Энн Грэнджер
Посмертное слово

Copyright © 1996 by Ann Granger

© Перевод, ЗАО «Издательство Центрполиграф», 2011

© Издание на русском языке, ЗАО «Издательство Центрполиграф», 2011

© Художественное оформление, ЗАО «Издательство Центрполиграф», 2011

Охраняется законодательством РФ о защите интеллектуальных прав. Воспроизведение всей книги или любой ее части воспрещается без письменного разрешения издателя. Любые попытки нарушения закона будут преследоваться в судебном порядке.

* * *

Моей подруге Дорин Лейк,

которая тоже пишет детективы

и замечает невидимые другим следы,

которые прошлое оставляет в настоящем.

Бродил, казалось, в мире привидений
И сам был словно сновиденья тень.

А. Теннисон

Избави нас, Господи,
От привидений, упырей,
Тварей длинноногих
И тех, кто ночью нападает.

Старинная шотландская молитва

Глава 1

Вспоминаем с радостью.

С памятника коню

После засушливого лета земля растрескалась и затвердела, как бетон. Когда по ней шагали ноги в рабочих ботинках, казалось, что вокруг раздается барабанный бой. Рори Армитидж смотрел на глубокие трещины; жухлая трава побурела и стала похожа на тонкий, истертый ковер, который не скрывает побелевшие от старости половицы.

Вот и у него в саду все точно так же. Ни о какой поливке не может быть и речи. Нет, никто из соседей, конечно, не донесет, если в нарушение запрета полить газон; здесь, в Парслоу-Сент-Джон, люди не такие. Но в их маленькой общине все на виду. Ветеринар занимает определенное положение, и его долг – подавать остальным хороший пример. Поэтому Рори лишь с грустью наблюдал за тем, как вянет и пропадает его сад. Жена поддерживала жизнь только в розах; она поливала их водой, оставшейся после мытья. Здесь же, в чистом поле, о траве, конечно, никто не заботился. Рори провел подошвой ботинка по краю трещины, и в воздух взметнулось облачко пыли.

– Лопату не воткнешь! – пожаловался Эрни Берри и в доказательство стукнул ею о землю, та с легким звоном отскочила. – Вчера вы хотели проверить, где тут вода, так нам с парнем пришлось долбить землю кирками. А сегодня вам не просто траншея требуется, а целая яма, да еще какая глубокая! – Эрни провел ладонью по лицу, смахивая крупные капли пота. – И даже не просите! Тут машина нужна, а не человек. Мы с парнем нипочем не справимся.

Посреди загона, под старым каштаном, собралась небольшая группка людей. Совещались именно здесь не потому, что решили рыть могилу на этом месте, а потому, что густая листва давала тень. Могилу решили рыть футах в двадцати выше по склону холма; площадку заранее огородили колышками и обнесли веревкой. Вчера отец и сын Берри усердно долбили землю – рыли пробную траншею, чтобы определить, где протекают подземные воды. Увидев, что дно траншеи совершенно сухое, Рори вздохнул с облегчением: они находятся значительно выше уровня грунтовых вод. Повезло! Иначе пришлось бы искать другое место.

А сегодня ничего не получается. Без экскаватора яму не удастся вырыть. Берри прав. Рори смерил рабочего взглядом, в котором неприязнь мешалась с изумлением. Эрни Берри чем-то поразительно напоминает старое дерево, под которым они собрались. Он такой же приземистый, крепкий, обветренный и упрямый. У него тяжелый подбородок, а шеи почти нет. Как всегда, на Эрни рабочие брюки и грязная фуфайка, которая обтягивает пивной животик. На груди, в вырезе фуфайки, видна обильная поросль седеющих волос; то же самое и под мышками. Мускулистые плечи и предплечья тоже очень волосатые. Зато на голове чистота и порядок. Лысина у Эрни блестящая, загорелая, оттенком похожа на грецкий орех. С такой лысиной и электричества не нужно – в доме всегда светло!

Рори подавил неуместную улыбку и подставил лицо под прохладный ветерок. Они стояли на вершине холма, самой верхней точке местности. Отсюда открывался поистине величественный вид. Рори рассеянно оглядывал окрестности и думал: какая жалость, что Эрни Берри не попался на глаза Чарлзу Дарвину! Великий естествоиспытатель наверняка обрадовался бы, что нашел недостающее звено, соединяющее обезьяну и человека.

Ветеринар напомнил себе: Берри – хороший рабочий, и на него можно положиться. Он содержит в порядке парк миссис Смитон и заодно выполняет разные работы по дому. Правда, сам Рори Армитидж Берри недолюбливал, но старался подавлять свою неприязнь. Да, Эрни Берри ему не нравится, потому что он ему не доверяет. Глаза у него постоянно бегают, а еще он исподтишка косится на собеседника, если думает, что тот на него не смотрит. Такое поведение невольно настораживает; будь Эрни конем, Рори поостерегся бы садиться на него. Конь с такими повадками может ни с того ни с сего лягнуть или укусить. Не утешала и бессмысленная полуулыбка, вечно блуждающая на физиономии Эрни.

Рядом с Эрни стоит его «парень», живое опровержение пословицы о яблочке, которое якобы падает недалеко от яблони: бледный, молчаливый, с туповатым выражением лица. Стоит и ждет, когда ему прикажут, что делать дальше. Вот так он всегда. Зовут его Кевин, но все местные жители называют его просто «парнем Берри». Судя по всему, Кевин – случайный отпрыск Эрни. Вместе с Эрни ходит на работу и еще занимается хозяйством в доме. Хотя он уже совершеннолетний, похоже, во всем зависит от отца…

Рори отвернулся и велел себе подумать о более важных делах. Жена, Джил, права: в деревенские отношения лучше не вникать. Пусть они сами разбираются.

Рори Армитидж прожил в сельской местности уже двадцать лет, заслужил, как он надеялся, репутацию хорошего специалиста и уважаемого человека. И все-таки он так и не стал по-настоящему своим для местных жителей, уроженцев этих мест, вросших корнями в здешнюю землю и давным-давно связанных друг с другом родственными связями. Местные сложные и запутанные отношения прекрасно подошли бы средневековой Италии или древней Византии. Кроме самих здешних жителей, никто не разбирается в историях многолетней дружбы или вражды.

Население Парслоу-Сент-Джон составляют четыре различные демографические группы. Всех вместе – и старых и молодых – довольно много. В Парслоу-Сент-Джон имеются школа, пара магазинов и паб. Кроме уже упомянутой замкнутой группы местных уроженцев, здесь живут обитатели муниципальных домов, которых становится все больше и больше. Они являют собой пеструю смесь. Некоторые состоят с местными в родстве или свойстве; другие переселились сюда по самым разным причинам. На верхней ступеньке местного общества помещается небольшая группка квалифицированных специалистов – как действующих, так и вышедших на пенсию. В нее входит и ветеринар Рори Армитидж.

Наконец, в Парслоу-Сент-Джон проживает довольно обособленная группка всеми презираемых обитателей новых домов. Несчастных не любят не потому, что они недостойны уважения, – напротив, среди них попадаются и вполне почтенные люди. Просто у них, если следовать логике местных уроженцев, нет никакого повода поселяться здесь. Они работают не здесь; каждое утро уезжают в больших и шумных машинах, а по вечерам возвращаются в просторные коттеджи с четырьмя спальнями, двойными стеклопакетами и гаражами на две машины. Среди местных у них родни нет – ни ближней, ни дальней. Не принадлежат они и к той прослойке, которую деревенские жители постарше именуют «господами». Тридцать с чем-то бывших яппи решили, что будет славно пожить на лоне природы: здесь безопаснее, чем в большом городе, да и для детей полезно.

Их мелочные доводы нисколько не убеждали местных, хотя директор начальной школы охотно принимал детей новичков для увеличения численности. Правда, он понимал, что эти детки здесь не задержатся; едва они подрастут, родители переведут их в дорогие частные школы.

Рори давно понял, что коренных жителей Парслоу-Сент-Джон объединяет одно: презрение к тем, кто старается хоть что-то изменить. А городские новички как раз очень любят перемены. Едва поселившись, они объявили, что в Парслоу-Сент-Джон «все совершенно идеально», но прошло полтора месяца, и они совершенно замучили представителей муниципалитета. То и дело жалуются на неисправность водопровода и канализации и требуют как-то обуздать старого мистера Хоррока. Пусть держит на привязи своего шумного и драчливого петуха! Такой подход раздражал Рори не меньше местных.

Вслух же он сказал:

– Времени у нас немного. В такую жару трупы быстро разлагаются. – Кожа на голове под густыми курчавыми волосами зудела от испарины; струйка пота стекала вниз. Ужасно хотелось поскорее покончить с неприятным делом, вернуться домой и встать под холодный душ.

Берри поскреб щетинистый подбородок и заметил:

– Пованивает немножко.

Довольно сильно пованивало от самого Берри – на жаре, да при его волосатости, да в фуфайке, которая выглядела так, словно он много недель подряд и работал, и спал в ней. Но Берри говорил не о запахе немытого живого тела. Он имел в виду всепроникающее зловоние смерти.

Необходимость срочно покончить с делом навела Рори на мысль:

– Поговорю-ка я с Максом Кромби! Может, он нас выручит, ведь медлить никак нельзя.

Рори оставил отца и сына Берри под каштаном, а сам поспешил к своему запыленному, но новенькому «ренджроверу». Оглянулся на дом, полускрытый за красивой старой краснокирпичной стеной. В стену там и сям вбиты шляпки гвоздей; когда-то к ним крепились шпалеры, служившие опорой для плодовых деревьев. Может, зайти в дом и рассказать миссис Смитон, что он придумал? Нет, лучше не стоит. Она и без того потрясена случившимся, а здоровье у нее в последнее время не очень…

Сначала надо повидаться с Максом, решил Рори. Пусть сам решает. Макс им поможет. У его дочери есть пони. Он должен пойти им навстречу! В самом крайнем случае можно предложить в следующий раз не брать с них плату за услуги ветеринара. Ну а потом, когда дело уже будет сделано, можно зайти и к миссис Смитон. Рассказать ей обо всем вкратце. Вряд ли старушка захочет выслушивать неаппетитные подробности…

Макс Кромби, местный подрядчик, принадлежал к числу людей, которые, что называется, «сами себя сделали». Жил он довольно далеко, на другом конце деревни. Зато его мастерская совсем рядом с домом. Макс любит лично за всем присматривать. Он отлично знает повадки строительных рабочих. Стоит на секунду замешкаться – и недосчитаешься досок, банок с краской, а то и полувагона кирпичей.

– Мне не надо, чтобы меня любили. Пусть уважают! Вот мой главный принцип! – говорил Макс всем, кто еще не был в курсе его кредо. Впрочем, и тем, кто был в курсе, он это тоже напоминал.

Как и думал Рори, Макс отнесся к его положению вполне сочувственно. Даже не пришлось отказываться от гонорара за следующий осмотр дорогущего пони его дочки.

– Бедная старушка, надо же, как ей не повезло! А уж наша Джули как расстроилась! Все глаза выплакала, когда узнала, что случилось. И испугалась сильно. Сейчас все свободное время проводит в загоне, ползает в траве, все ищет тот проклятый сорняк. Где-нибудь через полчасика пришлю вам экскаватор с машинистом, идет?

– Как только сможете, Макс. – Рори вздохнул с облегчением. – Труп разлагается. Его необходимо зарыть не позже вечера, иначе все бесполезно.

Экскаватор прибыл на поле через полчаса, как и обещал Макс. Он походил на желтого динозавра, который обходит свои владения: зубастый ковш – голова, комично пляшущая на конце длинной сочлененной шеи. Эрни Берри следил за приближением техники недоверчиво. Он считал, что машины отбирают хлеб у человека и без них вполне можно обойтись. Сегодняшний случай стал исключением, но Эрни не хотелось, чтобы кто-то подумал, что в другой раз он со своим парнем не справится с какой угодно работой.

Кевин явно обрадовался; он, как всегда, молчал, но в его маленьких глазках сверкнула искра интереса. Он внимательно следил за тем, как работает экскаватор.

Вскоре на указанном месте появилась яма нужной глубины. Как только машинист завершил работу, Эрни и его парень прыгнули вниз и принялись ровнять стенки могилы.

К тому времени труп, хоть и частично выпотрошенный, словно какое-нибудь священное древнеегипетское животное, которое готовят к мумифицированию, все равно немилосердно вонял. Раздувшийся труп казался нелепым, ненастоящим – словно привиделся в страшном сне: конечности торчали во все стороны, как деревянные палки, шея неестественно изогнулась, вокруг роятся мухи. Никому не хотелось перетаскивать тушу в могилу.

– Гос-споди! – выдохнул экскаваторщик, поднося платок к позеленевшему лицу.

Берри и его парень оказались покрепче; им удалось обвязать дохлого пони веревками. Потом тушу привязали к задней части экскаватора, и машинист немного отъехал от могилы. Пони отвязали; машинист развернулся и принялся подталкивать тушу в яму ковшом. Эрни, Рори и Кевин тоже помогали. Наконец им удалось столкнуть пони в яму. К счастью, он упал на бок.

Потом принялись спешно закапывать могилу. Дело было сделано. Потные и грязные, но довольные, участники похорон отошли подальше и окинули взглядом свою работу. Все выглядело довольно аккуратно: прямоугольный холмик взрыхленной земли.

– Чисто и красиво, лучше и не придумаешь! – сказал Эрни.

– Ну и работка, чтоб ее! – сплюнул машинист экскаватора. Сверхурочное задание пришлось ему совсем не по душе, но Макс обещал, что не обидит. Заплатит пятьдесят фунтов чистыми, из рук в руки, и налоговый инспектор ничего не узнает. И потом, будет что рассказать напарникам.

– По-моему, теперь можно привести сюда миссис Смитон, – вздохнул Рори.

За ней он отправился сам. К загону они вернулись в его «ренджровере», хотя проще было дойти пешком. Но миссис Смитон в последнее время неважно ходила, и кочки на поле могли стать для нее непреодолимым препятствием.

Хозяйка околевшего пони осталась очень довольна и поблагодарила всех присутствующих за их нелегкий труд. Словесная благодарность трем рабочим сопровождалась благодарностью более весомой – материальной.

– Жалко старушку, – заметил экскаваторщик. – Славная она.

Загон опустел. Вдали, окруженное розовой дымкой, заходило солнце. Над могилой раскинулись тенистые ветви каштана. Сумерки еще не сгустились, а дрозд уже затянул вечернюю песню, заливая опустевший луг мелодичными печальными трелями.

Оливия Смитон сидела у окна спальни и наблюдала за тем, как постепенно меркнет свет и на сад спускается сумеречная тень. Руки она сложила на коленях, а трость прислонила к креслу. Ее голову окружал редеющий венчик серебристо-седых волос, сквозь который просвечивал розовый блестящий череп. Кожа на морщинистом лице была тонкой и нежной, как у младенца, и так же густо напудрена – правда, младенцам пудрят не лица. Увядшие губы она нетвердой рукой покрыла слоем помады цвета фуксии, а на веки положила ярко-синие тени. Она привыкла всегда следить за своей внешностью, даже если оставалась одна. Волосы ей подстригала одна молодая особа, парикмахерша из Лонг-Уикема, которая обслуживала клиентов на дому.

С того места, где сидела миссис Смитон, открывался красивый вид на окрестности. Она мельком глянула на осыпающиеся от времени и непогоды стены старого огорода, в котором уже много лет ничего не росло, кроме бурьяна, и перевела взгляд на загон. Обзор ограничивал каштан, за которым начинался склон холма, скрывающий от ее глаз нижние пастбища. Но прямоугольник черной земли она видела очень хорошо, потому что он находился выше – тоже рядом с деревом, но со стороны дома. Дальше пейзаж расплывался в розовато-лиловой дымке. Где-то там, внизу, деревня; там живут люди, которые погрязли в повседневной суете. Им нужно выживать, вот они и стараются. Ей уже не надо бороться за выживание, она уже почти подошла к роковому рубежу. Ей осталось лишь сидеть и ждать.

У Светлячка есть могила, а у нее, его хозяйки, могилы не будет. Она оставила недвусмысленные распоряжения. Себя велела кремировать, а прах развеять. Она поставила в известность Беренса, своего поверенного, и попросила, чтобы заупокойная служба была как можно более короткой. Хотя она считает себя христианкой, ей даже не хочется, чтобы на ее похоронах присутствовал священник. Да, здешний приходской священник ей не нравится. Тем не менее она упомянула в завещании местный приход, поскольку считает это своим долгом: церковная верхушка и так ухитрилась потерять много денег и всего остального. Вот и здешняя церковь Святого Иоанна Богослова, маленькая и красивая, нуждается в ремонте. Жаль будет, если она совсем разрушится.

Мистер Беренс, хоть и принадлежал к другой вере, только морщился, слушая ее распоряжения. Когда она будет расставаться с бренным миром, ей не хочется, чтобы вокруг толпились друзья и родственники, не хочется молитв и благоговейного молчания.

– Миссис Смитон, все-таки еще раз хорошенько подумайте! Знаете что, давайте-ка я подыщу для вас какого-нибудь славного старичка священника, когда… Бог даст, уже скоро… придет время. Может, какого-нибудь пенсионера? Моя сестра живет на побережье; она говорит, там очень много бывших священников всех конфессий.

– Ладно, мистер Беренс, если сумеете найти священника не моложе семидесяти, который руководствуется Книгой общей молитвы[1]. И передайте ему, пусть не тратит зря времени на речь с перечислением моих заслуг. Если он ее подготовит, ее все равно некому будет слушать. И оплакивать меня некому!

Оливия усмехнулась, вспомнив, с каким серьезным видом тогда кивал Беренс. Смех булькнул у нее в горле, и она снова посмотрела в окно, в сторону загона. Армитидж молодец, устроил настоящие похороны. Она следила за ним; он то и дело помогал рабочим, трудился наравне с Берри и его парнем. Позже приехал еще один мужчина на экскаваторе – незнакомый. Его прислал Кромби, чтобы вырыть могилу.

Кромби тоже человек порядочный, хотя, несомненно, грубоват – этакий необработанный алмаз. Эрни Берри тоже грубый, необработанный…

Оливия поморщилась. Слово «алмаз» предполагало нечто чистое и блестящее. Не в силах подобрать достойную замену, она решила применительно к Берри остановиться на слове «грубый». Ну да, Берри грубый. Но хороший работник. Вот именно! Он работает добросовестно – естественно, если им руководить.

Почему она совершенно не чувствует усталости? Уже поздно; день выдался долгий и утомительный, да и лет ей уже немало. Но спать совершенно не хочется. Ее душит гнев.

Она злится, потому что больше не может любоваться в окно Светлячком. Бывало, пони щипал траву в загоне или дремал под деревом, лениво помахивая хвостом и время от времени мотая головой, чтобы отогнать мух, которые осмеливались сесть на его длинные ресницы. Она злится, потому что Светлячку еще рано было умирать. Она злится из-за лжи, в которую поверили почти все местные жители: якобы Светлячок умер, потому что наелся какой-то ядовитой травы. И на самого Светлячка злится. Зачем он с ней так?

Но больше всего ее злит подозрение, будто она не заботилась о своем любимце как следует. Это неправда! Лошадей часто заводят полные невежды. Печально, но факт. А она в лошадях разбирается. Она понимает, что крепкий пони прекрасно может круглый год пастись на воле, если давать ему дополнительный корм в неурожайные месяцы, регулярно осматривать копыта, а в холода укрывать его попоной. Светлячок – не первый пони, который у нее жил, хотя он – последний. Все его предшественники процветали, как и он… – Оливия быстро произвела мысленные подсчеты – все двенадцать лет, что она была его хозяйкой.

Светлячок долго прожил у нее и был не просто рабочей лошадкой и домашним любимцем. Он стал ее другом. Каждое утро перед завтраком она, бывало, выходила из дому, проходила старый огород насквозь и шла в загон. Светлячок еще издали слышал ее шаги и стук трости. Он спешил к воротам и тихо ржал в знак приветствия. Его шкура матово лоснилась от утренней росы, глаза были ясными, нежная верхняя губа подрагивала – он ждал угощения. Иногда она приносила ему яблоко или морковку, но чаще баловала четырьмя драже «Смартиз» с шоколадной начинкой. Пони был неравнодушен к шоколадным драже в разноцветной оболочке, но она была к нему строга, потому что заботилась о нем. Если бы Светлячку недоставало корма, она бы сразу заметила. Да и Армитидж непременно увидел бы, что пони голодает, ведь он регулярно осматривал Светлячка. И кузнец, который подковывал ему копыта, тоже сказал бы…

А теперь выяснилось, что пони долго болел, хотя никто ничего не замечал, а когда заметили, стало уже поздно. Ей недоставало ежеутренних прогулок в загон. У нее отняли часть жизни. Впрочем, она понимала: рано или поздно у нее отнимут все.

И все же в смерти Светлячка была какая-то особая несправедливость. Как будто ее обокрали… Оливия сжала костлявые кулаки и в бессильной ярости ударила себя по коленям.

– Какая подлость! – прошептала она в пустой комнате. – Какая подлость, и мир ею полон! Подлость совершается во всех формах и размерах… А ведь мне следовало догадаться, – добавила она про себя.

Навалилась усталость, прежде маскируемая гневом. С трудом, опираясь на трость, она поднялась из кресла. Она совсем одна дома! У Джанин сегодня выходной. Оливия вспоминала о своей работнице всякий раз, как спотыкалась, наткнувшись дыркой в подошве тапки на какую-то неровность.

Джанин давно говорит ей, что пора купить новые тапки. Недавно она вырезала из журнала какой-то купон и заказала ей тапочки, подбитые овчиной, в каком-то каталоге. Новые тапочки пришлют по почте со дня на день.

Джанин – хорошая девушка. Нет, поправила себя Оливия, цинично улыбаясь, ее нельзя назвать ни хорошей, ни девушкой! Она пока еще в состоянии отличить гулящую от порядочной женщины. Правда, Джанин хорошая работница, вроде Эрни Берри, только лучше, потому что у Джанин золотое сердце. Оливия поиграла словами, перебрасывая их в голове, как шарики для пинг-понга. Хорошая работница… Золотое сердце… Гулящая, но добрая… Да, такие водились и раньше…

Она уже прошла полкоридора и отклонилась от прямого курса, потому что обходила вытертое пятно на ковровой дорожке. Не столько из осторожности, сколько из суеверного страха. Две недели назад она споткнулась об это пятно и упала. Приземлилась на четвереньки, а трость отлетела в сторону, и она никак не могла до нее дотянуться.

О несчастном случае она никому не сказала. Все произошло после ухода Джанин, так что никто ничего не видел и не слышал. Тогда она расшибла колени и еще долго стояла в унизительной позе, ошеломленная, потрясенная. Оправившись от физической боли, она испытала еще один удар: никак не получалось встать. Она так долго стояла на четвереньках, что все тело онемело. А сил на то, чтобы подняться, не хватало. Она долго разглядывала узор на ковре – «турецкие огурцы». Ей показалось, что она смотрит на пятно целую вечность. Она рассмотрела геометрические углы, выцветшие красные и синие нитки так подробно, как никогда раньше. Что за любопытный узор! Интересно, кто его придумал? И какие странные очертания…

Вот бы кто-нибудь оказался рядом, подал руку, помог встать… Но рядом никого не оказалось. Как говорится, помоги себе сам! Она с трудом подползла к ближайшей двери, дотянулась обеими руками до медной ручки и кое-как поднялась на ноги.

Она ни словом не обмолвилась о происшествии. Не сказала ни Джанин, ни Тому Барнетту, когда тот к ней заходил. Почему? Стыдно стало, вот почему. Стыдно и неловко. Ах ты, глупая старуха, корила она себя, тебе неприятно быть хрупкой и старой, как будто таких вещей следует стыдиться!

Жалко, что Джанин ушла. Чашка чаю подняла бы ей настроение, а теперь придется самой идти заваривать его. И тут она услышала, как скрипнула доска. Может, Джанин еще не уехала домой?

– Джанин, это вы? – обрадованно позвала она.

Нет ответа. Только скрипит дерево… Старый дом рассыхается. Здесь никого нет. Она совершенно одна; сегодня вечер пятницы, и мистер Беренс, правоверный иудей, сейчас тоже встречает субботу в кругу семьи. А она, Оливия, с вечера пятницы до утра понедельника совершенно одна, потому что по выходным Джанин к ней не приходит.

Отдохнув, Оливия снова пустилась в путь. Подошла к площадке второго этажа, посмотрела на холл. Черно-белая плитка, уложенная в шахматном порядке, вымыта, но какая-то тусклая. Просить Джанин натереть пол в холле бесполезно. Джанин ответит, что это опасно, – она всегда так говорит, если не хочет взваливать на себя дополнительную работу. Оливия еще помнила те дни, когда в таких больших особняках непременно жила представительница крайне опасной профессии – прислуга в черном платье и белом переднике. Теперь таких нет, а Джанин ни за что не уговоришь надеть такой наряд. Само слово «прислуга» стало табу. Отношения хозяев и наемных работников изменились до неузнаваемости. Джанин обращается со своей хозяйкой так, словно Оливия – ее пожилая упрямая тетушка. Иногда Оливия и не возражала против такого обращения, а иногда возражала, и даже очень.

А впрочем, подумала она, какая разница? Так или иначе, она зависит от Джанин. Наверное, сейчас просто время другое. Джанин и ей подобные знают себе цену.

Снова застонал и заскрипел старый дом, построенный два с половиной века назад. Оливия уже ничего не слышала. Она шагнула на первую ступеньку лестницы.

* * *

В ту ночь, глядя в окно спальни и втирая мазь в натруженные ладони, Рори думал: ну и пришлось же повозиться с этим пони! Ужасно неприятно… Слава богу, теперь все кончено.

Повернувшись к жене, он заметил:

– Жаль, забыл спросить у Макса, нашел ли он в своем загоне тот сорняк. Возможно, мы никогда не узнаем разгадку этой маленькой тайны.

Он накрылся одеялом. Полусонная Джил пробормотала что-то неразборчивое. Ее муж заснул сразу, как только закрыл глаза, – у него выдался трудный день.

А в это время хозяйка усадьбы «Грачи» Оливия Смитон без сознания лежала у подножия лестницы. Она медленно, но верно погружалась в вечный сон.

Глава 2

Незавидна судьба полисмена.

У. Гилберт

– Сознаюсь, – уныло сказал Алан Маркби, – я полицейский.

– Ну вот! – воскликнула Уинн Картер. – А еще говорят, что совпадений не бывает! Как только я подумала, что хорошо бы потолковать с полицейским… Так, чтобы не было недоразумений…

Как ни относись к ее словам, они прозвучали зловеще.

Алан бросил испуганный взгляд на Мередит Митчелл. Мередит, в джинсах, джинсовой рубашке и пестром расшитом жилете в этническом стиле, сидела напротив, на широком подоконнике, подтянув колени к подбородку. Рядом лежала кошачья подстилка; ее хозяин сейчас мышковал где-то в поле. Вечерело. В окно проникали желтоватые лучи закатного осеннего солнца; в густых темно-каштановых волосах Мередит плясали золотистые пятна. Алану показалось, что вид у его любимой довольный и расслабленный; она дегустировала домашнюю бузинную настойку и выглядела почти девчонкой. Глядя на нее, Алан почувствовал, что у него полегчало на душе.

Правда, он тут же вспомнил зловещие слова Уинн, и ему стало уже не так хорошо, как пять минут назад. Представитель любой профессии рано или поздно сталкивается с тем, что люди пытаются бесплатно получить у него совет. Чаще всего помощь требуется, когда ты расслаблен и наслаждаешься отдыхом, особенно если приехал в отпуск. Алан напустил на себя суровый официальный вид и сказал Уинн:

– Я сейчас не на службе!

Уинн Картер безмятежно улыбнулась:

– Алан, да я все понимаю! Ни за что не стала бы докучать вам в отпуске!

«Хо-хо, да неужели?» – подумал он. Потом вдруг, встревожившись, сообразил, что словечки типа «хо-хо» непременный атрибут старомодного полицейского – персонажа комических опер Гилберта и Салливана.

– Сообщите ваши имя и адрес! – машинально добавил он вслух, поддавшись течению мыслей.

Обе женщины устремили на него немного озадаченные взгляды. Алан густо покраснел и пояснил:

– Это из «Игрушечного города», любимого мультика моего детства. Там приставучий полисмен Эрнест всегда угрожал записать имена и адреса главных героев, ягненка Лэрри и его друга-таксы, забыл, как его зовут.

– Деннис, – услужливо подсказала Мередит. – Таксик Деннис.

– Да нет, ничего подобного! – вскричала Уинн. – Я не хочу, чтобы вы кого-то арестовывали. Пожалуй, даже и допросить не получится… Я все знаю, потому что сама пробовала, а теперь, видите ли, личность, которая меня интересует, умерла.

Как ни были загадочны ее слова, Алан старался не поддаваться.

Зато Мередит, как ни странно, оживилась.

– Кто умер? – быстро спросила она. Алан смерил ее выразительным взглядом.

Их хозяйка заинтересованно возилась с прядью седых волос, выбившейся из растрепанного пучка. Из ее головы торчал целый лес шпилек, отчего она стала похожей на ежа. Глядя на Уинн Картер, Маркби почему-то вспомнил оборонительные сооружения копьеносцев Кромвеля. У Уинн была привычка то и дело тереть голову рукой – наверное, так она стимулировала свои серые клеточки, как сказал бы Эркюль Пуаро. Вот почему шпильки все время выпадали из ее волос. Едва Уинн закалывала одну непослушную прядь, как из прически тут же выбивалась другая. Вот и сейчас Маркби наблюдал за их хозяйкой, ожидая, когда это произойдет. Его ожидания оправдались, и он испытал смутное удовлетворение.

Алан посмотрел на свой бокал с черносмородинной наливкой. Наверное, ему так хорошо потому, что Уинн определенно обладает талантом винодела. Черносмородинная – крепкая штучка. Хорошо, что сегодня не нужно никуда ехать на машине, да и идти совсем недалеко – они живут через стену.

Уинн как будто прочитала его мысли.

– Позвольте я вам долью. Хотите продегустировать морковное виски? А вы, Мередит? Вам ведь ехать никуда не надо!

– Лучше, пожалуй, вина, – сказала Мередит, которая уже надегустировалась бузинной настойки. Она знала, что Уинн слышала ее вопрос, но нарочно не спешит отвечать, чем сильно раздражает нетерпеливую гостью.

– И мне, пожалуйста, тоже вина, – попросил Маркби.

Морковного виски он почему-то побаивался.

Уинн загремела бутылками на буфете.

– Какое хотите? Вот яблочное. Совсем не похоже на сидр, скорее напоминает немецкое белое вино – по крайней мере, мне нравится так думать. По-моему, дает интересное сочетание с черносмородинной. Попробуйте, не пожалеете.

В разговоре наступил перерыв: гости увлеченно дегустировали вино. Но даже давно вышедших в отставку представителей прессы не так-то легко отвлечь. Попотчевав гостей крепкими напитками, в надежде ослабить их оборону, Уинн возобновила атаку с другой стороны:

– Милая Лора как-то обмолвилась, что ее брат служит в полиции… более того, занимает высокий пост!

– Какой уж там высокий! – поспешно возразил Маркби. – Я всего лишь суперинтендент.

– Для меня – очень высокий. – Уинн без труда удавалось скрыть свое нетерпение. Она благосклонно улыбнулась Алану, намекая, что и он тоже в ее лице имеет дело с профессионалом.

Алан почувствовал себя совершенно обессиленным. А может, это подействовало домашнее вино? Еще одна шпилька со звоном упала на мраморную каминную полку. Уинн посмотрела на нее с таким изумлением, словно не понимала, откуда она взялась.

– Любовь к закону у вас, наверное, семейная. Лора адвокат, а вы – полицейский. Зато Пол, ее муж, совсем другого сорта. Сочиняет кулинарные книги, ну надо же! Его тетка, Флорри Данби, раньше то и дело сокрушалась. Не дело, говорила, что мальчик так интересуется готовкой. Но я ее успокоила. Посмотрите, говорю, сколько мужчин среди знаменитых шеф-поваров! Однажды, много лет назад, я брала интервью у Филиппа Харбина. Тогда я еще была молоденькой репортершей. Помните его? Знаменитый бородатый повар… – Уинн отпила вина. – В пятидесятых он ездил по всей стране и устраивал настоящие представления! Готовил на сцене, в присутствии публики. Телеповаров, как теперь, тогда еще не было; он стал первым.

– Пол тоже очень хорошо готовит, – великодушно заметил Алан, подумав о зяте. По крайней мере, он надеялся, что сказал именно это. Он подозревал, что язык у него немного заплетается. Поэтому он повторил, старательно выговаривая слова: – Очень… хорошо… готовит.

Мередит сдвинула брови.

Уинн как будто ничего не заметила.

– Мы с Флорри Данби были соседками много лет… Мне ее очень недостает!

Уинн замолчала и постаралась взять себя в руки. Мередит, всегда остро чувствовавшая настроение собеседника, с любопытством наблюдала за их хозяйкой. Взгляд Уинн сделался отстраненным и немного печальным. Мередит стало жаль ее – и почему-то сделалось неловко. Все прекрасно, если у женщины есть интересная работа, какая когда-то была у Уинн и до сих пор есть у нее, Мередит. Жизнь кажется наполненной, интересной, насыщенной. И вдруг однажды – фьють! Все кончено. Мередит пытливо посмотрела в свой бокал. Какое крепкое это яблочное вино! Выпили всего пару глотков, и вот вам пожалуйста: Алан еле языком ворочает, а она расчувствовалась!

Уинн наконец собралась с мыслями и продолжала:

– Я очень боялась, что после ее смерти дом продадут. У нас ведь с ней общая стена, а в такой крошечной деревушке очень важно, кто живет рядом с тобой. Мы с Флорри соседствовали с тех самых пор, как я сюда переехала… Господи, целых семнадцать лет! В общем, когда Пол сказал, что хочет оставить себе теткин домик и не станет продавать его, я просто запрыгала от радости!

– Они решили, что домик просто идеально подходит для выходных, – сказал Маркби. Поняв, что язык больше не заплетается, он очень обрадовался. Ему захотелось говорить, что-то рассказывать… В общем, снизошел дар красноречия: – Когда в семье четверо детей, довольно накладно ездить в отпуск куда-то далеко. А здесь прекрасное место. Хорошо и то, что Парслоу-Сент-Джон совсем недалеко от Бамфорда. Не нужно долго ехать. Кроме того, они собираются ненадолго сдавать домик внаем отдыхающим… На то время, когда не будут жить здесь сами.

– Знаю. Я не против. Плохо, когда соседний дом пустует. И даже если кто-то из временных жильцов окажется не очень приятным в общении, речь-то ведь идет всего о паре недель! Да и вы с Мередит будете время от времени наезжать сюда. Ведь так? – с надеждой осведомилась Уинн.

Маркби покосился на Мередит; та поднесла к угасающему свету бокал с яблочным вином.

– Если честно, – сказал он, – мы собирались поехать в другое место. Но мне помешала работа. Едва освободился я, как Мередит неожиданно на несколько недель послали в Париж – в консульский отдел нашего посольства.

– Я не возражала, – поспешила вставить Мередит. – В конце концов, ехать пришлось не куда-нибудь, а в Париж! И потом, как приятно хотя бы на время оторваться от заваленного бумагами стола в Уайтхолле! Просто блаженство! Более того, захотелось настоящих приклю… – Она поймала на себе встревоженный взгляд Маркби. – Нет-нет, больше ни за что не поеду за границу надолго. Но провести в Париже несколько недель было приятно. – Она снова подняла бокал. – За сломанную ногу Тоби, благодаря которой я смогла съездить во Францию!

– Уж этот Тоби Смайт! – враждебно проговорил Маркби. – Даже ногу ухитрился сломать так, чтобы испортить нам отпуск!

Он никак не мог испытывать сочувствие к сослуживцу Мередит, которого поневоле считал своим более молодым соперником, хотя и сам Смайт, и Мередит пылко это отрицали. И потом, как казалось Маркби, Тоби буквально притягивает к себе всякие бедствия и катастрофы. Тридцать три несчастья! Вспомнить хоть случай, когда Тоби выслали из одной банановой республики и он неожиданно вернулся домой раньше времени… В результате Мередит, которая снимала у Тоби квартиру, пришлось освобождать жилье и ехать на археологические раскопки…

Мередит смерила Маркби укоризненным взглядом:

– Ты ведь не думаешь, что он нарочно сломал ногу! Да еще организовал себе такой сложный перелом… Пришлось доставлять его домой спецрейсом. У него в ноге теперь стальные штифты… И все-таки он снова вернулся в строй и вышел на работу – так что выпьем за его выздоровление!

Все выпили.

– В общем, в результате у нас с Мередит осталось две недели, чтобы есть, пить… – Маркби поднял бокал, – и немного погулять. Самый лучший отпуск – когда ничего не надо делать! Возможно, мы бы заехали куда-нибудь совсем уж в глушь, но Пол предложил пожить в домике его покойной тетушки. Мы подумали: почему бы и нет? В каком-нибудь отеле пришлось бы жить в окружении незнакомых людей и обслуги. А здесь куда покойнее.

Алан искренне верил в сказанное. Как выяснилось впоследствии, своими неосторожными словами он искушал судьбу.

Уинн задумчиво вздохнула:

– А я скучаю по журналистике. Раньше, когда я еще работала, часто, бывало, думала, как будет славно выйти на пенсию. Я представляла, как буду сидеть в своем домике, гнать домашнее вино, читать все, на что не хватало времени раньше, да копаться в саду. В общем, жить в свое удовольствие. На деле все оказалось не так, вернее, не совсем так. Ведь я привыкла работать в оживленной обстановке: вокруг множество народу, ты первой узнаешь все новости, слухи и сплетни… Да еще ходили обедать, выпивали… правда, то было в благословенные дни, еще до того, как Руперт Мэрдок открыл первую автоматизированную типографию в Уоппинге и профсоюз печатников объявил ему войну…

– Пять минут назад я думала примерно о том же самом, – призналась Мередит.

Уинн, у которой, видимо, мысли скакали в неизвестном направлении, неожиданно ухватилась за ее слова:

– Поэтому я и согласилась поработать в морге!

Оба ее собеседника разом протрезвели и смерили Уинн ошеломленными взглядами.

– Моргом, – пояснила Уинн, – у нас называется газетная полоса, где печатают некрологи. В редакции хранятся составленные заранее некрологи для богатых и знаменитых; их печатают сразу же, как только кто-нибудь из них отбросит коньки. После выхода на пенсию я составила несколько штук – ведь новые знаменитости всплывают постоянно. Вдобавок я обновила несколько уже существующих некрологов. Работа очень интересная, но жутко секретная. Человек, о котором пишешь, не должен догадаться, зачем тебе нужны сведения о нем.

– Вполне понятно, – кивнул Маркби. – По-моему, ужасно тоскливо сознавать, что какой-нибудь упырь… простите, Уинн… какая-нибудь почтенная акула пера строчит твой некролог в то время, как ты еще здоров и полон сил. От такого известия у кого угодно испортится настроение.

– Нет, все совсем не так! – горячо возразила Уинн. – Возражать-то они не возражают. Наоборот, они рады, им интересно. Они бы что угодно отдали, лишь бы узнать, что о них написали, но ни в коем случае не должны видеть готовый некролог. Так что лучше всего, чтобы они даже не знали, что такой некролог существует. Как только они о нем узнают, они предлагают все что угодно, лишь бы хоть одним глазком взглянуть на него!

– По-моему, забавно… хотя и мрачновато, – заметила Мередит с подоконника.

Уинн снова погрузилась в раздумья.

– Да, мне нравилось. То есть… – Она повертела в руке пробку от винной бутылки. – До той истории с пони Оливии Смитон.

Мередит поставила бокал на подоконник и повернулась лицом к хозяйке. Не обращая внимания на отчаянные знаки Алана, который призывал ее не клевать на наживку, она спросила:

– Что он натворил?

– Что натворил? А… – Уинн едва заметно улыбнулась; Маркби готов был поспорить, что в ее глазах мелькнули торжествующие огоньки. Она наконец-то подцепила их на крючок, и прекрасно это понимала! – Да ничего он не натворил, несчастный… Точнее, он околел.

Наступил решающий миг. Сейчас или никогда! Маркби сделал последнюю отчаянную попытку увести разговор в сторону от опасной темы:

– Уинн, уж не хотите ли вы сказать, что сочиняли некролог для пони?

– Нет, для бедной Оливии – она умерла через несколько дней. Пони похоронили в пятницу, а Оливию нашли мертвой в понедельник утром. Я сразу же позвонила в газету, чтобы поставить их в известность. Они и так просили меня обновить ее некролог. На всякий случай, ведь возраст у нее уже был преклонный… И все-таки никто не ожидал, что она скончается так внезапно, да еще так ужасно! По-моему, я не очень внятно излагаю, да? – Искреннее извинение Уинн портила победная улыбка. – Может, лучше начать с самого начала?

– По-моему, уже поздно… – Маркби бросил взгляд на часы.

Мередит спрыгнула с подоконника и, подойдя к Алану, села на пол у его кресла, обхватив свои колени руками.

– Да, пожалуйста! – попросила она явно довольную Уинн. – Расскажите нам все с самого начала!

Маркби подавил стон и откинулся на спинку кресла. За окнами темнело. Уинн потянулась к выключателю настольной лампы. Впереди была долгая ночь, в которую приятно рассказывать долгие истории. Комната наполнялась призраками из воспоминаний Уинн. А ведь до Рождества еще далеко!

– Еще в январе мне позвонили из редакции, – начала Уинн. – Кто-то там пересматривал архивы и наткнулся на некролог Оливии. Навели справки, выяснили, что она живет здесь, на краю деревни, в поместье «Грачи». Так что для обновления некролога я подходила идеально. В редакции знали, что я не наделаю шума. Я предупредила, что задание непростое. Оливию, конечно, нельзя было назвать отшельницей в полном смысле слова, но жила она уединенно и с местными не общалась. Она старела… Правда, она и раньше не особенно стремилась войти в местное общество, даже когда была моложе и только приехала сюда.

– Когда же она сюда приехала? – сдался Маркби, решив, что чем скорее Уинн поведает им свою историю, тем раньше они сбегут. Он надеялся, что они успеют сбежать до того, как Уинн объяснит, для чего она им все это рассказывает и чего от них хочет. А то, что славная старушка чего-то от них хочет, ясно как день. Скорее всего, от них потребуются решительные и даже, возможно, немного незаконные действия.

– В 1975-м. Вот последний факт, зафиксированный в первоначальном некрологе. После того времени в ее биографии оставался пробел в двадцать лет, который мне и предстояло заполнить.

– Наверное, после бурной молодости она решила, что с нее хватит светской жизни. Стремилась к тихой, уединенной жизни и безделью.

– К этому на самом деле никто не стремится, – решительно возразила Уинн. – Хотя многие и уверяют, что суета им надоела. Старость, даже не одинокая, – штука достаточно тоскливая, поверьте мне. Итак, когда она здесь обосновалась, ей было всего шестьдесят с чем-то. Даже тогда она вежливо отклоняла все приглашения в гости. И сама никогда никого к себе не приглашала. Люди вспоминают, что она оставалась… заметной, хотя не была общительной. Она ездила по округе на пони, запряженном в двуколку, поэтому в лицо ее все хорошо знали. Время от времени она разговаривала с местными жителями и иногда заглядывала в церковь. Один пони сменялся другим. По-моему, в конце жизни у нее было три пони – не одновременно, а по очереди… Потом она перестала пользоваться двуколкой, и последний пони рано вышел на пенсию. С тех пор она редко покидала свое поместье. Пони жил в загоне рядом с домом. Время от времени в «Грачи» приезжал Рори Армитидж, ветеринар; он осматривал животное. А док Барнетт время от времени навещал Оливию и осматривал ее. По будням в доме убирала Джанин Катто; она же ездила за покупками для Оливии. Эрни Берри, местный разнорабочий… вот уж странный тип, бедняга… ухаживал за парком. Ничего особенного он, конечно, не делал – подстригал живые изгороди, косил газон и все такое. Кроме того, если в доме что-то ломалось, он чинил. Если требовался крупный ремонт, вызывали Макса Кромби, нашего подрядчика. У Макса есть дочка Джули; какое-то время девочка общалась с Оливией теснее, чем кто-либо из местных. Джули обожает пони, буквально помешана на них.

– Совсем как моя племянница, – кивнул Маркби.

– Вот именно, в точности как Эмма. Джули подольстилась к Максу, чтобы тот взял ее с собой, когда поехал осматривать крышу в доме Оливии – она прохудилась. Девочке хотелось посмотреть пони. Она все болтала с Оливией – невинно, по-детски, и старушка привязалась к девочке. Оливия позволила Джули покататься на пони по полю. После того случая Джули все свободное время проводила в «Грачах». Оливия как будто не возражала. По-моему, ей нравилось учить девочку. Несколько раз я видела их вместе. Оливия, бывало, сидела в кресле под старым каштаном и отдавала Джули команды, а та все ездила и ездила кругами. Они всегда напоминали мне балетмейстера и прилежную ученицу.

Уинн улыбнулась.

– Пони был красавец; таких называют «серый в яблоках», как в детском стишке. Джули, с длинными светлыми волосами, в бархатном берете, трусила по загону и брала препятствия – заставляла его перепрыгивать через палки, положенные на землю. Приятное зрелище! Иногда рядом с ними стоял и Макс; он любовался дочкой и весь светился от гордости. Его дочурка, зеница ока и так далее… Скоро девочка освоила азы и уговорила отца купить ей собственного пони. Макс предлагал Оливии купить пони у нее, но Оливия отказала: пони слишком давно на пенсии, ему, мол, трудно будет привыкать к прежней жизни. И потом, будет лучше, если для Джули купят настоящего скакового пони, потому что у нее все задатки хорошей наездницы и ей потом непременно захочется участвовать в конноспортивных состязаниях. И вот Макс – а денег у него куры не клюют! – купил дочке красивого пони, пегого, с белой гривой. Пони Оливии снова целыми днями пасся в загоне да щипал травку. В конце концов Джули завоевала первые призы в своем классе и на всех конных состязаниях в округе. Она много тренируется; мечтает выступить в «Олимпии», где проводятся крупные состязания, и на выставке «Лучшая лошадь года», а может, даже и на Олимпийских играх!

Уинн замолчала, чтобы отдышаться.

– Вообще-то я забегаю вперед.

– Не понимаю, – сказал Маркби, – почему эта почтенная тихая старушка, которая любила лошадей и, судя по всему, была доброй, представляет интерес для всего народа. Зачем составлять ее некролог?

– Во-от! – ответила Уинн. – Дело в том, что она не всегда была тихой!

Глава 3

Куснувши, околела тварь,
А праведник живет.

О. Голдсмит

– Во-первых, – продолжала Уинн, – в 1937 году, в двадцать пять лет, то есть в молодом возрасте, Оливия выиграла ралли «Китве – Булавайо» среди женщин.

– Ух ты! – воскликнула изумленная Мередит.

– Это не все, – продолжала Уинн, очень довольная впечатлением, которое произвели ее слова. – Судя по всему, вы ее некролога не читали?

Мередит и Алан покачали головой.

– Ну конечно, в то время вы оба были заняты. Сейчас принесу… И заодно поставлю кофе. Я сейчас!

Она затрусила на кухню, откуда вскоре послышался звон посуды. Через несколько секунд скрипнули несмазанные петли двери черного хода; они скрипнули снова, когда хозяйка закрыла дверь. Гости услышали, как Уинн разговаривает с невидимым пришельцем.

– Они в гостиной, у камина. А ну, иди, да поздоровайся с ними вежливо!

Мередит подняла голову и вопросительно посмотрела на Маркби. Тот лишь пожал плечами. Он, так же как и она, понятия не имел, кто там пришел. Если им повезет, возможно, Уинн удастся отвлечь от ее намерений.

Им не повезло. Дверь скрипнула, и в гостиную вошел кот самого оригинального вида. Если верно говорят, что у кошек девять жизней, этот наверняка жил в последний раз. У него уцелел лишь один глаз и половина уха. В результате выглядел он как настоящий пират. Кончика хвоста тоже недоставало. Кот метнул на гостей взгляд, исполненный лютого презрения, в корне пресекая все их попытки поздороваться, и запрыгнул на подоконник, только что освобожденный Мередит. Там он принялся умываться, поглядывая единственным глазом на чужаков, которые вмешиваются не в свои дела.

Алан наклонился к Мередит и прошептал ей на ухо:

– Жалко, мы не успели сбежать, пока она впускала своего котяру. Зачем, ну зачем ты ее поощряла?

– Я поощряла? – удивилась Мередит. – Да ничего подобного!

– Как бы не так! Ты попросила ее рассказать все с начала, а именно к этому она и стремилась. – Маркби снова откинулся на спинку кресла и сурово посмотрел на поднос с винными бутылками. Хрусталь переливался всеми оттенками радуги. Алан переводил взгляд с рубинового, почти малинового напитка (терновка) на зеленовато-желтое (крыжовенное), светло-янтарное (яблочное) и красновато-коричневое. Последнее, должно быть, и было морковным виски.

– Ах, ерунда! – В светло-карих глазах его подруги появилось обиженное выражение. – Расспрашивал-то ее ты! – решительно заявила она. – Так что это ты проявил любопытство!

«Cogito, ergo sum, – подумал Маркби. – Я мыслю, следовательно, я существую!»

Кот на время перестал умываться и с затаенным злорадством наблюдал за ссорой двуногих.

Маркби поспешил оправдаться:

– Все потому, что она долго ходила вокруг да около! Я пытался немножко ускорить события, чтобы мы могли поскорее ускользнуть домой.

– Алан! Не будь таким грубым. Она так хорошо нас приняла – и своим вином угостила! – Взгляд Мередит, как и взгляд Алана, был прикован к тускло мерцающему ряду разлитых по бутылкам источников наслаждения. – Если честно, по-моему, я перебрала. Хорошо, что она варит кофе. Я немножко под мухой.

– Подожди до завтра! – мрачно пророчествовал Алан. – Утром тебе станет хуже. Особенно после того, как мы просидели здесь полвечера и слушали о приключениях знаменитой гонщицы Пенелопы Питстоп из «Безумных гонок»…

– Тихо! Она возвращается!

Уинн вернулась, размахивая газетной вырезкой.

– Нимрод хоть поздоровался с вами? Нет? Он иногда странно реагирует на гостей. Ничего, скоро он к вам привыкнет и станет очень ласковым.

Нимрод глумливо фыркнул со своего насеста и сосредоточенно почесал задней лапой за ухом.

– Вот, пожалуйста. Единственное фото, которое сумели отыскать в редакции. Оно очень старое. Ее сняли во время войны.

– Действительно старое… – промямлил Маркби. Мередит взяла вырезку. Да, фотография была явно военного времени. С нее смотрела очень красивая женщина, с волосами завитыми по тогдашней моде кончиками наружу. На ее голове красовалась лихо заломленная форменная фуражка. Мередит принялась читать некролог:

«Оливия Смитон, скончавшаяся у себя дома, в поместье «Грачи», что в Парслоу-Сент-Джон, в тридцатых годах была широко известна, хотя ее слава сопровождалась несколько скандальным ореолом. Любительница авторалли и светская львица так говорила про себя: «Меня называют ветреницей. Это истинная правда; я действительно езжу со скоростью ветра!»

Оливия Аделаида Смитон, урожденная Бротон, родилась в 1912 году; она была единственной дочерью и наследницей оружейного барона Уилберфорса Бротона. Вышла в свет и заблистала на балах в 1933 году, сразу приковав к себе внимание лондонского высшего общества. Хотя много судачили о том, за кого она выйдет замуж, и ее имя связывали с несколькими подходящими молодыми людьми, вскоре стало очевидно, что самая большая страсть в ее жизни – автогонки. Наивысшего успеха она достигла в 1937 году, когда выиграла ралли «Китве – Булавайо», несмотря на то что на нее напал слон в африканской саванне и она стала жертвой лихорадки, которая, как она объяснила, помешала и ей, и ее штурману нормально читать карту.

В начале военных действий в 1939 году она записалась добровольцем и пошла на армейскую службу. Ее водительские навыки очень пригодились; она стала водителем в военном министерстве, возила многих высших армейских чинов и иногда членов кабинета министров – часто в засекреченные поездки. В 1944 году она вышла замуж за полковника Маркуса Смитона. По трагическому стечению обстоятельств полковник был убит всего полгода спустя; гибель, настигшая мужа почти в самом конце войны, всегда рассматривалась ею как несправедливость судьбы.

После войны Оливия Смитон занялась благотворительностью, но в 1958 году, в сравнительно молодом возрасте (ей исполнилось 46 лет), она объявила о том, что выходит в отставку и переезжает во Францию. Она купила дом на юге Франции, в горах за Ниццей, в небольшом городке Пюже-Теньер, где жила вместе с бывшей школьной подругой, Вайолет Доусон. В 1975 году она продала дом во Франции и объявила о своем возвращении: они вместе с мисс Доусон намеревались поселиться в Англии. Но трагедия снова перечеркнула ее планы. На обратном пути их машина попала в аварию, в которой Вайолет Доусон погибла. Сама миссис Смитон получила серьезные травмы. Как только она снова смогла передвигаться, она вернулась в Англию и обосновалась в сельской местности. Больше она ни разу не садилась за руль автомашины, но ездила по округе в двуколке, запряженной пони. Последние годы она жила уединенно. Кончина ее также была трагической. Утром в понедельник домработница нашла миссис Смитон лежащей у подножия лестницы. Было установлено, что она поскользнулась и упала из-за оторванной подошвы домашней тапки. До того как ее нашли, она пролежала под лестницей целые сутки. Детей у нее не было. Все имущество отходит на благотворительные цели».

Мередит передала вырезку Маркби; тот внимательно прочел некролог. Уинн молча наблюдала за ними обоими.

Алан отложил вырезку в сторону.

– Да, понимаю, куда вы клоните. Жизнь у нее была яркой, интересной и довольно любопытной.

– Вызывает много вопросов, – медленно проговорила Мередит.

– На которые, – ответила Уинн, – почти нет ответов, уж вы мне поверьте! – Хозяйка дома очень разгорячилась. – Вы не представляете, как трудно мне было писать ее некролог! Совершенно очевидно, в ее биографии столько белых пятен! Оливия жила по соседству со мной, но, как вы сами понимаете, я не могла пойти к ней и рассказать, чем я занимаюсь. Поэтому пришлось подстраивать якобы случайные встречи или звонить под разными предлогами и как бы невзначай вставлять интересующий меня вопрос. С таким человеком, как Оливия, которая не слишком-то привечала гостей, это нелегко. Мне пришлось даже записаться в церковный комитет.

– Уинн! – в шутку возмутилась Мередит. – Вы поступили как какая-нибудь бойкая репортерша из бульварной газетенки! Зачем вы это сделали?

Уинн, нисколько не обидевшись, широко улыбнулась в ответ:

– Я добровольно вызвалась собирать пожертвования для нашего приходского священника в фонд восстановления храма. Таким образом, у меня появилась возможность заехать к Оливии под благовидным предлогом. Я убеждала ее участвовать во всяких благотворительных ярмарках, распродажах и прочем. Она отдала мне кучу всякого барахла, одежду, книги, вазы. Выписала парочку чеков на довольно крупные суммы. В общем, проявляла щедрость во всем, кроме разговоров о самой себе! Разумеется, она была хорошо воспитана и не отшивала меня открыто, но, судя по выражению ее лица, считала мои намеки и наводящие вопросы очень нахальными. Поверьте, я, если надо, могу и лису перехитрить! – добавила Уинн. – Но с ней у меня ничего не получалось. К ней было не подступиться… Если честно, мне ее не хватает.

Уинн отпила кофе.

– Естественно, я попыталась зайти с другой стороны, то есть расспросила Джанин Катто. Джанин и рада была бы посплетничать о своей хозяйке, вот только сказать ей было нечего. Говорила, что «миссис Смитон не очень болтлива», поэтому ей ничего не известно. Правда, она знала, что Оливия какое-то время жила во Франции, но насчет всего остального… Джанин ужасно удивилась, узнав от меня, какое интересное прошлое было у ее хозяйки. В конце концов я решила, что Оливия на собственном горьком опыте узнала цену откровенности и выстроила надежную линию обороны против тех, кто пытался вторгнуться в ее личную жизнь.

– Я как раз хотела спросить, – сказала Мередит. – Значит, они с этой Вайолет были любовницами? Тогда понятно, почему она вдруг уехала из Англии. В то время у нас очень нетерпимо относились к нетрадиционной сексуальной ориентации.

– Оливия никогда не скрывала истинной природы их взаимоотношений, – ответила Уинн. – Она была не из тех, кто прятался по углам или притворялся. Видите ли, я верю, что они могли бы остаться в Лондоне, если бы вели себя, как тогда говорили, тактично. Но они не вели себя тактично. Во всяком случае, Оливия. Вайолет Доусон, возможно, и предпочла бы маскироваться за скромным фасадом старой школьной дружбы. У нее, дочери сельского священника, не было денег. Насколько мне известно, до того, как они с Оливией зажили общим домом, Вайолет жила в качестве так называемой компаньонки у целого ряда пожилых дам. Ведя такую жизнь, она приучилась считаться с мнением других людей. Она ведь понимала, насколько это, в конце концов, важно. Зато Оливия никогда ни с кем не считалась. Она искренне не понимала, почему Вайолет всех боится. Оливия была красива, энергична, и у нее имелись собственные средства. Она всегда попирала общепринятые правила поведения, но даже и при таком образе мышления можно найти компромисс, который устроил бы всех. Например, веди они с Вайолет богемную жизнь или даже будь они сторонницами радикальных общественных идей, их поведение сочли бы просто эксцентричным. Но Оливия была очень богатой женщиной, которая всю жизнь привыкла делать только то, что ей нравится. Ей просто не приходило в голову, что когда-нибудь она может зайти слишком далеко, оскорбить кого-то и поплатиться за это. Она не представляла, что платить придется очень дорого. И еще меньше – что расплачиваться за ее сумасбродство придется кому-то другому.

Короче говоря, она не представляла, что кто-то может вмешаться в ту жизнь, которую она хотела вести. Она ошибалась. Кое-кто мог вмешаться в ее жизнь – и вмешался. Оливия не поладила со своим деверем, Лоренсом Смитоном. Узнав о ее отношениях с Вайолет, Лоренс пришел в ярость. Он счел это оскорблением памяти своего брата Маркуса. Он организовал настоящую травлю. Оливия бы выдержала бой, но бедняжка Вайолет страшно страдала; дело едва не кончилось нервным срывом. Оливию буквально вынудили уехать за границу – даже ей пришлось признать, что другого выхода нет. Уверена, про себя она всегда считала эту ссылку временной. Не поражением – с поражением она бы ни за что не смирилась, – а стратегическим отступлением.

– По-моему, этот Лоренс поступил с ними довольно несправедливо, – заметила Мередит.

Алан поерзал в кресле.

– Мы ведь не знаем, почему Лоренс их травил. Возможно, он считал, что нетрадиционная ориентация вдовы его брата бросает тень на сексуальные пристрастия самого Маркуса. В конце концов, нам ведь неизвестно, что за отношения связывали Маркуса и Оливию, когда они поженились.

– По-вашему, они заключили брак по взаимному расчету? – кивнула Уинн. – Ну да, как вы и говорите, нам ничего не известно. Конечно, Лоренс повел себя жестоко, и остальные последовали его примеру. Оливию перестали принимать в обществе. О них рассказывали всякие небылицы и сплетничали. Некоторые из кожи вон лезли, чтобы побольнее задеть их; хихикали по углам, зная, что Оливия или Вайолет примут оскорбления близко к сердцу.

Алан вдруг попросил:

– Расскажите об околевшем пони!

Мередит окинула любимого изумленным взглядом; ей с трудом удалось подавить усмешку.

– А, пони… Его отравили! – С этими словами Уинн, выказавшая хорошее знание человеческой психики, встала. – Кстати, у меня есть его снимок. Только что вспомнила!

– Значит, тебе совсем не все равно! – укоризненно заметила Мередит, как только хозяйка вышла из комнаты. – Ты просто умираешь от желания забросать ее вопросами.

– Я ведь человек! – оправдывался Алан. – Да, кое-что меня действительно заинтересовало. Но не чрезмерно.

– Знаешь, – с серьезным видом заметила Мередит, – я никогда не считала тебя ханжой! Почему бы тебе не признаться, что тебя, как и меня, заинтересовала эта история?

– Потому что она меня совсем не заинтересовала! И я объясню тебе почему! – Алан наклонился вперед, при этом светлая челка упала ему на лоб. – Потому что Уинн хочет во что-то меня втравить! Думаешь, она просто так нам все рассказывает? Она уверена, что здесь случилось что-то странное. Я имею в виду не прошлое – во всяком случае, не далекое прошлое. Речь идет о сравнительно недавних событиях. Но доказательств, с какими можно обратиться к местным представителям закона, у нее нет. Вот увидишь, она попросит, чтобы я расследовал дело, так сказать, полуофициально!

Мередит нахмурилась:

– Интересно, жив ли еще старый Лоренс?

– Если он и жив, ему сейчас за восемьдесят, не меньше, и нет никаких оснований полагать, что его чувства к бывшей невестке изменились. Однако он уже староват для того, чтобы травить пони! В общем, я глубоко убежден: что бы здесь ни происходило, нам не стоит вмешиваться.

– Его снял Макс… – Уинн уже вернулась и протягивала им снимок. – Макс Кромби сфотографировал пони в прошлом году, до того как его дочка Джули получила собственного любимца. Вот, смотрите. Давайте-ка зажжем камин. По вечерам здесь довольно промозгло!

Мередит взяла фотографию. На ней была изображена хорошенькая девочка с длинными светлыми волосами, которая сидела на пони в загоне. На заднем плане высилось большое дерево. Сбоку на снимок падала чья-то тень – мужская или женская. Она расползлась по земле. Уинн указала на тень, протягивая снимок стоящему рядом Маркби.

Он взял снимок и кивнул.

– Это не фотограф, – сказал он. – Тень падает сбоку.

Фигура… похоже, женская… в юбке. Но тени обманчивы…

– Возможно, – тихо заметила Уинн, – это Оливия.

– У меня вопрос! – воскликнула Мередит, не обращая внимания на болезненный тычок между лопатками. – Насчет фотографий. Вернее, насчет того снимка над некрологом. Вы сказали, он единственный, да и тот сделан в войну. Но ведь паспорт у нее наверняка имелся?

– Она его уничтожила – по крайней мере, среди ее документов никакого паспорта не нашли. И никаких данных о том, что она запрашивала паспорт для поездок за границу, не сохранилось.

– Но ведь она много лет прожила во Франции, – не сдавалась Мередит. – Должно быть, ей приходилось продлевать первоначальный паспорт или получать новый – скорее всего, в ближайшем консульстве.

Уинн покачала головой:

– Признаюсь, я не пыталась расследовать дело с этой стороны, но она покинула Францию в семидесятых годах. Так долго никакие документы не хранятся, верно? Я имею в виду прошение о продлении паспорта.

Мередит вздохнула:

– Да, наверное, его уничтожили много лет назад.

– Что же пони? – с легким раздражением напомнил Маркби. – Услышим ли мы когда-нибудь, что случилось с несчастным животным?

– Стояло жаркое лето, – начала Уинн. – Дождей не было несколько недель, и трава не росла. Пони Оливии обычно круглый год пасся в своем загоне и щипал травку, а в это лето корма ему не хватало. Должно быть, он бродил кругом и искал хоть что-нибудь сочное и съедобное. К сожалению, он нашел какой-то крестовник… Кажется, его называют крестовник оксфордский. В общем, растение очень ядовитое для скота. Как только пони заболел, вызвали Рори Армитиджа, нашего ветеринара, но, кажется, яд, содержащийся в крестовнике, очень коварен. Он действует не сразу, накапливается в организме. К тому времени как проявились симптомы, было уже слишком поздно. Пони издох. Оливия прямо обезумела от горя. Она настояла, чтобы животное похоронили в загоне. А это было нелегко! – Уинн пылко закивала. – Земля там была твердой, как железо! Спросите Рори. Он там был.

Маркби вытянул ноги и смерил Мередит слегка покровительственным взглядом.

– Весьма прискорбное происшествие. Естественно, миссис Смитон расстроилась. Но вряд ли его можно назвать зловещим! Ведь пони отравился случайно.

Уинн помешала сахар в чашке и негромко сказала:

– Вам имеет смысл потолковать с Рори.

– Ну а что там с оторванной подошвой домашней тапки? – напомнила Мередит.

Уинн просветлела:

– Ах да, конечно! Тапки у нее были старые, и у одной отрывалась подошва. Джанин, приходящая домработница, все время напоминала Оливии, чтобы та купила себе новые тапочки. Джанин добрая девушка, хотя и одевается странновато, да и мальчишки у нее… нет, не буду сбиваться с темы! Так вот, Джанин вырезала из журнала рекламное объявление, в котором предлагались тапочки из овечьей шерсти, такие, как любила Оливия. Она принесла купон Оливии и велела заполнить и выслать на адрес магазина вместе с чеком. И ездить никуда не надо, тапочки пришлют по почте. Оливия так и сделала недели за три до рокового падения. Вот что еще особенно печально. Новые тапочки прислали через день или два после ее падения. Должно быть, деньги по чеку успели прийти до ее смерти. Фирмы, что торгуют товарами по почте, обычно присылают заказы через двадцать один день… Поверенный Оливии разрешил Джанин взять новые тапочки себе. У покойной было столько имущества, что пара тапок роли не играла. И потом, кому они нужны? В своем завещании Оливия отказала Джанин небольшую сумму, пару сотен фунтов. В дополнение к деньгам девушка получила и тапочки!

– Она упомянула в своем завещании еще кого-нибудь?

– Фонд восстановления местной церкви. – Уинн снова широко улыбнулась. – Так что хоть здесь мои усилия оказались не напрасными! Она завещала фонду две тысячи фунтов. Юной Джули Кромби тоже завещано две тысячи – на ее лошадиные расходы. Кроме того, небольшая сумма завещана Рори, потому что он заботился о ее питомцах, и доктору Барнетту, потому что он был к ней добр. Каждому досталось около тысячи фунтов и по безделушке на память. Кажется, она даже оставила по двести фунтов Эрни Берри и его сыну, хотя могла бы с таким же успехом перевести долю Эрни напрямую в «Королевскую голову», где они все равно в конце концов окажутся!

Уинн пожала плечами и вздохнула:

– Все остальное будет выставлено на аукцион, а вырученные средства пойдут на благотворительные цели. Кстати, довольно трудно было разобрать все ее вещи. Но дом теперь пуст и подготовлен к продаже. Он недалеко отсюда: налево и в гору. Конечно, сад изрядно зарос, зато сверху открывается живописный вид. И сам дом очень красивый. Надеюсь, его купит человек, способный ценить прекрасное.

– Интересно, сколько за него запросят… – При упоминании сада глаза Маркби подернулись дымкой.

– А давай сходим и посмотрим? – предложила Мередит. – Завтра! У кого ключи от дома? У поверенного или агента по недвижимости?

– И у того и у другого, но они живут в городе. Если хотите взглянуть на дом, ключ есть еще у Джанин. Она время от времени наведывается туда, проветривает, вытирает пыль и так далее. Она даст вам ключ, если я пойду с вами и поручусь за вас. – Уинн радостно улыбнулась обоим гостям.

Маркби вздохнул. Любовь к садоводству – его ахиллесова пята.

– Ладно, если мы сходим и посмотрим, ничего страшного не случится. Завтра же возьмем ключ у Джанин. А пока… уже поздно, и нам пора. Спасибо, Уинн, за прекрасный вечер!

Глава 4

…враг человека сделал это.

Мф., 13: 28

– Никакой тайны здесь нет, – решительно объявил Алан, когда они добрались до своего домика.

– Там видно будет. Так или иначе, никакого вреда от осмотра дома нет!

– Дом… – задумчиво продолжал Алан. – Уинн не говорила, большой там сад?

– Он весь зарос. Вряд ли разнорабочий Берри – хороший садовник. Хотя фамилия у него подходящая: Берри – «Ягода»… – Мередит хихикнула. – Как в игре «Веселая семейка».

– Да, ты и вправду перебрала! – заметил Маркби.

В листве шелестел ночной ветерок. В крошечное слуховое окошко стукнула ветка, и Мередит поежилась. Алан спал крепко и ничего не слышал. «А все вино, – подумала полусонная Мередит. – Перебрала не я одна!»

Она открыла глаза; сон вдруг как рукой сняло, неизвестно почему. Ее слегка подташнивало. Она задумалась: встать и принять таблетку от желудка или не стоит?

Снова задребезжало окно. За ним что-то хрустнуло, как будто надломилась ветка. В стекло ударил сильный порыв ветра. Мередит надеялась, что ветер не принесет с собой дождь. Снова что-то стукнуло, загрохотало, как будто за окнами катали камни; затем послышался скрежет.

В темноте окно превратилось в квадрат серого света. Ветка качалась и била в оконную раму. Снова что-то заскреблось – явно не ветка. Звуки доносились снизу, с земли.

Может, там рыщет какой-нибудь зверь? Нимрод снова вышел на охоту или из леса прибежала лиса? Мередит задумалась. Подойти к окну и посмотреть, что там такое, а потом найти в аптечке таблетки от желудка? Нет, здесь так тепло и уютно, что вылезать из постели не хочется. Тем более не хочется ничего делать.

– Алан! – прошептала она.

Не получив ответа, Мередит снова свернулась калачиком. Снизу доносились какие-то щелчки. Не похоже, чтобы такие звуки издавал какой-то зверек. Разве что ежи. Они иногда так смешно фыркают…

Потом она еще некоторое время бодрствовала. Ей хотелось снова заснуть, но сон все не шел к ней. Мередит навострила уши, но больше никаких странных звуков снаружи не доносилось. Она решила, что главное – бороться с бессонницей. Алан по-прежнему спал без задних ног. Мередит окинула его презрительным взглядом. Как он может так беспробудно спать?

Иногда, если не спится, полезно встать и немножко походить, сделать что-нибудь приятное, например заварить чайку. Как ни странно, в такое время суток сон может оказаться роковым. Мередит где-то читала, что между тремя и четырьмя часами ночи смерть получает естественное преимущество над жизнью. К четырем утра температура тела опускается до низшей отметки, и во сне некоторые функции организма временно отключаются. Не ведая об этом, несчастные все глубже погружаются в сон и не могут принять необходимые меры, чтобы бороться, потому что просто не знают…

Уж если такая бодрящая мысль не способна вытащить страдающего бессонницей человека из кровати и заставить его немножко помахать руками, значит, он абсолютно безнадежен.

Мередит осторожно вылезла из-под стеганого одеяла. Хотя выяснять источник шумов было уже поздно, она все же высунулась из окна. В предрассветный час горизонт окрасился светлыми лучами. Мередит посмотрела на фосфоресцирующий циферблат будильника, стоящий на тумбочке со стороны Алана. Без двадцати пять! Опасный час миновал; занимается новый день.

Мередит на цыпочках прошла в ванную и нашла в аптечке нужные таблетки. Тошнота сразу прошла. Теперь предстояло решить, заваривать чай или нет. Она вернулась в спальню. Алан, как и раньше, спал как убитый. Ставить чайник для себя одной – слишком много возни. Она снова легла в постель – у нее окоченели ноги. Под теплым одеялом ей сразу стало хорошо.

Кстати, трюк со вставанием и гуляньем по комнате свое дело сделал. Сон навалился на нее довольно неожиданно. Но это был, так сказать, неполноценный, непродуктивный предутренний сон. Мередит увидела как будто старое кино, полное приключений, причем фильм близился к концу. Она очень быстро мчалась куда-то в старомодном туристском автомобиле с открытым верхом, а рядом сидел Алан. Правда, когда она повернулась к своему спутнику, то увидела, что вместо Алана рядом с ней сидит какая-то незнакомка: пожилая женщина с бледным лицом и глубоко посаженными горящими глазами, в шляпке с вуалью, какие носили дамы-автолюбительницы в начале прошлого века. Женщина протянула вперед руку, похожую на птичью лапу, и схватилась за руль.

– Дай мне повести! – упрашивала она. Вуаль, развеваясь, прятала ее лицо.

Мередит отказывалась уступить руль. Она знала, что не должна слушаться женщину под вуалью. Нельзя позволить ей вести машину. Если пассажирка настоит на своем, сама Мередит окажется совершенно бессильна, и ее на головокружительной скорости помчат в неизвестное, навстречу чему-то ужасному.

– Нет! – крикнула она прямо в бледное лицо. – Нет, вам нельзя! – И она дернулась изо всех сил, пытаясь оттолкнуть странную пассажирку.

– Эй! – раздался посреди всей этой кутерьмы голос Алана. – Проснись!

Было утро. В крошечное окошко проникали лучи солнца; один луч широкой полосой разлегся на кровати. Мередит села, откинула волосы со лба, потерла глаза. Мысли в голове путались. Алан в халате стоял над ней с чашкой чаю в руке. Он присел на край кровати, и она, перевернувшись на бок, с благодарностью взяла у него чай.

– Спасибо!

– Тебе снился страшный сон, – заметил Алан. – Ты что-то бормотала. Будешь знать, как напиваться огненной водой Уинн!

– Я в полном порядке! – вызывающе ответила Мередит, отпив глоток чаю. – Да, мне действительно кое-что приснилось. Я ехала в машине, в старой машине. Вела ее и думала, что рядом со мной ты, но вместо тебя на пассажирском сиденье оказался кое-кто другой. Было довольно страшно. – Она выпрямилась. – Чем сегодня займемся?

Край кровати просел под его тяжестью.

– Ты вчера говорила серьезно? Ты предложила осмотреть дом Оливии и взять ключ у некоей Джанин. Помнишь?

– Я правда это предложила? – Мередит нахмурилась. – Да, похоже на то. Придется просить Уинн, чтобы она нас представила… – Ее перебил страшный шум, донесшийся снаружи, с улицы.

– Ах… О нет… О-о-ох!

Крики раздавались как раз под окном. Кричала женщина, в ее голосе слышалось смятение и гнев.

Расплескав чай, Мередит быстро вылезла из-под одеяла. Алан уже подбежал к окну и поднял его. Высунулся наружу, заполнив собой весь проем. Мередит вставала на цыпочки и подпрыгивала, но за широкой спиной любимого ничего не было видно.

– Уинн! – крикнул Алан. – Что случилось?

– Спускайтесь, и я покажу вам, что случилось! – послышался снизу возмущенный голос Уинн. – Вандалы! Просто невероятно… Здесь, в Парслоу-Сент-Джон! Вы только гляньте, что они натворили!

Два домика – тетки Пола и Уинн – объединяла общая стена. Парадные двери находились слева и справа, поэтому окна гостиных располагались бок о бок, ближе к центру. Под окном Уинн тянулась узкая полоска земли, которую она засадила маргаритками и заячьей капустой. Свою клумбу она обложила по краям камнями.

Точнее, то, что предстало их глазам, трудно было назвать клумбой. Ошеломленные Маркби и Мередит увидели лишь грубо взрытую землю. Наскоро надев халаты, они сбежали вниз и вместе с Уинн оценивали ущерб. Выдранные с корнем растения валялись сбоку кучей. Они были не просто выдернуты из земли, но еще и разрублены на куски, поэтому их нельзя было посадить снова. Камни, окаймляющие клумбу, – из-под некоторых еще торчали зеленые побеги заячьей капусты – откатили и раскидали по всему крошечному палисаднику.

– Кто на такое способен? – причитала Уинн. – И почему я ничего не слышала? Не представляю, кому это понадобилось… Когда вы вчера уходили от меня, все еще было в порядке, правда? А вы ведь ушли от меня почти в полночь!

– Вчера мы оба были в таком состоянии, что вряд ли заметили бы что-нибудь, – призналась Мередит.

Маркби задумчиво пнул ком земли носком тапки.

– Вряд ли тому, кто это сделал, хватило бы наглости подобраться к вашему дому, пока мы все сидели у вас в гостиной. – Он показал на окно прямо над разрушенной клумбой. – Хотя все зависит от того, насколько он был пьян… или они были пьяны. Возможно, клумбу уничтожил кто-то, возвращавшийся домой из паба.

– Из «Королевской головы»? – Уинн покачала головой. – Оттуда никто не возвращается домой этой дорогой. Почти все проходят к муниципальным домам, или к новому поселку… или к Конюшенному ряду – там стандартные домики вдоль улицы. И потом…

Она резко осеклась и недоверчиво покачала головой. Из-за угла показался Нимрод. При виде свежевскопанной земли его единственный глаз засверкал, и он начал исследовать участок, обнюхивать его и скрести лапой.

– Не смей! – угрожающе заявила его хозяйка. – Только тебя здесь не хватало! – Она хлопнула в ладоши.

Нимрода шум совершенно не напугал, но интонацию он понял верно и отошел прочь, помахивая своим наполовину обрубленным хвостом.

Уинн уже оделась в мешковатые слаксы и еще более мешковатый свитер. Порыв свежего ветра взметнул полы халата; только тут Мередит спохватилась, что они с Аланом еще не одеты.

– Уинн, мне очень-очень жаль. – Она обхватила себя руками, чтобы согреться. – Представляете, ночью я проснулась, и мне показалось, будто я слышу, как внизу кто-то скребется. Я решила, что там Нимрод или какая-нибудь лесная зверюшка. Шум был негромкий, иначе я бы вылезла из кровати и подошла к окну. Теперь я жалею, что не подошла!

Уинн пожала плечами с видом покорности судьбе:

– Что поделаешь… Хорошо, что цветочки были не очень дорогие и не такие уж красивые. Наверное, у кого-то извращенное чувство юмора. Но мне… неприятно!

– Уинн, вы в последнее время ни с кем не ссорились? – вдруг спросил Алан.

– Ссориться – здесь, в деревне?! Нет, конечно.

– Значит, клумбу уничтожили дети или какой-нибудь пьяница.

– Уж я им покажу! – мстительно заявила Уинн.

– Мы как раз собирались вас попросить. – Алан направил разговор в другое русло. – Если сегодня у вас найдется минутка, сводите нас к Джанин, которая хранит ключи от дома Оливии. Мы решили осмотреть его.

Уинн просветлела:

– Никаких проблем. Давайте после завтрака! – Она осмотрела халаты своих соседей. – Скажем, часиков в десять. – Нагнувшись, она подобрала с земли разрубленные маргаритки. – Как по-вашему, если поместить их в воду, они пустят корни?

– Я как раз собиралась сказать перед тем, как ты меня перебил, – заметила Мередит. – Шум я слышала около четырех утра. Меня разбудил скрежет и какие-то щелчки, – наверное, вандал кромсал цветы садовыми ножницами. Без двадцати пять я подошла к окну, но преступник уже ушел. Как раз светало; в такое время даже самые последние завсегдатаи уже давным-давно ушли из «Королевской головы», а дети в такой час по улицам не гуляют. – Мередит нахмурилась. – Для ранних пташек все же слишком рано. Дети не стали бы кромсать цветы – они просто выдрали бы их из земли, и все. Кто-то нарочно испортил Уинн клумбу. Не под влиянием минуты. Он все обдумал заранее.

– Знаю, но, по-моему, не стоит будоражить Уинн. Она и так взволнована и напугана. Кто-то сделал ей подлость. К тому же, не забывай, в такой час никому не возбраняется выходить из дому. Здесь все-таки деревня. Многие местные жители просыпаются с петухами. Возможно, вандал сделал свое черное дело по пути на работу. Какой-нибудь чернорабочий с фермы? Или бродяга, который ночует в чьем-нибудь хлеву. Деревенские очень обидчивы; иногда сам не замечаешь, как задеваешь человека. А может, Уинн когда-нибудь отказалась дать милостыню бродяге. Она обо всем забыла, а он затаил на нее зло.

– Хорошо хоть, – сказала Мередит, подумав, – что мы с тобой здесь, через стенку, до конца недели.

Алан снова подошел к окну и посмотрел на пустынную дорогу.

– М-да, ей здесь довольно одиноко – особенно после смерти постоянной соседки. Надеюсь, Полу удастся сдать домик приличным людям на длительный срок.

К десяти утра солнце сияло, и воспоминания о неприятном происшествии несколько сгладились. Даже Уинн немного успокоилась и как будто смирилась.

– Лето кончается. Я, так или иначе, скоро перекопала бы эту клумбу. – Уинн шагала впереди. – Джанин Катто живет в Конюшенном ряду. Сейчас она, скорее всего, дома; вряд ли после смерти Оливии она нашла себе другое постоянное место. В здешних краях у матерей-одиночек не так-то много возможностей найти работу. Где-то пару часов в день она у кого-нибудь убирает… Не сомневаюсь, Джанин с радостью пошла бы на такую работу, какая у нее была в «Грачах». Кстати, я и сама хотела попросить ее два дня в неделю убирать у меня в доме.

Послышалось цоканье копыт, и навстречу им из-за угла показалась девочка верхом на пони. И пони, и всадница оказались очень нарядными. Попона отливала начищенной медью; густые хвост и грива по цвету и по фактуре напоминали карамельную сладкую вату. Девочке с еще по-детски пухлощеким личиком на вид было лет двенадцать – тринадцать. Ей очень шел ее костюм: бархатная шляпка, завязанная лентой под подбородком, застегнутый доверху зеленый стеганый жилет и бриджи для верховой езды.

– Эй, Джули, привет! – окликнула всадницу Уинн. Девочка подняла руку в знак приветствия:

– Доброе утро, миссис Картер!

– Дочка Макса, – объяснила Уинн, когда всадница скрылась из вида. – Славная девочка, еще не испорченная взрослением, если вы понимаете, что я имею в виду.

– Это ей Оливия оставила две тысячи фунтов? – вспомнила Мередит.

– Да-да! И ведь ее папаша не из бедных. Когда в деревне узнали о завещании Оливии, многие сказали: «Деньги к деньгам!» – Уинн задумалась над собственными словами. – А знаете, странно, но деньги на самом деле очень часто притягивают деньги! Взять хоть Джанин Катто. Она одна растит двоих мальчишек, и ей две тысячи очень бы пригодились. Но Джанин Оливия оставила всего пару сотен, хотя та несколько лет добросовестно работала на нее, выполняла даже такие поручения, которые не входили в круг ее обязанностей. Конечно, Оливия вправе была распорядиться как хотела – ведь деньги-то были ее.

Они добрались до паба на углу – низкого, приземистого и как будто разросшегося в разные стороны. Над входом красовалась нарисованная вручную вывеска. С одной стороны вывески был изображен несчастный Карл Первый, стоящий на коленях перед плахой. Над ним нависла фигура в маске с занесенным топором, который фигура держала обеими руками. На обратной стороне вывески палач поднимал отсеченную голову короля.

– Как мило! – сухо заметил Алан.

Повернув за угол, они очутились в Конюшенном ряду. Судя по названию улочки, когда-то рядом с деревенским пабом размещались платные конюшни, а может, здесь находился настоящий постоялый двор. Позже улочку застроили рядом маленьких стандартных домиков. Правда, на первом этаже одного из них они увидели своеобразный магазинчик.

Весьма, весьма любопытно, подумала Мередит, останавливаясь перед замызганной витриной. Судя по всему, торговали здесь отнюдь не товарами первой необходимости – и даже не второй и не третьей, если уж на то пошло. Плотные коричневые пакеты пролежали на одном месте, наверное, несколько лет; дешевую керамику покрывал толстый слой пыли. Над некрасивыми сувенирами покачивались полоски липкой ленты от мух. Среди тарелок и чашек безмятежно и сладко спал черно-белый кот. Может, он тоже продается? Мередит нисколько не удивилась бы, увидев на шее у зверя посеревший от времени и грязи ценник. Она задрала голову. Над витриной висела выцветшая вывеска: «Все, что душе угодно. Владелец С. Уоррен».

Ей показалось, что в магазинчике никого нет. Странная витрина заинтриговала ее. Вот так же иногда ходишь на благотворительной распродаже подержанных вещей. Умом понимаешь, что здесь только хлам. Но воображение подсказывает: а вдруг… вдруг здесь отыщется неожиданное сокровище, зарытое среди многочисленных фарфоровых слоников? Мередит с трудом подавила желание зайти. Уинн уже двинулась дальше, и Алан манил ее к себе. Ничего, осмотреть «Все, что душе угодно» можно и в другой день.

Уинн, а за ней и Алан с Мередит остановились перед одним из домов в ряду. Однако не успела Уинн позвонить, как дверь распахнулась настежь, и на крыльцо выскочили два маленьких мальчика, как будто ими выстрелили из пушки. И внешностью, и одеждой они сверхъестественно походили друг на друга и отличались лишь размерами. Изнутри квартиры послышался пронзительный крик, эхом прокатившийся по тихой улочке:

– Брюс! Рикки! А ну, вернитесь!

Брюс и Рикки замерли на месте по обе стороны от Уинн и, подняв голову, вытаращили на нее глаза. Братья были коротко стрижены, у обоих в одном ухе болталась серьга. Оба были одеты в застиранные черные рубашки с изображением страшноватых зубастых роботов, джинсы и грязные кроссовки. Братьев Катто трудно было назвать детьми. Скорее уж к ним подходило выражение «маленький мужчина», принятое когда-то при обращении к мальчикам их возраста. Пожалуй, кроме возраста, в них не сохранилось ничего детского. Их тощие личики отличались выражением, свойственным взрослым или маленьким старичкам, которые много повидали на своем веку и никому и ничему не верят.

– Доброе утро, ребята! – натужно весело поздоровалась Уинн.

– Мам! – оглушительно завопил Брюс – тот, что постарше. – К тебе миссис Картер пришла! – Его крик, без сомнения, дошел до сведения всех обитателей Конюшенного ряда.

– Конфеты принесли? – осведомился младший братец. Для такого маленького существа голос у него оказался на удивление хриплым. Мередит решила, что ему лет семь, а Брюсу – восемь или девять.

– Извини, сегодня у меня ничего нет, – сказала Уинн.

– Чё, совсем ничего? – На лице и в голосе мальчишки отразилась крайняя степень презрения.

– Да ладно, пошли! – приказал старший, и оба побежали по переулку.

– Представляете, что с ними будет? – спросила Уинн, понизив голос, но вполне добродушно. – Я отчетливо вижу их в суде по делам несовершеннолетних через несколько лет…

Ответа ей и не требовалось. Из дома вышла мать двух будущих малолетних преступников.

Когда Уинн впервые упомянула домработницу Оливии, Мередит мысленно представила себе женщину средних лет, полную, в переднике. Услышав, что Джанин Катто – мать-одиночка, она пересмотрела картинку и представила ее себе женщиной помоложе и посовременнее. И все же оказалось, что ее представления недостаточно современны.

Женщине, вышедшей на крыльцо, было лет двадцать восемь. Она была одета в черную футболку и легинсы в обтяжку. Видимо, в их семье любимым цветом был черный. На ногах Джанин красовались совершенно не сочетавшиеся с остальным нарядом дорогие красные тапочки, подбитые овчиной. Отдельные пряди коротко стриженных, почти как у сыновей, волос выкрашены в малиновый и золотисто-рыжий цвета, как будто Джанин прикидывала, в какой цвет ей покрасить голову, да так и не остановилась на определенном оттенке. В мочке одного уха болтался серебряный череп. Мочка второго уха была утыкана разномастными металлическими гвоздями. В общем, Джанин Катто производила сильное впечатление. Она как будто все время сдерживалась, копила энергию, которая в любой миг могла прорваться наружу с самыми неожиданными последствиями.

Гостям она улыбнулась вполне приветливо.

– Здрасте, – сказала она. – Вы не видели, куда подевались мои сорванцы?

– Вон туда! – хором ответили все трое, показывая руками в ту сторону, куда удалились два брата.

– Тогда ладно, – заметила их мамаша. – Значит, отправились в магазинчик Сейди Уоррен. Они сегодня не в школе – болеют.

– Правда? Что же с ними такое? – нерешительно осведомилась Уинн.

– Да ничего такого у них нет, – грубовато отозвалась мамаша двух сорванцов. – У одного колики – так сказал доктор Барнетт. Они постоянно чем-то болеют. Но сейчас вроде уже получше. На той неделе снова пойдут в школу.

Судя по ее голосу, она с нетерпением ждала радостного дня. Мередит подумала: зато учителя, наверное, ужасаются, предчувствуя скорое возвращение Брюса и Рикки.

– Заходите, чего же вы? – Джанин обвела рукой узкую, темную прихожую скорее повелительным, чем приглашающим жестом.

Гости трусливо попятились.

– Джанин, по правде сказать, мы пришли взять ключ от «Грачей». – Уинн показала на своих спутников. – Это мисс Митчелл, а это… – она едва заметно замялась, – а это мистер Маркби. Они хотят осмотреть дом.

– Ах да! – Джанин пристально посмотрела на Мередит и Алана. – Вы поселились в домике миссис Данби?

– Совершенно верно, – с улыбкой ответил Алан. Он прекрасно понял, почему замялась Уинн. Ей не хотелось называть его «суперинтендентом». Если Джанин узнает, что он полицейский, вряд ли она охотно пойдет им навстречу. Уж такой у нее характер – не любит представителей власти.

– Я пойду с вами, – заявила Джанин. – Подождите секундочку, я все равно сегодня собиралась сходить и взглянуть, что там и как. Обещала агенту по недвижимости, что буду приглядывать за домом. Постойте! – И она скрылась в коридоре.

– У вас не должно сложиться о Джанин неверное впечатление, – быстро заговорила Уинн, как только они остались одни. – Она в высшей степени порядочная, трудолюбивая и надежная. Правда, дети у нее отбились от рук, но все потому, что у бедняжки Джанин нет времени присматривать за ними. Она крутится, чтобы свести концы с концами!

Джанин управилась довольно быстро: осталась в чем была, только сменила тапочки на крепкие шнурованные черные ботинки. Дверь за собой она захлопнула с громким стуком.

– Ну, тогда пошли!

– А как же ваши мальчики? – спросила Мередит. – Как они… попадут в дом? – Она от всей души надеялась, что Джанин не собирается по пути прихватить с собой мальчишек и взять их в «Грачи».

Джанин тряхнула своей разноцветной головой; серебряный череп весело запрыгал вверх-вниз.

– Значит, придется им подождать. Ничего с ними не случится. Сейди за ними присмотрит.

Они прошли мимо лавки «Все, что душе угодно». Изнутри доносились приглушенные детские голоса.

– Скажите, – спросила Мередит, не в силах устоять, – чем именно торгуют в этом магазинчике? То есть какой у них основной товар?

Джанин устремила на нее проницательный взгляд:

– Там есть все, что душе угодно, дорогуша!

– Ясно… – протянула Мередит, поняв, что продолжения лучше не ждать.

В их разговор вмешалась Уинн. Подойдя к Мередит, она прошептала:

– Сейди Уоррен торгует не столько материальными, сколько нематериальными, неосязаемыми вещами. Вы меня понимаете?

– Н-не совсем, – ответила ошеломленная Мередит.

– Скажем так, – продолжала Уинн, – Сейди Уоррен – ведьма!

Глава 5

Дон-Кихот.

Принимал участие в охоте 15 с половиной сезонов, 24 марта 1902 – 11 декабря 1917 г.

Скончался 12 декабря 1917 г. в возрасте 22 лет. Бесстрашный, безупречный друг,

Он никогда меня не подводил.

С памятника коню

Деревушка Парслоу-Сент-Джон вытянулась вдоль склона холма; если посмотреть сверху, в плане она напоминает длинный палец. История деревни отражена разными архитектурными стилями. Неправильно начинать осмотр снизу, потому что нижняя часть самая современная. Здесь, как грибы, теснятся дешевые муниципальные дома и коттеджи всеми ненавидимых представителей местной власти. В нижней же части разместились несколько мелких заводиков.

Нижняя часть деревни никак не указывает на ее древнее происхождение. В хрониках упоминается аббатство, место, куда удалялись от мира. Хотя здешнее аббатство больше напоминало крепость; в Средние века оно способно было выдержать натиск врагов и долгую осаду. Впрочем, против Генриха Восьмого аббатство не устояло. Король экспроприировал его и, вместе с соседними лесом и фермами, подарил одному придворному по фамилии Парслоу.

Новый владелец разрушил аббатство до основания. Уцелели лишь церковь и дом настоятеля. Кроме того, он добавил к названию церкви, построенной в честь святого Иоанна Богослова, свою фамилию. Вот откуда произошло название деревни: Парслоу-Сент-Джон. Парслоу, видимо, был человеком деятельным и чуял, где можно нажиться. При новом владельце-материалисте деревня процветала. Именно тогда центральную часть Парслоу-Сент-Джон застроили домами в тюдоровском стиле. На главной улице до сих пор стоят невысокие, тесные дома и бывшие лавки. Зато проходы между соседними домами довольно широкие; раньше там размещались конюшни, в наши дни конюшни переделали под гаражи для машин или мастерские.

Впрочем, период процветания оказался недолгим. После короткого взлета деревня Парслоу-Сент-Джон существовала вполне прилично, но никаких надежд больше не питала.

Уинн и ее спутники с трудом взбирались по крутому склону и одновременно как будто перемещались в прошлое на машине времени. Сначала они подошли к церкви. Массивные каменные стены и крошечные окна, больше похожие на амбразуры, напоминали о ранних днях существования аббатства. На дверях красовалось объявление: «Проводится сбор средств на реставрацию колокольни и крыши». Диаграмма, выполненная в виде старомодного термометра, показывала все растущий уровень пожертвований. К сожалению, как это ни печально, до сих пор сумма так и не перевалила за половину требуемой, но маячила на отметке трети, запечатлев уровень щедрости жителей деревни. Может быть, на диаграмму еще не нанесли скромный посмертный вклад Оливии.

Церковь стояла напротив бывшего дома настоятеля монастыря. В нем в давние времена поселились члены семьи Парслоу. Правда, сообщила Уинн, им пришлось изрядно перестроить дом. Позже здесь жил местный приходской священник, а совсем недавно поселился доктор Барнетт.

– А священнику купили дом на новом участке, – сказала Уинн. – По-моему, это очень странно, но наш преподобный считает, что местные власти поступили практично – учли, так сказать, роль церкви в современном мире. Правда, никто из тех, кто распоряжается имуществом, не ходит в церковь по воскресеньям! По-моему, не очень-то разумно покупать дорогой новый дом священнику, когда сам храм обветшал и вот-вот рухнет. Но наши власти заявили, что новый дом, в отличие от Дома настоятеля, не потребует дорогого ремонта. А Дом настоятеля за гроши купил Том Барнетт.

Мередит нисколько не удивилась, но в глубине души подумала: даже учитывая почтенный возраст Дома настоятеля, в котором теперь обитает доктор Барнетт, он все же какой-то уж слишком обветшалый. Она невольно посочувствовала доктору, ведь привести в порядок такой старый дом стоит очень дорого. Она усвоила это, пока ремонтировала свой крошечный бамфордский домик. Судя по всему, новый владелец и не думает восстанавливать старый Дом настоятеля. Хоть бы фасад покрасил, что ли. Да и обработать швы раствором тоже не помешало бы…

Уинн все шла вперед. Наконец впереди показался очень красивый, пропорциональный особняк медового цвета, построенный в георгианском стиле. Квадратный в плане дом был обращен фасадом к дороге, от которой его отделяла высокая каменная стена. Крупное объявление на стене извещало о продаже дома. Кованые металлические ворота были приоткрыты; за ними виднелась усыпанная гравием подъездная дорожка, заросшая сорняками.

– Вот и «Грачи», – сказала Уинн.

Все трое, не сговариваясь, встали у ворот и вгляделись в особняк, служивший домом Оливии Смитон. А он вовсе не такой большой, подумала Мередит. Наверное, его строили для бездетной супружеской пары. Во всяком случае, и для одного человека дом не слишком велик. Окна были закрыты – издали судить трудно, но, похоже, старинными деревянными складными ставнями. «Грачи», как и церковь, явно нуждались в ремонте. Часть крыши за резным парапетом закрывал кусок брезента, хлопавший на ветру.

– Крыша сильно протекает, – заметила Джанин. – Я уже говорила поверенному. А он ответил, что ничего поделать не может. Потом приехал мистер Кромби и накрыл дыру брезентом. Стыд и срам! Бросили такой красивый старый дом на произвол судьбы – пусть, мол, разваливается. Старая миссис Смитон в гробу бы перевернулась, если бы узнала!

Маркби уже шел вперед, вытянув руку, чтобы толкнуть ворота.

– Может, давайте посмотрим…

Подавляемое страстное желание в его голосе не укрылось от Мередит. Она была уверена: в «Грачи» Алана влечет вовсе не трагическая судьба Оливии Смитон. Тогда что же? Ее кольнуло неясное дурное предчувствие.

Джанин принялась перебирать ключи на большой связке и наконец нашла нужный. Парадная дверь открылась достаточно легко, послужив грустным напоминанием о том, как недавно покинула поместье его последняя владелица. Все вошли в просторный холл.

Свет почти не проникал сюда из-за закрытых ставнями окон, но гости разглядели, что пол выложен мраморной плиткой в шахматном порядке. Широкая лестница вела на второй этаж. Слева за открытой дверью расположилась гостиная. Джанин подошла к окну и со свойственной ей решительностью открыла ближайший ставень.

– Я стараюсь как могу, чтобы здесь все не заплесневело, – грубовато заявила она. – Правда, больше это уж не мое дело, верно? Мне не платят, как положено, за присмотр. Я получаю то, что мистер Беренс, поверенный, называет «гонораром». – Джанин явно обрадовалась, выговорив трудное слово. – Так сказать, компенсацию за труды. – Последние слова она произнесла ханжеским тоном – Мередит догадалась, что Джанин передразнивает мистера Беренса, и с трудом удержалась от улыбки.

Холл залил яркий свет; в воздухе заплясали мелкие пылинки. При свете стали видны изящные пропорции комнаты, лепной оштукатуренный бордюр на потолке и красивый камин в классическом стиле. И деревянный пол тоже, видимо, не меняли – широкие доски, скорее всего дубовые, оказались довольно неровными. Мередит в виде опыта постучала по половице носком туфли.

– Странно тут теперь, – продолжала Джанин. – Пусто как-то. А у нее столько было всяких красивых вещей! Видели по телику «Гордость и предубеждение»? Ну вот, и у нее мебель была похожа на ту, что там показывали.

– Жалко, что все распродали, – сказала Мередит. – Покупателю придется долго подыскивать нужную мебель, чтобы обставить дом в соответствующем стиле.

– Я-то сама не очень люблю всякое старье, – продолжала Джанин. – Старую мебель надо без конца полировать да вытирать пыль с резных украшений. – Она провела пальцем по скошенной панели складного деревянного ставня.

Маркби внимательно смотрел на стену.

– Вот это да… – прошептал он.

– Да, покрасить не мешало бы, – согласилась Джанин. – Когда здесь красили в последний раз, одному Богу известно.

– В последний раз?! – Алан, улыбаясь, повернулся к бывшей домработнице. – По-моему, здесь в последний раз красили примерно в эпоху Регентства или чуть позже. Вы, Джанин, совершенно верно заметили, это было примерно во времена «Гордости и предубеждения». Такой оттенок розового получался, если в краску добавляли свиную кровь.

– Правда? – Уинн подошла поближе. – А я-то и не замечала. – Она внимательно оглядела стену. – Ужас какой! – внезапно воскликнула она. – Я не про свиную кровь. Хочу сказать, ужас, если кто-то купит дом и закрасит все современной эмульсией!

– Не надо! – порывисто вскричала Мередит.

– А по-моему, так оно будет лучше всего, – заметила Джанин. – Ну как, остальное показывать?

– Они хотят посмотреть лестницу! – громко сказала Уинн.

Словно в ответ на ее слова где-то в отдалении хлопнула дверь – или створка ставня.

Значит, здесь и умерла в одиночестве Оливия Смитон. Здесь она и лежала без сознания… А может, первое время она еще была в сознании, просто не могла двигаться. В общем, она провела у подножия лестницы целых два дня и две ночи, до того как утром в понедельник ее нашла Джанин.

– Вон там, – показала Джанин. – Там я ее и нашла. Они стояли молча и смотрели вниз. У подножия лестницы виднелось пятно. На мраморе остались слабые меловые черты. Мередит передернуло.

Алан поднял голову, осматривая лестницу:

– Говорите, она упала сверху?

Джанин уже топала по лестнице в своих крепких ботинках.

– Сейчас покажу!

Вытертую ковровую дорожку не тронули.

– Ковер старый-престарый, как и все остальное, – сообщила бывшая домработница. – Она ничегошеньки не хотела менять. И ведь не то чтобы у нее денег не было, просто не считала нужным. Всегда говорила: зачем, мол, ей в ее возрасте что-то менять? – Джанин нагнулась и ткнула пальцем в деревянные перила: в одном месте зияла дыра. – Говорят, она оступилась, схватилась за перила, а балясина-то и подломилась, вот она и полетела со ступенек! – Джанин села на ступеньку. – А все из-за тапочек. Говорила я ей, чтобы купила новые, и она даже послала деньги, да только было уже поздно. Но уж такая она была. Денег много, а на мелочи скупилась. Никогда не покупала ничего нового, и вот видите, это ее и прикончило. – Убедив гостей в своей правоте, домработница удовлетворенно кивнула.

Алан осматривал сломанную балясину и бормотал что-то неразборчивое.

Потом все снова спустились в холл.

– Кухню осмотреть желаете? – предложила Джанин. – Если хотите купить дом, без кухни вам никак не обойтись. Сразу предупреждаю: там все нужно менять.

Мередит уже забыла, что они явились сюда под тем предлогом, что хотят купить «Грачи», и поспешила выказать интерес к кухне.

Как можно было догадаться, кухня оказалась огромной. У одной стены стояла громадная викторианская плита. Рядом с ней притулилась более современная, газовая. У окна расположилась каменная раковина размером с поилку для лошадей. Дверь черного хода выходила в сад.

Джанин, видимо, расчувствовалась.

– Вот здесь я ей обед готовила. Правда, ела она как птичка. Пару картофелин, кусочек рыбки…

– Она ела в столовой? – спросила Мередит.

Джанин потрясла головой; под ухом снова заплясал череп.

– Нет, ела она всегда здесь. Бывало, приготовлю обед и зову ее. Раньше тут у нас стоял большой стол. – Она показала четыре отметины на каменном полу, оставленные ножками стола. – Раз в неделю я что-нибудь пекла – пирожки с вареньем, бисквит, иногда яблочный пирог. Ей хватало… – Домработница помолчала. – Вот и в тот день, когда я дала ей купон на тапки, я тоже пекла. Она сидела вон там… – Джанин указала на пустое место, где раньше стоял стол. – Ну и жара тогда стояла! Солнце так и шпарило, да еще духовка была включена – прямо как в сауне. Я открыла и окно, и дверь, а все равно вся вспотела. Как раз вынимала из духовки последний противень; как сейчас помню, с лимонными меренгами. Поставила на стол, а она вошла и говорит: «Джанин, я бы чайку выпила». Лично я бы в такую погоду охотнее выпила холодного пива! – Джанин засмеялась. – Но я заварила чай, мы сели за стол, и я достала вырезку. «Вот, пожалуйста! – говорю. – Товары почтой. Вам даже не придется никуда ехать, тапки по почте пришлют. Такое старье носить нельзя, – говорю. – Еще поскользнетесь и упадете». Так оно и случилось!

Мередит не сомневалась в том, что Джанин очень жаль покойную хозяйку. Тем не менее о смерти Оливии она говорила с каким-то странным удовлетворением.

Вслух Мередит заметила:

– Наверное, миссис Смитон привыкла к жаре, ведь в молодости она побывала в Африке…

Джанин с сомнением покачала головой:

– Да, говорят… Но сама она никогда ничего не рассказывала. Ни о чем не говорила. – Она покосилась на Уинн. – Только уже под конец, незадолго до несчастного случая, у нее вырвалось кое-что очень чудное.

Домработница как будто не заметила, как замерли все трое гостей, услышав ее слова.

– Да? – едва слышно прошептала Уинн.

– Когда ее пони околел… Она вечно тряслась над ним. Любила своих зверюшек. Говорила, только животные по-настоящему добры. В отличие от людей… Даже стих читала, длинный. Я запомнила только одну строчку. – Джанин набрала в грудь побольше воздуха и продекламировала: «И подл лишь человек!»

– Это гимн! – воскликнула Мередит.

– Я и сама подумала, что слишком сильно звучит, – ответила Джанин уже своим обычным голосом. – И так ей и сказала. Гимн, говорите? Какой-то он не очень бодрый. Хотя, надо признаться, я и сама немало подлецов в жизни встречала.

– Что же она вам тогда сказала? – спросил Алан.

– А вот что: «Джанин, люди могут очень жестоко относиться друг к другу! Я это знаю. Вот почему я почти ко всем повернулась спиной».

– Как по-вашему, кого имела в виду Оливия? – прошептала Мередит, когда они вернулись в холл. – Может, Лоренса Смитона?

– Кто знает? – ответила Уинн. – Может, она вообще имела в виду Маркуса Смитона, своего мужа! На второй этаж пойдете?

– Да, нам, наверное, положено обойти весь дом. Поднимаясь на второй этаж, они снова прошли мимо сломанной балясины. Все остановились, чтобы еще раз посмотреть на нее, а Мередит пошла дальше одна.

Она оказалась на открытой площадке, с которой виден был холл. Галерея расходилась в обе стороны. Мередит постояла на площадке, пытаясь представить себе Оливию Смитон, которая тайно наблюдает сверху за тем, как трудится Джанин.

Жаль, что она не может себе представить, как выглядела Оливия. Единственный снимок запечатлел ее во время войны, когда она, облаченная в форму, возила армейское начальство. Тот облик покойной совсем не подходил к обстановке ее дома, и Мередит оставила всякие попытки воссоздать прошлое.

Она пошла по галерейке налево. Коридор оказался плохо освещенным, длинным, узким, и здесь пахло плесенью. На полу лежала ковровая дорожка со старинным орнаментом – такой называли «турецкие огурцы». Дорожка была такой же старой, как и покрытие на лестнице. Местами она собралась морщинами. Чистая удача, что Оливия не упала задолго до рокового дня. А может, она и падала… Наверное, стоит поподробнее расспросить Джанин.

Хотя Джанин может и не знать. Она ведь не бывала здесь целыми днями, а старики, как хорошо знала Мередит, не очень-то любят рассказывать другим о своих оплошностях. Если человек падает, значит, его небезопасно оставлять одного. Тем, кто падает на ровном месте, прямая дорога в дом для престарелых. Оливия, наверное, ненавидела саму мысль о том, чтобы жить с чужими людьми и соблюдать заведенный режим. Но какой же большой, оказывается, этот дом для одной пожилой дамы! Внешний вид оказался обманчивым. В «Грачах» свободно разместилась бы гостиница с завтраком для состоятельных туристов.

Мередит принялась бродить по комнатам, расположенным с правой и левой стороны коридора. Первые два раза, повернув большую медную ручку, она оказывалась в спальнях среднего размера. Окна здесь тоже были заложены ставнями, но в полумраке вполне возможно было разглядеть прямоугольники на стенах – на тех местах, где раньше стояли платяные шкафы и комоды. Пол покрыли линолеумом – видимо, несколько десятилетий назад, когда этот материал вошел в моду. Сейчас линолеум потрескался и в некоторых местах отставал от пола. Тоже довольно опасно для одинокого пожилого человека – как, впрочем, и для любого другого. Может быть, когда-нибудь здесь лежал ковер, который сняли и продали вместе со всей обстановкой. Жаль, что отсюда вынесли всю мебель!

За третьей дверью оказалась ванная. Должно быть, на ее месте раньше тоже была спальня, потому что в то время, когда строился дом, о ванных комнатах и не слышали. Какой-нибудь прогрессивный владелец, живший в конце Викторианской эпохи, распорядился внести сюда огромную чугунную ванну на гнутых львиных лапах. Кроме ванны, здесь имелась раковина и чудесный викторианский унитаз, расписанный букетиками голубых незабудок. В прочном старинном держателе из латуни и полированного дерева, несомненно старинном, красовался рулон современной туалетной бумаги. Стены портили уродливые трубы, которые, видимо, поставили позднее. Пыльные сверху, они покоились на больших кронштейнах.

Мередит дошла до конца коридора и очутилась перед дверью, которая, возможно, раньше вела в главную спальню. Комната оказалась просторнее остальных. Она распахнула дверь. Ей не терпелось проверить, так ли это, – и застыла на месте, ослепленная ярким солнечным светом, и даже попятилась.

На секунду она ослепла. Потом глаза привыкли, и она увидела: хотя бывшая главная спальня такая же пустая, как остальные комнаты, ставни открыты и все помещение заливает яркий свет. А в окне маячит смертельно бледное человеческое лицо с вытаращенными глазами и разинутым ртом.

Вопль, который испустила Мередит, заставил остальных поспешить на помощь. Все неуклюже столпились на пороге, задавая вопросы одновременно.

– Из-звините, – выдохнула Мередит. – Но я увидела лицо – очень страшное, уродливое… Вон там, в окне.

– Мы на втором этаже, – напомнил ей Алан.

– Ну и что? Говорю тебе, я видела лицо – вон там, оно смотрело сюда!

– Не твое отражение? – бестактно осведомился он.

– Я же сказала, лицо было уродливое! Спасибо за намек! Оно было очень бледное, почти белое, как у клоуна, и выражение такое… немного дурацкое. Может быть, он тоже удивился и испугался, когда увидел меня!

– «Он»? Ты уверена, что это был мужчина? – Алан направился к окну, не дожидаясь ответа.

– Да… и ставни кто-то сложил.

Многочисленные вопросы начали ее раздражать, они говорили о том, что ей никто не поверил.

– Ставни-то сняла я, – подала голос Джанин. – Я время от времени проветриваю комнаты. Должно быть, в последний раз забыла здесь закрыть.

Алан не без труда отодвинул засов и высунулся наружу.

– Между прочим, ты права! С той стороны к стене прислонена лестница! – Он развернулся лицом к остальным.

– Разумеется, я права, – заносчиво ответила Мередит. – Я ничего не выдумала!

– Господи, неужели сюда пытался забраться грабитель? – вскричала Уинн. – Взломщик?

– Сейчас выясним…

Все во главе с Аланом спустились на первый этаж, выбежали на улицу и обежали дом кругом. С той стороны их ждало разочарование. Под окном действительно стояла лестница, прислоненная к карнизу. Но других признаков жизни не было.

– Странно! – Джанин подбоченилась и широко расставила обутые в ботинки ноги.

Алан первым услышал шорох в кустах и бросился туда. После короткой погони и схватки он вернулся, толкая перед собой извивающегося юнца лет восемнадцати – девятнадцати.

– Он самый! – тут же воскликнула Мередит.

– Я ничего не сделал! – захныкал пленный.

– Ох ты, – с облегчением произнесла Уинн. – Всегонавсего парень Берри.

– Эй, ты, Кевин! – крикнула Джанин. – Ты зачем залез на лестницу?

Увидев, что незваного гостя опознали, Маркби отпустил его. Парень Берри, или Кевин, потирая плечо, смерил Маркби угрюмым взглядом. Судя по всему, он прикидывал, не сбежать ли ему снова. Он сделал шаг в сторону, затравленно глядя на всех. Он был тощий, но мускулистый, с нездорово бледным прыщавым лицом и торчащими ушами. Когда он говорил, становились видны крупные зубы; один передний был обломан. На нем были грязные джинсы и футболка. Мередит подумала: хотя ее предыдущий эпитет «урод» и являлся некоторым преувеличением, бедняга и правда не красавец. Когда она увидела его лицо в ореоле яркого света на уровне второго этажа, она испытала шок. Похоже, у парня все же не в порядке с головой.

– Меня мистер Кромби прислал, – срывающимся голосом объяснил Кевин, словно оправдываясь, и всплеснул длинными тонкими руками – то ли от огорчения, то ли показывая, за каким делом его сюда послали. – Вы, миссис Картер, идите и спросите его сами.

– Крышу, что ли, починить? – спросила догадливая Джанин.

Юнец просветлел:

– Вот именно! Мистер Кромби велел слазить наверх и посмотреть кладку вокруг окна. Раствор-то сырость разъела.

Все задрали голову, следя за указующим перстом Кевина. Вокруг некоторых кирпичей в самом деле виднелись темные пятна, что служило явным доказательством наличия сырости.

Парень приободрился и воинственно продолжал:

– Откуда мне знать, что вы все в доме? Я лез по старой лестнице и как раз поравнялся с окном. Заглянул внутрь и увидел вот ее. – Он кивнул в сторону Мередит. – Ну и струхнул же я! Ведь в старухином доме никого не должно было быть! Чуть с лестницы не свалился, – все более обиженным тоном продолжал он.

– Извини, Кевин, – сказала Мередит. – Но и я тоже испугалась.

Кевин пропустил ее извинение мимо ушей и устремил свой взгляд на Уинн, которую, видимо, считал главной.

– Мистер Кромби велел мне тут все проверить.

– Да, Кевин, ты так и сказал.

– А я-то не проверил, – упрямо повторил парень.

– Все понятно, Кевин, продолжай. – Уинн ободряюще улыбнулась ему.

– Нечего пугать людей, когда они стоят на лестнице, – продолжал Кевин. – Что бы сказал Эрни, если бы я брякнулся оттуда и сломал ногу или еще что-нибудь? – Смерив их последним угрюмым взглядом, он зашаркал прочь.

Мередит невольно задумалась: уж не падая ли с лестницы в прошлый раз, парень сломал себе зуб? Она наблюдала, как Кевин быстро и ловко взбирается по приставной лестнице, хватаясь руками за перекладины.

Джанин вдруг оживилась:

– Если хотите купить дом, вам надо будет, чтобы кто-то здесь все чинил и поддерживал порядок – мистер Кромби, я и Эрни Берри.

Маркби и Мередит заверили ее, что все поняли.

Но Джанин не желала сворачивать с избранной темы:

– Мистер Кромби занимается строительством. Он денег много не берет. Эрни берется за любую работу, ну а я бы охотно продолжала здесь убирать.

– Учту, – виновато пообещала Мередит.

После того как «Грачи» лишились хозяйки, экономика деревни явно оказалась подорвана. Джанин осталась без места, Эрни со своим парнем, которые занимались садом, тоже. Правда, подрядчик Кромби вряд ли обанкротился, но все же лишился надежного источника постоянного дохода.

Маркби буркнул что-то насчет сада и побрел по дорожке между кустами. Мередит поспешила за ним, не дожидаясь, пока Джанин начнет обсуждать условия трудового договора. Она наблюдала, как Маркби время от времени наклоняется, дергает цветы, вытирает ноги о сухую землю. Наконец он остановился перед замшелой статуей дамы в складчатом плаще.

– Хотя никто здесь ни за чем не следил, место красивое, – задумчиво проговорил Алан.

Мередит, которую снова кольнуло дурное предчувствие, возразила:

– Верно… но дом такой большой!

В ответ он буркнул что-то неразборчивое и зашагал прочь. Они подошли к бывшему огороду, который нежился под солнышком за краснокирпичной стеной. Напротив в стену была врезана арочная калитка. Маркби толкнул ее, и они очутились в загоне.

Сюда как будто не проникало ни дуновения ветерка. Листья красивого каштана, стоящего посреди загона, уныло повисли. Алан молча указал вперед. Они вместе зашагали по дерну, еще не совсем зеленому после летней засухи, и очутились у большого прямоугольника земли, вскопанной не очень давно. Правда, холмик уже осел, и из земли полезла сорная трава. Крошечные ростки обещали превратиться в основном в крестовник и крапиву. Хотя прямоугольник был слишком велик для человеческого места упокоения, все же перед ними была могила.

Мередит отбросила со лба непослушную каштановую прядь.

– Раз среди людей у нее друзей не было, – заметила она, – она должна была очень привязаться к своему пони. – На жаре она вся взмокла: лоб покрылся испариной, голова зудела.

Алан, сунув руки в карманы, пристально рассматривал земляной прямоугольник.

– Хуже было бы, если бы она умерла первой, – возразил он. – Кто бы взял себе ее пони? Скорее всего, скотинка попала бы в неподходящие руки. Не забывай, он ведь уже состарился и много лет не трудился. Отправили бы его на бойню, и он окончил бы свои дни в виде собачьих консервов.

– Не надо! – воскликнула возмущенная Мередит. Такие слова, произнесенные над могилой животного, звучали кощунственно.

Алан посмотрел на нее с улыбкой:

– Мередит, ты только представь, что бы мы с тобой могли сделать с домом и садом!

– Так я и знала! – воскликнула она. – Ну и что бы мы сделали? Парк огромный, дом большой и ветхий: пять или шесть спален, две комнаты для прислуги в мансарде, а еще сад, огород, загон…

– Тебе ведь дом понравился, – не сдавался Алан.

– Да, очень понравился. О таком доме можно только мечтать, но… – В ее голосе зазвучали не менее упрямые нотки. – Но именно мечтать! Отсюда и на работу не выберешься!

– Я могу досрочно выйти в отставку. Я уже много лет служу в полиции. Пожалуй, слишком давно.

– Ну и что? И потом, а как же я? Ты представляешь, сколько придется тратить времени, чтобы каждый день утром ездить в Лондон на работу, а вечером возвращаться обратно? Нет, это совершенно невозможно!

– Ты тоже можешь досрочно выйти на пенсию. Ты не набрасывайся на меня, а подумай хорошенько. Почему бы и нет? Ты терпеть не можешь бумажную работу в Лондоне. Тебе всегда нравились лишь зарубежные командировки, жизнь в чужих странах и работа в консульстве. И ты ведь сама не помню сколько раз говорила, что больше за границу в командировку не поедешь. Так что… подавай в отставку!

– Летом я ездила в Париж! – напомнила Мередит.

– Только потому, что проклятый Смайт сломал ногу. Командировка была краткосрочная и одноразовая. Разве что Смайт сделает тебе одолжение и начнет ломать конечности через равные промежутки времени.

– Ничего смешного! – отрезала Мередит. – Ты просто не любишь Тоби!

– А за что его любить? Тридцать три несчастья…

Оба замолчали. Теплый ветерок навевал сон; какая-то мошка опрометчиво уселась на нос Мередит. Мередит сердито смахнула ее.

– Не знай я тебя, я бы решила, что ты ревнуешь к бедняге Тоби!

Ответом ей послужило глухое ворчанье. Мередит решила поскорее сменить болезненную тему Тоби Смайта, хотя ведь не она первая заговорила о нем! С досады она нанесла ответный удар, заговорив на не менее болезненную тему:

– Ты говорил, когда ты был женат на Рейчел, у тебя уже был большой старый дом, который тебя чуть не доконал.

– Наш брак он, возможно, и доконал. Но все потому, что в том доме я жил с Рейчел! А здесь я намерен жить с тобой.

– Алан, прекрати сейчас же! Чем мне заниматься целыми днями, если я уйду с работы и буду жить здесь с тобой растительной жизнью?

– Не обязательно жить растительной жизнью. Ты, например, можешь открыть в Парслоу-Сент-Джон книжный магазин…

– Книжный магазин?!

– Почему бы и нет?

– Но я не сумею управлять книжным магазином!

– Научишься. Вряд ли это так уж трудно.

– Для меня – трудно. Я в таких делах ничего не смыслю. – Мередит замолчала. Перед ее мысленным взором всплыла картинка – не самой себя в окружении книг, а запыленной витрины под вывеской «Все, что душе угодно». – Во всяком случае, процветать мой магазин вряд ли будет, – заметила она.

– Хотя бы подумай об этом серьезно.

Она собиралась гневно парировать: «Уже подумала!» – но осеклась. Алан стоял, слегка наклонив голову; челка небрежно упала на лоб, на лице застыло напряженное выражение, а в глазах появился знакомый взгляд, который говорил, что он уперся и так легко не уступит. Такой взгляд и такое выражение она прекрасно знала. Мередит подумала: упрямство очень помогает Алану в его работе. Он не сдается. Его никто не собьет – ни коллеги, которые отказываются идти ему навстречу, ни упрямые свидетели, которые ходят вокруг да около, ни отсутствие улик. Если уж он решил, что напал на след, вышел на правильную дорогу, он будет идти по ней до конца, несмотря ни на что.

Но черта характера, которая очень полезна сыщику, в личной жизни создает немало трудностей. Мередит с грустью подумала: она ведь и сама бог знает сколько раз из-за своего характера попадала в затруднительное положение. И пусть Алан держится со всеми, даже с самыми закоренелыми преступниками, безупречно вежливо, а с ней часто откровенно робеет, он становится прочным, как скала, если речь заходит о его убеждениях. А сейчас, в мирном загоне, обвеваемом легким ветерком, который принес с луга аромат сена, он вбил себе в голову, что они могут поселиться в «Грачах» и вести гармонический образ жизни. Подумать только – они вдвоем в глуши, в Парслоу-Сент-Джон!

– Алан. – Мередит старалась говорить спокойно и рассудительно. – Я понимаю, в чем дело. В этом году у тебя не было нормального отпуска. На новой должности тебе приходится очень много работать. Естественно, тебе все слегка поднадоело и хочется обосноваться здесь. Но через две недели, поверь мне, ты эту идиллию возненавидишь. И я тоже. И тогда конец нашей любви. Один из нас наверняка убьет другого. И можно лишь гадать, кто из нас первым схватится за хлебный нож!

Должно быть, думала она потом, последние слова вырвались у нее из глубины подсознания. Оба они думали об убийстве – не сознаваясь в этом даже себе. Здесь так мило и тихо, так мирно… Откуда же мысли о зловещем преступлении?

После долгого молчания Алан покорно ответил:

– Ладно, но, по-моему, ты забегаешь вперед. Ты еще ничего не обдумала как следует. Я прошу тебя лишь об одном: прикинь все за и против. – Он зашагал по траве. – Пора возвращаться, не то Уинн вышлет за нами спасательный отряд.

Мередит медлила над свежей могилой.

– Может, ты все же сходишь к ветеринару? Как там его зовут – кажется, Рори… Спроси его, отчего издох пони. Как его отравили…

– Да, наверное, схожу, – кивнул Алан. – Может быть, завтра утром. Только чтобы сделать приятное Уинн, понимаешь?

– Конечно понимаю.

Они зашагали назад, миновали огород, прошли по обсаженной кустами тропинке, мимо статуи дамы в складчатом плаще. Джанин и Уинн они нашли на садовой скамейке. Бывшая домработница и их соседка оживленно беседовали.

– Что ж, мы все посмотрели, – неосторожно обронила Мередит.

– И как, покупаете? – спросила Джанин.

– И как, займетесь расследованием? – спросила Уинн.

Глава 6

– Вам незачем сообщать нам, сэр, что сказал солдат или кто-то другой, – перебил судья. – Это не относится к свидетельским показаниям.

Чарлз Диккен[2]

– Нечего здесь расследовать, Уинн, – кротко, уже в который раз, убеждал Алан Маркби. – Совершенно нечего!

– Ну, не знаю, – задумчиво сказала Мередит.

Алан наградил ее красноречивым взглядом: сейчас ему, как никогда, требуется ее поддержка, а она перебегает на сторону противника!

Они сидели в пабе «Королевская голова» за шатким столиком у широкого старинного камина. Все трое наклонились вперед, и их головы почти соприкасались. К тому времени как они вернулись из «Грачей», наступило обеденное время, и Уинн предложила продегустировать здешнее меню.

– Мервину Полларду не терпится поставить дело на широкую ногу. Отдельного ресторанного зала у него нет, есть приходится прямо в баре, но народу здесь, как правило, немного. Зато меню отличается иногда… чрезмерным честолюбием, – загадочно закончила Уинн.

Мередит и Алан ожидали найти в деревенском пабе простые, проверенные временем, сытные блюда. Они изрядно удивились и смутились, когда им предложили наси горен – жареный рис по-индонезийски – и треску по-бордоски в винном соусе. Они испытали облегчение, увидев в меню и традиционный для английского паба «обед пахаря». Его предлагали в двух вариантах: с сыром и паштетом.

– Уинн, теперь я понимаю, что вы имели в виду, когда говорили о здешнем меню, – сказал Маркби, прочитав список блюд. – Вот именно – честолюбивое.

Чуть позже Мередит сдвинула лист салата на край тарелки и задумчиво оглядела красновато-коричневую лужицу соуса чатни – все, что осталось от ее «обеда пахаря». Экспериментировать на себе она не любила и жареный рис в середине дня предпочитала не есть, поэтому выбрала самое простое блюдо в меню.

К столу, шаркая ногами, подошел сам Мервин Поллард, владелец паба, который лелеял честолюбивые планы. Он принялся собирать грязную посуду.

– Дать вам карту десертов? – предложил он. – Сегодня у нас на сладкое иностранный десерт, тирумозо.

– Что это такое, Мервин? – спросила Уинн.

– Тирумозо-то? Итальянская сладость. Похоже на наш шоколадный бисквит со сбитыми сливками.

Владельца паба поблагодарили, но от тирамису вежливо отказались. Мервин как будто удивился и спросил, не хотят ли гости еще выпить. Судя по выражению его лица, не выпить еще значило бы кровно его обидеть, тем более они отказались от дежурного десерта, поэтому все трое поспешили повторить заказ.

– Сейчас принесу, – пообещал он.

Мередит смотрела, как Мервин Поллард пробирается по переполненному бару. Крыша была низкая, с дубовыми балками, а владелец паба отличался очень высоким ростом и длинными руками и ногами – настоящий великан. Казалось, ему не пристало заниматься черной работой, например убирать со столов. Тарелки в его лопатообразных руках выглядели маленькими и хрупкими. Взгляд Мередит упал на объявление у входа, напоминающее посетителям о низкой притолоке. Как в нем остроумно объявлялось, «пригнитесь, чтобы потом не жаловаться». Сам Мервин, чтобы каждую минуту не ударяться головой, двигался весьма любопытно. Он ходил, склонив голову набок и задрав одно плечо выше другого, отчего очень напоминал Игоря, слугу Франкенштейна, каким его изображали в старых фильмах. Он скрылся за дверью, за которой, видимо, находилась кухня. Вскоре послышались добродушные шутки, которыми он обменивался с обладательницей визгливого женского голоса.

Дождавшись, когда Мервин скроется из вида, Уинн возобновила атаку. Она раскраснелась – отчасти от переживаний, а отчасти от выпитого джина-тоника. Прическа у нее снова растрепалась. Казалось, сейчас все шпильки попадают на стол.

– Послушайте, Алан! – пылко заговорила она. – Я изо всех сил старалась не выдать всего, что я думаю. Мне хотелось, чтобы вы пришли к тому же выводу, что и я, самостоятельно. Вот почему я изложила вам голые факты и дала время на размышление. Как у вас говорится, я изо всех сил старалась не задавать свидетелю наводящих вопросов. Мне показалось, что вы, страж порядка с огромным опытом работы, тут же поймете, что я имею в виду! – Из прически выбилась седая прядь и повисла у нее перед носом. Уинн сердито отбросила ее назад.

– Но ведь вы не даете мне прийти к собственному выводу, – заметил Алан. – Вы всячески пытаетесь навязать мне свою точку зрения!

– Я много лет проработала в журналистике! – парировала Уинн. – Нюхом чую, когда дело нечисто. И вы, полицейский, должны чувствовать то же самое!

– Уинн, вы всегда отдавали материал в печать, не проверив предварительно все факты?

– Нет, конечно! – обиделась Уинн.

Шпильки снова угрожающе задрожали; одна высунулась из пучка под очень опасным углом. Мередит как завороженная наблюдала за шпилькой: упадет – не упадет?

– Так вот, я тоже… то есть я никогда не пускался в погоню, не имея на руках каких-либо доказательств. А у вас, Уинн, никаких доказательств нет!

Опять знакомые упрямые нотки, подумала Мередит. Неужели он в самом деле задумал купить «Грачи»? Нет, наверное, поддался минутной слабости. Дом, конечно, очень красивый… Она вздохнула.

Уинн, казалось, вот-вот раздосадованно вскочит на ноги, но ей помешал Мервин Поллард. Он принес поднос и расставил перед ними напитки, ухитрившись перепутать все заказы. Когда он, привычно склонив голову набок, зашаркал прочь, они поспешно поменялись: Уинн отдала сидр Мередит и взяла у Маркби свой джин-тоник, Мередит отдала Алану его пиво.

Уинн воспользовалась временным затишьем, чтобы снова ринуться в бой:

– Алан, но ведь вы же не станете отрицать, что Оливия вела себя очень странно. Похоже, у нас, в Парслоу-Сент-Джон, она от кого-то пряталась! Вот именно – пряталась!

– «Хочу один остаться…» – преувеличенно театрально процитировал Маркби.

– Могли бы отнестись к моим словам и посерьезнее!

Хотя бы только из вежливости.

– Извините, Уинн! – пробормотал пристыженный Маркби.

Наклонившись к нему, Уинн зловеще прошептала:

– Она чего-то боялась, но от судьбы, как говорится, не уйдешь!

– О чем вы? Ох, Уинн, простите еще раз. По-моему, вы и сами прекрасно понимаете, что ничем не можете доказать собственные подозрения!

– Не верю, – решительно продолжала Уинн, – что она упала с лестницы случайно. Я знаю, у нее отрывалась подошва на тапке, но ведь она ходила в одних и тех же тапках много лет – и ничего. И потом, мы не знаем, сильно ли отрывалась подошва. Я вот что имею в виду: если она не сама упала, а ей помогли, убийца первым делом непременно оторвал бы подошву побольше. А потом надломил бы балясину на верхней площадке. Алан, она могла упасть в любое время, а упала в конце недели, и нашли ее только в понедельник. Не верю!

– Такие совпадения случаются. Она была очень стара и, наверное, ходила с трудом – отрывалась у нее подошва или нет. Кроме того, на дознании должны были рассмотреть все подозрительные обстоятельства. Если бы у коронера возникли вопросы, он бы непременно дал делу ход. Видимо, никаких сомнений ни у кого не возникло. Ну а насчет того, что она якобы пряталась… Я бы так не сказал. Разумеется, Оливию Смитон можно назвать пожилой затворницей. Она потеряла свою подругу и компаньонку, а еще раньше лишилась мужа. Вот и решила продолжать жить без общества. Возможно, не смогла смириться еще с одной потерей. Кстати, не заметили ли вы, что в последние годы жизни она была особенно несчастна?

– Кто-нибудь хочет послушать мое мнение? – негромко спросила Мередит.

Уинн и Алан повернулись к ней в некотором оцепенении и хором извинились.

– Дорогая моя, я вовсе не хотела исключать вас из разговора. – Уинн похлопала ее по плечу.

– Хотя ты сама все время сидела тихо, как мышка, – заметил Алан. – Ну давай, говори!

– Не буду, если вы отнесетесь к моим словам легкомысленно! Я согласна с Уинн: дело серьезное. Мы ведь обсуждаем смерть Оливии Смитон. Разумеется, и ее жизнь тоже. – Мередит нахмурилась. – Но расспросить нам уже некого. Уже поздно. Уинн пыталась что-то узнать у самой Оливии, когда переписывала ее некролог, но ничего не вышло. Я заметила: ни один из вас пока не интересовался возможным мотивом. То есть, Уинн, конечно, задавалась этим вопросом. Она считает, что корни всего надо искать в ее прошлом и так далее. Но я не верю, что кто-то может много лет настолько сильно ненавидеть восьмидесятилетнюю старуху, чтобы спланировать ее убийство! По-моему, тут важно другое. Ее жизнь близилась к концу… – Мередит многозначительно замолчала.

– Продолжай! – сказал Алан, хлебнув пива.

– Что делает человек в конце жизни? Приводит дела в порядок и пересматривает завещание. Не забывайте: Оливия Смитон была очень богата. Кто-то, возможно, питал определенные надежды в связи с ее завещанием. Но пожилые люди иногда меняют завещания, повинуясь своим капризам. И вот некто, очень нуждавшийся в деньгах и полагавший, что ему (или ей) по завещанию достанется крупный куш, возможно, решил… так сказать, застраховать себя от возможных капризов старушки.

– Но ведь по ее завещанию никто особенно много и не получил, – задумчиво возразила Уинн. – Джули Кромби получила пару тысяч… но у Макса у самого куча денег.

– Значит, предполагаемый наследник заблуждался. По-моему, мою версию стоит проверить, хотя бы только из-за того, что говорила Джанин.

– Когда Оливия сказала ей, что люди плохо обращаются друг с другом? – Алан смотрел на нее в упор.

– Нет! Вспомни, как Джанин уговаривала ее заказать новые тапочки, а также о том, где и когда происходил разговор! – Для вящего эффекта Мередит помолчала. – На кухне в жаркий день, когда Джанин что-то пекла в духовке и все двери и окна были открыты. Их разговор мог подслушать кто угодно, в доме или снаружи, например в саду. И кому-то в голову могла прийти очень скверная мысль…

Маркби закрыл лицо руками. Подняв голову, он сказал:

– И ты не лучше Уинн – извиняться не буду! Да, согласен, всякое бывает. То, что ты говоришь, вполне возможно. Но у нас нет доказательств, что именно так все и было! Мы не знаем, подслушивал ли кто-то их разговор, или даже оказался ли кто-то поблизости и теоретически мог их подслушать!

– Можешь еще раз расспросить Джанин, – предложила Мередит.

– Ну уж нет, только не я! Я здесь совершенно ни при чем!

– Вы еще кое о чем забываете, – встряла в разговор Уинн. – А именно – о пони!

– Господи, опять несчастное животное!

– Да, история очень печальная. Алан, пони кто-то отравил. Пожалуйста, поговорите с Рори Армитиджем! Кто-то здесь ненавидел Оливию и желал ей зла!

Они могли пререкаться бесконечно, но Мередит, оглянувшись в сторону входной двери, вдруг спросила:

– Это еще кто?

Человек, вошедший в «Королевскую голову», занял собой весь квадратный дверной проем. Он и сам был какой-то квадратный, хотя среднего роста, но с крайне мощными плечами, обтянутыми грязноватой фуфайкой. Кроме фуфайки, на незнакомце были такие же грязные вельветовые брюки и крепкие рабочие ботинки. Из выреза фуфайки торчала густая поросль волос. Настоящий Кинг-Конг, только в одежде, подумала Мередит. Однако голова у него оказалась совершенно лысой: на круглом загорелом черепе не росло ни единого волоска. Черты обветренного смуглого лица были какие-то приплюснутые. Губы расползлись в улыбке. Присмотревшись, Мередит решила, что приветливость тут ни при чем. Незнакомец, видимо, все время улыбается – непроизвольно. У него как будто судорогой свело мышцы. Вот страшилище! Если встретить такого на темной улице, можно и испугаться!

Незнакомец оглядел зал со своей бессмысленной улыбкой и поздоровался со всеми, хрипло прокаркав:

– Добрый вечер!

Завсегдатаи, не отрываясь от своих кружек, хором ответили вновь пришедшему. А тот подошел к барной стойке. Мервин, медленно вытиравший натекшую на стойку лужицу пива, тоже поздоровался с ним:

– Ну, здорово, Эрни. Тебе как обычно?

– Это Эрни Берри, – сказала Уинн, понизив голос. – Наш разнорабочий. Не красавец, конечно, но полезный человек. Настоящий мастер на все руки. За деньги Эрни сделает все что угодно. Для него нет ни слишком грязной, ни слишком неудобной или неприятной работы. Его позвали, когда пришлось хоронить пони Оливии. Конечно, один бы он не справился.

– Отец Кевина? – уточнила Мередит. Уинн поморщилась:

– Ну да, кое-кто так считает. Эрни никогда не был женат; в течение жизни с ним жили несколько женщин. Он зовет их своими подружками. Правда, в последнее время в его доме женщин не видно. Одна из подружек сбежала, а ребенка оставила. Не знаю, в самом ли деле Кевин – сын Эрни или его мать поселилась у Эрни уже с младенцем. Но Кевин живет вместе с Эрни и работает на него. Эрни трудится добросовестно. Не халтурит, не спешит. Но у него, так сказать, низкий потолок. Лучше всего ему удается то, что можно сделать голыми руками и без проводов. Я бы не подпустила его ни к одному электроприбору.

– Бухгалтерские книги он наверняка не ведет, – сказал Маркби. – Нет-нет, Уинн, я не собираюсь копаться в источниках его доходов! Я же не налоговый инспектор. Просто за долгую жизнь я повстречал немало таких вот на все руки мастеров вроде мистера Берри; все они неизменно требуют оплату наличными.

– Да, Эрни такой, – согласилась Уинн. – Наверное, это потому, что он неграмотный. Даже расписываться не умеет.

– Хотите сказать, он не сумеет подписать чек? – Маркби было не так-то легко запутать. – Неграмотность удобна еще в одном отношении: он всегда может присягнуть, что знать не знает никаких законов, потому что не может их прочесть.

Мередит удивилась:

– Должно быть, время от времени ему все же приходится заполнять разные анкеты… Как ему это удается?

– Кевин помогает, – пояснила Уинн. – Кевин несколько лет проучился в деревенской школе и умеет читать и писать. Парень, конечно, не слишком башковитый, но все понимает, если ему растолковать простыми словами. По-моему, раньше, когда Эрни Берри в чем-то не мог разобраться, ему помогала Оливия. Читала ему официальные письма, например. Видите ли, Эрни не хочет, чтобы местные были в курсе его личных дел, но Оливию он местной не считал и знал, что сплетничать она не станет. Она ведь была настоящей леди и, какой бы его секрет ни узнала, наверняка держала язык за зубами!

– И она упомянула их в завещании? – тихо спросила Мередит.

– Что-что? Ах да – оставила им обоим по паре сотен, – отмахнулась Уинн. – Так что в конечном счете ее завещание оказалось выгодно Мервину Полларду!

– Она была очень слаба и жила одна в большом доме, – заметила Мередит.

Вернувшись наконец к себе и оставшись одни, они сидели у камина, ужинали омлетом и пили вино. Омлеты жарил Алан. Мередит терпеть не могла готовить, а когда ей все же приходилось, считала готовку своим проклятием. Стоило ей положить что-нибудь на сковороду, как еда немедленно прилипала. Алана тоже вряд ли взяли бы на должность шефповара в модном ресторане. Впрочем, можно ведь посоветоваться с зятем – специалистом в области кулинарии. Омлет удался на славу, и Мередит не поскупилась на похвалы.

Маркби скромно улыбнулся и ответил на ее предыдущее замечание:

– Да, Оливия была слаба, как всякий одинокий пожилой человек. Возможно, в твоих предположениях насчет завещания что-то есть, но мы уже никак и ничего не сумеем доказать. Мне приходилось заниматься множеством подобных дел. Глаз цепляется за мелкие противоречия, неточности, свидетели путаются в показаниях, рядом с покойными были люди, мягко говоря, не слишком разборчивые в средствах и так далее… Этого недостаточно. Взять, к примеру, Берри. По словам Уинн, он хороший рабочий. Судя по всему, он исправно помогал Оливии и относился к ней с почтением. Может, чуточку побаивался? Носил ей читать официальные письма, если Кевин не мог в них разобраться. По-своему он вполне нормален. Естественно, я бы не стал ему доверять. Таких, как он, я немало повидал на своем веку. У них вечно просрочены акцизные диски на машину, они держат в доме оружие без специальной лицензии – и если уж на то пошло, то и телевидение себе подключают незаконно. Они не преступники. Просто не утруждают себя соблюдением законов. Согласен, будь у меня пожилая родственница, мне неприятно было бы знать, что она зависит от типа вроде Эрни. Но в данном случае у нас нет никаких оснований подозревать, будто он обманывал Оливию или каким-то образом использовал ее.

– Но ты ведь сходишь к Рори Армитиджу? Ты обещал! Алан вздохнул и отложил вилку.

– Схожу, схожу, успокойся. Вы с Уинн вдвоем меня просто до печенок достали! Завтра сразу после завтрака нанесу визит этому ветеринару, перехвачу его до того, как он отправится на работу. Ты идешь со мной?

Мередит отвела глаза в сторону:

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Книга общей молитвы – официальный молитвенник и требник англиканской церкви.

Вернуться

2

Диккенс Ч. Посмертные записки Пиквикского клуба. Пер. Е. Ланна, А. Кривцовой.

Вернуться