Дарья Земерова
Зов Линий

ПРОЛОГ. Рождение Гнили

Ночь над хутором висела, как мокрое полотнище – тяжёлая, беззвёздная, с рваным, хриплым дыханием ветра. Лес стоял глухо и плотно – вековые деревья качались в такт крикам, что рвались сквозь гнилые стены перекошенного дома. Казалось, будто сама земля пыталась не слушать.

Внутри воняло кровью и прелым сеном. На полу валялись сбившиеся в кучу покрывала, разбросанные горшки с кипящей водой, грязные тряпки – влажные, скомканные, вонючие. Пламя лампы дрожало, как живое, отбрасывая на стены неясные, пятнистые тени – будто что-то внутри шевелилось и наблюдало.

На низкой, просевшей кровати корчилась Лаэрисса Тэррис. Лоб пылал, серебряные волосы липли к вискам, грудь судорожно вздымалась, будто за каждое дыхание нужно было платить. Каждый спазм выворачивал её изнутри, выдирал из тела, а потом вталкивал обратно – хрипло и грубо, как если бы кто-то невидимый пытался вытянуть душу через рёбра.

– Kheir silváren nosh thaël… – Серебро моё, отрави мою кровь…– Saeth runnásh ardel. – бормотала она на эльфийском, – Пусть гниль сожрёт их кости…

Слова были острыми, как шипы – древние и забытые.

Их никто не понимал. Никто, кроме того, кто должен был быть здесь, но ушёл. Мужчина ушёл задолго до первых стонов. От него остались только сапоги у порога – и насмешка в их неподвижности, и амулет – круглая бронзовая подвеска с трещиной на кожаном шнуре. Лаэрисса вжимала её в ладонь так сильно, что ногти проткнули кожу.

Сквозь щели в стенах полз холод – мокрый, затаившийся, как зверь. В воздухе висел запах сгоревших трав, дыма из трубы и мокрой древесины. Дождь стучал по крыше в такт её крикам, и казалось, что даже небо хочет утопить этот крик.

На пороге – тень. Сгорбленная, сухая: старая знахарка из деревни. В руках – резное панно духов и мёртвых богов. Войти внутрь она не решалась, только крестилась дрожащими пальцами, шептала, не глядя на роженицу:

– Гниль…. Полукровка…. Порча….

Последний рывок был почти беззвучным. Тело дёрнулось, как натянутая струна, – и в этот бренный мир вырвалась девочка. Слизкая, крошечная, с маленькими серебряными прожилками на лбу – будто под кожей шевелился маленький червяк, вылитый из лунного света.

Лаэрисса слабо потянулась, коснулась щекой её мокрого виска. Губы дрогнули:

– Ай…. рин….

И всё. Последний выдох сорвался вместе с ударом ветра. Тело обмякло, глаза остекленели, амулет выпал из ладони и сухо стукнулся об пол.

Деревня слушала. За закрытыми ставнями кто-то шептал молитвы, а кто-то шептал приговор и точил нож.

“Если ребёнок выживет – Линии сгниют”, – говорили старики. В такую ночь страх всегда приходит раньше жалости. Но в этот раз, раньше страха пришёл старик.

Он не стучал. Дверь открылась сама – со скрипом, словно узнала его. Ветер втащил в дом фигуру в плаще, тяжёлого, пропитанного дождём. Капюшон соскользнул: узкое, острое лицо с морщинами, как порезы на старой коре. Седые волосы собраны в косы, в пальцах – посох, испещрённый рунами, потемневшими от времени и проклятий.

– Пошла вон, старая карга, – сказал он старой знахарке, и та выбежала из избы.

Он посмотрел на тело Лаэриссы, потом – на девочку, что не плакала, а только смотрела в потолок. один глаз – серо-голубой, второй – янтарный, как старое золото. В них ещё не было ни жизни, ни смерти, только ожидание.

– Тс…. – сказал Мастер Ронн, сухим, как шелест бумаги голосом. – Ты слишком громко родилась, кроха. Придётся учиться молчать.

Он поднял её на руки. Тёплая, хрупкая, с волосами, прилипающими к сморщенному лбу. За окнами дождь хлестал сильнее, будто лес хотел смыть её рождение.

Ронн сел у тела матери, положил девочку на колени, вытащил старый нож и начал вырезать руны: на дверях, на пороге, на остывающем лбу Лаэриссы. Завесы, скрывающие имя.

Завтра все вспомнят смерть эльфийки, но никто не вспомнит, что здесь родилась полукровка.

Он взглянул на ребёнка. Прожилка на лбу – живая, шевелилась, как змейка под кожей.

– Если мир узнает, что ты есть – он убьёт тебя, – прошептал он ей. Или Линиям. – А если ты узнаешь, кто ты – ты убьёшь мир.

Он поднялся, за его спиной лешестел мрак, за порогом плакал дождь. Девочка лежала на складках его старого плаща, чуть шевеля пальцами. Первые холодные капли в её жизни коснулись её щеки – она не проснулась.

Они ушли в ночь. Туда, где не спрашивают, чья в тебе кровь, где искра прячется в трухе, и где из искры рождается пожар.

Глава 1

Двадцать пять лет спустя.

Мир, в котором когда-то кричала Лаэрисса, давно сгнил – под сапогами контрабандистов, под копытами орд, в трещинах Линий, сгорел в ритуальных кострах и распался на клочки беспамятства. Крепости исчезли под песками во время войны, магистры – в прорехах между мирами, а их имена теперь носили тараканы и местные богоподобные болезни.

Но в Пограничье что-то ещё пульсировало. Не жизнь, а скорее судорога после смерти. Грязь, кровь и золото. Здесь можно было купить клык амфисбены, продать душу ребёнка, выменять имя на чужую память или проклясть старую любовницу за сушёный хвост ветрокрыла.

Айрин знала этот рынок лучше, чем собственные шрамы, а их у неё было немало – каждый с историей, каждый с запахом боли и чужой магии, они покрывали её тело, как старинные надписи на забытой книге.

Она стояла под рваным брезентом, натянутым на каркас из костей – бывшее знамя королевского дома Касал-Мир, с выцветшим изображением Сверкающего Змея, которого теперь называли “Падающий Гнильник”.

Дождь шёл стеной, но до неё не добирался – только барабанил по ткани над головой.

Из-под капюшона выбивались пряди волос – серебряные, как отблеск луны. Прямые, чуть влажные, прилипшие к скулам. Острые эльфийские уши она прятала глубоко, за ткань, которая давно потеряла форму, но всё ещё держала лицо в полутени. Люди смотрели – и не видели. Так было лучше.

Люди, эльфы, дварры, гобуры с их татуированными черепами, болотные вэдры, пахнущие гнильём и мхом, – все эти расы были здесь приемлемы. Они торговались, убивали, трахались под вонью болот и дымом факелов, проклинали Линии, но всё равно находили себе место в гниющем сердце Пограничья.

Только не полукровки.

Полукровки – это позор. Мрак, которого боятся даже убийцы. Они считаются ошибкой Богов, шепчущей болью между двумя жизнями. Ни своим, ни чужим. Их кровь – как ржа в магии. Их взгляды – как зеркала, в которых никто не хочет увидеть себя.

Глаза Айрин не сразу бросались в глаза. Только если поймать её взгляд. Один был холодный, как утренний лёд на болоте, а другой – тёплый, золотой, как искра пред пожаром. Вместе – они цеплялись, и их не забывали.

Одета она просто – как охотник, как та, кого не должны заметить. Потёртый плащ из шкуры болотного змея – твари капризной, злобной и дохнущей неохотно. Кожа её хранила всё: яд, магическую слизь, шрамы от старых битв и едкий запах тины. В сыром свете он поблёскивал зелёным, будто покрыт слоем мокрой чешуи. На ощупь – как холодное мясо. Края плаща были неровные, местами оплавленные , будто кто-то пробовал сжечь этот плащ, но передумал – либо умер в попытке. Он почти не горел и не резался. Внутренняя подкладка была выстлана тканью из нитей, сотканных с заклятием на гниение: чтобы не разлагался, не плесневел и не отдавал трупным запахом, хотя Айрин казалось, что именно этот запах и отпугивал мелких охотников в болотах. На плече – защитный разрыв, где когти другого хищника оставили след. Айрин не зашивала идеально, а лишь грубо стянула, как умела, нитями из хряща. Там же – пятно старой крови. Она точно не помнила, её это кровь или кого-то другого.

Капюшон глубокий, держался на кожаных завязках, иногда хлестал по щекам, когда ветер дул с болота. Именно под ним Айрин и прятала свои уши – и полукровную суть.

Этот плащ был не просто одеждой. Он был её бронёй, её знаком. Напоминанием – она выжила там, где другие сгнили, и если кто-то хотел узнать, кто такая Айрин – пусть сначала попробует снять с неё этот плащ.

Штаны – тёмные, выцветшие, подрезанные по колено. На бедре – нож в самодельных ножнах из чешуи, на груди – амулет, спрятанный под тканью. Сапоги – высокие, крепкие, с зашитыми стальными носами. На них – засохшая грязь с трёх разных болот. Вся она казалась вырезанной из серого тумана – гибкая, настороженная.

Под ногами – доски, разъеденные алхимическими парами и мокрыми ногами. Над головой – лампы из застывших светляков. Вокруг пахло гарью, серой и жареными пиявками – уличной едой бедных.

На столе перед ней – разбросанные трофеи: тусклые кристаллы, рунические ножи с выщербленными лезвиями, обломки костяных амулетов, светящихся бледно-зелёным.

– Две монеты за весь хлам, – сказал торговец. Толстяк, с лицом, покрытым язвами, ногти – чёрные, как смола. Его глаз дёргался в такт его словам, а за поясом у него болтался флакон с высушенным зародышем тенетника – на удачу. Он держал один из кристаллов пальцами, как крысу за хвост.

Айрин не стала сразу отвечать. Под капюшоном усмешка скользнула по губам.

– Три за ножи, или я вскрою тебе брюхо за попытку торговаться со мной, и тогда они будут бесплатными, – сказала она хрипловатым голосом.

Голос был глухой, будто простуженный, но в нём пряталась сталь. Такой голос бывает у тех, кто вырос под хрип умирающих тварей, а не под пение колыбельных.

– Прелестно, – хрюкнул торговец и швырнул её пару грязных медяков. – Ты не доживёшь до следующего прилива, мерзавка.

Она поймала монеты. Без раздражения, без благодарности. Просто привычка. В Пограничье благодарность была почти так же опасна, как доверие.

Рынок жил своей смертью. Воздух – тяжёлый от дыма, пота, крови, пряностей и старой магии. Здесь варили зелья в черепах, продавали шёпоты Линий, сбивали цену на головы, недавно снятые с плеч. Вокруг – крики, визг резаного мяса, звон амулетов, вшитых в пояса. Над базаром парила пыль из размолотых костей – её вдыхали без вопросов, даже младенцы. Кто-то называл её “хлебом улицы”.

Айрин двигалась как тень, но не одна она умела скользить. Из толпы вынырнули двое. Их запах она узнала раньше, чем шаги – смесь кислых чар, дешёвой крови и болотной кожуры. На рукавах – нашивки: волчий череп с вырванным глазом. Клыки Скальдера. Бандиты, которых не любили даже другие бандиты.

– Эй, костяная сука, – сказал один. Шея у него была обмотана грязной тканью – под ней зияла выжженная дыра. Голос – липкий, как патока с ядом. – Где наш товар?

Айрин не подняла глаз. Только пальцы скользнули к ножу под плащом. Не сейчас. Не здесь. Не с этим смрадом в воздухе.

– На дне болота. Возьмите ведро и ныряйте, – сказала она.

– Умная, но не умнее ножа, – осклабился второй. Его кожа была серой, как у мертвеца, и на зубах сидели чернильные руны – метка долгового проклятия. он положил руку её на плечо.

Рынок замер. Сначала стих один крик, потом другой. Последним затих смех шутника, продавшего проклятие жене.

А потом раздался рёв. Густой, вязкий, смердящий.

Щитоноска.

Из-за груды клеток вывалилась тварь размером с трёх быков, панцирь – чёрный, испещрённый гнойными язвами, на лбу – выпуклый нарост, в котором пульсировал гнилой свет. Из щелей сочился кислотный пар, прожигая воздух.

Толпа сразу же сорвалась с места. Люди кричали, падали, хватали чужих детей вместо своих. Маги проклинали небо. Кто-то пытался прикрыться молитвой, а кого-то молитва задушила.

Айрин дёрнулась. Плечо выскользнуло из хватки. Один прыжок – и она исчезла между шатрами, вглубь рынка. Зверь нырнул за ней. Всегда за ней.

Она бежала между прилавками, где продавали сердца троллей в соли, свитки с последним словом умирающих богов, высушенные пластины чешуи из Мертвопотока.

Тупик. Каменная стена, вплетённая в ткань города, будто челюсть мёртвого великана. Ловушка.

“Если выпустишь магию – тебя найдут. Если не выпустишь – тебя сожрут.” – шёпот Мастера Ронна был внутри.

Тварь прорвалась в тупик. Панцирь – как раковина, внутри – гниющая плоть, мягкая и пульсирующая. Клыки – как крюки мясника.

Айрин подняла руку. Серебро вспыхнуло под кожей, как живое. Линии – хотели выйти, хотели жечь.

Но…. шаг.

Из мрака вышел он.

Высокий. Арбалет – как продолжение руки, доспех – кожаный, с врезанными стальными пластинами, исписанными чужими молитвами. Капюшон – сполз, лицо под ним острое, глаза – стальные, без выражения, без надежды. Волосы тёмные, почти чёрные, как уголь.

Кейн Ардрэйн.

Охотник, убийца Гнили, человек, которого дети боятся не во сне, а наяву. Потому что сон – это милость, которую он не приносит.

Он выстрелил и светящийся болт стрелы впился в глаз твари. Щелчок, рёв, боль, но ещё не смерть.

Айрин прыгнула на спину щитоноске, нож – в мясо. Панцирь разошёлся, как треснувший череп. Жир, кровь, жёлтая слизь. Кислота брызнула на щёку. Айрин зашипела, но не остановилась. Ещё удар. И ещё.

Тварь рухнула. Мёртвая, или почти?

Девушка медленно встала, сердце билось не только в груди – в висках, в пальцах, в губах. Он стоял всё там же и смотрел. На неё, как будто видел не тело, а то, что родилось двадцать пять лет назад, в доме, пропитанном кровью и смертью.

Он кивнул, почти приветливо.

Айрин поняла: это не спасение, а предупреждение.

Спустя какое-то время, рынок снова жил своей вонючей, чернушной жизнью, будто туша щитоноски всегда была частью пейзажа. Торговцы орали, дрались, чинили развороченные прилавки, дети шарили в карманах мертвецов с ловкостью заколдованных крыс. Айрин молча сдирала с твари остатки панциря, собирала капли гноя в кожаные фляги – за такое платили, иногда даже не пытались убить в ответ.

В голове у неё вопил голос:

– Выметайся, пока ноги целы, щербатая ты удача! – визгливый, как старая ведьма с похмелья, но разумнее большинства встреченных магов. И этот голос был прав. Хочешь жить – не стой. Беги, гнилушка, беги туда, где тебя никто не вспомнит.

Но тьма уже шла следом.

Кейн стоял в тени – не человек, а трещина в мире, сквозь которую сочилось что-то холодное. Глаза у него были, как лёд в погребе без дна. Он глядел, как Айрин пересчитывает монеты, и, казалось, говорил:

– Ты не уйдёшь, грязнородка!

Ночь в Пограничье была тяжёлой, как брюхо мёртвого великана. Пахло гарью, мочой и старой кровью. Снег валил серыми хлопьями, будто кто-то выжал небо через гнилой бинт. Под сапогами – жижа, в которой плескались вода, жир и чьи-то кости.

Айрин шла быстро. На плече болталась тяжёлая сумка, набитая всякой дрянью, которая могла спасти жизнь или угробить за серебряную монету. Пара кристаллов, нож с рунами, свёрток с засушенной кровью болотной твари – алхими такое дерьмо обожают. И амулет. Всегда с ней – круглая бронзовая подвеска с трещиной, как шрам поперёк сердца.

Сердце стучало в груди, будто хотело выскочить сквозь рёбра. Вокруг было пусто: те, кто продаёт – спят, кто убивает – ещё не позавтракал.

И всё равно, она услышала шаги.

Снег хрустнул сзади. Медленно, будто сам Гнойный Шептун вышел на прогулку. Не вор, не бандит, а тот, кто не спешит, потому что знает – всё равно догонит.

Айрин свернула в боковой проход – узкий, как кишка утопленника. Бочки, дохлые крысы, какие-то обглоданные кости. Под ногой хрустнула лапа. В голове снова звучит шёпот Ронна:

– “Беги, если не готова вспороть глотку первому, кто спросит “как звать”.

Она свернула за угол и врезалась в тупик. Мрак, плесень, стена.

– Да чтоб тебя высрали Линии, – прошипела она, стискивая зубы. – Вчера тут был проход. Был!

– Айрин, – сказал холодный, безэмоциональный голос.

Она обернулась.

Кейн. Весь в чёрном, арбалет на плече, нож в руке.

– Опять лезешь туда, куда не звали, – тихо сказал он.

Айрин не ответила, лишь положила руку на нож. Кровь из-под ногтей уже ползла по пальцам – вцепилась в рукоять слишком сильно.

– Звал? – бросила она. – Можешь ещё вина налить, поганотравого. А лучше сразу в брюхо мне болт вгони.

– Ты стоишь дороже, чем поганое пойло, гнилокровка, – ответил он. – Но железа у меня хватит на всех тварей.

Он шагнул вперёд. Нож блеснул в свете луны. Айрин не дышала, только чувствовала, как стена позади хлещет холодом сквозь одежду.

– Дитя Гнили, – сказал он почти нежно, будто ласковая проклятая колыбельная. – Ты не должна была дожить до этого снега.

– Значит, хреново ты работаешь, – скривилась она. – Или, может, это я слишком упрямая для твоего погребального списка.

– Сейчас проверим!

Он рванулся, она – тоже. Ударила ногой в ящик, дерево разлетелось, но он был быстрее. Холодное, острое лезвие с рунами легло ей к горлу. Холодное, острое, с рунами. Спина больно впечаталась в доски.

Снег медленно ложился им на плечи.

– Дёрнешься, и я с радостью гляну, из чего ты внутри, – сказал он, дыша железом. На губах – крошечная улыбка. – Кто ещё знает, что ты жива?

В этот миг всё пошло к Гнойной Матери.

Рык.

Из-за поворота вывалились первые. Полуголые, босые, кожа – серо-синяя, в трещинах, как пересохшая земля. Глаза мутные, как дно сточной ямы. Твари были похожи на людей, если не смотреть на них слишком долго. Длинные руки, выгнутые спины, перепончатые наросты на шее. Мутанты – плод алхимической ошибки, бродячие утильщики. Их выпускали, когда нужно было расчистить улицы без лишнего шума. Они ели всё: мясо, железо, воспоминания.

Кейн даже не успел выругаться, лишь дёрнул пальцами и вместо ножа в руке появился арбалет. Треск тетивы, и один мутант рухнул с дырой вместо глаза.

Второй уже повалил Айрин.

Она вильнула, вонзила нож под челюсть – хрящ хрустнул, кожа лопнула, но мутант не падал. Шипел, пуская слюни, цеплялся за плащ когтями, и оставлял на ткани следы – жирные, вонючие, будто шлёпали мёртвой рыбой по сырому мясу.

– В голову! Они боли не чуют! – рявкнул Кейн, отбивая следующего прикладом, с хрустом ломая челюсть.

Айрин завыла – не по-человечески. Это был крик, вырванный из самого нутра. Нож прошёл по гниющей шее мутанта вместе с гнилью и плотью. Тварь дёрнулась и осела, как мешок тухлятины.

Кейн двигался, как хищник. Стрелял быстро – в глаза, в лоб. Вырывал стрелу, вонзал снова. Кровь хлестала на снег, на стены. Переулок быстро стал мясной лавкой на закате войны.

Но мутанты шли всё больше, целые стаи.

Айрин отступила, пятясь к стене. Пальцы – как в огне, сердце билось так, что казалось, вот-вот вылетит через глотку. Камень под ногами – дрогнул, вены под кожей зашипели серебром. Линии оживали.

“Ты не должна….” – шептал чей-то голос внутри.

– Не дай им это увидеть! – рык Кейна прорезал гул, но было слишком поздно.

Земля под ней лопнула, пошла трещинами, и оттуда вырвался жар – не просто огонь, а ярость.

Мутанты взвились в воздух, расплющились о стены, вспыхнули живьём. Магия Айрин взревела: свет был алый, воздух взорвался – хруст костей, визг и пепел. Айрин стояла в центре этого пламени, её волосы развевались, кожа покрыта трещинами, по которым текла жидкая магия.

В этот миг её было слишком много. Для мира, для себя, для всех.

А потом – тишина и снег, который таял на раскалённых камнях.

Девушка упала на колени, губы дёрнулись – звук, похожий на крик, но внутри не осталось дыхания.

Кейн стоял рядом. Пепел на лице, на щеках – чужая кровь. Присев рядом, он вытер её лицо рукавом – копоть, сажа, кровь.

– Ты не чудовище, – сказал он хрипло, с какой-то чертовской нежностью. – Пока ты моя. Сорвёшься – сам тебя спалю, без злобы, а просто, чтобы другие не мучались.

Айрин хотела бы плюнуть ему в лицо, но язык был свинцом. Она лишь стиснула зубы, на них – вкус крови. Как всегда.

Они ушли сквозь горы трупов и тающий снег.

Сумка на её плече – тяжелее, чем раньше, потому что пропиталась грязью и гарью, а амулет на ремне бился о бедро, будто проверял: ещё жива?

Кейн шёл чуть поодаль, не дышал в затылок, не смотрел в спину. Он был уверен, что теперь она не сбежит. Пока он решил – у неё не было выбора. И сил.

Глава 2.

Ко

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.