся, ты не один, мы здесь вместе… Давай-ка, выпрямляйся.

Слова ободрения не подействовали, пламя испуганно подрагивало на самом кончике фитиля из овечьей шерсти внутри светильника, наполненного рыбьим жиром, и, судя по природе овец и рыб, этот огонек, самый робкий среди всех иных огоньков, не мог загореться от чего бы то ни было другого… За все годы верной «службы» он никогда не угасал сам собой, он дрожал, трепетал, но не затухал, пока «хозяин» не решит сам загасить его серебряным наперстком, чтобы спрятать и его, и самого себя. А ведь даже самые страшные сторожевые собаки не стыдятся поджимать хвост и оставлять своих хозяев на милость и немилость и взбешенных кредиторов, и девушек, не знающих, из чьей постели они встали поутру, и мужей, узнавших, с кем накануне легли в постель их жены, и поэтов, погрязших в тщеславии.

Поэтому, хотя он часто голодал и плохо одевался, последних денег на самый лучший рыбий жир и самую тонкую овечью шерсть он никогда не жалел. У него были проверенные поставщики, которые распознали эту его страсть и удваивали, а то и утраивали цену на свои товары. Стоило ему отвернуться, как они говорили: «Фанатик! Даже поддерживать огонь в знаменитом маяке порта Мессины стоит дешевле! Эх, побольше бы таких чудаков, где б мы были!»

Он знал, что перекупщики его обманывают, но не менял их, коль скоро они поставляли ему то, что лучше всего подходило его светильнику. Иногда казалось, что всё заработанное своим писанием он вкладывает в то, чтобы питать пламя, в свете которого он мог бы продолжать писать.

ДОХОДЫ… А много он не зарабатывал, потому как редко брался за рифмованные хвалебные тексты, которые заказывали знатные люди и богачи. Не хотелось, чтобы после ужина его стихи читали вслух жирными ртами, сквозь бороды, полные крошек, рыбьих костей или даже черешков и косточек от маслин, неизменно рыгая в каждом особенно возвышенном месте, копаясь в зубах кончиком языка всякий раз, когда слова кажутся им непонятными…

И переписывать долговые обязательства для купцов он тоже не хотел… Правда, однажды все-таки взялся за это дело, да только ничего из этого не вышло, потому что он уменьшил прибыль ростовщика, «укоротил» все многозначные числа… Под конец цифры не сошлись, а прощание с торговцем растянулось на целый час. Именно столько рассвирепевший купец гонялся за ним по всему Неаполю, чтобы деревянной линейкой длиной в один локоть – точно такой отмеряют самые дорогие и изысканные ткани – на глазах у всего города снять мерку с кожи у него на спине… И не догнал купец его лишь благодаря слишком низко натянутым веревкам для сушки белья на одной из улочек. Его спасло густое изобилие развешанных нижних юбок цвета снежной метели, в которой он и спрятался… И оставался там гораздо дольше, чем было необходимо, не прекращая глубоко дышать даже тогда, когда уже достаточно надышался воздухом.

Ладно… Но все-таки многие могли бы задать вопрос, а за счет чего же он жил. Ответ был бы таков: как раз за счет тех, кто задает такие вопросы. Тех, кто из любопытства готов и заплатить кое-что, дабы хоть одним глазком заглянуть в его мир, совершенно иной, чем тот, в котором они прозябают самым обычным образом.

КРОМЕ ОГОНЬКА… Насчет всего остального, что требовалось ему, когда он писал, особо беспокоиться не нужно…

Светильник был самый обыкновенный, из обожженной глины, без украшений, важно, чтобы он служил, держал и не пропускал рыбье масло, которое постоянно стремилось из него вытечь…

РАЗНЫЕ ПЕРЬЯ… Его не беспокоил вид пера, которым он пишет, особенно же равнодушен он был к тому, как выглядит верхушка, важно, чтобы острие было срезано под правильным углом и он мог ясно «составлять» слова.

Какие там гордые, крикливые альбатросы, видавшие морские волны и окруженные пеной скалы?! Какие чванливые с выпяченной грудью тетерева из древних лесов, зазнавшиеся, с течением времени забывшие, что они принадлежат семейству куриных?! Особо остановимся на переоцененных дворцовых павлинах, которые еще больше возвысились над обычными курицами и чьи слишком крупные перья только мешают, лезут автору в глаза, и, чтобы от них защититься, приходится то и дело на них дуть…

Что до него, то его пером могло быть и перо из хвоста цесарки, особенно если ему понравится крестьянка, которая продает эту цесарку на каком-то рынке… И тогда он заводит с крестьянкой разговор, умоляя ее позволить отщипнуть от товара одно-два пера. Да ему даже бывает достаточно ущипнуть только ее, уверяя, что этого никто не увидит… В конце концов цесарку ощипывают не ради перьев, а ради того, чтобы она окончила свою жизнь в кастрюле с супом, так что этого никто и не заметит.

В конечном итоге, что касается его как писателя, то писать он мог и пером заурядного городского голубя, который на каком-нибудь рынке в грязи и пыли под ногами прохожих еще совсем недавно топтался под прилавками среди внутренностей только что очищенной рыбы и мух, слетевшихся на требуху животных… Не осознавая во время своей голубиной, земной прогулки, что одним только своим пером, использованным для писания, он всем тельцем поднимется куда выше, чем ему когда-нибудь удавалось с помощью двух крыльев.

Господи, просто какая-то птица, а ведь может своим пером для письма вознестись на недоступные высоты – над грязью и пылью, над мухами и выброшенными частями внутренностей…

Над натянутыми веревками для сушки белья и нижних юбок неаполитанских девиц…

Над кафедральным собором Успения Пресвятой Богородицы, чей звон провозглашает: Santa Maria Assunta… Assunta Maria Santa…

Над городом Неаполем, который, если посмотреть с церковной колокольни, все больше ширится, простирается и влево, и вправо, словно ошалев от радости…

Над полными амбарами, внушительными бочками плодородной Кампании[1] и надутыми парусами судов на всем пространстве Средиземного моря, которое на востоке называют Левантом…

Над всем известным нам миром, а возможно, и до той точки в высоте, откуда весь наш мир так далек, что вообще не виден.

А если и виден, то едва ли он размером больше зернышка перца под ногами Господа! Там, где рядом, вероятно, роятся и другие миры похожих размеров…

А человек? Забыл он или не забыл, кто его сотворил, откуда он, из какого он рода и из какой семьи происходит… Он может весь свой век тщеславно карабкаться наверх или с упорством топтаться на одном месте, да только без такого вот простого пера не уйдет он дальше себя самого, сколько бы ни старался.

СТОЛ… И под конец. Так же, как он был равнодушен к светильнику или разновидности пера, не особо заботился он и о своем столе-конторке, старом и отслужившем свое…

Зачем ему новый?! Неужели для того, чтобы они годами привыкали друг к другу до тех пор, пока локоть правой руки не отполирует в определенном месте деревянную поверхность, куда ему приходится опускаться, подобно тому, как опускался бы он на плаху перед невидимым палачом.

Новый стол всегда бывает у тех писателей, которые столом редко пользуются и избегают долго держать на нем вытянутую руку, поди знай, кто тот палач, который поднимет топор… Но когда они не опускают руку вдоль тела, а упорно пишут, то они становятся мертвецки холодны, – не потеют, лбы у них не увлажняются, глаза не слезятся, – они знают, что уже всё улажено, обо всем договорено, что отрубят чьи-то другие руки… Чьи? Неважно. Важно, что это не их руки… И что они могут представлять себя храбрецами.

И не беда, если эти писатели испортят новый стол каким-нибудь напитком, случайно пролившимся мимо рта… Или маслом… Такое со столами в портовых тавернах случается часто, когда за ними кутят и играют в карты, а бывает, что используют их и для срамных дел, если девушка невинна и позволяет воспользоваться собой… Их же столы служат делу творческому, здесь оно рождается, а потом дает им возможность в тех же портовых тавернах, если есть охота, и кутить, и играть в кости, и пользоваться наивным девичьим восхищением к писательскому ремеслу.

Он же не стеснялся и хлеб резать на том же столе, за которым пишет, что такого, если нож у него иногда и сорвется, не страшно, коли соскользнет на дерево… Или же порежет ему руку, пусть даже до кости. Он считал, что хлеб и рукопись в своей основе служат одному и тому же: кому-то ублажают желудок, а кому-то насыщают человеческий дух. Одно без другого не бывает, не существует.

Не стеснялся он и поставить на стол стакан с мокрым снаружи дном, поэтому стол «помнил» каждое его пьянство… А четыре ножки, вот ей-богу, «помнили», как он однажды рядом с ними упал вдрызг пьяный и принялся как своих любимых обнимать и целовать их, а потом свернулся рядом калачиком и заснул… Утром он был с бодуна настолько, что вряд ли смог бы сам, не держась за ножки, встать на ноги.

Не стеснялся он и треснуть по столу кулаком, когда дело шло у него не так, как он замыслил… А старый стол-конторка все это терпел, возможно, потому, что чувствовал, что и его владелец себя не жалел. Нисколько. Видимо, ему, писателю, все это было еще больнее.

Серебряный наперсток

«Вот, изволь, чтобы меньше ранить пальцы»

ПАЛАНКИНЫ И ПОРОДИСТЫЕ ЛОШАДИ.

Все же было у него нечто такое, чем он особенно дорожил. Серебряный наперсток, который ему подарила мать в самом конце своей жизни – единственную ценную вещь, которую она приобрела за весь свой век работы портнихой.

Мария была всем известна, половина знатных дам и господ Неаполя доверяли одной только ей, приносили свои самые изысканные вещи, чтобы она их снова подрубила, поправила, нитками прихватила места, где ткань начала расползаться… Все эти богачи лично появлялись у швеи, служанок и слуг к ней не посылали и были единственными аристократами, заходившими на улицу бедняков. Узкую, но такую длинную, что точно неизвестно, где она начинается и где кончается. Мальчишкой он насмотрелся там на запыхавшихся носильщиков с наглухо закрытыми паланкинами, пестро разрисованными и залакированными. Насмотрелся и на богато украшенных белых и черных лошадей, переступавших, высоко поднимая копыта, словно они на параде…

А как-то раз и сам, сидя в седле, увидел свою улочку. Дело было так. В самом ее начале, если это действительно было ее началом, какой-то всадник с печальным выражением лица остановился возле него, чтобы спросить, знает ли он, где живет швея Мария. Мальчик ответил, что это его мать и что он может показать ему дорогу, но это довольно далеко, так что условием стало: «А посадите меня на коня!»

Всадник печально улыбнулся и протянул ему руку: «Залезай!»

Мальчик был маленьким, так что всадник без труда втащил его наверх и посадил перед собой. Улица отсюда выглядела иначе. Красивее. Человек с печальным лицом пригнулся, чтобы кое-что объяснить: «Животное следует уважать, поэтому тебе нужно, чтобы движения твоего тела гармонировали с его движениями… Так… А теперь, босоногий наездник, бери уздечку и вези меня…»

Еще раз он смотрел на свою улочку хоть и не из самого паланкина, а с его крыши. Дело было так. В самом ее конце, если это вообще был конец, некая госпожа приказала носильщикам остановиться и высунула голову из паланкина, у нее была весьма тонкая, длинная шея, и она хотела у него спросить, не знает ли он, где живет швея Мария. Он ответил, что это его мать и что он может госпожу к ней направить, но это не близко и он согласен при одном условии: «А посадите меня на крышу!»

Госпожа печально улыбнулась и приказала носильщикам: «Посадите мальчика на крышу!»

Он был маленьким и не таким уж тяжелым, но казалось, что носильщики совершенно не расположены нести еще и мальчишку. Однако им пришлось согласиться. Сверху улица выглядела иначе. Красивее. Госпожа с длинной шеей еще раз высунулась из паланкина, чтобы сказать ему: «Паланкин сделан из розового дерева. С весьма тонкими досками, чтобы было легче. Поэтому он очень хрупкий, держится скорее благодаря лаку, чем своей конструкции, поэтому прошу тебя сидеть наверху спокойно, чтобы не проломить крышу! Ну, а теперь, босоногий господин, веди нас…»

Когда его мать Мария умерла, дамы в закрытых паланкинах и господа верхом на породистых лошадях перестали появляться на ее улочке. Не было надобности. Что бы им теперь делать на этой бедняцкой улице, у которой никто не знал начала, а тем более ее конца?!

ТКАНИ, НИТКИ… Через материнские руки и пальцы, исколотые иголками, прошли все самые лучшие и самые дорогие ткани, какие только существуют.

Шелк из тутового дерева – настолько легок, что если человек зажмурится, он теряет уверенность в том, действительно ли на нем одежда из такого шелка… А если спит на простынях из шелка тех самых шелковичных червей, которые питаются только листьями шелковицы, он никогда не уверен не только в том, накрыт ли он хоть чем-то, но и в том, а есть ли что-то под его телом…

Бархат – тяжелая ткань, настолько трудная в изготовлении, что кто знает, сколько тысяч локтей в длину, отчасти купленных, а еще больше захваченных во времена Четвертого крестового похода, прежде всего в Константинополе, было распорото на ниточки для того, чтобы ткачи в своих мастерских на Западе обучились способу его невероятно сложной выработки…

Вельвет – настолько тяжел, что одеваются в него лишь самые могущественные или же те, кто хотят так выглядеть перед другими, но как-то рано стареют, идут согнувшись под тяжестью своего богатства и величия, и случается, что даже падают и никогда больше не могут встать на ноги…

Пурпур – шерстяная пряжа, ткань цвета крови живого человека, теплая настолько же, как и кровь, струящаяся по венам… Однако если не дай боже хозяин преставится и его кровь начнет темнеть, так и ткань становится все более темно-красной… И начинает остывать, как остывает кровь, которая больше не течет, не движется в мертвом теле…

Дамаст – ткань, напоминющая густо сплетенную клетку, в которой сидят узоры цветов, плодов граната, журавлей, горностаев и крылатых драконов… Так что званый вечер, где много гостей, одетых в дамаст, где звучат смех и песни, на самом деле похож на грустную встречу клеток из тончайшего материала, в которых пожизненно заключены цветы, гранаты, журавли, горностаи, крылатые драконы…

Брокатель – рельефная ткань, подушечки пальцев нащупывают целый мир… А если вы прикоснетесь к брокатели на теле любимой женщины, ткань может глубоко задышать и даже кое-где лопнуть, как лопаются почки весной…

Парча – особенно прекрасная ткань с нитями драгоценных металлов, а нередко в нее вплетали и жемчуг, и горный хрусталь, и полудрагоценные или драгоценные камни. Некоторые дамы в парче напоминают сундуки, полные всевозможных сокровищ, накопленных их мужьями. Такие сокровища обычно надежно хранятся под замком, но богачи время от времени не могут удержаться, чтобы при удобном случае не показать их завистникам.

Это были всего лишь некоторые из тех тканей, что прошли через израненные руки Марии. Ну, разумеется, всякий, кто обращался к швее, должен был захватить с собой и соответствующие нитки, обычно настолько дорогие, что продавали их, отмеривая длиной большого пальца. Поэтому у каждого торговца тканями и нитками всегда имелся на подхвате мальчик младшего возраста с маленькими ладонями. Торговля тканями не для тех, у кого крупные кисти рук, и тем более не для тех, у кого длинные предплечья… Таким место в пекарне.

ШЕЙНЫЕ ПЛАТКИ, ВОРОТНИКИ… Через руки Марии и ее израненные пальцы проходили такие предметы одежды, которые стоили целого состояния, но еще чаще другие, те, что по какой-то иной причине были важны для их владельцев… И вообще не казалось странным, что речь идет, например, всего об одном только платочке… Или о любимом воротнике, который завязывался спереди шнурком и подходил ко всем платьям, которых никогда не бывает достаточно. Или же о левой или правой перчатке. В зависимости от того, какой из них чаще пользуются…

«Можете ли вы с этим что-то сделать, он немного поизносился?» – произнес всадник с печальным лицом, доверяя швее носовой платок, подаренный ему некой госпожой, это была несчастная любовь, платочек действительно поизносился от частых вздохов и от того, что всадник постоянно подносил его к носу и губам.

«Можете ли вы с этим что-то сделать, он немного износился?» – сказала та самая дама с длинной шеей, доверяя швее воротничок, подарок любовника, который от постоянного использования и страсти прилегал к ее шее плотнее, чем нужно, и действительно натирал ей кожу.

«Можете ли вы с этим что-то сделать, на обеих есть по несколько маленьких дырочек, надеюсь, ремонт не окажется слишком дорогим?» – сказал некий банкир, доверяя швее пару перчаток, он всегда пересчитывал деньги правой рукой, но, закончив, тут же левой проверял, не обманула ли его правая… Само собой, он не забыл спросить: «Не дадите ли вы мне бесплатно воспользоваться какими-нибудь другими перчатками, чтобы не терять времени, пока вы не закончите работу?»

«Можете ли вы с этим что-то сделать, у меня нет в жизни другого развлечения, кроме как целыми днями проводить время у открытого окна, облокотившись о подоконник?» – спросила одна матрона, демонстрируя заношенные рукава своего так называемого выходного платья, то есть того платья, в котором она любила появляться у окна.

В конце концов через руки Марии прошла и часть епископского литургического облачения с вышитыми золотыми нитками ангелами, тот кусок ткани, который сзади обнимает шею, а спереди спускается двумя широкими лентами… В одном месте его прожгло свечой во время торжественной мессы, посвященной Святой Анне.

Что это был за епископ, швея не знала, но и он прибыл лично, правда, из большого паланкина не вышел. Удивительно, как четыре плечистых носильщика с таким большим паланкином смогли пройти по столь узкой улице. Однако изнутри паланкин выглядел еще больше, и, когда Мария туда вошла, ей показалось, что она находится в капелле. Епископ оказался человеком весьма крупным, тут же находился и небольшой алтарь с распятым Христом, а рядом с ним стоял огромный букет свежих цветов, при этом в паланкине было совсем не тесно, здесь еще могли поместиться и два-три министранта[2], а слова епископа: «Я спешу!» – прозвучали так же гулко, как это бывает в самом большом храме.

Разнеслось эхо, и тогда швея, разворачивая прекраснейший кусок ткани, произнесла: «Я могла бы взяться за эту работу, но только не нарушая очереди! Примерно через месяц! Больно много накопилось всего для бедняков, которым не во что одеться!»

Его Преподобное Превосходительство был ошеломлен: «Только через месяц?! Но я же…»

Мария перебила епископа, поглядев на него сквозь прореху в одеянии, которую надо было зашить: «Ваше Превосходительство, если посмотреть отсюда, я не вижу никакой разницы, вы такой же, как все другие! Вам придется подождать, я уверена, что и Святая Анна[3] не имела бы ничего против! А возвращаться вам придется пешком по улице, боюсь, что паланкин застрянет между домами, если вы попытаетесь продолжить свой путь в этом направлении! И носильщикам скажите, чтобы отправлялись обратно вперед спиной, развернуться здесь у них никак не получится!»

Да, Мария чинила и одежду обычных людей, ту, что сшита не из благородных тканей. Делала она это с таким же желанием и усердием, хотя и без какой-либо платы. Или же произносила, утешая: «О том поговорим, когда у тебя будет…» Хотя все знали, что такой день никогда не наступит.

Короче говоря, епископ прибыл в другой раз, причем в гораздо меньшем паланкине, более скромном. И заплатил не только деньгами. Принес в подарок Марии серебряный наперсток, возможно, даже более дорогой, чем сумма, о которой они договорились. И сказал: «Вот, изволь, чтобы пальцам не было так больно».

ВОТ ТАК… Мария и трудилась всю свою жизнь, она ведь рано овдовела. А все то, что заработает, всё до последнего гроша тратила на учебу сына, платила за занятия с лучшими учителями, штопая и латая чужие платки, воротники, перчатки… Каждый грош тратила на то, чтобы ее единственному ребенку, когда тот вырастет, было легче.

Оказалось, что он не хотел писать за других, постоянно что-то делал «как бы для себя», едва успевая расплатиться с поставщиками овечьей шерсти и рыбьего жира для своего светильника-пламени.

Мария никогда не предостерегала сына, он, поди, знает, чем занимается, а сама-то она и подписаться-то не умеет. Никогда не предостерегала, почти до самого конца своей жизни, когда как-то утром почувствовала, что оно последнее… И тогда решила больше не работать, чтобы перед смертью хоть немного отдохнуть… Сняла с пальца серебряный наперсток и сказала: «Этот твой светильник. Когда ты на него дуешь, тебе неприятно. А когда гасишь его двумя пальцами, сначала облизнув их, то однажды можешь обжечься. Вот тебе мой наперсток, прикроешь им пламя, и светильник погашен. Вот все, что я смогла для тебя сделать».

НАСЛЕДСТВО… Позже он много лет подряд всегда носил серебряный наперсток во внутреннем кармашке. Вдруг ему понадобится… Но в ту ночь он использовал его несвоевременно. Чего ждал, не знал и сам… Должно быть, ему слишком уж понравилось то, что написал, и он слишком понадеялся на то, что стук в его дверь прекратится сам собой.

Но как нам известно, такого никогда не бывает. Тем более если тот кто-то, кто стучит, видит в дверной щели полоску света.

Последние наставления

«И никаких прощаний с родными, я этого терпеть не могу!»

ПРЕЖДЕ ЧЕМ ОН ОТКРЫЛ… Жалко. Ему нравилось все то, что он уже написал. Как начал, ему уже пришло в голову то, что будет дальше, но тот кто-то никак не унимался. Продолжал стучать. Кто это таков, он понял еще до того, как открыл дверь.

Снаружи доносился голос немолодого уже человека:

– Ну что ж ты пальчиком стучишь, сынок?! Смотри, не вывихни его! А может, ты тот парнишка, который в праздники собирает по домам милостыню?! А ты уверен, что тебе подходит военная служба?

Сразу после этих слов отозвался молодой голос:

– Извините… Пожалуйста, я могу и кулаком ударить.

Тут начались удары. Теперь даже конторка затряслась – буквы из-под пера прыгали, слова сдвигались, строчки искривлялись… Больше не было смысла продолжать начатое и делать вид, что тебя нет…

Опять зазвучал более старый голос:

– Да что это с тобой, сынок?! Не рукой, пусть даже и сжатой в кулак, так это делают сборщики налогов, те, что арестовывают вещи, такое ниже нашего достоинства… Солдаты ударяют ногой! Изо всех сил, видишь?

Тут уже удары кулаком действительно сменились ударами ногой…

После ударов ногой снова послышался молодой голос:

– Вот так? Теперь хорошо?

Вновь зазвучал голос старшего:

– Для начала неплохо. Но можно и сильнее. Не сомневайся. Ты солдат, стоящий перед дверью! Это твоя работа! Еще сильнее! Будь настойчив, как я, не отступай! Тут же появится!

Другой запыхавшийся голос, звучавший гораздо моложе:

– Спасибо вам, что мне показали… На учениях нам об этом говорили, но тренироваться мы не тренировались… Не очень-то это просто. Сейчас тепло, а нам приходится носить эти сапоги и перчатки, я весь мокрый.

Старший голос начал почти утешающе:

– Ничего страшного в этом нет, со временем привыкнешь… И запомни, сапоги и перчатки делают тебя воином. А то б ты был похож на парнишку из сиротского дома, которому шутки ради дали на время шапчонку и одежду, а оружие доверили только на одно мгновение ради игры… А теперь давай-ка вместе, одновременно, изо всех сил, чтобы он нам наконец-то открыл! Раз, два, три… Удар!

КОГДА ОН ОТКРЫЛ… Его ждала темнота. В доме от огня в светильнике за его спиной на высоком столе, за которым пишут стоя, большой помощи не было. Он освещал только отложенное перо и лист бумаги под ним.

Для начала он рассмотрел: четыре штанины, заправленные в четыре сапога, и четыре рукава, засунутые в четыре перчатки…

Потом медленно, со страхом поднял взгляд вверх и увидел воротники… А над ними, хотя можно было бы сказать под шапками, обнаружились два лица. Одно более старое, давно не бритое, с твердым выражением… И одно молодое, точнее говоря, очень молодое… Оно казалось безбородым.

Лицо старого военного, можно было бы сказать ветерана, казалось, стало еще более твердым, когда тот приказал:

– Пойдешь с нами!

Лицо молодого солдата оставалось точно таким же вдохновенным, когда он восторженно призвал:

– Пойдемте, вас зовет королева. Прошу вас, ради нее!

Ветеран грубо рявкнул на молодого солдата:

– Сынок, солдат никогда не говорит, почему и куда идет. За солдатом идут без всяких объяснений! И тем более без просьб! Давай-ка, повтори, чтобы я услышал, справишься ли ты с этим!

Молодой солдат постарался:

– Пойдемте с нами!

Однако какой-то черт никак не оставлял его в покое, и в результате он добавил еще кое-что:

– Возможно, дело затянется, возьмите с собой всё необходимое… И ваши перья, и светильник, если вы к ним привыкли…

Ветеран снова рявкнул:

– Нет, сынок… Нет, ни в коем случае… С солдатом уходят сразу! Без объяснений куда и зачем, без личных вещей! Перья он получит от королевы. Получше чем те, что у него есть! А раздобыть хороший светильник будет нетрудно, насколько я вижу, нелегко было бы найти худший, чем этот его.

ДО ЭТОГО ОН ЕЩЕ НИЧЕГО НЕ СКАЗАЛ… Но ему показалось, что сейчас подходящий момент:

– Разумеется… Но только могу ли я… могу ли я докончить хотя бы фразу? Всего несколько слов…

Более старый солдат действовал неумолимо:

– И никаких прощаний с родными, я этого терпеть не могу!

Может быть, ветеран его неправильно понял, он попытался объяснить:

– Да у меня никого и нет. Живу один, не будет никаких слез, объятий, попыток вырваться… Речь идет только о нескольких словах…

Младшему солдату, похоже, было неприятно, и он разговорился:

– Да оставьте… Будете там писать. И больше, и вдохновеннее. На радость королеве, на радость подданных Неаполитанского королевства, на общую радость всех, до кого дойдет эта история… Будете писать во время похода, сколько вам угодно и все что угодно… А это ваше вы однажды спокойно закончите после возвращения. Кроме того, это просьба королевы. Которую, правда, отвергнуть нельзя никак. Впрочем, я могу улучшить ваше настроение уже сейчас… Участие в этом походе оплачивается! Причем весьма солидно, пиастр[4] за слово! Знаете ли вы, сколькие откликнулись? Говорят, что кроме вас отобрали еще только девять человек, самых известных… Нам нужно очень много солдат, чтобы защититься от желающих, которые являются ко дворцу без приглашения… Кричат перед воротами, бьются об них: «Откройте, и мы бы что-нибудь написали!» Целые полностью вооруженные отряды из десяти человек разгоняют их, а чтобы собрать всех вас, избранных, по городу разослали всего лишь несколько военных. Давайте, не можем же мы, взяв писателя под мышки, тащить его по этой слишком жаркой ночи и слушать ругань выглядывающих из окон. Любопытные заснут, как только мы пройдем мимо… Наш путь лежит в прославленный Амальфи[5], туда, где королева хочет купить бумагу… Все будет торжественно, весело, это вовсе никакой не военный поход, никто не пострадает, тем более не погибнет!

Ветеран выкатил глаза и не мог поверить своим ушам:

– Браво, сынок, рассказывай, рассказывай поподробнее… Ты и про нашу численность рассказал… И даже выболтал, куда мы направляемся… болтай отсюда и до самого Амальфи… А что же ты не рассказал еще и про то, какой цели послужит эта бумага?! Во время войны ты бы и до утра головы не сносил из-за всего этого.

И подтвердил эти слова резким движением указательного пальца на уровне адамова яблока.

– Смотри на меня и запоминай… Значит, так, тут и легче, и быстрее всего можно оторвать голову от стебелька шеи!

И продолжил хриплым голосом:

– Я твой покровитель, опекун, но мне до тебя дела нет… За такое мне приказали бы тебя уничтожить! Поначалу ко мне прикрепят кого-нибудь вроде тебя, чтобы доучить солдатской службе, но только мы станем друзьями, сблизимся как отец с сыном-первенцем, как вдруг придет приказ уничтожить его – задушить, резануть ножом по горлу, воткнуть штык между третьим и четвертым ребром… Имей в виду, в таком случае ты как жертва будешь меньше всего сучить ногами… Если прикажут, хряпну тебя по затылку, да так, что ты ничего и не почувствуешь!

А потом закончил по-родительски доверительно:

– Сынок, я больше такого выносить не могу, кто знает, сколько времени мне понадобится, чтобы забыть тебя, а мне хотелось бы прожить мою старость спокойно… Благо тем, кого сыновья убивают во сне: такие отцы и не знают, что их постигло ночью, их сон мгновенно срастается со смертью… Отец, который убивает сына, страдает гораздо больше… Ну почему я должен, родной ты мой, каждый день трястись за тебя и за себя?!

И поскольку молодой воин стыдливо повесил голову, а тот, к кому стучали в дверь, больше не имел, что сказать, ветеран с твердым выражением лица резко произнес:

– Хватит! Дискуссия закончена!

И отошел на шаг в сторону, чтобы суметь еще раз с силой ударить ногой по открытой двери – по-видимому, для того, чтобы усилить впечатление от своего приказа:

– Выступаем!

ДВЕРЬ… От последнего удара огонек светильника в доме наклонился и задрожал от страха.

Ввиду этого внутри больше ничего не было видно, в том числе и светильника с налитым в него рыбьим жиром, в котором был укреплен витой локон овечьей шерсти.

Ввиду этого не было видно ни отложенного в сторону пера… Ни наполовину исписанного листа белой бумаги на высоком столе.

В темноте остались и те первые слова, с которых все началось… Возможно, они были и последними.

Молодой солдат действительно не годился для такой службы. Перед тем как все трое двинулись, он вежливо и аккуратно прикрыл дверь, чтобы та не стояла столь ужасающе открытой – дом без огонька светильника выглядел как засохший глаз.

Поход
Вторая часть

Штанины, рукава

Время войны

Запутанные рыбацкие сети

Сентябрьский день

Ступни, ладони

Кончики мечей, шпоры

Штанины, рукава

«А что вы скажете, если мы будем вам платить?»

CONGREGA DEI CARTARI… Бумага из города Амальфи, маленького, но некогда знаменитого приморского государства, была особенно ценна тем, что для ее приобретения покупателю было недостаточно иметь, чем за нее заплатить. Когда и у кого владельцы мануфактуры еще в XIII веке научились изготовлять тончайшую первоклассную бумагу из поношенной одежды, осталось не вполне ясным, но они в течение следующих двух столетий не только весьма обогатились, но и стали очень влиятельными. В конце концов они ознаменовали свою мощь основанием цеха «Congrega dei Cartari».

Цех, который на западе и севере Европы назывался гильдией или ганзой, а на востоке эснафом, принимал, в частности, решения о том, кому можно продавать бумагу. Или же о том, что этот кто-то ни в коем случае не заслуживает того, даже если предлагает за нее в десятки раз больше, чем установленная стоимость.

Одному такому богатею из Милана писал член конгрегации, подчеркивая разницу между противоборствующими партиями гибеллинов и гвельфов. Первые поддерживали, как говорят, священных германских императоров, а вторые – пап: «Наша бумага – не палата посреди вашего надменного города, которую всякий может купить только потому, что занимался спекуляциями или же близок к предательской фамилии Висконти[6]. Есть и другие производители бумаги – и в Милане, и в Болонье, на берегу озера Гарда, да и о тех, из Фабриано, вы тоже, несомненно, слышали… Итак, существуют и другие виды бумаги, вы свободно можете приобрести их в количестве, соответствующем вашей суетности. Мы в настоящий момент не имеем возможности удовлетворить требование некоего гибеллина, учитывая то, что мы уже и так пошли вам на уступки, ведь наш ответ вы получили на листе бумаги, являющейся гвельфской».

МЫ НЕПРИЯТНО УДИВЛЕНЫ… Эта бумага предназначалась прежде всего папе и папской канцелярии, дворам и членам королевских семейств, считалось, что обычный человек, а иногда и дворянин низкого звания ее недостоин. Опять же и не каждый папа мог ее иметь, та семерка французского происхождения с резиденцией в Авиньоне никогда не получила ни одного листа бумаги с водяным знаком креста и уж тем более необходимого количества для объемных кодексов, которыми они намеревались оправдать свои раскольнические действия. Им, по-видимому, было невозможно открыто отказать, и патриотические члены конгрегации из Амальфи почти семьдесят лет находили самые разные оправдания.

Одному из пап, а именно последнему французскому папе Григорию, член конгрегации писал: «Святой отец, нам совершенно не понятно, почему вы не получили нашу посылку?! Мы неприятно изумлены. Похоже, что Авиньон слишком далек, и мы уверены, что нечто подобное не могло бы произойти, если б Святой престол вернулся в Рим, туда, где и находится естественное место правления нашей Церковью… С начала осени и далее мы и так никому не посылаем бумагу, зачем ей в дороге мокнуть и пропитываться влагой?! Попробуйте обратиться в Фабриано, ведь это гораздо ближе, и для них никто не настолько „далек“, чтобы отказаться от выгодной сделки…»

С ПОЛЬЗОЙ УПОТРЕБЛЕННЫЕ ДЕНЬГИ… Цех из Амальфи раз в месяц собирался в тамошнем Храме Святого Духа и тайным голосованием рассматривал заявки на покупку. Тот, кто в первый раз хотел получить хотя бы одну пачку их бумаги, должен был внести вперед половину стоимости заказа. В случае отказа задаток покупателю не возвращался.

Одному из них член конгрегации написал такой ответ: «Мы не можем вам компенсировать переведенную сумму ввиду того, что половина ее расходуется на проверку того, кто вы есть. А еще и более важно – кем вы были. Можно было бы сказать, что, по сути дела, вы заплатили не за половину заказа, а за проведенное нами расследование о вас. То, что вы недостаточно честны для того, чтобы пользоваться нашей бумагой, вас не обрадует, но знайте, что деньги вы употребили с большой пользой, наконец у вас есть шанс узнать о себе кое-что не совпадающее с мнением тех, кому вы платите намного больше, чтобы они вам льстили».

А ЧТО ВЫ СКАЖЕТЕ, ЕСЛИ МЫ БУДЕМ ВАМ ПЛАТИТЬ?

Для того чтобы дело вообще дошло до торговли, новый заказчик должен был кроме задатка подать и основное описание того, о чем он собирается писать. Не все, что взбредет человеку в голову, достойно бумаги. Чаще бывает ровно наоборот, считали члены «Congrega dei Cartari». Только самые возвышенные духовные мысли, самые важные соглашения и договоры о мире, описи честно заработанного имущества и завещания, которыми завещатель оставляет состояние больным и убогим, могли быть написаны на их бумаге. Кроме светского содержания конгрегация охотно уступала и тем, кто изучает мир в целях составления географических и морских карт. Раз уж зашла речь о чертежах и рисунках, можно добавить, что привилегиями пользовались и художники, скульпторы, архитекторы, изобретатели новых музыкальных инструментов…

В случаях, когда оказывалось, что кто-то из них не имеет дара, ему посылали короткое письмо: «А что вы скажете, если мы вам заплатим за то, чтобы вы перестали творить?»

«FILIGRANA»… Тот, кто хоть когда-нибудь обманул доверие конгрегации и записал на бумаге из Амальфи нечто, не имеющее никакой ценности, попадал в «черный список» и никогда больше не мог купить эту бумагу, даже если предлагал за нее собственную жизнь. Тот, кто хоть раз купил лист бумаги из Амальфи для кого-то другого, того, кто был в «черном списке», и сам попадал в разряд нежелательных персон.

Если бы кто-то задал вопрос, как конгрегация могла проверить, что каждый владелец листа бумаги на нем напишет, кому его подарит, то ответ был бы таким – каждый лист из Амальфи имел особый водяной знак.

Надо сказать, что в этом не было ничего странного. Другие мануфактуры тоже клеймили свой товар особыми водяными знаками, а богатые покупатели даже могли потребовать отмечать бумагу их личной меткой. Бывали и причудливые пожелания, например, один нунций[7] захотел, чтобы его водяной знак был двойным, в виде контуров его ушей, то бишь «mie due orecchie»[8], при этом левый водяной знак должен был отстоять от правого, как того требовала ширина головы. Головы нунция, разумеется. Чтобы, как он сказал, «в случае чего не было никакого недоразумения». Ведь его водяные знаки не могли бы быть такими же, как очертания ушей другого человека, если бы тот склонился над листом бумаги. Ибо если нет полного совпадения, значит, на принадлежащей ему бумаге сейчас преступным образом пишет кто-то другой… Или того хуже – переделывает то, что нунций уже написал.

К самым часто встречавшимся водяным знакам, что становилось понятно, если полистать одну-две пачки бумаги, относились следующие: «croce» (крест), «corona» (корона), «giglio» (лилия), «pinnocchio» (шишка), «spade» (меч), «bandiera» (знамя), «tridente» (трезубец), «cervo» (олень), «cavallo» (конь), «mannaro» (вампир)… На всех таких листах были как будто вышиты контуры перечисленных узоров, а на самом деле бумага на этом месте была просто более тонкой и более прозрачной.

Водяной знак «отпечатывался» потому, что на сито, в которое наливали бумажную кашу, накладывали сделанную специальным сплетением крест-накрест особую тончайшую медную проволочку, скрученную в желаемый узор, и жидкость в этом месте просачивалась медленнее… Небольшая модель иногда была сделана попроще, а иногда являла собой настоящее маленькое произведение искусства, изготовленное в филигранной технике в ювелирной мастерской. Поэтому водяной защитный знак некогда назывался лишь одним словом: «filigrana». И когда говорят слово «филигранный», не правда ли, сразу всем понятно, что речь идет о шедевре, о тончайшем мастерстве. Такое слово есть в любом языке, и к нему ничего не нужно прибавлять ни до, ни после, оно само по себе говорит о совершенстве.

Вот что известно об обыкновенных водяных знаках, но тот, из Амальфи, был не таким, он был видим только при особых условиях и под особым углом. Если кто-либо задаст вопрос: при каких условиях и под каким углом водяной знак из Амальфи был видим и вообще каким образом его получают, то письменный ответ будет гласить: «Всё в свое время, наберитесь терпения!»

СЕБЯ ВЫ ЗНАЕТЕ ЛУЧШЕ… А если кто-то задаст вопрос: что делала конгрегация в том случае, если кто-то ее обманет, например, на бумаге из Амальфи составит договор о браке, который не соблюдает? Ответ будет следующим – производители бумаги таким мстили, при очередном заказе на бумагу продавали такую, на которой буквы долго не живут, исчезают через одну-две недели. Только такой человек составит список должников, включив в него бесчеловечно высокие проценты… А в один прекрасный день на бумаге об этом ни буквы, ни цифры, все исчезло, сотни счастливчиков вздохнули с облегчением, снова взялись брать в долг, чтоб повеселиться…

Одному такому, чьи документы внезапно исчезли с бумаги, член конгрегации написал: «Вы воображаете себе, что наша бумага должна держать слово, при том, что вы сами поклялись и свою клятву нарушили! Мы не уверены, что можем сказать, каким образом вы, несчастный, сможете осознать, кто вы есть, но когда осознаете, просим не извещать нас об этом!»

ДРУГИЕ ЦЕННОСТИ… Хотя поговаривали, что конгрегация прибегала и к более жестокой мести, чем волшебное исчезновение слов. Например, несолидному покупателю продавала бумагу, изготовленную из одежды больных, и бывало, что такой заказчик покрывался прыщами, заболевал корью или какой-нибудь кожной болезнью, вызывавшей появление перхоти…

Бывало, что какой-нибудь высокородный господин, втайне от своей невесты переписываясь с любовницами на бумаге из Амальфи, в деталях описывая, каким именно образом он желал бы их ласкать, неожиданно заболевал чесоткой. Или и того хуже – прелюбодея поражала оспа, нарывы обезображивали его лицо, и никто больше не хотел даже глянуть на него, а уж тем более к нему прикоснуться.

Одному из таких член конгрегации писал: «В сущности, нам очень жаль… Но теперь, когда вам не нужно обращать внимание на то, как выглядит ваше лицо и тело, мы уверены, что вам откроются некоторые другие ценности!»

БУДЬТЕ ДОВОЛЬНЫ… Злые языки утверждают, что цех больше всего разбогател из-за эпидемии чумы. Только после одного «покоса черной смерти» остались тысячи мертвых. А ее «коса» затупляется только после того, как пройдется по целым странам. Рискуя заразиться, покойников раздевали мортусы[9], обязанностью которых было собирать и сжигать мертвечину, грязная работа, хуже ее и не придумаешь… Так, на пыльных выгонах, на окраинах городов, а иногда и дальше от них возле разинутых пастей гротов, труднодоступных пещер, в низинах возле естественных или же выкопанных для могил ямах вырастали целые стога серого цвета – зачумленные горы набросанных хлопчатых или конопляных лохмотьев, остатков того, что когда-то носили живые люди…

Подует ветер, и, как в безуспешной попытке убежать от заразы, развеваются пустые теперь штанины…

Дунет посильнее, и словно в отчаянии вздымаются к Господу, трепещут на ветру пустые теперь рукава…

Эти груды одежды мортусы продавали почти даром ввиду невозможности их использовать, если только не прокипятить и потом не залить большим количеством известки, чтобы они распались на волокна, которые потом станут тканью бумаги удивительно белого цвета.

А может быть, эту ужасающую историю о мортусах, о вечном вращении колеса жизни и смерти выдумали завистливые конкуренты, распространяя ее среди тряпичников. Ведь те были заняты более благородным делом, скупая по всему полуострову для мастерских изношенную одежду и при этом приговаривая: «Будьте довольны, мы вам все-таки что-то платим, пока вы еще живы. А те, из Амальфи, не дадут вам никаких денег и разденут догола в тот же момент, как вы умрете».

Время войны

«Не надо, братья, мы такие же бедняки!»

НЕСЧАСТЬЕ И СЧАСТЬЕ. Нередко две враждующие группы тряпичников сталкивались из-за каких-то лохмотьев, купленных в селе, которое «принадлежало» мануфактуре конкурентов… Оставалось невероятно много раненых, и было больно смотреть на несчастных, которые беспощадно лупят друг друга только для того, чтобы победитель мог просто-напросто воспользоваться еще более несчастными…

Хорошо еще, что эти несчастные тряпичники имели под рукой, чем тут же замотать разбитые головы и треснувшие ребра, да и полно было тряпок, которые можно намочить в ближайшем ручье и приложить как холодный компресс к ушибам.

ДВЕНАДЦАТИЛЕТНЯЯ ВОЙНА. Хотя все тряпичники поголовно неграмотные, остались письменные свидетельства о свойственной им порывистости и одной войне, которая велась целых двенадцать лет между теми, кто работал на мануфактуре в Амальфи, и другими, которые покупали тряпье для мануфактуры в городе Фабриано.

Как и все войны, эта началась со стычек, вторжений на «чужую территорию» и грабежей… Затем продолжилась набегами мстителей и поджогами. Недаром говорят, что нет запаха гаже, чем вонь паленой ветоши. Очень быстро все превратилось в коварные засады и вскоре переросло в открытые стычки… А потом две группы тряпичников столкнулись в битве, которая имела бы эпический размах, если, конечно, забыть, из-за чего она велась. И если к тому же не принимать во внимание, что и та, и другая стороны не располагали ни оружием, ни лошадьми, что свойственно благородному сословию.

Но разве причины и поводы какой угодно войны важны, когда она остается в прошлом?! И разве важно, что размахивали на этой войне не мечами, а трухлявыми палками?! Разве важно, что камни швыряли, замахнувшись рукой, а не использовали осадные орудия?! Разве имеет значение то, что из пращи[10] вместо подожженных шаров селитры во врага летела тлеющая сухая коровья лепешка?! Кто в наше время вообще обращает внимание на то, что ядром «армии» были босые «пехотинцы», что вместо тысяч всадников левое и правое крыло состояло из десятков на мулах, а те, что были сзади, и восседали, вообще, на ослах?!

Если бы какой-нибудь поэт взялся описать ту войну, он заменил бы тупые дубины заточенными клинками, залатанные шапки – шлемами, украшенными перьями или колпаками, расстегнутые рубахи назвал бы латами рыцарей, крышки от домашних кухонных казанов представил как щиты с фамильными гербами, а босые ноги обул бы в сапоги, защищающие ноги до колен… И, что может быть важнее всего, поэт в этих описаниях заменил бы привязанные к палкам серые тряпки разноцветными знаменами на копьях. Разумеется, ленивые мулы неслись бы галопом, словно речь идет о горячих арабских скакунах с блестящими крупами и заплетенными в косички гривами, а печальный рев ослов превратился бы в ликующее ржание пришпоренных боевых коней. И все это сопровождалось бы многими другими песнопениями, стихами и словами о храбрости и прекрасных дамах, ждущих возвращения героев, а вовсе не самыми грязными ругательствами, как бывает при стычке тряпичников.

МУКИ С АРХИВАМИ. Двенадцатилетняя война между старьевщиками Амальфи и старьевщиками Фабриано закончилась на востоке от города Авеццано грандиозной битвой без победителя. К сожалению, полное описание этой битвы нигде не сохранилось.

В архивах обеих мануфактур вам всегда будут говорить, что эти документы пока еще недоступны для граждан: «Приводят в порядок. Со вчерашнего дня…»

У них было наводнение: «Вы видите, какие у меня глаза? Нам пришлось читать ныряя, чтобы прежде всего спасти самое важное!»

У них был пожар: «Вы видите, какие у меня глаза? Нам пришлось читать в дыму, чтобы прежде всего спасти самое важное!»

Праздник же: «Ну, тот, когда не работают!»

Архивариус женится: «Мне пришлось не пойти на свадьбу, меня принесли в жертву таким, как вы! Но у меня нет никаких полномочий!»

У архивариуса родился сын: «Если бы дочка, вернулся бы уже завтра. А так я не могу быть уверенным, кто его знает…»

Болен: «Я вижу, вам безразлично! Как вы можете быть настолько бесчувственным?!»

У него родилась внучка: «Если бы внук, вернулся бы уже завтра. А так я не могу быть уверенным, кто его знает…»

Он умер: «Потребуется время, пока мы найдем подходящую замену такому ценному работнику!»

Рано: «Еще закрыто!»

Здесь принято на обед ходить домой: «А после обеда ненадолго прилечь».

А иногда скажут: «Только что закрылись, рабочее время окончилось. Приходите завтра как можно раньше».

Вот так оно всегда: есть какая-то причина, чтобы никто не узнал, кто за какой войной стоит. Иногда кажется, что архивы для того и придуманы, чтобы в одном месте собрать всё, что нужно скрыть.

БИТВА ПРИ АВЕЦЦАНО, ПРИГОТОВЛЕНИЯ. Поэтому необходимо использовать другие, менее официальные и взаимно противоречащие источники. Прошло некоторое время, пока хронология событий не была хотя бы частично установлена:

«В течение ночи Авеццано опять почувствовал слабое землетрясение. Ничего особенного, пожалуй, и не стоило бы упоминания, здесь может тряхануть и сильнее. Жители к этому привыкли, город стоит на большой возвышенности, так что чувствуется и каждый небольшой толчок. Важно только с верхних полок снять керамику и все стеклянное. А летом лучше спать снаружи подальше от стен или чего-нибудь тяжелого, что может свалиться человеку на голову».

«Рассвет был необычно спокойным, как будто все дневные птицы улетели неизвестно куда».

«Пожилой звонарь кафедрального собора Святого Бартоломея все же обошел весь храм, чтобы удостовериться, не появились ли трещины… Затем поднялся на колокольню, известно, что именно она может упасть, когда начнутся толчки. Хорошо, на колокольне не было ни малейшего повреждения, колокольни вызванивали как всегда: San Bartolomeo Apostolo… При возвращении: Apostolo Bartolomeo… Но тут старику на самом верху колокольни показалось, что весь мир перевернулся: все пространство к востоку от Авеццано изменилось».

«Нет, сомнений не было, засвидетельствовал и молодой пресвитер, которого звонарь позвал как можно скорее забраться наверх. Склоны на восточной стороне Авеццано были не такими, как вчера, там виднелись новые горы. Поменьше. Но горы. Несколько десятков».

«Канонику вовсе не хотелось лезть высоко наверх, у него болели ноги, за время поста он изрядно набрал вес… Пожилому звонарю и молодому пресвитеру он сказал, что это воля Господня. Точнее, Бог внес небольшие исправления».

«Пресвитер спросил: „Какие исправления?! Теперь, после стольких лет, прошедших от Сотворения мира?!“»

«Каноник ответил: „Ты молод и неопытен, вероучение – это только основа, служишь ты всего несколько лет… Исправления только сейчас, потому что только сейчас до нас дошла очередь. Знаешь ли ты, каков мир… В сравнении с ним это, так сказать, корректировка. А ведь известно, что землетрясения изменяют картину природы, после них какие-то горы исчезают, а каких-то становится больше. Я бы не стал подниматься на колокольню ранним утром, пусть даже вокруг Авеццано ночью выросли новые горы“».

«Однако молодого пресвитера не удовлетворило объяснение каноника. Он послал пожилого звонаря чуть дальше Авеццано. Туда, где за городом дорога идет наверх к небольшой горе Сальвиано, где находится известное место паломничества и церковь, хорошо знакомая по своему звону: Santuario della Madonna di Pietraquaria… Pietraquaria…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Кампания – регион Южной Италии с особенно плодородной почвой. Также регион славится своими виноградниками. (Здесь и далее примечания ред.)

Вернуться

2

Министрант – мирянин, чаще всего юноша, прислуживающий священнику во время мессы и других богослужений в латинском обряде Католической церкви.

Вернуться

3

Святая Анна – мать Девы Марии и бабушка Иисуса Христа.

Вернуться

4

Пиастр («песо») – так называли серебряную монету в Европе.

Вернуться

5

Амальфи – приморский город в итальянской провинции. Столица средневековой морской республики.

Вернуться

6

Висконти – фамилия, принадлежащая двум итальянским аристократическим родам: пизанским и миланским Висконти.

Вернуться

7

Нунций – дипломатический представитель папы римского.

Вернуться

8

«Mie due orecchie» (итал.) – дословно «Мои два уха».

Вернуться

9

Мортус – человек, занимающийся уборкой трупов во время карантинных заболеваний, например эпидемии чумы.

Вернуться

10

Праща – оружие. Имело следующую конструкцию: ремень из кожи или плотной ткани. В расширенную среднюю часть вкладывался метательный снаряд. Один конец пращи надевался на кисть руки, после чего оружие раскручивали над головой и выпускали свободный конец из руки.

Вернуться