Вячеслав Крыжановский
СОЛЬ

Степан Кузьмич Дво́йнос носил валенки.

Такие, по выражению Серёги Пашкова, конкретные: высокие, почти до колен, бурые пимы, как называют их у нас в Сибири. С отворотом наверху голенищ и натянутыми снизу галошами.

Валенки изумляли.

В сельской местности без валенок, конечно, не обойтись. Я и сам бродил в таких же конкретных по михайловскому заснеженному лесу, слушая, как скрипит под ними снег в ритме четырёхстопного хорея: «Бу-ря мгло-ю не-бо кро-ет, вих-ри сне-жны е-кру тя. То-как зверь-о на-за во-ет, то-за пла-чет как-ди тя…» – и размышляя о том, что размер этот неспроста зимний по преимуществу. Это было на каникулах в ту самую зиму 1989—1990, о которой я собрался сейчас написать.

Но в городе, пусть даже в таком небольшом городке, как Новоалтайск, в валенках уже как-то не принято было ходить. Особенно среди представителей творческой интеллигенции. Директор училища Борис Георгиевич Босько, например, носил весьма и весьма примечательные, довольно-таки пижонские ботинки: мохнатые, жёлто-рыжим – под цвет бороды, как не без ехидства отметил Аркаша Казанцев – мехом наружу, он привёз их из Якутии, из командировки,[А.К.] таких не было больше ни у кого ни в Новоалтайске, ни в самом Барнауле.

Степан же Кузьмич в своих пимах запросто ходил и по Новоалтайску, где жил, и в них же заявлялся безо всякого стеснения и в самый Барнаул на вернисажи в краевую картинную галерею или в выставочный зал Союза художников, что был тогда на Ленинском проспекте. То есть, невзирая на, как это сказать, торжественность случая. Впрочем, вернисажи в те годы посещал он уже нечасто, нерегулярно.

Это было, разумеется, зимой, хотя, кто знает, вполне допускаю, что, подобно многим сельским старикам, он не снимал пимы и в другие сезоны, вплоть до лета, просто нам не довелось уже этого увидеть – мы с ним общались, ну или как это, опять же, правильно сказать… взаимодействовали мы с ним сравнительно недолго, на протяжении нескольких недель зимы 1989—1990. Степан Кузьмич пришёл к нам в группу (П4 – педагогическое отделение, 4-й курс) замещать нашу преподавательницу Илзе Рихардовну Рудзите, что уехала тогда с персональной выставкой в европейскую часть Союза: сперва в Ленинград, а затем в Москву и в свою родную Ригу.

К слову, в Риге они оба – Двойнос в 1956-м, а Рудзите в 1963-м – закончили одну и ту же Латвийскую академию художеств. Ну, так совпало, Двойнос не был уроженцем Риги и вообще Латвии – он родился  в алтайском селе Романово в семье с украинскими корнями. В 1931, когда Степану было восемь, семью его отца Кузьмы Ивановича раскулачили и сослали в спецпоселение, где через год умерла их мать, Анна Сидоровна. Отец один растил пятерых детей: четырёх братьев и сестру. Позже семья попала в Новокузнецк, там Степан и начал учиться изобразительному искусству в студии при Дворце пионеров. Во время войны он трудится на металлургическом комбинате – сперва слесарем, затем художником-агитатором. После войны поступает в Алма-Атинское художественное училище и, окончив его в 1949, – в Вильнюсский (в других источниках Каунасский) институт монументально-декоративного искусства, а затем с третьего курса наконец переводится в АХ в Риге. Всё это: Россия, Казахстан, Литва и Латвия – было в те годы одною страной.

В Новоалтайском художественном нашем училище Степан Кузьмич преподавал с самого его основания, с 1971-го, но к той зиме он уже несколько лет как вышел на пенсию, ему шёл тогда 67-й год.

И вот, собственно, как пенсионер и мог он, что называется, позволить себе эти самые валенки, обувь, вообще говоря, очень даже удобную: ногам просторно и комфортно, тепло и не скользко. А что не модно и, пожалуй, слегка комично – ну так это не беда. В старости, как известно, не так много радостей, но какие-то всё же есть, и эта вот возможность или способность – не придавать особого значения тому, как выглядишь в глазах окружающих, ну или придавать ровно до той степени, пока это не в ущерб удобству – как раз одна из таковых.

Выше валенок наряд Степана Кузьмича был вполне себе comme il faut: официальная и даже отчасти парадная пиджачная пара под цвет этих самых валенок и надетый под пиджак вязаный полосатый зелёно-коричнево-охристый свитер. На лацкане, делая пиджак отчасти парадным, поблёскивал значок Союза художников в форме палитры: прямоугольник, один из углов которого вырезан со скруглением внутрь.

Итак, в ту зиму 1989—1990 пенсионера Степана Кузьмича Двойноса пригласили вместо временно отсутствовавшей Рудзите вести у нас специальные наши дисциплины: рисунок, живопись и композицию.

С преподавателями этих самых спецдисциплин дела у нашей группы издавна складывались, что называется, из рук вон.

По-хорошему, группу в художественном училище набирает и вёдет один педагог, с первого курса и до диплома, до выпуска. В наше время этот срок составлял четыре года, причём программа обучения изначально рассчитана была на пять лет. Это буквально соответствовало известному лозунгу, автор которого к тому времени давно уже, слава тебе, Г-ди, покоился под кремлёвской стеной: «Пятилетку – в четыре года!». Из-за этого график занятий у нас был очень плотным, мы приходили и приезжали – те, кто ездил из Барнаула на электричках – в училище к девяти утра, и в редкие дни уроки заканчивались раньше шести вечера. Потом на какое-то недолгое время обучение в НХУ сделали пятилетним, это началось при нас: те, кого набрали на первый курс, когда мы были на четвёртом, проучились уже пять лет. Но после снова вернули четырёхлетнее.

Но будь то четыре года или пять, неважно, группу будущих художников в идеале ведёт один преподаватель профильных спецдисциплин. На оформительском отделении такой дисциплиной была их оформительская композиция. Её преподавали книжные графики Владимир Александрович Раменский и Борис Никитич Лупачёв. А у нас на педагогическом кроме композиции – ещё и рисунок с живописью. У оформителей живопись и рисунок не то чтобы не считались основными предметами, но – как-то по факту не являлись таковыми, поскольку эта самая композиция отнимала у них львиную долю времени и сил. На вступительных экзаменах конкурс на оформительское отделение был, как правило, выше, чем на педагогическое. Вследствие этого на первом курсе в рисунке и живописи оформители были в среднем заметно сильнее. Бывало, по вечерам парни с оформительского правили рисунки нашим девчонкам – по их, разумеется, просьбе. Но уже со второго курса силы постепенно выравнивались, и дальше больше оформители начинали по двум этим специальным предметам заметно от нас, будущих педагогов, отставать.

Сейчас-то, конечно же, там всё по-другому, сами отделения в училище давно уже стали: живописное и графическое. В наше время училище выпускало художников-оформителей и преподавателей черчения и рисования.

И такой системы, когда группу набирает и ведёт один преподаватель, в НХУ старались придерживаться. Курс педагогического отделения – пе́дов, как нас дразнили оформители, – что был перед нами, все четыре года вела Ирина Анатольевна Леденёва, она пришла работать в училище годом или двумя раньше и сперва вела на оформительском отделении[М.К.-П.], а это был её первый набор и первый выпуск на педагогическом. Следующий за нами курс – также весь срок, с первого года и до диплома вёл и выпускал Хай – Ильбек Сунагатович Хайрулинов.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.