Владимир Стрельцов
Кирие Элейсон. Книга 7. Посмертно влюбленные.

КНИГА 7. Посмертно влюбленные

Пролог

За три года до…

Очередная эпическая битва дня и ночи заканчивалась безоговорочной капитуляцией последней. Солнце еще не показалось над заспанными мантуанскими озерами, но его горячее дыхание уже ощущалось повсюду: в зарослях осоки начали копошиться разбуженные птицы, шаловливо заплескалась в воде рыба, а в небе с каждой минутой усиливалось беспокойное жужжание хитинового мира. Все живое благодарило озера Мантуи за любезно предоставленный ночлег и отправлялось по своим надобностям, рассчитывая на закате вновь прибегнуть к услугам столь гостеприимных мест.

Этой ночью берега озер приютили еще троих странников, двух женщин и мужчину, чей сон в это утро был слишком крепким, чтобы запросто поддаться общему настрою природы на пробуждение. Женщины проспали сном праведников всю ночь, тогда как их спутник до самого рассвета героически сопротивлялся искушениям хитроумного Морфея, но коварство ночи, притворившейся безмятежной и невинной, в конце концов оказалось сильнее. Сделав самому себе поблажку и прикрыв веки разок, другой, третий, мужчина в итоге бессильно уткнулся подбородком себе в грудь и увлекся созерцанием снов, совершенно перестав заботиться о догорающем костре.

Странный перестук, непривычный для звукового фона мантуанского утра, заставил мужчину приоткрыть глаза. Первую атаку бдительности сон отбил играючи – веки странника вновь плотно закрылись. Но вторая атака оказалась куда как успешнее – мужчина открыл глаза, встрепенулся и начал прислушиваться.

Нет, этот звук не был порождением сна! И не перестук это вовсе, а приближающийся конский топот. Мужчина вскочил на ноги, подбежал к спящим спутницам и, на секунду замявшись, осторожно и деликатно постучал одной из них по плечу.

– Моя госпожа, проснитесь! Кто-то едет по дороге. Нам нужно немедленно спрятаться.

Глаза госпожи нехотя открылись. В них, словно в зеркале, отразилась сапфировая синева итальянского неба.

– Что? Что ты сказал? Может, это всего лишь пилигримы или охотники?

– Может быть, но нам не с руки проверять это, тем более что для охоты время еще не пришло. Прошу же, будьте благоразумны.

Юная госпожа согласно кивнула и толкнула в бок соседку.

– Гизела, вещи!

Служанка проворно вскочила на ноги и, не говоря ни слова, быстро подобрала с прибрежного песка три узелка, составлявшие имущество госпожи.

– В осоку! – скомандовал мужчина, невысокий, но коренастый и ловкий капеллан.

Его спутницы беспрекословно повиновались. Джунгли осоки приветливо впустили их к себе и в следующее мгновение сомкнулись над их головами.

– Ни звука, ни жеста, умоляю вас, – прошептал в заключение капеллан.

Стук копыт приблизился к ним еще и прекратился. Вместо этого над морем осоки вскоре послышались голоса.

– Дьявол вас всех забери! Меня подняли среди ночи, сказали, что видели их возле Мантуи, я срываюсь сюда, не сняв ночного белья, и ради чего? Неужели нельзя было сообразить приставить к ним соглядатая?

От этих слов юную госпожу затрясло как в лихорадке. Она узнала этот голос. Еще бы не узнать его, последние полгода этот голос был для нее рыком преисподней.

– Мессер, сюда, сюда! Смотрите! – Кто-то из слуг грозного господина обнаружил ночную стоянку беглецов. Осока зашевелилась совсем рядом с ними.

– Думаете, это они?

– Кто же знает, ваше высочество? Быть может, какие-то рыбаки ночевали здесь сегодня. Угли совсем теплые.

– Даже если это в самом деле были они, попробуй отыщи их в этой чертовой осоке.

Осока вновь затрепетала над головами беглецов, очевидно, кто-то водил копьем, раздвигая заросли. Юная госпожа пригнулась к самой земле, но все же осмелилась поднять взгляд. Сквозь заросли она мельком увидела сердитое чернобородое лицо. Да, это он, он нашел их! Почти нашел.

– Надо бы послать кого-нибудь в Мантую за собаками.

– Собаки здесь мало помогут, ваше высочество, тем более что у нас нет их вещей. А вот если запалить всю эту осоку, им некуда будет бежать.

– Если только они уже не на полпути в Парму или Модену. Силы ада! Ну как можно было предположить, что они отправятся на юг. Не в Милан, как мы все думали, не в Венецию к дожу Пьетро¹, а на юг.

– Вы полагаете, она решила искать помощи у папы?

– Ну а у кого же еще? Бедный сын мой, все наши старания пошли прахом! Остается только радоваться, что она не решилась бежать за Альпы. Пожалуй, ты прав, прикажи слугам поджечь все эти заросли. Ветер сегодня с севера, как раз то, что нам нужно.

Раздалось лошадиное ржание, их преследователи пришпорили коней, покидая осоку. Спустя пару минут капеллан осторожно вынырнул из осоки и огляделся.

– Дело плохо, моя госпожа. Умеете ли вы плавать? Нас спасет только вода.

– Нам не переплыть на тот берег. Слишком далеко.

– Тогда нам ничего не остается, как выдать себя и положиться на волю Господа и милость короля.

– Нельзя полагаться на то, чего не существует. Я имею в виду милость короля. Давайте же просить Создателя помочь нам, он не оставит нас в беде.

Беглецы упали на песок и зашептали молитвы с разной степени рвением. Хуже всего получалось у капеллана, он поминутно беспокойно озирался вокруг и с некоторым удивлением поглядывал, как неистово молит Бога его госпожа.

– Это невероятно!

– Господь наш всемогущий!

Капеллан и сеньора воскликнули почти одновременно. Дотоле безмятежную гладь реки вдруг надвое рассекла рыбацкая лодка.

– Сын мой! Сын мой! Спаси нас ради Христа и вечного спасения! – осторожно позвал рыбака капеллан.

Лодка направилась к ним и, зашуршав дном о песок, ткнулась в берег. Не старый еще рыбак с красными мускулистыми руками с молчаливым любопытством изучал беглецов.

– Сын мой, переправьте нас на тот берег. Возьмите у нас все, что ваша бессмертная душа пожелает.

Рыбак в ответ только усмехнулся.

– Это вас там ищут?

Что толку было отпираться? Капеллан кивнул.

– Благодарность сеньора, который ищет вас, будет явно больше, чем выручка от ваших тряпок.

Отчаяние длилось не более секунды.

– Вы получите пять солидов, если доставите нас в Каноссу, – раздался звонкий голос юной сеньоры, решившей выступить на передний план.

Лицо рыбака вытянулось от изумления и неожиданной удачи.

– Святой Просперо², какая несравненная красота! Но кто заплатит мне за вас в Каноссе, прекрасная дева?

– Мессер Аццо и его преподобие Адальгард, епископ Реджо. Они ждут нас.

Рыбак аж схватился за сердце от такой улыбки фортуны.

– Вы знаете мессера Аццо?

– Он слуга моей госпожи, – ответил капеллан, указывая на юную сеньору. Рыбак вновь изменился в лице и поспешил склониться в поклоне.

– Адемар, егерь его милости мессера Аццо, графа Каноссы,³ к вашим услугам.

– Какое счастливое совпадение, – прошептал капеллан.

– Как вам не стыдно так говорить? – лицо сеньоры даже вспыхнуло от гнева. – Разве вы не видите, что все это великая милость Божья?!

– Аллилуйя, всемогущий Господь наш! – воскликнули беглецы, вознося к небу руки и возобновляя свои молитвы.

Егерь не присоединился к ним, но терпеливо выжидал, когда поток благодарностей Небу прервется на короткий отдых. Воспользовавшись паузой, егерь шумно втянул ноздрями воздух.

– Сеньора, чувствуете дым? Ваши недруги, похоже, решили зажарить вас. Торопитесь, успеете помолиться Отцу нашему в лодке, времени у вас на то будет довольно. Ветер нам в помощь, но и путь предстоит неблизкий.

Больше подгонять беглецов не пришлось. Женщины побросали в лодку узелки, а мужчины оттолкнули лодку от берега и взялись за весла. Отплыв от берега, они увидели поднимающиеся над зарослями осоки кучерявые столбики дыма. Столбики множились, ширились, с аппетитным треском поедали осоку и постепенно сливались в одну сплошную завесу, очень скоро расцвеченную красными языками пламени и подгоняемую нетерпеливым северным ветром.

…Но северный ветер наш друг,

Он хранит то, что скрыто.

Он сделает так, что небо будет свободным от туч

Там, где взойдет звезда Аделаида…⁴

Эпизод 1. 1708-й год с даты основания Рима, 42-й (а фактически 10-й) год правления базилевса Константина Седьмого Порфирогенета (30 августа 954 года от Рождества Христова).

– Алессио, свет!

Никто не отозвался на крик, никто не появился рядом.

– Где я, Господи? Алессио, свет!

Наконец-то послышался торопливый топот, по потолку заплясали тени приближающегося огня, и над лицом умирающего склонилось участливое лицо старого слуги.

– Куда меня принесли? Почему так темно и холодно? Где я?

– Вы там, куда вы приказали вас доставить. Вы в Замке Святого Ангела.

Умирающий приподнялся на локти и огляделся. Он не был здесь целую вечность, немудрено, что он не сразу узнал эти мрачные стены.

– Прикажи перенести меня наверх.

– Ваш лекарь, мессер Лоренцо, строго-настрого запретил нам выносить вас туда.

– Да что он понимает, этот ваш лекарь! Я сказал, поднимите меня на верх башни!

– А если с вами вновь случится приступ?

Альберих почувствовал в груди жжение от скорого прилива ярости, но в следующее мгновение, увидев искреннюю грусть в глазах верного Алессио, смягчился и положил ему руку на плечо.

– Да, ты прав, мой старый друг. Но я прошу тебя, я очень хочу увидеть Рим. А его хорошо видно только там. Пришли же пару китонитов, пусть последят за мной, покуда я буду там.

– Ваша милость ведь ожидает прихода Его Святейшества мессера Кресченция и вашего сына?

– Я встречу их там. Так будет лучше.

– Желаете горячего вина?

– Да. И меда, непременно меда.

Слуга, отвесив поклон, растворился в темноте замка. Но тьма недолго оставалась единственной спутницей принцепса. Вновь зажглись факелы, в помещение вошли несколько слуг и бережно подхватили ложе правителя Рима. Стараясь лишний раз не трясти господина, свита неторопливо подняла постель на верхнюю смотровую площадку главной башни.

Сюда никто не заходил уже много лет, даже часовня архангела Михаила была закрыта за ненадобностью. Альберих по понятным причинам не любил замок, но в свои последние часы почувствовал вдруг острую потребность побывать здесь. И обязательно подняться туда, на самый верх, откуда был виден великий Рим. И где так любила проводить досуг его мать.

Вид вечернего города мог умиротворить даже самую взбудораженную душу. Рим был, как всегда, прекрасен в своей будничной суете, в которой крылась уверенность в собственной исключительности и самодостаточности. Альберих, при взгляде на деловито сворачивающих свои лотки уличных торговцев, на смиренных монахов, шествующих на вечерние службы, на начинающих шумно праздновать окончание очередного дня работников школ, вдруг ощутил себя уже вычеркнутым из многостраничной Книги Жизни. Что изменится в городе сем, если завтра он, его правитель, вдруг покинет этот мир? Да ничего, решительно ничего! Торговцы, как и прежде, будут биться за цену с покупателем, монахи, как и раньше, петь псалмы, милиция гоняться за карманниками и брать мзду с хозяев таверн, и ничто, ничто не изменится в мире от того, что его – Его! – не кого-то стороннего, а его, так остро чувствовавшего, любившего, ненавидевшего, стремившегося – Его! – больше в этом мире не будет.

Альберих встал с постели и сделал несколько шагов к парапету башни. Тут же встрепенулись два китонита, до того безмятежно сидевшие неподалеку. Альберих постарался жестом успокоить их, однако те, получив соответствующие инструкции от лекарей и ближайшего окружения принцепса, приняли боевые стойки бульдогов, готовых при следующем движении жертвы сорваться ей навстречу. Принцепсу ничего не оставалось, как вернуться к ложу.

Вот ведь как! Он уже не принадлежит самому себе. Откуда же взялась эта напасть, три недели назад сведшая в могилу его супругу Хильду, а ныне безжалостно расправляющуюся с ним самим? Альберих видел, как угасала его жена, видел все симптомы прогрессирующей болезни, а спустя время находил их у себя. Несколько дней назад он понял, что обратно пути ему уже не будет. Лекари могут сколько угодно жонглировать странными великомудрыми эпитетами, монахи за стенкой могут до хрипоты петь за его здравие молитвы, но он уже все понял, он уже все принял. Его дни сочтены.

Начиналось все с пустяков. Расстройством желудка сложно было кого-то удивить в то время, однако затем появился сильный озноб, и такой, что итальянский августовский вечер пробирал его до мурашек, а слуги, сами при этом обливаясь потом, обкладывали господина толстенными пледами. Далее его неразлучными спутниками стали странные галлюцинации и приступы дикого смеха, которые могли случиться даже во время мессы в соборе Святого Петра. Совсем недавно он обнаружил, что начал сочиться кровью, а ноги его вдруг стали совершенно бесчувственны к боли, так что он мог с абсолютной невозмутимостью позволять лекарям прижигать их огнем. Однако другой огонь, внутри самого Альбериха, с каждым днем разгорался все сильнее, выжигая все внутренности и выходя на поверхность в виде ужасных гноящихся язв.

Среди сонма врачей, спешно отряженных в Рим, нашелся один знаток, наблюдавший эту болезнь ранее. По его словам, хворь, поразившая принцепса и его супругу, очень походила на огневицу, тридцать с лишним лет тому назад пронесшуюся по землям франков со смертоносностью чумы. Запросив от декархов информацию по городу, принцепс смог убедиться, что в своем несчастье он был отнюдь не одинок, с похожими симптомами в лучший мир с начала лета отправились уже несколько сотен римлян. Ну что тут попишешь? Оставалось только прибегнуть к молитвам и спешно просить Господа снять наказание со столицы Мира.

Эти молитвы еще на многие века останутся единственным средством спасения от таинственной заразы. Огневица получит благородное название «священного огня», и в ее честь будет учрежден особый монашеский орден святого Антония. Последствия болезни скажутся на всемирной истории, и галлюцинации, вызываемые «священным огнем», станут одной из версий причин безумных авантюр и чудачеств европейской цивилизации, начиная от крестовых походов, массовых психозов в виде танцевальной чумы⁵ и заканчивая кострами инквизиции. Лишь в Новое время станет известна природа этого заболевания, по уровню смертности в средние века уверенно занимавшего второе место вслед за чумой. Кто бы мог подумать, что жизнь правителя великого Рима, здорового и сильного мужчины всего-то сорока одного года от роду, сейчас забирает грибок спорыньи, выросший на стебельке ржи, хлеб из которой поднесли однажды принцепсу к обеду.

Закономерность строится из случайностей. В иное время Альберих побрезговал бы есть ржаной хлеб плебеев, но Рим, лишившийся земель Пентаполиса из-за конфликта принцепса с королем Гуго, обрек себя тем самым на голодные годы, и даже знать Вечного города не имела теперь возможности привередничать. Мир с королем, заключенный тринадцать лет назад, не вернул Риму утраченных богатых провинций. Нет, король не обманул принцепса, просто, как показали дальнейшие события, Рим заключил договор с уткой, очень скоро захромавшей на обе ноги.

Тот триумф Гуго в Риме оказался по сути лебединой песней главного смутьяна Европы первой половины Десятого века. Ему еще удалось два года спустя в альянсе с греками сильно потрепать Фраксинет, а потом хитростью и обманом напустить на непокорных магометан венгерскую дружину. Ему еще удалось передать посредством тех же венгров «пламенный привет» предателю его бургундских интересов Эдмунду Руэргскому, на чьих землях потомки Аттилы собрали богатый урожай. Но очень скоро удача отвернулась от Гуго, и, как оказалось, отвернулась навсегда.

Для начала венгры сполна отплатили королю за обман при денежных расчетах и спалили несколько городов Ломбардии. Затем Гуго, недовольный строптивостью престарелого миланского епископа Ардериха, а если называть вещи своими именами, то запаздыванием последнего в его путешествии на тот свет, вознамерился сделать епископом одного из своих многочисленных бастардов. Однако Милан уже в те годы был Миланом, и ничего, кроме бессмысленного пролития невинной крови, из затеи короля не вышло. За смерть девяноста миланцев Гуго вынужден был расплатиться с местной церковью уступкой аббатства Нонантолы и пожертвованием золотой капеллы с крестом⁶.

Роковой ошибкой короля, вероятно, следует считать его решение о разделе феода своего давнего врага Беренгария Иврейского на три отдельные марки – Турина, Монферрато и Луни. Беренгарий к тому моменту уже два года прятался за пазухой у Оттона, весь доход Ивреи и так направлялся в королевскую столицу, но Гуго посчитал необходимым дать создавшемуся положению надлежащее юридическое оформление. Управление в новых марках, естественно, получило ближайшее окружение Гуго, в частности, оказавший ему немалые услуги в Бургундии Ардуин Глабер. Однако своими действиями Гуго дал Беренгарию повод наглядно доказать Оттону Саксонскому, что все угрозы итальянского короля в отношении маркиза Иврейского были отнюдь не мнимыми. Оттон дал согласие Беренгарию договориться с Германом Швабским, еще одним старым «приятелем» Гуго, о направлении швабской дружины за Альпы.

Поначалу Гуго с иронией отнесся к вести о готовности Беренгария Иврейского отстаивать свои права с оружием в руках. Однако шутки были быстро отложены в сторону, когда стало известно о том, что руку Беренгария принял Мило Веронский. Разумеется, Гуго воспринял эту новость как вторичную измену со стороны веронца, хотя в данном случае можно вспомнить, какие теплые чувства и какую верность граф Мило в былые годы проявлял к деду Беренгария, своему покойному господину и последнему императору Каролингу. В то же время для следующего человека, предавшего Гуго, оправдания придумать было уже невозможно.

Сам Альберих не удержался от злорадства, когда услышал об этой истории. Что говорить о других «друзьях» короля, ведь предал Гуго и открыто выступил на стороне Беренгария не кто иной, как Манассия, королевский племянник и епископ Вероны, Мантуи, Тренто и Арля. Волею судеб епископ оказался в те дни в Веронской епархии. Скорее на беду, чем на счастье. Граф Мило, уже приняв для себя судьбоносное решение, потолковал со святым отцом по душам, и характер этой беседы, видимо, был таков, что стезя Иуды для его преподобия стала прельстительней стези мучеников за идеалы.

После такого удара Гуго оказался в нокауте. Его свита разбежалась в считаные дни, маркиз Тосканы, бастард Умберто, отличавшийся умом и сообразительностью, предпочел отгородиться от всем надоевшего папаши за стенами Лукки. Подле короля остались только его сын Лотарь с очаровательной женой Аделаидой, ставшей единственным ценным трофеем Гуго из его последнего вояжа в Бургундию. Король недолго терзался по поводу расставания с Железной короной лангобардов. Стоически улыбаясь и глядя с высоты павийских стен на приближающиеся колонны вражеского войска, в котором львиную долю занимали его недавние прихлебатели, он принял решение совершенно выйти из игры.

Далее он сделал то, на что никогда не решился бы на пике своего могущества. Он в одиночку, без оружия и без единого слуги, вышел за пределы крепостных стен и с поклоном обратился к ухмыляющемуся Беренгарию, даже не подумавшему спешиться навстречу королю.

Альберих, против желания, восхитился тогда поступком короля. Сейчас же он понимал и ценил последнюю волю Гуго, как, наверное, никто в здешнем мире. Сегодня принцепс Рима постарается сделать то же самое. Ведь, покидая белый свет, человек прежде всего хочет удостовериться в том, что его жизнь имела пусть малый, но смысл, а его деяния не остановятся с его смертью и будут продолжены и развиты.

В тот день короля Гуго не стало, но сам Гуго Арльский еще продолжал жить и бороться. Падая на колени перед лютым врагом, он заявил о своем отречении, но попросил всех учесть права своего сына Лотаря, коронованного еще двенадцать лет назад. Гуго не сдержал бурных слез, когда услышал, что просьба его будет удовлетворена. Да что там Гуго, все войско умилилось великодушию Беренгария. Знать бы наперед, какой актер погиб в маркизе Ивреи!

На следующий день Гуго повторил клятву отречения в базилике Петра в Золотом Небе, а собравшаяся знать провозгласила королем Лотаря. Графом дворца, или по-саксонски пфальцграфом, а также советником или, на бургундский манер, сенешалем при молодом короле стал Беренгарий Иврейский. Гуго же был отпущен домой в Арль, его единственным жгучим желанием перед отъездом было увидеться с племянником. Однако епископ отчего-то не проявил встречного рвения, и король, растерявший за жизнь кучу корон, в итоге отбыл в Арль, где и скончался спустя пару лет, в теплой постели, но забытый и покинутый всеми.

Последовавшие за этим события дали принцепсу Рима еще один наглядный урок, который тот постарался усвоить. Как сделать так, чтобы, даже передав своему отпрыску всю полноту власти, подстраховаться на случай неразумных действий последнего или ослабить козни врагов, которые непременно попробуют воспользоваться неопытностью наследника? Советник, при нем обязательно должен быть советник, сенешаль или пфальцграф – это уже дело десятое, называйте как хотите! Причем только из числа твоих нынешних соратников, проверенных огнем, водой и медными трубами, последними особенно. Хвала Творцу, он есть у нас! Горе Лотарю, что у него такового не оказалось.

Бедняга Лотарь пережил отца всего на пять лет. Он стал свидетелем того, как родственники покойного папаши и его слуги начали хищно выхватывать изо рта друг у друга куски, ошметки и крошки от всего того, что еще недавно называлось Лангобардским королевством. Процесс привычный, но от этого не становится менее подлым. Одним из первых вразнос пошел его двоюродный брат Манассия, устроивший грандиозный скандал в Вероне, где граф Мило сначала вернул митру епископа с головы Манассии опальному Ратхерию, а потом, в минуту раздражения от не в меру языкастого Ратхерия, передал священный епископский атрибут своему тезке и кузену Мило. Но еще более масштабные действия Манассия развернул в Милане, где в 948 году скончался-таки епископ Ардерих. Беренгарий с Лотарем были не против успокоить неистового падре саном архиепископа, однако вздорный Милан вновь встал на дыбы и избрал себе главой церкви отца Адельмана⁷. Выбор вышел не ахти какой, Адельман оказался совершенно не готовым к роли пастора быстро усиливающегося города и спустя пять лет сам стыдливо попросил Рим об отставке. Манассия уже стервятником кружил над престолом Святого Амвросия, а его напор был столь отвратителен, что Альберих испытал особенное удовольствие, когда Милан охотно согласился на кандидатуру, предложенную папой, а точнее, самим Альберихом. Епископом стал Вальперто ди Медичи⁸, а Манассия оказался перед необходимостью покинуть Италию, так как к тому моменту он уже лишился своей последней епархии в Тренто.

С воцарением Лотаря Святой престол на недолгое время вернул себе земли Равенны и Пентаполиса, которые двенадцать лет находились под властью Гуго. Таковым было одно из условий, предъявленных Гуго Беренгарием. В итоге в Рим обильно потекли рентные доходы, заметно оживилась торговля, возросла качеством и количеством римская милиция, а многие городские дома и церкви получили возможность обновить свое убранство. Надо отметить, что Римская Церковь тут же попробовала заявить свои монопольные права на доходы с равеннских земель, но была пристыжена принцепсом за непомерную жадность и забывчивость, ибо все последние годы получала от города дотации. За первой атакой со стороны Города Льва вскоре последовала вторая. Предшественник нынешнего понтифика, папа Марин, заикнулся о необходимости взыскать с возвращенцев долги за весь период их отсутствия, однако мудрый принцепс на корню пресек эту глупость, грозившую поднять Равенну и Пентаполис на мятеж, ведь все эти годы города Пентаполиса исправно платили ренту, пусть не Риму, но королю. Шесть следующих лет Рим наслаждался давно забытыми сытыми днями и на какое-то время оставил ностальгию по временам Мароции. Альберих из «сына Маруччи» в устах вечно недовольных римлян наконец превратился в «достославного принцепса и правителя города». Альберих в ответ вовремя подлил масла в зардевшиеся угли народной любви и снизил пошлины для въезжающих в город и негоциантов, а также для римских школ. Увы, но период взаимной приязни оказался не слишком долгим.

В отличие от своего отца Гуго, с легкостью и грацией марала перемахивавшего через альпийские хребты и объездившего всю Северную Италию, король Лотарь оказался домоседом и почти не покидал пределов Павии. Большие полномочия были предоставлены Беренгарию Иврейскому, и тот все это время потратил на низложение с ключевых постов, санов и тронов креатур прежнего короля. Самым громким успехом дипломатии Беренгария стал добровольный отказ Умберто от Сполетского герцогства. Хитрый и умный бастард, по всей видимости, понимал, что на двух стульях ему сидеть никто не даст, и без сожаления расстался со Сполето в пользу полюбившейся ему богатой Тосканы. Беренгарий в этой теме тоже проявил определенную гибкость, и герцогом Сполето стал тесть Умберто, болонский граф Бонифаций, герой славной и давней битвы при Фьоренцуоле. Но даже с успехом провернув всю эту масштабную операцию, сам Беренгарий по-прежнему оставался маркизом маленькой Ивреи, и его самолюбие не могло не кровоточить.

В середине ноября 950 года, поддавшись уговорам своего советника, король Лотарь решился на визит в Турин. Его супруга, златокудрая королева Аделаида, перед лицом суетных искушений оказалась более стойкой и ехать отказалась наотрез, одно присутствие маркиза Ивреи отчего-то вселяло в ее душу смятение и страх. К тому же в Турине намечались в честь короля масштабные пиры и грандиозные охоты, а Аделаида не была поклонницей ни одного из этих мероприятий, ей претило как убийство животных, так и превращение людей в них ближе к полуночи. Король кое-как пытался оправдать ее отсутствие перед Беренгарием и был несказанно рад тому, что маркиз Ивреи ни капельки не обиделся.

– Зато никто не помешает нам вновь повеселиться так, как это было аж двенадцать лет назад, – ответил Беренгарий, намекая на время, когда Лотарь находился у него в качестве почетного заложника.

Пир, устроенный Беренгарием 22 ноября, оказался на славу. А вот охоту, назначенную на следующий день, пришлось отменить. Все попытки королевских слуг разбудить своего господина оказались тщетны. Двадцатичетырехлетний монарх, накануне нисколечко не жаловавшийся на здоровье, скончался во сне.

Не надо было быть оракулом, чтобы угадать, какие именно слухи зашелестели по всей Италии и в германских землях. Первой обвинение в отравлении бросила, естественно, Аделаида, вслед за ней забеспокоились в Риме и в Магдебурге, по мнению последних Беренгарий явно нарушил баланс сил, и возникла угроза срыва прежних договоренностей. Альберих же, глядя на все это, лишь язвительно усмехался. Королю Оттону никто и никогда не отказывал в уме и наблюдательности, а стало быть, за то немалое время, что Беренгарий провел у него в гостях, скрываясь от гнева Гуго, саксонец мог составить исчерпывающее представление о маркизе Ивреи. Скорее всего, рассуждал принцепс, Оттон сознательно сделал ставку на Беренгария, понимая, что рано или поздно шакалья натура последнего обязательно даст себя знать и предоставит повод вмешаться. Но король Оттон оказался еще и терпеливым, он подождал, пока Беренгарий еще раз выкажет звериный оскал.

12 декабря 950 года короля Лотаря похоронили в Милане, на территории монастыря Святого Амвросия, а уже через три дня в Павии, в церкви Святого Михаила, состоялась коронация Беренгария Иврейского Железной короной лангобардов. Вместе с ним был коронован его старший сын, четырнадцатилетний Адальберт. Во время коронации Беренгарий в речах своих то и дело обращался к имени деда, последнего Каролинга, будучи уверенным, что тот сейчас гордится им. Не поручимся за деда, ибо тот в течение жизни своей придерживался несколько иных принципов, но самодовольной гордостью в тот день светились лица всех баронов Ивреи, а одной из главных звезд торжества являлась новоиспеченная королева Вилла. В то же время на всех процессиях отсутствовала Аделаида, Беренгарий поостерегся выводить ее в свет, поскольку их первая встреча после смерти мужа вылилась в сплошной поток обвинений и проклятий юной вдовы, по истечении которых Аделаида упала в обморок. С тех пор вдовая королева находилась фактически под арестом, который окончательно оформился в апреле следующего года. К этому моменту Беренгарию пришла в голову идея женить на Аделаиде своего Адальберта и тем самым заткнуть недовольные рты по обе стороны Альп. Однако красавица-вдова и слышать ничего не хотела о браке с сыном убийцы ее мужа, а потому, как в банальном средневековом романе, была заключена в башню на живописном озере Гарда. Ее освободитель явился к ней не в образе прекрасного рыцаря в латах и с мечом в руках, но в образе смиренного капеллана, и мы уже знаем, как им чудом удалось спастись от погони. Мессер Аццо, граф Каноссы, приютил прелестную беглянку и надоумил ее написать письмо о помощи могущественному саксонскому королю.

Альберих, узнав об этой переписке, предполагал, что Оттон вполне может выслать своего рода карательный отряд весной следующего года для усмирения зарвавшегося вассала. Однако ни он, ни кто-либо другой в Италии, включая самого Беренгария, не ожидал, что Оттон явится лично. Приход грозного короля, да еще и окруженного цветом своей знати и многочисленным войском, произвел контузящий эффект по всей Италии. Каждый правитель, не исключая самого Альбериха, мобилизовал свои дружины и молил Господа отвести от их земель глаза непрошеного гостя. Страх бежал впереди Оттона. Этот страх парализовал волю и смелость короля Беренгария. Не принимая боя, тот укрылся от возмездия в неприступном замке Сан-Леон⁹. А Оттон и не искал с ним встречи. Степенной поступью царя зверей, с высоко поднятой головой и не обращая внимания на скулящих по углам испуганных шакалов, он вошел в Павию, где его уже поджидал один из главных трофеев всей его жизни. 9 октября 951 года в той же церкви Святого Михаила, где менее года тому назад короновался Беренгарий, повелитель саксов Оттон Первый, сын Генриха Птицелова и Матильды Вестфальской, обвенчался с Аделаидой, дочерью Рудольфа Бургундского и Берты Швабской.

Из Павии Оттон направил два примечательных письма, весьма разных по тону и содержанию. Первое предназначалось Беренгарию, в нем ледяным тоном вассалу саксонского короля предписывалось явиться следующим летом в Аугсбург, где господин объявит ему свою волю. Второе было адресовано в Рим, а курьером выступил архиепископ Майнца Фридрих, и в этом письме король нижайше припадал к стопам преемника Святого Петра и выражал свое невинное и чистое желание посетить могилу Апостола.

Ответ королю сочинял лично Альберих. В те дни принцепс весьма ясно ощутил, какая грозовая туча возникла в поле зрения Рима. Его ответ был полон достоинства, сух и краток. Устами папы Агапита принцепс ответил королю саксов и тевтонов, что в Рим приходят смиренными и нищими духом, без горделивого войска и суетного огня в глазах, что святой Рим будет счастлив видеть в своих стенах великого короля, но именно в том виде, в котором описывалось выше, и что королю надлежит ждать, когда Раб рабов Божьих услышит благословение Небес на это паломничество.

Больше писем от Оттона в Рим не приходило. Король ушел из Италии, так же степенно и уверенно, как входил в нее. Дерзость Альбериха осталась безнаказанной. Возможно, сердце Оттона смягчила Аделаида, ведь чем бы тогда отличался Оттон от Беренгария, если бы взялся вдруг грозить Святому престолу? Возможно, свою роль сыграло недовольство ближайшего окружения Оттона, и в первую очередь Людольфа, его сына от первого брака, поспешной женитьбой короля на Аделаиде. Но скорее всего, Оттон посчитал, что его время покамест не пришло, первое его погружение в омут итальянских интриг оказалось успешным, но для первого раза вполне достаточным.

В итоге все понемногу вернулось на круги своя. Беренгарий покорно съездил в Аугсбург, где выставил виновником провала переговоров Оттона с Римом епископа Фридриха, после чего получил от германского властелина великодушное прощение и подтверждение своего титула итальянского короля. Правда, из перечня владений Железной короны в наказание была изъята Веронская марка, которая отныне стала непосредственным вассалом Оттона, но Беренгарий недолго пребывал в убытке. И как только в королевстве Оттона вспыхнул мятеж, организованный Людольфом, а в Баварию вторглись венгры, Беренгарий решил, что на Апеннинском хребте ему снова нет равных. И первым делом он нанес удар тому, кто до сей поры пребывал с ним в мире и в союзе, – Альбериху. Рим получил послание от Беренгария, в котором тот без всяких дипломатических вывертов предложил короновать его императором. Почти одновременно с этим в Рим пришло известие о смерти Бонифация Сполетского, и Альберих, не забыв о своих давних, но отвергаемых прочими правах на герцогство, предложил Беренгарию сделку. Однако тот поступил с позиции, как ему казалось, более сильного игрока и, решив, что Риму никак не отвертеться, быстренько утвердил герцогом сына Бонифация, висконта Теобальда. Оскорбившийся Рим в ответ мгновенно отверг все претензии Беренгария на корону Карла Великого и вдобавок направил дружественное послание Оттону. Переписка Оттона с Альберихом была истолкована Беренгарием по-своему, а кроме того, тот только искал повод отомстить графу Каноссы и епископу Реджо за помощь Аделаиде. В итоге Равенна и Пентаполис были вновь захвачены, на сей раз уже Беренгарием, все достижения принцепса последних лет пошли прахом, пошлины для торгового люда и пилигримов Рима начали расти, а городская знать опять перешла с пшеницы на рожь.

И вот сейчас, скользя рассеянным взглядом по крышам римских домов, Альберих в сотый раз задавал себе один и тот же вопрос: не ошибся ли он, пойдя на разрыв с Беренгарием? Стоило ли вставать в позу ради давно забытого и, видимо, кем-то проклятого Сполетского герцогства? Прав ли он, заигрывая сейчас с куда более грозным северным королем, из-под опеки которого потом будет ой как непросто избавиться? Тем более что, судя по всему, этот непростой вопрос теперь будет решаться без его участия, решаться его сыном – юношей с целым сонмом достоинств, среди которых опыт, увы, пока отсутствует.

Кто поможет его Октавиану избежать фатальных ошибок? Ну прежде всего, конечно, Кресченций, его старый и верный друг Кресченций, с которым они когда-то вместе взошли к управлению самым великим городом мира. Мудрый, рассудительный Кресченций без звука уступил тогда ему первенство, все эти годы соглашаясь на роль тени принцепса, но Альберих понимал, что в душе своей его друг нередко был искушаем соблазном однажды стать-таки первым. В последние годы эти соблазны, несомненно, усилили частоту и натиск, и между друзьями не раз вспыхивали ссоры, особенно когда Октавиан начал подходить к той возрастной черте, за которой самостоятельность уже не только возможна, но и желательна. Наблюдая за Кресченцием и развитием его отношений с Октавианом, Альберих верил в Кресченция, надеялся на него и… все больше опасался за сына.

Кто еще? Наверное, папа Агапит. Вот как раз яркий пример того, что в плен собственных заблуждений может попасть даже такой мудрый правитель, как Альберих. Все эти годы принцепс опасался утверждать на Святом престоле слишком серьезную и яркую личность, всякий раз отдавая предпочтение фигурам слабым, льстивым и безынициативным. Еще в годы правления Мароции Агапит стал считаться одним из авторитетнейших прелатов Церкви, но тиара водружалась на чью угодно голову – на голову обжоры, ленивца, предателя, тупицы – но только не на его. Когда в мае 946 года от разрыва аппендикса умер неграмотный и робкий папа Марин, Альберих чуть ли не единственный раз за время правления пошел на поводу у римлян, уже с гневом потребовавших интронизации Агапита. И надо же, город оказался абсолютно прав, папа Агапит, не ставя под сомнение власть Альбериха в Риме, все эти годы активно восстанавливал подорванный авторитет Церкви. Особенно сильно это ощутили на себе церковные иерархи франкских и германских земель, в частности, наконец-то давно заслуженное наказание понес Гуго Вермандуа, который когда-то занял епископскую кафедру Реймса в возрасте пяти лет.

Также сын принцепса может рассчитывать на своих ближайших родственников. Например, на своего дядю Сергия. Пусть Альберих прогнал того с глаз долой в захолустье Непи, тот своим смирением и ревностной службой Церкви уже давно заслужил прощение. Но пусть его лучше простит и вернет в Рим не он, Альберих, а сам Октавиан. В этом случае Сергий до конца своих дней будет обязан Октавиану.

Или другой дядя, Деодат. Он старше Октавиана всего на два года и тоже только стоит в начале многообещающей карьеры. Так пусть же они помогут друг другу.

И есть наконец Аймар, бывший аббат Клюнийского монастыря¹⁰. В конце 942 года умер благословенный Одон Клюнийский, чья смерть стала провозвестником грядущих бед для Гуго Арльского. Очень распространенным в те годы было мнение, что только заступничество Одона долгое время спасало Гуго от справедливого возмездия, и после смерти аббата в мире сем уже некому было молиться за осточертевшего всем смутьяна. Не стал вступаться за Гуго и новый аббат Клюни. Отец Аймар достойно продолжил дело своих великих предшественников, а в части сбора пожертвований намного превзошел их. Однако с годами Аймар почти полностью потерял зрение. В начале 954 года он сам попросил клюнийцев отпустить его с миром, а вместо себя рекомендовал монастырской братии избрать аббатом библиотекаря Майоля¹¹, протеже Берты Швабской и своего коадъютора на протяжении предыдущих шести лет. Клюнийские монахи вняли просьбам Аймара, но в благодарность за его труды предложили отправить бывшего аббата в Рим, куда он теперь должен прибыть в качестве почетного и всеми уважаемого апокрисиария. Принимая во внимание все возрастающий авторитет Клюнийского монастыря и мудрость отца Аймара, советы Октавиану из уст «сына благословенной простоты и невинности»¹² будут полезнее лекарств, а заступничество весомее золота.

Пожалуй, и все. Достаточно ли это будет для молодого, неопытного человека, чтобы удержать власть в своих неумелых руках? В свое время у Альбериха круг соратников был еще меньше, а враг был не то что за воротами Рима, а глубоко внутри города. Что помогло ему тогда совершить переворот и вырвать власть из рук матери, в которой Рим души не чаял? Умелое использование кратковременного недовольства толпы и направление гнева последней в нужное ему русло. Да, Октавиану надлежит научиться чувствовать настроения черни и научиться управлять ею. Это несложно, это только на первый взгляд кажется сложным, гораздо сложнее заставить подчиняться двух разных людей. Толпа ведь не имеет коллективного разума, толпе свойственны рефлексы, она легко возбуждаема и мгновенно зажигается ненавистью – ее самым привычным и сильным чувством, как вспыхивает сноп колосьев, стоит только поднести факел к одному колосу. Достаточно пары-тройки заранее проплаченных крикунов, чтобы толпа пошла в заданном тобой направлении, не думая о смысле своих действий, не понимая их последствий, но будучи свято уверенной в собственной правоте. Два-три подонка-горлопана, и любая, даже самая смышленая, нация натворит таких глупостей, что потом потребуются годы для раскаяния и искупления.

Здесь главное не пытаться увидеть в толпе отдельные души, не выхватить из общей однородной землистой массы отдельные лица. Тебе не должны быть ведомы и приняты близко к сердцу их личные проблемы, у каждого их слишком много, тогда как у толпы из желаний во все времена была только жажда хлеба и зрелищ. А сам ты при этом должен оставаться для черни чем-то не от мира сего, не из плоти и крови. Пусть она меньше видит тебя, пусть она меньше слышит. Твои слова должны быть необсуждаемой истиной, а значит, говорить ты должен реже и тише, это пусть они стараются услышать тебя. Пусть они знают о тебе как можно меньше, силу твою они почувствуют через твоих слуг, но слабость… слабость они не должны чувствовать никогда. Толпа очень хорошо может почувствовать слабость, и в этот миг ты потеряешь все. Ты должен стать для них не человеком, ты должен стать для них неким абстрактным Римом, государством, чтобы их личные суетные заботы и стремления заранее меркли перед твоими целями и задачами. Ты обязательно должен быть жесток, не бойся лить кровь, мальчик, толпа расценит это как твою силу, а твой закон – как истину, без которой возникнет хаос. Не зли чернь лишним золотом, такое она не забывает, но не опускайся до душевных речей с простыми смертными, боги не разговаривают с людьми, а кроме того, среди черни может найтись тот, кто своим остроумием и дерзостью высмеет тебя, с твоей стороны это станет непозволительной глупостью. Бойся тех, кто будет твердить тебе о бесценности души, цена ей медь по сравнению с интересами государства. Люди существуют для государства, а не государство для людей, преследуй тех, кто будет твердить об обратном, такие для тебя хуже воров и убийц. Забудь про обратное, забудь про эту преступную для твоей власти невинность, ты живешь в мире людей, а не ангелов. Найми языкастых мерзавцев, таких везде как грязи, которые за малую толику будут восхвалять тебя за несуществующие добродетели и затыкать рты всем критикующим тебя. Да, мой милый Октавиан, тебе предстоит сильно измениться, но только так ты сохранишь власть над Римом, только так ты будешь править им до конца своих дней. На смертном одре своем ты не будешь спокоен как человек, но священник отпустит грехи твои, зато как правитель ты будешь овеян славой и благодарностью потомков, тем более что время, так уж оно устроено, сотрет в прах твои прегрешения в отношении отдельных лиц и высветит золотом твои деяния в отношении общества и Рима.

«Все это я скажу тебе сегодня, Октавиан. Но это лишь малая толика тех знаний и опыта, какими я теперь обладаю. О, если бы Господь продлил дни мои, если бы дал возможность какое-то время напутствовать тебя и поправлять в делах твоих! Я рассказал бы тебе, как велик и обманчив Рим. Всякий, кто был в Риме, говорил мне о внешней заурядности его. Он не богат, как Константинополь, не набожен, как Иерусалим, и не красив, как Афины, но что-то странное всегда ощущаешь в его стенах, что-то сверхъестественное, что невозможно описать, что никогда не чувствуешь ни в одном другом городе мира. Тебе выпадает великое счастье, Октавиан, владеть им. Тебе выпадает великое испытание быть здесь властителем».

Эпизод 2. 1708-й год с даты основания Рима, 42-й (а фактически 10-й) год правления базилевса Константина Седьмого Порфирогенета (30 августа 954 года от Рождества Христова).

– Ваша милость, к вам Его Святейшество епископ Священного Рима папа Агапит!

Альберих скривился от досады, что все пошло наперекор его плану, но что поделаешь, не держать же в сенях верховного иерарха, пока он не переговорит со своим сыном и другом. Изначально он намеревался поговорить с папой уже после того, как разрешит куда более главный для себя сейчас вопрос, нежели хлопоты Святого престола.

В лестничном проеме, ведущем на площадку главной башни замка Святого Ангела, возникла фигура понтифика в белых одеждах, с посохом в руке. Князь апостолов, входя к Альбериху, вынужден был согнуться в три погибели, чтобы в проем вместе с ним протиснулась папская тиара. Альберих даже подивился тому, что папа сегодня явился к нему с главным атрибутом своей власти. Фигура разогнулась, и наблюдательный принцепс с удивлением отметил, что понтифик по дороге к нему где-то растерял свой примечательный рост, ведь статью своей Агапит только самую малость уступал папе-воителю Иоанну Тоссиньяно. Зато все свои потери возникший перед ним римский епископ сполна возместил в тучности, что также немало озадачивало. Меж тем фигура папы подплывала к принцепсу все ближе, Альберих с тревогой пригляделся попристальнее и невольно ахнул. Перед ним был его покойный брат, папа Иоанн Одиннадцатый.

– Ты? – только и смог воскликнуть Альберих.

– Разве я сильно изменился?

– Нет-нет, но только ведь ты…

– Знаю, – махнул рукой призрак, – но мне приказали подготовить тебя. Не бойся, там очень хорошо и кормят, как нигде.

С этими словами Иоанн достал откуда-то из-за пазухи здоровенный кусок бараньей грудинки, запеченной на углях, и начал уплетать, смачно чавкая и облизывая жирные пальцы. К Альбериху на мгновение вернулась его давняя брезгливость к страстям брата.

«С годами он ничуть не изменился», – подумал принцепс.

– Знаю, – разгадав его мысли, ответил призрак и раскатисто рыгнул, – но там никто не меняется. Обжора все так же любит вкусно поесть, а убийца не забывает о преступлении и тщетно ищет ему оправдание. Все время ищет, но никто ему не верит.

Альберих вздрогнул. Иоанн злорадно зыркнул на него.

– Одно там плохо, – вдруг вздохнул призрак, доев мясо и отбросив в сторону обглоданные ребра, – до всеобщего суда каждая душа там продолжает нести грехи свои. И даже грех, совершенный единожды, там ты переживаешь целую вечность, каждый день. И каждый день к убийце приходят его жертвы, вору каждый день за украденное отрубают руку, а прелюбодейку побивают камнями. И каждый день всех страшит и терзает боль, предстоящая боль, и они мечтают об окончательной смерти души и жаждут ее, как избавления, но смерть, телесная смерть, им более неведома.

– Что же переживаешь ты?

– Не спрашивай, – загрустил призрак, – это так обидно, это так унизительно. Для меня там везде накрыты столы с обильными яствами, каких я раньше не видел. Я должен подходить к ним и есть все-все-все, что на этих столах. Но я не чувствую вкуса еды, я не пьянею от вина. Я ем, ем, ем и не могу наесться, – с этими словами призрак распахнул на себе одежды, и Альберих увидел совершенную пустоту под горлом Иоанна, а только что проглоченный призраком кусок мяса с противным звуком шлепнулся на пол.

Альберих вскрикнул и… проснулся. О, Господи, это был сон, один из тех кошмаров, что часто мучили его в последнее время. От крика принцепса пришли в движение клевавшие носом китониты, они с тревогой теперь разглядывали своего господина, и в их глазах, помимо тревоги, отчетливо сквозило недовольство, что их безмятежный вечер был внезапно нарушен.

– Все в порядке, мессеры, все в порядке, – миролюбиво произнес Альберих, про себя пообещавший китонитам отставку поутру.

– Ваша милость, к вам Его Святейшество епископ Священного Рима папа Агапит!

Возглас Алессио поначалу испугал Альбериха. Но ведь он действительно ждал сегодня понтифика, и кошмар, только что привидевшийся ему, стал следствием его сегодняшних нервных ожиданий. Он вновь махнул рукой и с любопытством уставился в лестничный проем.

Раздались шаги, потом какое-то пыхтение, сопение и легкая перебранка. Альберих не успел толком удивиться, как в проеме возникли сразу два понтифика, толкающих друг друга в бок и смешно замахивающихся на оппонента посохом.

– Ну-ка, прекратите! – приказал им принцепс, и оба понтифика тут же закончили склоку, упали на колени и, согнувшись, поползли к нему.

– Это еще что? – рассердился Альберих. – Немедленно встаньте!

Оба понтифика тут же вскочили, как тушканчики, и замерли, с любовью и собачьей преданностью глядя на принцепса. Альберих признал в них Льва Седьмого и Марина Второго, двух его самых покорных и льстивых креатур на Святом престоле. Оба они занимали Святой престол всего лишь по три с половиной года, Лев стал преемником Иоанна-обжоры, Марин был предшественником нынешнего понтифика Агапита. Понтификат обоих был настолько невзрачен, что даже папские архивы не сохранили в себе заметных свидетельств их деятельности. Милые, добрые священники, справедливо считавшие себя недостойными столь ответственной миссии и восхвалявшие своего мирского господина не только из лести, но и в силу благодарности, что тот взвалил на себя их непосильный груз.

– Из-за чего вы ссоритесь? – сердито осведомился Альберих.

Оба папы заговорили одновременно, соперничая в слащавости своих улыбок и велеречии. При этом они не забывали временами зло толкать друг друга локтем в бок.

– Возлюбленный духовный сын мой!

– Цезарь и отец всех римлян!

– Милосердный август!

– Победоносный принц!

– Из-за чего вы ссоритесь? – повторил Альберих, а те, переглянувшись, вновь затараторили здравицы.

– Я вас прогоню, если вы не ответите на мой вопрос! – рассердился Альберих, и папы сразу смолкли, как испуганные кролики. Принцепс скрипнул зубами, и папа Лев, очевидно более смелый из этого дуэта, проскулил:

– Мы спорим из-за того, кто из нас больше любит тебя, принцепс!

– Что за вздор?

– Отец Марин говорит, что свет не видывал такого мудрого, такого справедливого и такого сострадательного владыку, как вы. А я же говорю, что и не увидит, никогда и нигде более.

– Подите прочь, бездельники!

Альберих пришел в ярость. И проснулся вновь.

Внизу все так же мерно рокотал Рим. Торговые ряды опустели и погрузились во тьму, но на другой стороне Тибра стало отчетливей слышно обитателей Марсова поля. Там жизнь с заходом солнца и не думала замирать, а напротив, казалось, получила новый импульс к действию. Общий звуковой фон, исходящий оттуда, был сравним с мерным жужжанием улья, но если прислушаться, можно было различить и звуки гитары, и веселое пение, и бессмертные бытовые скандалы.

– Ваша милость, к вам Его Святейшество епископ Священного Рима папа Агапит!

Альберих уже вскочил с постели. Спит ли он вновь? Принцепс прикусил себе язык и вроде ощутил боль – стало быть, не спит. А новая одинокая фигура, обозначившаяся в проеме лестницы, уже застыла в нерешительности и как будто ждала указаний. Нет, это вновь не папа Агапит, это вновь кошмар.

– Кто ты? – крикнул Альберих. Фигура вздрогнула, попятилась, но затем медленно выплыла на площадку и начала надвигаться на принцепса.

На сей раз Альбериху не было страшно. Он знал, что это кошмар, и знал, что за призрак на сей раз посетил его. Недаром ведь он прячет лицо под капюшоном, не зря этот призрак так напуган и унижен.

– Я не жалею о том, что сделал, – решительно заявил Альберих приблизившемуся вплотную призраку. Призрак вздохнул, скинул капюшон, и принцепс увидел обезображенное лицо Стефана Восьмого, на щеках которого пламенели выжженные палачом клейма. Две буквы «Т» – «Traditor»¹³.

– Пусть Господь рассудит нас, – храбро бросил призраку принцепс, и привидение мгновенно растаяло в воздухе. Злосчастный папа Стефан! Неблагодарный папа Стефан! Конечно, он не чета недавно побывавшим здесь льстецам Льву и Марину, Стефану нельзя было отказать ни в уме, ни в инициативности, но право слово, лучше было бы для него самого, если бы он был столь же безлик и недалек, как его предшественник или преемник. После неудачного заговора против принцепса папа Стефан прожил чуть больше года. Все это время он провел, пряча лицо от посторонних, в связи с чем по Риму ползли версии одна причудливее другой. Апофеозом унижения Стефана стало присутствие на церковном соборе в августе 942 года, где он, не снимая капюшона при тридцатиградусной жаре и сопровождаемый презрительными взглядами священников, только кивал китайским болванчиком, соглашаясь со всеми решениями и даже назначениями, навязываемые Римской Церкви Альберихом, начиная от кардиналов – епископов субурбикарий и кончая папскими личными постельничьими и писарями.

– Ваша милость, прибыли ваш сын, Октавиан, и мессер Кресченций, – услышал Альберих сквозь очередное забытье голос Алессио.

Несмотря на упреждающие жесты слуги, Альберих встал с ложа и направился к лестнице. Довольно, на сегодня хватит кошмаров! Кто знает, какие еще тени прошлого возникнут перед ним?

– Я встречу их сам, – произнес Альберих.

– К чему же, ваша милость? Вам тяжело, а они уже поднимаются сюда.

– Тогда будь со мной рядом и держи меня за руку.

Присутствие верного слуги подле принцепса отпугнуло следующих призраков. На площадку башни действительно вышли римский сенатор Кресченций и единственный сын Альбериха Октавиан.

Октавиану шел восемнадцатый год, придворные при виде его не уставали закатывать глазки, находя в нем неоспоримое сходство с отцом. На сей раз лесть свиты скорее адресовалась самому Альбериху, ибо копия здесь была намного лучше оригинала. Октавиан, как и отец, имел длинные белокурые волосы с неким странным оттенком, как будто в седину. Лицо сына также украшали длинные ресницы, пожалуй, единственный козырь Альбериха, придававший ему вид мечтательного и сентиментального правителя. От матери, наложницы Отсанды, Октавиан унаследовал зеленые глаза, смуглость кожи и некоторую порывистость натуры. Отец подмечал склонность сына к излишней обидчивости и импульсивным решениям, но не стал тому делать скидку на юность, а попытался перебороть дурную, как он считал, наследственность. Практика здесь, посчитал Альберих, будет лучше теории, он сам когда-то проходил через подобное, а потому принцепс с некоторых пор, помня свою раннюю карьеру, понемногу начал допускать сына к управлению городом и сделал его декархом одного из римских округов. Альберих не скрывал, что готовится передать свою власть по наследству. Разумеется, это не вызывало бурного восторга у большинства влиятельных римских фамилий, но никто не осмеливался открыто возражать диктатору. К тому же сам принцепс, отлично понимая настроения своего круга, умело противопоставлял магнатов друг другу, поддерживал тлеющие угли их вражды и всячески подчеркивал свою роль в Риме как гаранта общего спокойствия и высшей инстанции справедливости. Он воспитывал наследника в строгих и сдержанных рамках, в должной мере уделяя внимание последнего наукам и не давая места никакой юношеской высокомерной браваде своим положением. Воцарение в Риме Октавиана, по замыслу его отца, должно было стать для всех остальных меньшим злом, и сейчас Альберих сожалел и опасался лишь того, что этот день настает слишком рано.

Главе городской милиции и сенатору Кресченцию было уже сорок семь лет. Вот у него, в отличие от Октавиана, седина была уже всамделишная, она почти полностью распространилась по широкой бороде сенатора, тогда как выше ей удалось закрепиться только на висках. Дальше дело обстояло заметно хуже, ибо волосы на голове Кресченция в последние годы начали торопливо редеть, в связи с чем обнажилась и под римским солнцем быстро забронзовела яйцевидная макушка. Тем не менее круглое лицо сенатора от такой потери ничуть не потеряло, всякий, кто видел Кресченция, поневоле проникался уважением к этому заслуженному римскому мужу и находил, что его внешность в первую очередь свидетельствует о благородстве и уравновешенности натуры.

Оба гостя опустились перед принцепсом на колени, после чего сын поймал отца за руку и прижал ее к губам.

– Отец мой, как ваше здоровье?

– Благодаря Господу и твоим молитвам, сын мой, сегодня значительно лучше. Ведь ты молился за меня?

– Как вы можете сомневаться в этом?

Альберих слабо улыбнулся.

– Нисколько не сомневаюсь.

– Почему вы решили переехать сюда, отец?

Альберих украдкой взглянул на Кресченция и по лицу последнего понял, что тот догадывается о подспудных желаниях умирающего.

– Здесь я могу видеть и слышать Рим. Тебе тоже надо научиться видеть его, слышать, понимать.

Лицо Кресченция выдало скорбь человека, чьи худшие ожидания начинают оправдываться.

– Друзья мои, – обратился к гостям принцепс, – не знаю даже, с чего начать, но постараюсь не утомить вас многословием. Каждый человек, несмотря на все проповеди Церкви, всю свою жизнь посвящает стяжательству – славы ли, богатства ли, власти, или же женщин. Пусть Церковь права и все это тлен, но в последние дни плотского существования единственным желанием человека становится сохранить добытое и после своей смерти. Чтобы все, к чему он стремился, не оказалось напрасным, чтобы все достигнутое было продолжено и, если позволит Господь, приумножено и развито. Я неслучайно позвал вас сюда обоих, вы мои главные соратники и наследники, по духу или же по крови. Только для вас все, чего я достиг в своей жизни, имеет достойную цену и не будет роздано за гроши.

– Мой верный и единственный друг Кресченций, – обратился принцепс к сенатору, и тот опустился на одно колено, готовясь услышать приговор, – я ничего бы не достиг в своей жизни без тебя. Несколько раз ты спасал мне жизнь, в самые трудные минуты ты всегда был со мной рядом. Я благодарю тебя за твое верное плечо и обещаю, что пред лицом Господа, буде меня допустят к нему, я прежде всего буду свидетельствовать о добродетелях твоих. Готов ли ты оказать мне последнюю услугу?

Кресченций поднял глаза на принцепса, тяжело вздохнул и молча кивнул.

– Понимаешь ли ты, друг мой, что за службу наследуются бенефиции и только короны передаются по крови?

Кресченций вздохнул еще раз. Да, все идет так, как он предвидел. Альбериху же было важно устроить другу последнее испытание на верность.

– Мой сын, мой единственный возлюбленный сын, – Альберих повернулся к Октавиану, – я прошу у тебя прощения за то, что слишком рано покидаю тебя. Не спорь, а слушай! Навряд ли милость Господа в отношении меня продлится более нескольких дней, но я не ропщу, ибо только Господь знает, где милость, а где наказание. И как высшую милость Отца нашего всегда воспринимай присутствие рядом с тобой мессера Кресченция. Его мудрость и опыт – это те опыт и мудрость, которые я не успел сообщить тебе. Не пренебрегай же его советом, его устами будут говорить мои уста.

– Я обещаю вам, отец, – ответил Октавиан, так же, как и сенатор, опустившись на одно колено.

Альберих выдержал паузу, с удовлетворением разглядывая склоненные головы друзей.

– Сын мой, прошу выслушать меня очень внимательно. Я вижу знак Господа в том, что ухожу именно сейчас. Ты еще слишком юн и неопытен, чтобы управлять Римом. Рим окружен кольцом из врагов и не слишком надежных друзей. Это вполовину было бы не так страшно, если хотя бы внутри города сохранялось спокойствие и преданность. Но я боюсь, что враги обязательно попробуют уничтожить все мною созданное, если бразды правления окажутся в достойных, но слишком неумелых руках. Потому я прошу твоего согласия – заметь, не требую, но прошу! – после смерти моей согласиться с тем, чтобы мессер Кресченций стал принцепсом Рима.

Даже столь хладнокровный и мудрый человек, как сенатор, не смог сдержать эмоций. Кресченций порывисто вскочил с колен, в глазах его вспыхнуло радостное изумление, которое тут же сменилось на признательность и сострадание к умирающему другу. Октавиан был удивлен не меньше сенатора, но неиспорченность натуры в данном случае сыграла благотворную роль, сын покорно склонил голову перед волей отца.

– Альберих, друг мой, вы вольны в любых своих действиях! Любая ваша воля будет исполнена мной, клянусь вам! – воскликнул Кресченций, растроганный благородством Альбериха и даже пристыженный за свои недавние терзания и сомнения.

– Моя первая воля вам сообщена, – ответил принцепс. В эти мгновения его более интересовало поведение сына.

– Готов исполнить все последующие, – продолжал восторгаться сенатор.

– Я запомнил твои слова, друг мой, но воспользуюсь твоим обещанием лишь однажды. Мою вторую и последнюю волю вы услышите вместе с отцами церкви, которых я ожидаю к себе этим вечером. Проследуйте в трапезную, друзья мои, подкрепите свои силы, а я устал, мне нужно отдохнуть. Алессио, помоги мне лечь.

Долго ждать не пришлось. Примерно через час возле замка остановилась целая вереница богатых носилок, из которых начали вылезать один за другим благообразные священники, убеленные сединами, все с одинаковой миной наигранной грусти. В небольшой приемной зале замка их уже поджидал принцепс в окружении Октавиана и Кресченция, Альберих распорядился перенести себя заранее, чтобы священники не видели его немощь и не воодушевились бы прежде нужного.

К Альбериху пожаловали епископы всех субурбикарных церквей: Григорий, епископ Альбано, Стефан из Веллетри, Бениньо из Остии, восемь лет назад сменивший уже начинавшего казаться бессмертным отца Гвидона, а также Феофило из Пренесте, главный ветеран нынешнего епископского цеха отец Хрисогон из Порто и Анастасий из Сабины. Всех их, словно овец на выгул, подгонял отец Сергий, священник одной из церквей Непи, брат Альбериха, а возглавлял процессию сто тридцатый наместник Апостола Петра Его Святейшество папа Агапит Второй.

Как уже говорилось, папа Агапит обладал завидной статью воина. Несмотря на уже почтенный возраст, давно переваливший за полвека, понтифик продолжал выситься над своим ближайшим окружением, а его сочный бас прогонял сон даже у силенциариев папских палат. Длиннющая борода постепенным нисходящим клином и суровая сталь серых глаз делала понтифика похожим на грозных ангелов Господа, пришедших в мир сей не миловать, но карать. Однако во многом эта суровость была напускной, мудрый папа умел находить компромисс и в первую очередь ему пришлось вживаться в тесную и жесткую модель отношений со светской властью города, установленную и выхолощенную Альберихом. Папа никоим образом не подвергал сомнению первенство принцепса в вопросах судеб Рима и его граждан, но никогда не лебезил перед Альберихом и имел смелость высказывать собственный взгляд на проблему и пути ее решения. Альберих со временем оценил эти качества папы, но именно сегодня предпочел бы видеть на его месте кого-нибудь посговорчивей – Льва либо Марина.

– Здоровья, сил и славы принцепсу великого Рима! – голос Агапита по силе не уступал звуку боевого рога. Все остальные епископы повторили приветствие, но это было сродни жалкому и затихающему на полпути эху.

– Милости Господа Церкви Его и милости всем нам, смертным, – ответил папе Альберих. Принцепс сделал знак, и священникам были предложены удобные сиденья, а также нехитрая трапеза. Настолько нехитрая, что не евший с долгой дороги епископ Хрисогон заметно загрустил.

– Я надеюсь ненадолго вас задержать, святые отцы. Ручаюсь, что после окончания беседы ваши утробы будут столь же полны, как Тибр по весне, – пошутил Альберих, чем вогнал престарелого отца Хрисогона в краску.

– Пастору церкви во очищение души своей и противостояние соблазнам надлежит поститься чем чаще, тем лучше, – ответил Агапит. По лицу Хрисогона и прочих было видно, что мнение папы не получило широкую поддержку.

– Ваше Святейшество и вы, епископы кафолической церкви! – Альберих решил избежать долгой вступительной части, побоявшись, что силы начнут покидать его еще до истечения высокой аудиенции. – Господь наш всемилостивый и всемогущий зовет меня, но прежде чем я покину этот грешный мир, я хотел бы отдать распоряжения относительно будущего Рима и Церкви. Готовы ли вы исполнить мою последнюю земную волю?

– Если она отвечает интересам Рима и Церкви, то почему нет? – уклончиво ответил папа.

– Уверен, она отвечает интересам Рима и, полагаю, способствует интересам Церкви. И Рим, и Церковь заинтересованы в том, чтобы Вера христианская и мощь Святого Рима после смерти моей только бы продолжали подниматься к тем сияющим вершинам, которым они должны соответствовать.

Альберих на несколько мгновений замолчал. Присутствующие сочли это за глубокие раздумья. На самом деле принцепс собирал остаток жизненных сил, чтобы продолжить монолог.

– Корона, остающаяся без наследников, подобна куску мяса, брошенному голодным собакам. Она достается самой хитрой и изворотливой средь них, а прочие псы останутся голодными и ранеными. Такой дележ наследства, бесспорно, позорен по сути и преступен по содержанию. Мудрый хозяин, чтобы не допустить несправедливости и пролития крови, заранее разделит между собаками кусок мяса согласно заслугам и степени голода последних.

Священники понимающе закивали головами. Они предполагали, что принцепс собрал их сюда именно за этим. За мясцом.

– Любой правитель желает, чтобы дело его продолжилось и после его ухода. Может ли кто- либо еще отстаивать интересы и политику предшественника ревностнее и преданнее, чем его собственный сын?

Разумеется нет, новая волна кивков не оставляла в том сомнений. Кто-то из священников с сочувствием взглянул в сторону Кресченция, кто-то уже жестом готов был признать свою преданность Октавиану. Несколько встревожился сам Кресченций, он с подозрением взглянул на принцепса и начал опасаться, не в бреду ли тот был час тому назад? Не в бреду ли находится сейчас?

– Находите ли вы моего сына Октавиана достойным стать новым хозяином Рима? Считаете ли вы добродетели его достаточными для этой священной миссии?

Запевалой в хоре одобрения выступил отец Сергий. Однако папа Агапит поднял руку для слова, и едва начатый поток похвалы прервался.

– Правильно ли отвечать нам тотчас, когда ваш сын находится среди нас? – вопросил Агапит.

– Нет времени на условности и церемонии, Ваше Святейшество. К тому же, если добродетели моего сына таковы, каким вы его превозносите, он вашими речами не прельстится.

– Жизнь вашего сына до сего дня проходила на глазах всего Рима и нас, его смиренных обитателей. Да простит нам Господь то, что мы судим сейчас раба Его, хотя право на то имеет только Он, Создатель Вселенной! По скромному разумению нашему, ваш сын, великий принцепс, будет достойным наследником вашим, ибо ведет жизнь христианина, чтит Бога и Церковь Его, а кроме того, посвящен евангельским истинам и обучен мудрости предков.

Прочие священники поспешили присоединиться к голосу понтифика. Сам же Агапит, предвидя тему сегодняшнего разговора, находил, что для Святого престола и для него самого Октавиан в качестве наследника принцепса будет менее опасен, чем Кресченций.

– Готовы ли вы подтвердить свои слова клятвой? – спросил Альберих. Кресченций же от такого заявления потерял остатки покоя и начал терзаться искушением как-то напомнить принцепсу о давешнем разговоре. Октавиан тоже уже перестал понимать, что задумал отец.

– Господь предостерегал всех нас, детей Его, от принесения клятв, – сухо заметил Агапит. Принцепс в ту же секунду опять с сожалением вспомнил о покладистых Льве и Марине. Таких проблем на ровном месте те бы уж точно не создавали.

– Не смею с вами спорить, Ваше Святейшество, а потому прошу считать это не клятвой, а договором. Готовы ли вы, смиренные отцы нашей доброй церкви, скрепить своими подписями договор о признании сына моего, Октавиана, наследником моим и дать ему тот сан и титул, который будет вам предложен?

Никто, даже мудрый понтифик, даже внимательно ловивший слова Кресченций, не заметил подвоха. Предложение принцепса было принято всеми священниками без возражений.

– Великий принцепс… – решился-таки встрять в разговор сенатор. К этому моменту Кресченций уверился, что друг его то ли забыл по болезни, то ли коварно взял обратно свое обещание передать именно ему, Кресченцию, титул принцепса всех римлян.

– Помолчи, друг мой, – резко оборвал его принцепс, – всегда нужно сохранять молчание, особенно когда не понимаешь, что происходит. Итак, Ваше Святейшество, и вы, святые отцы кафолической церкви, приемлемо ли для вас мое предложение?

– Такой договор уместен, великий принцепс, – ответил Агапит.

– Алессио, – обратился принцепс к слуге, – возьми в канцелярии два свитка, которые вчера для меня записывал мой асикрит Винцент, и принеси их сюда. Но прежде подними меня.

Слуга и Октавиан бросились к принцепсу и подняли того с кресла. Вслед за Альберихом встали и все присутствующие.

– Я неспроста опрашивал вас, святые отцы, о добродетелях сына моего. Я неспроста узнавал вашу готовность признать за сыном моим тот титул и сан, которым я его наделю. Моей последней волей в отношении Рима я призываю Святую кафолическую церковь признать единственного сына, Октавиана, дарованного мне Господом и наделенного по воле Его добродетелями, о которых вы все, присутствующие здесь, только что свидетельствовали, будущим преемником Апостола Петра по истечении дней ныне здравствующего и христианскую церковь прославляющего!

Перо не способно описать ту гамму чувств, которая в данную минуту отразилась на лицах священников. Еще более изумились Октавиан и Кресченций. У первого земля ушла из-под ног, и он даже оперся на изголовье отцовского кресла, второй восхитился мудростью и коварством друга, после чего, с трудом пряча улыбку, стал изучать лица священников, пойманных в западню. Более прочих расстроенным выглядел отец Сергий. Брат принцепса, уличенный однажды в измене, все последующие годы убил на искупление вины перед правителем Рима. Его вернули ко двору, мало-помалу начали возлагать на него посольские миссии, ценя ум и рассудительность священника. Время, слой за слоем, накладывало на предательство Сергия маскирующую штукатурку лет, и с определенного момента того уже вновь начали посещать мысли о Святом престоле. Однако, оказывается, принцепс ничего не забыл и до конца не простил.

Прочие священники оторопели скорее от методов принуждения принцепса, чем от озвученного им приказа. Альберих, уходя на тот свет, сейчас требовал от них нарушения церковных правил. В истории христианства был краткий период, когда будущего преемника Апостола определяли еще при жизни предшественника. Это правило было введено папой Симмахом с подачи готского короля Теодориха, утомленного распрями, всякий раз вспыхивавшими в Риме при избрании папы. Правило просуществовало тридцать лет и было упразднено папой по имени Агапит из рода Анициев. Сейчас же второму Агапиту и потомку того же рода предлагалось, по сути, его возобновить. Очередной исторический анекдот!

Однако как о своем неприятии объявить грозному принцепсу? Судьба папы Стефана Восьмого была всем хорошо известна, а принцепс, заранее видя и понимая настроения священников, сейчас принял позу готового к атаке быка, только что не роющего землю копытом. Бодрости не придавало и свирепое лицо сенатора Кресченция, который наконец-то понял всю комбинацию своего друга и решил, что будет полезно ей подыграть.

Папа решил начать издалека, с обстрела мелких укреплений противника.

– Мы полагали, что ваша милость передаст мессеру Октавиану титул принцепса, – вкрадчиво заметил папа.

– Я бы склонился к этому решению, но мой сын, к сожалению, еще слишком молод и неопытен. Титул принцепса не священен, а стало быть, не сможет остановить врагов Рима. Для этой роли нужен сильный и мудрый государственный муж, меча и слова которого будут бояться уже завтра. Принцепсом Рима моей волей назначается по смерти моей присутствующий здесь сенатор Кресченций.

Новая весть уже не вызвала удивления присутствующих. Она логично вытекала из первой.

– Но Рим, – продолжал Альберих, – это прежде всего город Апостолов, центр Веры христианской, столица столиц мира сего. И уходя под сень Господа, я не могу не остаться безучастным к будущему города и церкви. На сей раз речь идет о церкви. Молюсь сейчас и буду молиться в мире ином за здоровье и славу во Христе нынешнего преемника Апостола Петра. Но, да простит меня Его Святейшество, все мы здесь, радеющие о Вере, Церкви и Риме, вынуждены думать о будущем.

– Мессер Октавиан не является служителем Церкви, – нашел еще одну слабину папа.

– Я же не прошу вашего отречения и не тороплю события. Я желаю вам долгих дней, Ваше Святейшество, и процветания вашими стараниями всей кафолической церкви. За время, отведенное вам Господом, мой сын сможет пройти все ступени церковной иерархии, а заодно приобрести мудрость и опыт, каковыми сейчас обладаете вы. Я поручаю брату Сергию стать покровителем моему сыну в этом пути.

Сергию ничего не оставалось, как безропотно согласиться с приказом брата.

– В награду за добродетели и надлежащее исполнение мой просьбы, озвученной только что, я прошу у Вашего Святейшества согласия Святого престола на возведение отца Сергия в сан епископа Непи.

Ловким психологическим трюком Альберих выбивал из священников одно согласие за другим. Папа Агапит, все мысли которого были заняты поиском путей отказа принцепсу в его главной просьбе, рассеянно согласился на интронизацию Сергия. Для последнего эта весть стала достаточно сладкой пилюлей. В конце концов, решил Сергий, пути Господни неисповедимы, расстояние до Святого престола он сегодня все равно сократит, а что будет дальше, известно одному Создателю. Кто бы мог подумать этой весной, что так рано угаснет в расцвете своих сил принцепс? Кто бы мог подумать, что так рано скончается юный король Лотарь? Раз объять необъятное сразу невозможно, будет разумным попытаться объять по частям.

– Имя Октавиан языческое, – епископ Хрисогон, сказав это, не рассчитывал смутить принцепса. Скорее выразить поддержку очевидно растерявшемуся понтифику.

– Он сменит имя перед коронацией, как это сделал Меркурий, сын Проекта¹⁴, – спокойно парировал этот слабый выпад Альберих. Награждая сына именем первого античного императора, принцепс действительно готовил его к иной стезе, но сейчас все планы пришлось в срочном порядке корректировать. И то, что принцепс обмолвился о «несвященности» светского титула, было еще одним и чуть ли не решающим доводом в последний момент переориентировать сына на служение Церкви.

– Правилами Церкви не предусматривается избрание преемника апостола при жизни предшественника, – наконец проговорил, набравшись мужества, понтифик и уставился глазами в пол. Агапит понимал, что должен был это произнести, хотя лукавый нашептывал ему, что лично Агапит от этого последнего произвола диктатора ничего не теряет, что возлагать тиару на сына Альбериха будет кто угодно, но точно не он. А что значат слова против дела? Да и мысли, подобные мыслям Сергия о неисповедимости путей, в голове папы также присутствовали.

– Но ведь у нас будет договор, а не клятва, не так ли? – с ядовитой улыбкой ответил Альберих. – Конечно, выбор Церкви еще будет утверждать Сенат и плебс Рима. Хотя я лично нахожу, что было бы куда правильнее, справедливее и спокойнее осуществлять выбор верховного иерарха среди отцов кардинальских церквей.

Пройдет еще сто лет, и слова Альбериха будут закреплены в булле «In nomine Domini»¹⁵ как истина, не требующая обсуждений.

– Разве может суетный и продающийся за краюху хлеба плебс выбирать достойного пастора? Разве он знает о всех добродетелях и пороках избираемого? Разве не лучше это знаете вы, епископы Рима и его субурбикарий? Разве только что вы не свидетельствовали об этом? – Альберих, поймав епископов, точно мышей в мышеловку, теперь старательно обвешивал последнюю все новыми замками.

Папе очень хотелось в приватном порядке поинтересоваться у принцепса о возможных последствиях, если он сейчас ответит отказом. «Что сделаешь ты, если я скажу «нет»? На что решишься?» Обводя взглядом своих коллег, он пришел к выводу, что с каждым из них Альберих тогда будет говорить отдельно и разобьет их фронду поодиночке. Ведь каждый из них, и прежде прочих сам Агапит, продвижением своим обязан Альбериху, и за каждым из них есть грешки, о которых тот знает и до поры держит при себе.

– Ведь это будет договор, не клятва? – осторожно сказал Сергий, демонстрируя готовность первым выкинуть белый флаг. У остальных священников даже отлегло на душе, ведь особенно тяжело признаваться в сдаче первым. Альберих улыбнулся. Именно за этим он позвал сюда Сергия, а кроме того, последний пусть формально, но сейчас представлял собой в единственном лице церкви, не связанные с Римом.

– Конечно договор, и сын мой сейчас же поцелует Святое Распятие, дав обещание немедленно уничтожить этого договор, как только он будет исполнен.

«А если нет? – подумал папа Агапит. – Обнаружение такого договора позорным пятном ляжет и на Римскую церковь, и на мое имя. Впрочем, и на имя Октавиана тоже. Нет, он действительно сожжет эти пергаменты, как только станет папой. Зато существование их станет серьезным гарантом, что все епископы исполнят свое обещание. Великого сына теряет сегодня Рим! Хитер и умен он, как… как его мать, не к ночи она будь помянута!»

Священники же тем временем оживленно, но негромко обсуждали меж собой, что договор – это ведь не страшно, тем более что – вы ведь слышали? – его уничтожат, когда все закончится. А Господь? Ну ведь не для себя стараемся, для столицы Господа и апостолов Его, для могущества и спокойствия Рима. Альберих, оперевшись на руку сына, терпеливо ждал, когда святые отцы наконец успокоят сами себя и смирятся с неизбежным. Очевидным коллаборационистом в епископских рядах выступал Сергий, но он недолго оставался в одиночестве.

– Прошу обойтись без громких слов. Мы готовы подписать ваше требование, – произнес, глядя в пол, Агапит, смирившись с тем, что на его исторической репутации единственного достойного понтифика времен диктаторства Альбериха расползется теперь огромнейшее невыводимое пятно.

– Это скорее просьба, а не требование, – тихо сказал Сергий, понимая, что выглядит сейчас довольно убого. Принцепс наградил марионетку слабой улыбкой и дополнил ее новым поручением брату:

– К подписям епископов добавьте согласие отца Аймара, апокрисиария Клюни, как только тот прибудет в Рим. Это будет нелишним.

– Отец Аймар может не согласиться и предать наш разговор опасной огласке, – встревожился Агапит.

– Отец Аймар мало что видит, так что, брат мой, изыщите способ добиться его подписи, – принцепс уже не считал нужным маскировать от священников свои методы. Да и те были уже давно в курсе, а потому на очередной произвол Альбериха никто не отреагировал.

Меж тем Алессио принес пергаменты. Их пустили на чтение, и священники убедились, что, ко всему прочему, текст договора содержит их согласие на признание Кресченция принцепсом Рима. На всякий случай Альберих и здесь решил подстраховаться.

– Один пергамент останется у моего сына, второй у мессера Кресченция, – это были единственные слова Альбериха, которые он произнес, пока священники смущенно и неохотно подписывали документы и прикрепляли к ним печати.

Далее присутствующие поспешили поскорее избавиться друг от друга. Сергий повел священников на выход, в дверях те нестройно и негромко пропели молитвы диктатору. А тот, в изнеможении опустившись в кресло, с трудом подавлял в себе стоны от нового приступа «священного огня».

– Мессер Кресченций, друг мой, сопроводи их, пусть они разъедутся по своим кельям в твоем присутствии. Сын мой, проводи меня наверх, я хочу еще раз увидеть Рим. Алессио, помоги!

Слуга с Октавианом вынесли Альбериха на верхнюю площадку замка. Рим уже давно спал, угомонились даже обитатели Марсова поля. Где-то вдалеке поблескивали два-три светлячка сигнальных огней, да был еще слышен Тибр, но казалось, что даже он в эти часы приглушил ворчание волн.

– Алессио, оставь нас. Сын мой, нет ли вокруг кого-нибудь, кто может услышать нас? Нет? Приглядись, посмотри хорошенько, где стоят охранники, нет ли кого в часовне?

Октавиан исполнил просьбу отца и вновь заверил, что они могут говорить свободно.

– Слушай меня внимательно, сын мой, мне очень мало осталось сказать тебе. У Рима множество врагов, как у богача много завистников, а у красотки поклонников. Богач сохраняет богатство, направляя злость завистников друг на друга, красотка, желая подольше сохранить девственность, не отказывает окончательно никому, но не соглашается на брак ни с кем. Среди врагов Рима великое множество тех, кто не терпит друг друга. Используй это. Сегодня я сделал для тебя все, что мог. Все, что позволил мне Отец наш небесный. Благодаря этому, я теперь могу уйти из мира сего со спокойным сердцем. Не протестуй, а дай мне договорить! Сегодняшние решения помогут тебе против всех врагов, но есть один способ сделать все, мной достигнутое сегодня, ничтожным. Епископы могут отказаться от клятвы, если станет известно, что они клялись узурпатору. То, что я узурпатор, в этом мире знают теперь только четверо: я, ты, Кресченций и… моя мать, твоя бабка Мароция.

– Значит, она жива?

– Уже двадцать два года она заточена в крепости у Обезьяньего острова. За это время она успела родить сына. Это твой друг Деодат, но – мой совет – не осуждай его, ибо, осуждая его, ты злословишь на мой счет, и не открывай ему тайну рождения его, он родился в страшном грехе, а не в любви. Крепость острова охраняют люди графа Амальфи, туда можно попасть по предъявлению пропуска с печатями моими и Кресченция, и только так. Ради достижения власти я совершил кучу грехов, но сейчас я рад, что не утяжелил их вдесятеро и оставил ей жизнь. Но она опасна для тебя, а потому оставь все как есть до того момента, когда Господь сжалится над ней и заберет ее пропащую душу. И упаси тебя ангел-хранитель посетить ее. Говорят, все свои дни она бормочет черные заклинания, и Сатана слышит ее, поддерживая в ней силы уже столько лет. Если она вырвется на свободу, твоей власти придет конец.

– Невероятно… – прошептал Октавиан. – Невероятно, она еще жива!

– А я ухожу, – печально заметил принцепс. – Да, я желал бы умереть с мечом в руке, на телах поверженных мною врагов, но, поверь, не меньшее, а может, большее мужество имеет тот, кто видит, как смерть подкрадывается к нему день за днем, час за часом. Глуп тот, кто считает смерть в постели едва ли не позором для сильного правителя, на самом деле такой боится смерти больше, чем те, с кем смерть, перед тем как исполнить должное, ведет долгую и трудную беседу. Не бывает постыдной смерти, бывает постыдная жизнь. Будь же мудрым, сын мой. Не отвергай совета Кресченция, отныне именно он земной отец твой. Храни и почитай Рим, этот город обладает своей собственной внутренней силой, оттого так много завоевателей приходят под стены его. Иди же, оставь меня. Уже поздно, я хочу остаться один.

Октавиан, поцеловав руку отца, покинул замок, напоследок перепоручив принцепса слуге Алессио. Уже отъезжая от стен крепости, молодой человек почувствовал на себе взгляд отца и обернулся. В начинающемся рассветном небе, среди зубцов парапета башни он разглядел фигуру принцепса. Октавиан помахал отцу рукой, тот тоже поднял свою руку, приветствуя не то наследника, не то наступающий в городе день. День, который для Альбериха превратился в вечность, ибо заката диктатору Рима увидеть не довелось.

Эпизод 3. 1708-й год с даты основания Рима, 42-й (а фактически 10-й) год правления базилевса Константина Седьмого Порфирогенета (10 октября 954 года от Рождества Христова).

Мессер Бернардино Сарто, достопочтенный хозяин таверны на самом краешке Баули, раздав указания двум служкам и собственной жене о приготовлениях к вечеру, намеревался провести пару ближайших часов в компании с мягким креслом, теплым пледом и бутылочкой вина. Рыбаки на берег вернутся еще не скоро, а других посетителей сегодня не ожидалось. Вообще говоря, мессеру Бернардино, ради дополнительных барышей, стоило, наверное, задуматься о переезде в какое-нибудь другое, более проходное, место, но, с другой стороны, трактирщик достиг уже того возраста и состояния души, когда покой и комфорт ценятся выше беспокойных денег. Конечно, в Неаполе с его, Бернардино, прилежанием и кулинарными талантами супруги можно было рассчитывать на лишний ежедневный денарий, но разве там можно будет вот так, каждый день, спокойно посиживать в удобном кресле, глядя на великолепные морские виды и на остатки вилл Цезаря и Помпея, и предаваться глубоким философским размышлениям, плавно переходящим в сон? Нет уж, каждый день сомневался и опровергал самого себя трактирщик, нет лучшего места, чем Баули, чтобы вот так безмятежно и сыто дожить все отведенные ему Господом дни.

В тот момент, когда сон уже почти полностью окутал пеленой его разум, у ворот таверны внезапно послышался топот копыт десятков лошадей, и до его уха донеслись властные понукания.

– Бернардино, Бернардино! – завопила жена, – Вставай, у нас гости! Богатые гости!

Один из слуг открыл ворота, и во двор въехали около двадцати молодых сеньоров. Один из них, коренастый и краснолицый, с неприлично короткими стрижеными волосами, бросил поводья слуге и, устало улыбаясь, шутливо скомандовал Бернардино:

– Сена и воды лошадям, вина и мяса всем прочим!

Друзья сеньора поддержали шутку дружным смехом и спешились вслед за ним. Бернардино поспешил вслед за краснолицым, посчитав его за главного в этой компании. Трактирщик на ходу спешно оглядывал одежду гостей и убранство лошадей, стремясь поскорее прикинуть наценку. От его внимания не ускользнуло, что у большинства из гостей на поясе висели мечи, а под плащами поблескивали кольчуги.

– Издалека ли вы прибыли, сеньоры?

– Издалека, издалека, – отвечал краснолицый. – Мы скакали сюда без передышки от самого Беневента. Право слово, друг мой, я не совсем понимаю, что за охота была сюда так рваться?

Последние его слова предназначались для самого юного господина из этой компании. Одного взгляда сметливому кабатчику хватило на то, чтобы понять, что он ошибся. Главным здесь был именно этот юноша со светлыми волосами и глазами цвета изумруда. Последние сомнения у Бернардино развеялись, когда юный сеньор был посажен во главу стола.

– Для вас, храбрые милесы, будет самое лучшее вино и самые изысканные угощения! Если храбрые милесы пожелают, ваш досуг могут украсить несколько очаровательных и, поверьте, еще никем не тронутых дев нашего города.

Юный господин сердито сомкнул брови.

– Мы смиренные христиане, трактирщик.

Бернардино прикусил язык. Надо же, как он ошибся!

– Простите, сеньоры, это только из желания услужить вам!

Молодые люди за обедом были так же немногословны. Никто из них не произносил тостов, так что невозможно было понять, из каких земель сегодняшние гости, и даже невозможно было узнать их имена. Вина приезжие выпили весьма умеренно, так что полыхающее огнем любопытство хозяина таверны грозило прогореть абсолютно безрезультатно.

Когда обед уже близился к концу, белокурый сеньор знаком подозвал к себе Бернардино.

– Подскажите, добрый человек, где здесь можно было бы взять подходящую лодку, чтобы доплыть до Обезьяньего острова?

– До Обезьяньего острова? – удивился трактирщик. – Надеюсь, господа плывут не в гости к тамошней ведьме?

Слова кабатчика были встречены удивленным возгласом гостей.

– Вот как! Что за ведьма? – спросил один из них.

– Рыбаки, посещающие мою таверну, уже давно рассказывали мне, что в старой крепости острова живет ведьма, которую охраняет стража амальфитанского графа. Кто-то говорит, что она живет там уже тридцать лет, а некоторые уверяют, что триста. Время от времени она бросает из окна темницы в воду залива жженый пепел, и тогда на море поднимается буря.

– Вздор! – воскликнул белокурый юноша.

– Может, и вздор, – ответил несколько задетый таким неверием кабатчик, – но только рыбаки больше не рыбачат возле старой крепости. Говорят, рыба ушла оттуда навсегда. Ах, если бы только рыба! Говорят, эта чертовка насылает порчу на наши поля, и потому у нас уже который год неурожай. Ох, мы каждый день с надеждой глядим на этот остров.

– Почему с надеждой? – спросил главный сеньор.

– Опять же старые люди говорят, что в день, когда умрет эта проклятая ведьма, от острова к нам приплывет корабль с черным парусом.

– Понятно. Так вы нам поможете нанять лодку? – Молодому господину, очевидно, не слишком нравилась словоохотливость кабатчика.

– С превеликим удовольствием. Я сейчас отправлю сына к мессеру Витторио. Он содержит таверну на острове и, без сомнения, будет рад отвезти вас туда и попотчевать вином, которое совсем немного уступает моему. Его таверна находится на севере острова и…

– Скажите мессеру Витторио, что нам важно попасть в замок. И как можно скорее, – оборвал трактирщика на полуслове юный господин.

– Разумно ли это, друг мой? Ты что-то знаешь об этой ведьме? – обратился к господину его краснолицый соратник.

– Да, знаю. И возможно, когда-нибудь я об этом тебе расскажу, Деодат. Друзья мои, – обратился он ко всем сотрапезникам, – не бойтесь, вы поплывете со мной до острова, но в замок я войду один.

– Да как это возможно? Я не пущу тебя одного! – воскликнул Деодат.

– Мой совет вам, мессеры, взять с собой священника, – встрял в разговор Бернардино, – я бы лично отважился поплыть туда, только если со мной рядом был бы епископ, не меньше.

Последние слова трактирщика отчего-то вызвали смешки среди гостей.

– Видишь, Деодат, мне практически нечего бояться, – вслед за всеми усмехнулся белокурый сеньор.

За извещением мессера Витторио и приготовлениями последнего к отплытию прошло еще часа два. Все это время трактирщик не оставлял в покое гостей, успев рассказать им всю историю этого чудесного края – от рассвета, когда здесь размещали свои виллы главные герои античной империи, до заката, когда Баули был серьезно разрушен морем, а затем опустошен сарацинами. Белокурый господин воспользовался болтовней хозяина таверны и предался собственным мыслям.

Сорок дней назад Октавиан похоронил своего отца, великого диктатора Альбериха. Волнений в Риме удалось избежать, переживания отца пока подтверждений не находили. Дядя Сергий, став епископом Непи, тут же провел Октавиана через все ступени младшего клира – от остиария до аколита, а к Рождеству обещал возвести его в иподиаконы. Мог бы и раньше, но этому воспротивился папа Агапит, призвавший не возмущать лишний раз служителей церкви таким поспешным возвышением. Нечего сказать, строгий человек этот папа! Десять дней назад он поручил Октавиану возглавить посольство в земли Греческой Лангобардии. Надлежало проверить исполнение старых приказов папы, в первую очередь возвращение монахам их монастырей в Беневенте, а также проинспектировать епархии в Термоли и Тривенто, где папа несколько лет назад за грех симонии низложил местных епископов Бенедикта и Льва соответственно. Октавиан с энтузиазмом отправился в дорогу, взяв с собой закадычного друга Деодата и еще дюжину приятелей со слугами. Уже в дороге его начали одолевать искушения сделать по возвращении домой крюк на юг и любопытства ради нарушить завет отца.

За время взросления он, конечно, немало слышал о своей знаменитой бабке, повелевавшей Святым престолом, как кубикуларием, и едва не ставшей императрицей. Воспоминания очевидцев носили в себе, как водится, явные преувеличения и ностальгические прикрасы, но тем не менее произвели огромное впечатление на Октавиана. На фоне бабки, властительницы пап и супруги маркизов и королей, достижения отца, «всего-то» удержавшего в своих руках один Рим, выглядели бледновато. Теперь же, находясь в пяти минутах от управления Римом, он уже сам ясно видел ограниченность будущих собственных притязаний. Ему же, амбициозному восемнадцатилетнему созданию, хотелось чего-то большего, хотелось за горизонт, туда, где сияют короны и создаются империи. Он чувствовал, что может нечто большее, чем его отец. Он верил, что создан для большего.

Ну а пока ему приходится послушно исполнять приказы старого понтифика и повиноваться властной руке нового принцепса, пусть еще не ставшего таковым де-юре, но никем не оспариваемого де-факто. Кресченций в системе управления Римом не стал менять абсолютно ничего, никто в городе не почувствовал и ветерка перемен, присущих смене правителей. Кресченций не раз за это время допытывался у Октавиана о теме его последней беседы с отцом, но не добился от будущего папы ничего, кроме раздражения. В дорогу он снабдил Октавиана собственной грамотой и инструкциями, как себя вести с южноитальянскими сеньорами. Это вызвало новый приступ раздражения у Октавиана, а врученная ему грамота с печатями Кресченция породила определенные соблазны.

Слова трактирщика поколебали уверенность Октавиана в правильности его действий. Может, и в самом деле повернуть назад, раз его бабка наводит на всех такой ужас? Зачем бросать вызов неизвестным темным силам, погубившим доселе мириады душ, среди которых наверняка были люди много достойнее его? Никто ведь не назовет его трусом, если он сейчас повернет людей к Риму, тем более что никто, кроме него, не знает, кто именно заключен в крепость на Обезьяньем острове.

– Ваш друг, хозяин таверны, испугал всех нас, сказав, что там, в крепости, содержится старая страшная ведьма. А вам что про это известно, сеньор Витторио? – голос Деодата вывел Октавиана из плена мыслей.

– Я знаю эти байки, – отвечал Витторио, нестарый загорелый рыбак в коротких штанах и потертой безрукавке. – Я слышал и другую историю, только мне, в отличие от Бернардино, ее рассказывали не пропитавшиеся насквозь морем и брагой матросы, а слуги амальфитанского графа. Так вот они утверждают, что в замке заключена редкая красавица, какой не видел свет, и тот, кто освободит ее, получит от нее в подарок полмира.

– Вот дела! – воскликнул Деодат. – Кому же верить?

– Я надеюсь, ты поверишь мне, когда я вернусь из замка, – с видимым хладнокровием ответил Октавиан. – Ведите же нас, мессер Витторио! Трактирщик, позаботьтесь о лошадях, мы рассчитываем вернуться к вечеру.

Октавиан и его люди вышли к пирсу, возле которого мирно дремала багала¹⁶. Погрузка и отплытие не заняли много времени, тем более что море в этот день выдалось спокойным.

– Ты твердо намерен идти туда один? – еще раз спросил Деодат, в то время пока судно пересекало залив.

– Да, твердо, – ответил Октавиан. Деодат сокрушенно развел руки в стороны, а Витторио, услышав их разговор, одобрительно кивнул головой.

Первые фортификации на маленьком острове, расположенном рядом с восточным берегом Искья, появились за пять веков до рождения Христа. Естественно, что за четырнадцать последующих веков крепость видоизменялась и не единожды меняла владельцев. Греки сменяли на острове римлян, римлян сменяли греки, а в середине Девятого века в крепости разместили свою базу африканские пираты. Их владычество длилось чуть более тридцати лет, после чего остров вернулся к Византии, а впоследствии был арендован внезапно усилившимся в те годы городом Амальфи.

Примечательно, что каждый раз счастье нового владельца замка Гироне, как часто называли крепость по имени ее основателя Гирона Сиракузского¹⁷, оказывалось недолгим. Теоретически привлекательное расположение крепости на практике не приносило ее хозяевам ощутимых выгод: от крепости, возле которой не всякое судно могло встать на якорь, было не больше пользы, чем от простого маяка. На самом острове Искья селились в основном рыбаки, люди априори смелые, но не слишком богатые, а потому совершенно неинтересные для любителей наживы. К тому же дополнительные проблемы всем тем, кто решил здесь остановиться всерьез и надолго, создавал беспокойный вулкан Эпомео. Неудивительно, что Искья вместе с крепостью очень скоро стал тяжкой обузой для расчетливых владельцев Амальфи. Они уже было подумывали вернуть остров Византии, как вдруг, на их счастье, Рим изъявил желание стать арендатором Гироне.

Отсутствие интереса к развитию острова Искья со стороны их владельцев было заметно каждому, кто подплывал к нему поближе. Порт возле крепости был разрушен еще со времен пиратов, и не было видно попыток его восстановить. Сама крепость в то время состояла из пары сигнальных башен, воздвигнутых еще властями Сиракуз, и небольшого замка, в котором жил немногочисленный гарнизон. Крепость в те годы еще не имела с Искья прямого соединения, не было ни дамбы, ни моста, все это появится значительно позже. Не было ни туннелей, прорубленных в скале, ни монастыря, ни винокурен, ни скоплений жилых дворов, где в четырнадцатом веке найдут спасение все жители Искья, сбежавшие сюда от извержения Эпомео.

За тысячу с лишним лет, последовавших с момента описываемых событий, крепость постаралась забыть об узнице, проведшей здесь двадцать два года своей жизни. Забыла крепость, забыли люди, но не забыла История, постаравшаяся со свойственной ей иронией повсюду оставить намеки и подсказки. Странным образом от крепости Десятого века сохранились только круглая греческая башня и часовня, в которой каждый день молилась Мароция. Со временем часовня превратилась в базилику с характерным названием Санта-Мария делле Грацие. Любому же туристу, в наши дни посетившему Арагонский замок, как с пятнадцатого века стала именоваться крепость, разговорчивый гид со стопроцентной вероятностью расскажет о жившей здесь умнейшей и обаятельнейшей Виттории Колонне¹⁸, друге и музе бессмертного Микеланджело. Тогда как о ее великой прапрапра- и еще бог знает сколько «пра» бабке непременно промолчит.

Тем временем багала подошла к острову крепости с восточной стороны, где скалы были не столь круты. В то время это было единственным способом причалить к острову. Прямо от небольшого пирса, предназначенного для швартовки единственного, не более, судна, вверх шла дорога, которая до наших дней сохранила название «ступеней Христофора». Не успела багала причалить к берегу, как к непрошеным гостям чуть ли не бегом приблизились пятеро вооруженных людей. Один их них, остановившись на мгновение, протрубил в рог, очевидно оповещая гарнизон о тревоге.

– Указом графа Амальфи проход на остров запрещен! – крикнул один из стражников.

– Пропуск из Рима! – ответил ему Октавиан.

– Из Рима? – удивился и замедлил бег стражник, по всему главный среди своей дружины. – Уже несколько лет у нас не было гостей из Рима. Покажите же пропуск, мессер!

Октавиан протянул ему пергамент, с которого свисали две печати. Одну из них он накануне срезал с напутственной грамоты, врученной ему Кресченцием. Поставить вторую печать для него проблем и вовсе не составило.

Комит стражи долго изучал документ. Прочитав текст, он вытащил у себя из сумки два оттиска печати, переданных ему предыдущим начальником гарнизона, и, громко сопя от усердия, начал сверять с печатями на документе.

– Видите ли, благородный мессер, – озадаченно произнес он, – в прошлую седмицу мы получили известие о смерти великого принцепса Альбериха. А здесь его печать.

– Мне понятно ваше замешательство, – дипломатично ответил молодой римлянин, – я Октавиан, сын Альбериха, а вот сама печать моего отца, – и он достал деревянную болванку с вензелем Альбериха и девизом Рима.

Комит сделал знак своим людям, и вся стража преклонила колени.

– Лефтерис, слуга его милости мессера Креона Фузулуса, графа Амальфи. Я и мои люди в вашем распоряжении. Сразу прошу милосердно простить меня, мессер Октавиан, но вы можете взять с собой не более трех сопровождающих.

– Я облегчу вам работу, кир Лефтерис. Вам ведь привычнее слышать к себе обращение «кир», а не «сеньор», не так ли? В замок я пойду один. Мои друзья останутся здесь.

– Здесь? – удивился Лефтерис. – Прикажете прислать им сюда вина? Простите за скудность предложения, но боюсь, вашим друзьям тут больше нечем будет развлечь себя.

– Это мы уже поняли! – воскликнул Деодат. – Не заботьтесь о нас, мессер Лефтерис, позаботьтесь о нашем сеньоре!

Покинув багалу, Октавиан последовал за Лефтерисом и его воинами по круто забирающим вверх «ступеням Христофора». Весь восточный склон островка был густо засажен виноградниками, и Октавиан не мог не обратиться к Лефтерису за разъяснением.

– А чем еще прикажете заниматься моим людям, мессер Октавиан?

На пологую вершину острова Октавиан вышел с непривычки изрядно запыхавшимся. Он остановился передохнуть, и взгляду его представилась умопомрачительная красота Неаполитанского залива. Сын Альбериха замер в восхищении, вглядываясь в трогательно милые людские поселения на соседнем острове Плачидо и на материковой части Италии.

– Если райский сад действительно существует, вряд ли он выглядит лучше, чем южноитальянский берег, – сказал Октавиан.

Лефтериса несколько смутили сомнения его гостя в существования сада Адама и Евы. Он списал это на свое плохое знание латыни.

– Если годами видеть одно и то же, даже такая красота приедается, мессер. Скажу вам больше, со временем она начинает раздражать.

– Могу себе представить, – усмехнулся Октавиан. – Давно ли вы на этом острове, кир Лефтерис?

– Третий год, мессер, и не скажу, что я доволен. Все мои люди изнывают от скуки, и сегодня, благодаря вам, у нас счастливый день. Раз в год, незадолго до Пасхи, к нам прибывает ректор графа Амальфи с ревизией. И все, более ни единой души, даже рыбаки уже не приходят сюда, все знают, что это запрещено. А некоторые боятся.

– Боятся ее?

– А кого еще, ведь не меня же, мессер?! Хотя… говоря по правде, за все три года, что я здесь служу, она не доставляла мне хлопот.

– Она все дни проводит в башне?

– Нет, каждый день мы выводим ее в часовню на молитву. Но нам запрещено вступать с ней в разговоры, и мы даже не видим ее лица.

– Как это?

– Перед выходом из башни она надевает блио с капюшоном. Готов согрешить и поклясться на Распятии, что я не знаю, какого цвета ее глаза и волосы. Да и слава богу!

– Вы тоже боитесь ее?

– Палатины, служащие здесь дольше меня, говорят, что однажды один из воинов, набравшись вместе с вином изрядной смелости, как-то раз сдернул с ее головы капюшон.

– И что? Упал замертво? Сгорел заживо? Онемел?

– Почти. Он надолго лишился речи, а придя в себя, сказал, что заглянул в глаза Сатане. Затем стражник испросил разрешения графа Фузулуса покинуть остров и, по слухам, покинул суетный мир, предпочтя тихую святость монастырских стен.

Октавиан вздохнул, украдкой бросив взгляд на серые камни башни.

– Право слово, мессер, что за нужда вам идти туда? – спросил Лефтерис, уловив перемену в настроении гостя, вызванную его словами. Но слова начальника стражи только раззадорили Октавиана, и он, не сказав ни слова, решительным шагом направился к башне. Лефтерис поспешил за ним.

– Меняют ли ей одежды?

– Два раза в год. На Пасху и Рождество.

– Как ее кормят?

– Ее стол ничуть не отличается от нашего, уверяю вас, мессер. Другое дело, что это одна каша, вино и сыр, иногда фрукты.

– Она не пыталась разговаривать с вашими людьми, когда те приносят ей еду?

– Это невозможно. Сразу после входной двери двойная решетка. Стража оставляет еду между решетками и не видит ее. Так же обстоит дело и с купелью.

– Какой купелью?

– Очень давно она выпросила разрешение построить ей внизу башни купель. Раз в седмицу мои люди наполняют купель водой из ручья. Это непросто, но никто не ропщет, это опять же хоть какое-то развлечение и нагрузка нашему телу.

– Никогда не интересовались, чем она занимается целыми днями в заточении?

– Старожилы рассказывали, что при ней множество книг и каких-то дьявольских приборов. Судите сами, будет ли добрый христианин потом пытаться узнать, чем она занимается? Нам достаточно того, что во время грозы или шторма мы часто слышим ее проклятия, которые она шлет своим врагам, и в такие мгновения каждый из нас трепещет, боясь услышать собственное имя.

– Я так понимаю, что спрашивать у вас о ее здоровье бессмысленно.

– Она сидит здесь уже несколько десятков лет, больной человек этого бы нипочем не выдержал.

– Согласен.

– При входе в пределы башни висит колокольчик, которым она подзывает нас, когда хочет пройти в часовню. Этот колокольчик может также служить сигналом, если ей вдруг что-то понадобится. За всю мою службу она ни разу не просила о помощи.

– Вы не были в ее покоях?

– Нет, это строго запрещено. Ходят разные слухи, почему. Говорят, прошлая стража как-то раз повела себя очень недостойно и…

– Не продолжайте, я знаю, что здесь случилось!

– Бедная женщина, – искренне возмутился Лефтерис, и Октавиан немедленно проникся к нему симпатией, – я не знаю, в чем было ее преступление, за которое она оказалась здесь, но совершающие подобное не имеют Христа в сердце своем.

С этими словами они подошли к дверям башни. Слуга открыл двери, и Октавиана тут же обдало ледяным дыханием каменных стен темницы.

– Вот решетки, где мы оставляем еду. А вот колокольчик. Если вы хотите ее увидеть, позвоните, мессер.

– Нет, я хочу войти к ней без приглашения.

Лефтерис покачал головой.

– Прошу прощения, мессер. Воля ваша, посла Рима я обязан пропустить. Но прежде я должен обыскать вас и забрать любую вещь, способную помочь узнице бежать либо причинить вред, самой ли себе или посторонним. Тысяча извинений, мессер!

Октавиан проявил абсолютную лояльность и спокойствие, дозволив себя обыскать.

– Последнее предостережение, мессер. Оторвите этот колокольчик и возьмите с собой. Я и мои люди будем рядом и, в случае беды, по вашему сигналу успеем прийти к вам на помощь.

Немного поколебавшись, Октавиан решил не геройствовать и отвязал колокольчик.

– Скажите, достойный кир Лефтерис, есть ли срок у вашей службы?

– Если милость Господа нашего и графа Амальфи ко мне не претерпит изменений, я пробуду здесь еще два года. Но, возможно, и раньше, если Господь смилостивится более. Надо мной и над Ней.

– На сей случай у вас есть особые распоряжения?

– Да, Амальфи и святой Рим должны быть оповещены незамедлительно. Чтобы не потерять драгоценное время, лодка, отправляющаяся с острова в сторону Амальфи, обязана будет поднять черный парус, дабы дозорные в Сорренто сообщили скорбную весть господину Фузулусу задолго до того, как лодка пристанет к берегу.

– Вы преданный и добродетельный слуга, кир Лефтерис. Я обязательно замолвлю за вас слово графу Фузулусу, и, если на то будет ваше желание, я хотел бы видеть вас подле себя в Риме.

При этих словах Октавиана Лефтерис, смущенный до крайности похвалой гостя, поклонился и открыл решетку, после чего затворил за собой дверь.

Октавиан остался в полном одиночестве.

Эпизод 4. 1708-й год с даты основания Рима, 42-й (а фактически 10-й) год правления базилевса Константина Седьмого Порфирогенета (10 октября 954 года от Рождества Христова).

Очень часто присутствие постороннего заставляет нас быть – или хотя бы казаться – смелее, чем мы есть на самом деле. Октавиан, как уже можно было заметить, являлся, несмотря на юный возраст, человеком смелым, предприимчивым и готовым к опасным авантюрам. Но сейчас, стоя на пороге этой мрачной башни и вглядываясь в полумрак второго этажа, где, по всей видимости, прячется и, возможно, уже наблюдает за ним ее единственный обитатель, Октавиан на какой-то момент почувствовал, что ему не по себе. Ему в голову даже пришла мысль, что будет совсем неплохо, если он так и останется недвижим на некоторое время, а затем выйдет на Божий свет и расскажет наспех состряпанные байки о своем удивительном свидании, где он, конечно же, предстанет бесстрашным гостем. Но, с другой стороны, разве ради пустой похвальбы он явился сюда? Нет, он знает, точнее он чувствует, что эта встреча будет важна для него. Не менее важна, чем предсмертные наставления отца.

Сняв с себя нательный крест и зажав его в руке, он с сильно бьющимся сердцем начал медленно, с поминутной оглядкой на выход, подниматься по каменной скользкой лестнице. Перед входом на второй этаж была деревянная дверь, без замка и засовов. Она скрипуче поддалась Октавиану, и он вошел в достаточно просторную залу, плохо освещенную двумя небольшими решетчатыми окнами, за которыми виднелась лазурь Тирренского моря.

Посреди залы стоял широкий стол, слишком широкий для трапезы одного человека. На столе не было ничего, кроме плошки со свечой, и Октавиан, дотоле успешно приглушавший свое дыхание, на сей раз допустил слабину. Было отчего, свеча еще дымилась, ее потушили прямо перед его приходом. Но в зале никого не было, спрятаться здесь, даже в полумраке, было решительно невозможно. В одном из углов помещения стоял только еще один стол, на котором были разложены какие-то старинные свитки и кодексы, а также непонятной формы сосуды. В другое время Октавиану было бы, наверное, интересно покопаться в этих рукописях, но сейчас его мысли были о другом.

Из залы вели еще две двери. За первой из них он нашел уборную; открыв вторую дверь, Октавиан очутился в спальне. Здесь сумерки были еще гуще, поскольку темноту рассеивал только лучик света из одного также зарешеченного окна. Пары мгновений Октавиану потребовалось, чтобы глаза привыкли к темноте. Едва освоившись и присмотревшись, он, помимо воли, вздрогнул. На широком ложе сидела фигура с надвинутым на голову капюшоном.

Тут же раздался тихий змеиный шепот.

– Входи. Я заждалась тебя.

– Ты знаешь, кто я?

– Конечно. И твой приход означает только одно – мой сын умер. Ведь так, Альберих умер?

– Да. Сорок дней назад.

– Сорок дней… Ничто, ничто не подсказало мне эту беду. А… от чего он умер?

– Лекари сказали, что от огня, зародившегося в его внутренностях. Еще ранее от этой же огневицы скончалась Хильда, его супруга.

– Как твое имя, внук мой?

– Октавиан.

– Октавиан! Ну конечно же, Октавиан! «…Кто под именем императора сядет однажды на трон. Он даст жизнь государству, которое просуществует необозримое число лет…».

– О чем вы, нонна?

– Не обращай внимания, просто мысли вслух. «Нонна»! Ты первый, кто меня так назвал. Что, дождалась старое пугало?! Хех!

У Октавиана на короткое время закралось сомнение в адекватности узницы.

– Однако сорок дней, прошло всего сорок дней, – продолжала шептать фигура, – прошло лишь сорок дней, и ты здесь. Верно, Альберих рассказал тебе про меня, уже прощаясь с этим миром?

– Да, и…

– Неужели он не заклинал тебя не встречаться со мной?

– Да, он приказывал мне этого не делать.

– Но вот прошло сорок дней, и ты нарушил завет отца. Почему ты это сделал?

– Признаться, я не могу до конца определить сам. Мне показалось, что я должен увидеть тебя, если хочу чего-то большего. Что-то заставило меня…

– Сорок дней, и ты покинул Рим. Ты так уверен в своей власти? Не-е-ет, ты ее просто не имеешь, только поэтому ты мог позволить себе очутиться здесь. Кто теперь управляет Римом?

– Сенатор Кресченций.

Фигура неожиданно резко встала с постели и подошла к окну, повернувшись спиной к Октавиану.

– Проклятье, – прошептала тень, – проклятье, мои заклинания не помогают, он все еще жив. Послушай, Октавиан, что бы ни говорил тебе твой отец и ни обещал тебе этот самый Кресченций, единожды дорвавшись до власти в Риме, ее добровольно не отпускают. Ох, милый внучек, тебе предстоит тяжелая битва.

– Не думаю, – храбро возразил Октавиан. Ему вдруг стало необъяснимо приятно опровергнуть выводы такого страшного собеседника. – Я не претендую на титул принцепса Рима.

Фигура развернулась к нему.

– Вот как?! Ты претендуешь на большее? На что же?

Октавиан рассказал узнице о клятве субурбикарных епископов, принесенной ими под давлением Альбериха. Плечи фигуры при этом рассказе затряслись от беззвучного смеха.

– Молодец, сынок! Умница! Пожалуй, это было лучшее решение. Альберих, Альберих! Возможно, ты не был лучшим сыном мне, но сыном Риму ты оказался наидостойнейшим.

Шепот фигуры стал совсем неразличим, вероятно, старуха начала произносить молитву за упокой души принцепса Рима.

– Кто сейчас папа?

– Отец Агапит из рода Анициев.

– А-а-а, помню его, в те годы он был весьма строптив, но кто с годами не меняется? Как его здоровье, долго ли тебе ждать?

– Мы все молимся за…

– Не лги, кто тебя сейчас принуждает лгать? Кто слышит тебя сейчас, чтобы впоследствии упрекнуть? А Отец Небесный слышит твою душу без всяких слов.

– Его Святейшество уже в немалых годах. Этой весной с ним уже случился удар, и, по словам лекарей, только отменное здоровье, подаренное ему Господом при рождении, помогло папе остаться в сонме живых.

– Тогда вот что. Пусть епископы исполнят свою клятву, а Кресченций доведет вашу сделку до конца. Пока на твою голову не ляжет тиара, избегай с Кресченцием даже мало-мальского конфликта, удержи свой язык от едкого слова в его адрес, а свои глаза от косого взгляда. Но как только клятва будет исполнена, разделайся с ним. Можешь уходить от меня тотчас, можешь заткнуть уши и больше не слышать от меня ни слова, можешь даже придушить меня, такую смерть я приму с благодарностью, если только наперед ты поклянешься, что разделаешься с ним. Этим ты уберешь самого грозного соперника твоей власти в Риме и лишь после этого сможешь добиваться кое-чего большего, чем Рим. Твой отец все рассчитал верно. Пусть сам он удовлетворился одним лишь Вечным городом. Принцепс, не спорю, титул громкий, но громкий он лишь в стенах Рима. Все прочие народы и их правители слышат из Рима только голос папы. Священный голос преемника Рыбака!

– Не разумнее ли продолжать ладить с Кресченцием и разделять в Риме власть света и клира?

– Тебе по вкусу такое же разделение властей, какое было при Альберихе? Когда влияние папы, то бишь твое будущее влияние, будет ограничено сугубо делами Церкви? Когда милицией, нотариями, патримониями и казной будешь ведать не ты? Когда по каждой кандидатуре священника в богом забытом захолустье ты будешь испрашивать разрешения сенатора? Тогда не стоило приходить ко мне. Не-е-ет, милый, если ты хочешь ощущать себя хозяином в Риме, ты должен править один.

– А может, вами движет чувство мести?

Фигура всплеснула руками.

– Даже не подумаю скрывать это от тебя, мой милый. Конечно, движет.

– Стало быть, вы рассчитываете, что я освобожу вас.

– Раз ты так поставил вопрос, значит, до сего момента ты это не планировал. Не бойся, мой мальчик, я не сержусь на тебя, тем более что ты не можешь этого сделать, не вступив с Кресченцием в немедленный конфликт, в котором сейчас ты не победишь. Так что предоставь меня моей собственной участи, я не хочу возвращаться в Рим, где все помнят меня иной. Я буду счастлива от одной только мысли, что скоро буду отомщена.

Фигура проплыла мимо Октавиана и прошла в залу. Октавиан промедлил, и фигура махнула ему рукой, приказывая следовать за ней. Узница уселась в кресло спиной к окну, так что лицо ее по-прежнему было скрыто от гостя.

– Расскажи мне о людях, которых я знала. Со мной боятся говорить, и я уже несколько лет не получала никаких вестей. Как здоровье короля Гуго?

– Король умер шесть лет тому назад. В Бургундии, покинутый всеми. А спустя два года умер его наследник Лотарь. Сейчас Италией правит Беренгарий Иврейский.

– Какие новости! Мир душе твоей, мой беспокойный возлюбленный! Что случилось с моей ненаглядной сестрой Теодорой?

– В последней римской осаде король Гуго обманом завлек ее в плен. Больше ее никто не видел. По слухам, она постриглась в монахини, но мне неизвестно, какие стены ее приютили.

– Жаль! Не считая мести Кресченцию, более всего я бы хотела увидеть ее подле себя, в соседней келье, чтобы мы вместе коротали дни. Хех! Нам было бы что сказать друг другу!

– Она также была посвящена в тайну вашего заключения?

– Долгие годы я подкупала ее, так как ее муж и она сама желали отправить меня на тот свет, несмотря на запрет Альбериха. Я слишком опасна для своей сестры, ибо только я одна знаю, что она, пусть и случайно, убила нашу мать.

– О Боже!

– Да, мой мальчик, у тебя очень милая семья! Но не спеши с укорами, такова участь всех, кто однажды дорвался до власти. Чтобы получить и удержать ее, рано или поздно ты очернишь свою душу пороками и преступлениями. Ты будешь долго бороться с собой, успокаивать самого себя, что ты оступишься только разок и непременно замолишь свой единственный грех десятью благими свершениями. Потом тебе таких свершений потребуются сотни, и очень скоро тысячи… Затем ты будешь уверять себя, что преступаешь закон не ради себя, а ради блага какой-нибудь не слишком осязаемой, но всем известной сущности – ради Рима, ради государства, ради Господа.

– Отец перед смертью сказал мне нечто похожее.

– Твой отец был очень мудрым человеком. Льщу себя робкой надеждой, что самое большое зло, сотворенное им за эти годы, он совершил по отношению ко мне. Живы ли мои дочери?

– Ваша старшая Берта теперь аббатиса монастыря Святой Марии. Ваша младшая дочь… Знаете ли вы, что король Гуго выкрал ее из Рима и выдал замуж за сына базилевса Константина?!

– Ах! Благодарю тебя, Боже! Какое счастье! Какая восхитительная весть! – Тень сползла с кресла на колени и сложила руки в благодарственной молитве. – Расскажи, как это случилось?

Октавиан рассказал о событиях тринадцатилетней давности, подробности которых он больше слышал из третьих уст, чем удержал в своей памяти из детства.

– …Увы, нонна, но счастье Берты длилось недолго. Она умерла от лихорадки пять лет назад, так и не подарив своему мужу Роману наследника. Теперь сын базилевса хочет жениться на пленившей его разум дочери трактирщика, ранее не брезговавшей, как говорят, торговлей своим телом¹⁹.

– Господи, как недолго ты позволил мне торжествовать! Живы ли мои сыновья?

– Дядя Сергий – епископ Непи. Ваш младший сын Деодат прибыл со мной. Цель нашей поездки ему неизвестна, но я могу привести его к вам.

– Не надо, – эти слова фигура произнесла почти в полный голос, решительно и твердо. – Это может навредить тебе.

– Ваш сын Константин убит при попытке устроить заговор против Альбериха, своего брата. Убит в поединке с… Кресченцием.

Фигура отчетливо скрипнула зубами.

– Убит…. Убит мой сын… И ты еще спрашиваешь, не месть ли мною движет? О-о-о, теперь мой счет к этому человеку заметно вырос, и вряд ли другая весть, кроме как о его смерти, сможет возрадовать сильнее мою душу. Но в мстительном гневе не стоит забывать о своих долгосрочных и главных целях. Какое счастье, что твой путь к ним лежит через жизнь этого Кресченция, я теперь этому даже рада.

Фигура поднялась с кресла и некоторое время рылась в своих вещах, разложенных возле стола.

– Я приготовила тебе несколько подарков, мой внучек. Вот здесь, – она извлекла какой-то темный сосуд, – здесь яд, изготовленный когда-то королем Гуго. С помощью этого яда однажды отравили моего друга, моего нежного тихоню, нашего доброго и безобидного папу Льва. Этот яд непрост, его смертоносное действие начинается, только если вместе с ядом выпить вина. С водой же он абсолютно безвреден. Смотри! – с этими словами она отхлебнула из сосуда.

– А это мой второй подарок. – Из дальнего угла комнаты тень вытащила какую-то коробку. – Я вижу, ты держишь в руках распятие, и понимаю, что тебя хорошо подготовили к нашей встрече. Что ж, я подарю тебе еще одно распятие. Оно здесь, в этой шкатулке, но лишний раз не вынимай его. Кто станет постоянно носить его на шее, тот недолго задержится в этом мире, ибо это распятие сделано из особого, пропитанного непонятным ядом, железа, от которого сначала выпадают волосы и зубы, а затем человек лишается жизненных сил.

Октавиан взял ее подарки с тем видом, с каким на руки принимают гремучую змею. Узница же взяла свечу и несколько каких-то палочек, после чего начала обходить залу, втыкая эти палочки в стену и затем поджигая их.

– Что это? – спросил Октавиан.

– Это мой третий подарок тебе. Мне привезли их из Египта, а туда они попали будто бы из самой Индии. Зажигай их всегда, когда тебе станет грустно и скучно. К их действию постепенно привыкаешь, и мне теперь только они развеивают скуку. Более интересно ведет себя тот, кто их запах почувствует впервые.

– Что с ним происходит? – спросил Октавиан, с тревогой оглядывая узницу и одновременно пытаясь угадать в себе перемены.

– Потерпи, скоро узнаешь. И, наконец, мой последний подарок. За это любая женщина готова будет продать душу. Его так страстно добивалась моя глупая сестра Теодора, я давала его ей, пока она навещала меня. Это спасало мне жизнь, а ей, вероятно, продлевало внимание мужчин. Этот бальзам был мне доставлен из святых палестинских земель. Его использование замедляет для человека бег времени.

– Что это значит? – спросил Октавиан. Он сел в кресло, оставленное узницей, и растекся в нем, его тело вдруг одолела странная благодатная истома, ноги ослабели, а цвета серой темницы начали становиться то мутнее, то контрастнее.

– Это значит, мой мальчик, что человек, постоянно использующий его, перестает стареть. Почти перестает, есть некоторые органы, на которые этот бальзам не влияет.

– Какие, например? – Октавиан отчего-то почувствовал безудержное желание рассмеяться.

– Например, голос.

– Какой вздор! – воскликнул Октавиан и дал волю смеху.

– Тогда что ты скажешь сейчас? – сказала тень, откинула капюшон назад и шагнула в полосу света.

– Силы Небесные! Ведьма! – Октавиан вскочил с кресла и отпрянул в ужасе к стене. Он ожидал увидеть что угодно, только не то, что предстало перед его глазами.

Напротив него стояла ослепительной красоты молодая женщина, которой даже явные недоброжелатели и ревнивицы не дали бы больше тридцати. Ее черные волосы еще не были тронуты инеем седины, ее лицо еще не повредили морщины, даже шея, эта вечная предательница женского возраста, еще была нежной и гладкой. Но разум Октавиана совершенно помутили ее глаза, ее жуткие черные глаза, бездонные и неумолимо притягивающие. Неизвестно каким образом и кто им позволил, но они оказались в опасной близости от молодого клирика, на свою беду забредшего сюда.

– Отомсти. Отомсти за меня, мой милый. Отомсти за годы, потерянные мной, по вине этого Кресченция и моей сестры. Отомсти за позор, нанесенный мне его отцом. Если тебе известна история рождения Деодата, знай, что твой отец Альберих был рожден после такого же насилия, учиненного надо мной отцом нынешнего сенатора. Кресченции обесчестили меня, Альбериха, убили моего Константина! Они – дурная кровь нашего рода, наше проклятие, наша родня и наши смертельные враги во веки веков. Если не извести этот сорняк под корень, его побеги будут мстить и никогда не отступятся от своей мести, пока не уничтожат нас. Либо мы, либо они, третьего не дано. Я знаю, я видела, я гадала… Неужели не найдется тот, кто отплатит им с процентами?

Октавиану уже казалось, что голос шепчет у него прямо над ухом. Он уже чувствовал горячее дыхание Мароции и прикосновение ее рук к своему телу. Какое же нежное было это прикосновение, какое коварное! Кто-то в его сознании, знакомый и незнакомый, истошно кричал ему об опасности, о том, что сейчас происходит нечто чудовищное и непоправимое. Этот ангел, терпящий поражение, в конце концов отчаявшись, начал только выкликать его имя, но откуда-то взявшееся ехидное эхо искажало эти крики, и до сознания юноши долетало уже отчего-то имя «Иоанн». Губы Октавиана ощутили медовую сладость, никогда ранее ему не доводилось отведывать прелесть женского поцелуя.

– Это надо мне. Это надо тебе. Уничтожь его, и ты будешь владеть Римом. Строй союзы, заводи друзей, но никого не приближай к себе. Обещай много, но не выполняй более половины. Разделяй и властвуй, открыто не воюй, уничтожай одного руками другого, ослабляй сильного, но не добивай слабого, он тебе еще, быть может, пригодится и, благодаря за спасение, сделает за тебя всю черную работу. Начни со Сполето, оно принадлежит тебе по праву. Натрави на местного герцога греческих лангобардов, на лангобардов Беренгария, на Беренгария Оттона, но никого из них никогда и ни за что не подпускай в Рим. Используй золото и похоть, только они правят этим миром. Золото и похоть, золото и похоть.

– И похоть… – повторил Октавиан, уже наполовину освобожденный от одежды. – И похоть…

– Используй мои подарки. Эти свечи ослабляют волю, туманят разум и открывают двери в мир, где яркие цвета, смех и наслаждение. Наслаждение! Я подарю тебе наслаждение, если ты поклянешься отомстить.

– Я отомщу. Клянусь, я отомщу, – прошептал он, и его душа устремилась в бездну ада.

*****

Звон колокольчика застал Лефтериса и его подручных за вечерней трапезой. Когда они открыли ворота башни, Октавиан едва не вывалился на них. Молодой клирик стоял с застывшим невидящим взором и дьявольской улыбкой на устах, судорожно сжимая в руке узелок с каким-то странным набором вещей. Запричитав молитвы, стража острова отвела своего гостя в часовню, где спешно вызванный капеллан, за неимением лучшего, прочитал над ним пару глав из ветхозаветных пророков. Тем не менее старания капеллана, стены часовни и, быть может, свежий воздух с моря благотворно подействовали на Октавиана. Он очнулся от забытья, ошарашенно обвел взглядом участливо склонившихся над ним стражников и, не отвечая на их расспросы о ведьме, кинулся к пришвартованной внизу острова лодке. Там Деодат и его друзья, продремавшие все это время, встретили Октавиана ликующими криками, но, увидев его состояние, свои вопросы адресовали мессеру Лефтерису. Тот их любопытству ничем помочь не смог, и багала очень скоро отчалила от острова. Прибыв в таверну, Октавиан отказался от ужина и всю ночь метался в бреду на глазах у всерьез опечаленных его недугом товарищей. «Я отомщу. Клянусь, я отомщу» – не единожды услышали от него Деодат и прочие за это время, прежде чем сон свалил с ног всю честную компанию.

По счастью, болезнь Октавиана закончилась с рассветом. Уже к завтраку к нему вернулся и аппетит, и здравое восприятие действительности. Мало того, пережитое накануне впоследствии потребовало в душе Октавиана немедленной компенсации. В итоге друзья передумали этим днем возвращаться в Рим и весь вечер провели в таверне, где, к изумлению и несказанному удовольствию Деодата и прочих собутыльников, Октавиан принял активное участие не только в возлияниях, но также в похабных застольных песнопениях и в дегустации прелестей местных красавиц. Следующим днем компания наконец-то покинула гостеприимную таверну и устремилась к Риму. Поднимаясь на склон холма, Октавиан, задержав на мгновение лошадь, бросил прощальный взгляд на ребристую в тот день поверхность Тирренского моря. Море оказалось на удивление пустынным, рыбацкие лодчонки куда-то запропастились, и только одна-единственная лодка рассекала небольшие волны, спеша в направлении Амальфи. Словно поймав на себе взгляд Октавиана и решив из вежливости поприветствовать его, в этот момент на лодке распустили парус. Вниз к палубе упало полотнище аспидно-черного цвета.

Эпизод 5. 1709-й год с даты основания Рима, 43-й (а фактически 11-й) год правления базилевса Константина Седьмого Порфирогенета (17 декабря 955 года от Рождества Христова).

«Настал новый день, а ты по-прежнему не принцепс Рима». Нет для человека более жестокого и едкого судии, чем тот, что таится в его подсознании. Этот судья трусливо исчезает, когда ситуация требует немедленных решений, он уходит в тень в часы удовольствий и в дни побед, но немедленно обнаруживает себя, когда ты остаешься наедине с собой, пытаешься осмыслить некогда содеянное и сомневаешься в собственной правоте. Особое удовольствие этот критик получает, заставая тебя врасплох, когда ты только что пробудился после короткого и беспокойного сна.

Римский сенатор Кресченций откинул одеяло с постели, сел на край ложа и на долгое время замер, обхватив руками голову и сильно зажмурив глаза. «Ты все еще не принцепс Рима», – продолжал подзуживать внутренний голос, доводя своего хозяина до приступа раздражения и гнева. Прежде всего к самому себе. В самом деле, какого дьявола понадобилось ему разыгрывать из себя благородного Роланда перед этой шакальей сворой в сенаторских тогах и епископских сутанах? «Ты, такой старый, побывавший во всех западнях, битый-перебитый волк, поверил сладким песням этого сосунка, забыв, из какого змеиного гнезда тот родом? Что из того, что он сын твоего покойного друга? Разве это могло извести до конца его дурную кровь?»

«В самом деле, что мешало тебе, старый и наивный дуралей, еще год тому назад объявить себя принцепсом Рима, когда никто бы и не подумал воспротивиться? Что за блажь пришла тебе тогда в голову, ведь у тебя на руках было завещание Альбериха с ясно высказанной волей? Отчего ты решил, что король Беренгарий немедленно вернет Риму захваченные им земли, как только узнает, что Римом вновь правит папа? Ну что, вернул он эти земли?»

Кресченций с большим усилием прервал этот сеанс самобичевания и медленно стал натягивать на себя одежды. Затем он подошел к окну и распахнул ставни. В спальню немедленно ворвался ветер в сопровождении мелких колючих капель декабрьского дождя. Сенатор недолго смотрел на унылый пейзаж за окном, вновь возвращавший Кресченция к его невеселым мыслям. Довольно хандрить, одернул себя Кресченций, еще не все потеряно, Рим все еще прислушивается к его словам, а воины города по-прежнему именно его и никого другого считают своим командующим.

Сорок дней тому назад, 8 ноября 955 года, скончался папа Агапит Второй, человек, которого безмерно уважал Кресченций и во многом ради которого сенатор постеснялся прошлой осенью объявить себя принцепсом. А вчера состоялась коронация нового преемника Апостола Петра, и на Святой престол взошел, а точнее, нетерпеливо взбежал восемнадцатилетний Октавиан, во время торжественной службы взявший себя имя Крестителя. Очень уж торопился этот юнец возложить на себя священную тиару и надеть на указательный палец новое Кольцо Рыбака, торопился настолько, будто боялся, что среди высшего духовенства, прибывшего в Рим, вдруг найдется кто-то дерзкий, кто пристыдит Вечный город за столь нелепый и преступный выбор.

Полно! В высших сферах римского клира дерзость и смелость давно вышли из моды, ушедший папа Агапит в этом плане являлся чуть ли не единственной белой вороной посреди сонного океана серой услужливой братии. Где вы, новые Стефаны Шестые и Сергии Третии, изобретательные и порочные преступники, где вы новые Иоанны Тоссиньяно, деятельные, воинственные и опять-таки порочные? А может, и к счастью, что более нет таких? Каким станет этот Иоанн-Октавиан, по какому пути пойдет? Ради упавшего на самое дно авторитета Римской Церкви как бы хотелось, чтобы он стал похож на великих понтификов прошлого столетия, но, право слово, для римской знати и лично для самого Кресченция было бы лучше и спокойнее, если бы в повадках своих новый папа оказался под стать родному дяде, прожорливому тихоне Иоанну Одиннадцатому.

Одно время у Кресченция были основания надеяться, что так оно и будет. Октавиан рос у него на глазах, и к моменту решающих событий в Риме наблюдательный сенатор успел составить достаточно исчерпывающий психологический и интеллектуальный портрет будущего, как всем тогда казалось, правителя Рима. Проскакивающие искры жгучего темперамента, полученного Октавианом в наследство от его матери-басконки, умело гасились сдержанностью и строгостью, присущими его отцу. Октавиан спокойно и с достоинством принял последнюю волю Альбериха и впоследствии ни разу не дал понять, что его хоть в какой-то степени уязвило решение умирающего принцепса передать бразды правления Кресченцию, а не ему. Был ли Октавиан в те дни искренен, не обманулся ли тогда Кресченций, польщенный благочестием юного священника? Ведь, помимо уважения к правам папы Агапита, именно поведение Октавиана стало вторым главным фактором того, что Кресченций не объявил себя принцепсом.

Сразу после смерти Агапита Кресченций, при поддержке Сергия, епископа Непи и дяди Октавиана, собрал высший клир Рима и субурбикарных церквей. На свет Божий немедленно было извлечено соглашение, подписанное годом ранее у смертного одра Альбериха. Не упустив возможности немного и с разной степенью лицемерия повздыхать, отцы Церкви подтвердили готовность следовать этому соглашению. В этот момент Октавиан проявил первые признаки нетерпения. Услышав согласие кардиналов-епископов, он готов был короноваться тиарой чуть ли не на следующий день, но Кресченций благоразумно уговорил его подождать несколько недель. Христианский мир, говорил он, с одной стороны, желая, чтобы Святой престол оставался вакантным как можно меньше, с другой стороны, всегда требует, чтобы выбор Князя Князей не выглядел скоропалительным и кем-то наспех продавленным решением. Юный возраст Октавиана и отсутствие ему альтернативы на папских выборах уже само по себе обещает возникновение кривотолков по всей Европе. К тому же только лишь за неделю до смерти Агапита Октавиан был рукоположен в сан священника титулярной «церкви-кораблика», то есть базилики Девы Марии, Принадлежащей Господу²⁰.

Октавиан без сопротивления принял аргументы Кресченция, чем загодя обезоружил самого бывалого сенатора, когда тот наконец поднял вопрос о полном исполнении последней воли Альбериха. Разумеется, ответил Октавиан, титул принцепса ваш, и нет более подходящего момента объявить это, чем день моей коронации. Ведь насколько это будет выглядеть благопристойно и торжественно, если вы этот титул получите из рук нового Викария Христа, чем если объявите об этом сами и немедля!

И вот вчера, наблюдая величественный церемониал коронации нового понтифика, старый сенатор с какого-то момента вдруг почувствовал, что происходит чудовищный обман. Интуиция, так часто выручавшая его, а в эти дни вдруг накрепко заснувшая, очнулась в момент, когда тиара плотно легла на длинные кудри Иоанна-Октавиана. Кресченций вдруг осознал, что все в его судьбе теперь зависит от этого молодого человека, от его порядочности и признательности. В этот миг их взгляды встретились, и что-то во взгляде нового папы сенатору решительно не приглянулось.

В процессе последующих затем долгих зачитываний манифестов, настолько традиционных при каждой папской коронации, что Кресченций за эти годы чуть ли не выучил их наизусть, тревога сенатора росла с каждой минутой. Ну ладно, в приветствиях всем монархам мира он и не рассчитывал услышать обещанное. Допустим, что и в перечне привилегий и даров провинциальным церквям его скромному вопросу тоже не должно было найтись места. Но когда дошло до приветствий папы самому Риму и имя сенатора оказалось упомянуто в середине списка, а в качестве подарков ему были отписаны серебряный кубок и позолоченный греческий дискос²¹, у Кресченция начала уходить земля из-под ног. Еще существовала робкая надежда, что к его вопросу папа вернется под самый занавес коронации, но вскоре рухнула и она: отец Бениньо, епископ Остии и распорядитель торжественной церемонии, сделал знак монашеской братии, и те, а вслед за ними все присутствующие, запели «Te Deum laudamus», после чего уже сам папа начал принимать приветствия от паствы.

Само собой, дошла очередь и до сенатора Кресченция. Само собой, он не мог в те мгновения закатить скандал, сорвать церемониал и озвучить неисполненные в его отношении обещания. Но в его новом взгляде на папу Иоанн мог прочесть все. Понтифик в ответ виновато улыбнулся, с непроницаемым лицом выслушал дежурно прозвучавшее приветствие и в следующий миг уже с нарочито просветленным лицом начал выслушивать приветствие следующего квирита. Кресченцию пришлось отойти в сторону, и, скользнув взглядом по толпе знати, он заметил, что не одна пара глаз самым тщательным образом отследила их диалог и сделала соответствующие выводы.

Итак, надо готовиться к худшему. Кресченций не первый и не последний царедворец, кто со сменой власти попадает в опалу. Но сегодня в его руках еще обширные полномочия, сегодня Иоанн, пусть и облеченный властью, фактически все еще зависит от него. Поэтому надо, не откладывая более, попытаться расставить все точки над i. Посмотрим, что на сей раз запоет этот неоперившийся жулик, чем ответит на его справедливые упреки.

Дом Кресченция располагался на Квиринальском холме, сюда он переехал с Авентина пять лет назад, идя навстречу просьбам Альбериха, желавшего, чтобы его ближайший друг и соратник всегда был неподалеку. Символично, что рядом с домом Кресченция располагались величественные статуи Кастора и Поллукса, удерживающие за узду строптивых лошадей. Римляне усмотрели в этом намек на дружбу двух сенаторов, причем в качестве укрощаемых лошадей многие видели кто Рим, кто Святой престол. Подобное соседство заставило горожан также вспомнить былую кличку сенатора. Вот и сегодня, едва Кресченций в сопровождении свиты выехал за пределы резиденции, он услышал, как со всех стороны дерзкие мальчишки пронзительно закричали: «Кресченций Мраморная Лошадь! Едет Кресченций Мраморная лошадь!» Сенатор впервые за этот день улыбнулся, в то время как мальчишки продолжали разносить по улицам Рима свой разноголосый гомон, сверкая пятками впереди неспешной конной процессии и с замирающим от страха и собственной смелости сердцем.

Войдя в Город Льва через ворота Святого Перегрина, Кресченций заметил, как из множества церквей, заполонивших папский квартал, начали густо выходить люди. Сенатор мысленно поздравил себя с верным расчетом, исход толпы был связан с только что окончившейся службой шестого часа, а значит, их разговору с новым папой никто не помешает. Отдав лошадь слугам, Кресченций бодрым шагом направился к папской резиденции, на ходу скупо отвечая на многочисленные подобострастные поклоны приветствовавших его. И в приемной зале, и в триклинии толпились священники и монахи, ведя приглушенные разговоры, а между кучками беседующих шустро сновали слуги, исчезая то в направлении кухни, то в направлении спален. Сенатор не уступил слугам в маневренности и, словно дромон среди островов Эгейского моря, искусно лавируя между беседующими, пересек триклиний и подошел к дверям таблинума, где его встретил папский препозит, так же как и его хозяин, сегодня впервые находившийся при исполнении.

– Его Святейшество не может вас принять. Его Святейшество еще спит, – эти слова препозит произнес с таким видом, будто Его Святейшество прежде чем впасть в сон, как минимум обратил в христианство всех неверных.

Кресченций же от изумления открыл рот. «Вот так дела! Стало быть, новый папа пропустил все утренние службы. Своеобразно наш милый Октавиан начинает свой понтификат. Теперь понятно, о чем шушукается церковная братия по всем углам папского дворца. Ну-ну, продолжай в том же духе. Пожалуй, мне незачем тебя поправлять, чем больше ты наделаешь ошибок, тем скорее запросишь у меня помощи».

Сенатор велел подать ему кресло и кубок с conditum paradoxum, этим древним предшественником знаменитого гипокраса. Потягивая подогретое вино, он продолжал прислушиваться к разговорам присутствующих, но до него долетали лишь обрывки отдельных фраз, тем более что многие, кто из страха к нему, кто из уважения к его сану, отодвинулись вглубь триклиния. Тем не менее Кресченций с неослабевающим интересом продолжал ловить фрагменты речей, безошибочно выделяя среди общего латинского многозвучия диалекты разных регионов Италии и даже заальпийских государств. Время от времени его ухо выхватывало слова, сказанные на греческом, в такие моменты сенатор невольно присматривался к говорившему, как будто тот произнес какую-нибудь скабрезность, вольнодумство или ересь. Вот так всего-то за каких-то двадцать пять – тридцать лет греческий язык, вместе с культурой и бытом, из положения господствующего в Риме перешел в разряд исчезающего. Как-то само собой и очень быстро в городе перестали звучать имена Василий, Сергий, Константин и иже с ними, широкие византийские одежды стали укорачиваться и плотнее прилегать к телу, обращение «кир» незаметно уступило место слову «синьор», а во время последней осады Рима королем Гуго с римских стен ни разу не слетало ни «Nobiscum Deus!»²², ни даже «Kyrie Eleison!». Кто надоумил римскую милицию атаковать бургундцев с древним и, казалось бы, давно забытым кличем «Барра!»²³ и почему Господь в те дни закрыл глаза на возвращение римлян к языческим истокам, для Кресченция осталось полнейшей загадкой. Во всяком случае, он их этому не обучал, а они, между прочим, тогда победили.

Парадоксально, что греческое влияние в Риме стало ослабевать после воцарения в городе семьи, имевшей глубокие византийские корни. И если Теофилакт, став консулом, проводил в жизнь однозначно провизантийскую политику, то уже при Мароции Рим в своих предпочтениях с каждым годом дрейфовал в западном направлении. Этот процесс еще больше ускорился при Альберихе, к концу правления которого Рим уже воспринимал Византию скорее с позиций потенциального врага. Это нашло отражение и в вопросах Церкви, плотность контактов между Святым престолом и константинопольским патриархатом заметно упала. Впрочем, еще одним объяснением этому служат крайне слабые и зависимые фигуры, носившие в те годы на плечах как омофор²⁴, так и паллий.

Краткий обзор метаморфоз итальянского быта середины Десятого века понадобился в том числе и потому, чтобы в полной мере прочувствовать, сколь долгое время провел Кресченций подле папского кабинета в ожидании аудиенции. Мало-помалу сенатор начал терять терпение, тем более что он собственными глазами видел, как в кабинет и обратно попеременно заходили слуги. Поймав за шиворот одного из кубикулариев, он поинтересовался, не проснулся ли Его Святейшество.

– Что вы, ваша милость! У него с утра гости из города. Мессер Деодат, мессер Роффред…

Кресченций, не дослушав слугу, уже в следующее мгновение переключился на препозита и начал трясти его, как грушу.

– Как смеешь ты, скользкий червь, насмехаться над сенатором великого Рима? Как смеешь отнимать у меня драгоценное время и как смеешь оставлять господина дома сего в неведении о моем приходе?

– Все было доложено мессер, – от былой горделивой осанки и надменности в речи у препозита не осталось и следа, – но я… я сейчас узнаю, может… может, он вас примет.

– Что значит «может»? – нарочито громко и сердито зарычал сенатор. – Конечно примет!

Препозит недолго оставался за дверьми таблинума. Он выскочил к Кресченцию с лицом красным от смущения и обиды от еще одной, несправедливой по его мнению, выволочки, полученной, видимо, уже от папы.

– Его Святейшество просит вас войти.

– Ты не объявишь меня и мои титулы, растяпа?

– Его Святейшество приказал мне не утруждать его слух тем, что он и без того прекрасно знает.

Дав себе зарок пожаловаться понтифику на нерадивость его слуги, Кресченций вошел в пределы папского кабинета. За низким столом восседал Иоанн Двенадцатый в компании пятерых друзей. На столе вместо привычных пергаментов и свечей не было живого места от кувшинов с вином и фруктов. Глаза Иоанна предательски блестели. Их хозяин, похоже, не только уже давно проснулся, но и успел порядком «подлечиться» после вчерашнего.

«Бог ты мой! Что за картина! – подумал Кресченций. – Видал ли Святой престол когда-нибудь подобное? Куда что делось от нашего скромного Октавиана? Надо совсем не иметь мозгов, чтобы в самый первый день понтификата предпочесть служению Церкви и встрече с паствой разбитную компанию выпивох. А это что на столе? Мне кажется или… Это же кости! Игральные кости! Ну-у-у, совсем нехорошо, молодой человек!»

– Простите, ради Христа простите, мой любезный сенатор! Сей же час дам отставку этому глупому препозиту, вздумавшему сказать, что я сплю. Да как он посмел, мерзавец! Для вас эти двери открыты в любое время.

Ну что тут скажешь? Кресченцию не оставалось иного, как склониться в поклоне и поцеловать протянутую Его Святейшеством изящную длань.

– Прошу вас, мессер Кресченций, присаживайтесь к нам. Знаю-знаю, что вас беспокоит и по какому вопросу пришли. Давайте вернемся к нему под занавес, когда мои друзья уйдут. Ведь так будет лучше, не правда ли?

Папа успешно играл на опережение. Возражений, конечно, быть не могло. Кресченцию пододвинули кресто, а Деодат услужливо наполнил кубок вином и протянул его сенатору.

– Сенатору великого Рима честь и процветание!

Если папа и его друзья таким образом пытались загладить вину, то у них почти все получилось. Сердце сенатора смягчилось, тем более что папа немедленно обратился к нему за советом.

– Мы все утро обсуждаем подробности вчерашней коронации.

– На мой скромный взгляд, Ваше Святейшество, все прошло в русле законов Церкви и в духе старых традиций.

– Я не об этом. Мы делимся услышанными вчера новостями, а также впечатлениями о послах из соседних с Римом стран, о самих этих странах и их повелителях.

«Даже если так, это не оправдывает твоего отсутствия на службах. Представляю, сколько тысяч римлян и гостей города сегодня понапрасну ожидали тебя и твоей проповеди».

– Но и я, и мои друзья по младости лет слишком неопытны, поэтому ваше слово, в сравнении с нашим, в ценности своей будет равно золоту относительно меди.

– Что значит мое слово по сравнению со словом, проистекающим из уст преемника Апостола! – не без иронии ответил Кресченций.

– В вопросах Церкви – быть может. Но мы сейчас обсуждаем суетный свет. Начнем, пожалуй, с Византии. Вам не показались скромными подарки ромейских базилевсов? Деодат, что там было? Напомни!

– Десять ковров, две дюжины мужского платья, тысяча локтей шелка, детеныш льва. И какие-то книги с унылыми сочинениями древних старцев.

Кресченций отметил, что папа даже не подумал одернуть злоязычного Деодата.

– Мне сложно сравнивать, Ваше Святейшество, но, по-моему, это подарки достойные пастыря христианского мира, – сказал сенатор.

– Да? – в голосе папы звучало равнодушие. – Ну вам, наверное, виднее. Я хотел убедиться, не является ли ценность подарков базилевса отражением последних событий, происходящих в Византии. По слухам, власть ромеев в провинциях ослабла так же, как ослабел в последние годы сам базилевс Константин.

– Базилевс всю силу извел на написание книг, – язвительно вставил Деодат.

– Да, пока он писал книгу «Об управлении империей», империей правили другие. Лакапин и его семейство, – добавил яду рыжеволосый Роффред, другой приятель папы.

– К счастью для Константина, это милое семейство перегрызлось между собой, – заметил Кресченций. – Сначала сыновья Романа выслали своего старого папашу помирать на остров Проти, а спустя сорок дней отправились туда сами, гонимые мятежным плебсом Константинополя. Говорят, отец встретил их с редким злорадством.

– История, достойная библейской притчи, – резюмировал папа. – Но все это дела минувшие, а нас интересует сегодняшний день. Так вот, вчера мне сообщили, что помимо базилевса очень резко сдал и патриарх Феофилакт.

– Еще один из рода Лакапиных, – снова встрял Деодат.

– Да. Добавьте сюда новости о потере греками Крита, о скудоумии и праздной жизни наследника, о всевозрастающем влиянии при дворе Анастасии, любовницы наследника, и картина складывается вполне определенная.

– Вывод, сделанный Вашим Святейшеством об общем ослаблении греков, полагаю верным, – согласился Кресченций.

– И в ближайшее время усиления ждать не приходится, – слова папы прозвучали как полувопрос.

Кресченций пожал плечами, не понимая, куда клонит Его Святейшество. За окнами раздался колокольный звон, начиналась очередная часовая служба. Папа с полуулыбкой послушал переливы колоколов, но, заметив осуждение на лице Кресченция, обескураживающе отреагировал:

– Дорогой мой сенатор, в церквях полно священников, найдется кому службу провести.

«Поразительно! Даже Иоанн Тоссиньяно такого себе не позволял. И это в первый день понтификата!»

– Поговорим о других наших соседях, сенатор. Как вы думаете, есть ли возможность повлиять на короля Беренгария, с тем чтобы он вернул Святому престолу земли Равенны и Пентаполиса?

– Позиция Беренгария прозрачна, Ваше Святейшество. Он вернет эти земли только в обмен на его императорскую коронацию.

– Другие варианты?

– Их нет, если только за Святой престол не вступится мощная сила, но ведь и она затем, боюсь, потребует того же, чего сейчас жаждет Беренгарий.

– Византия к таким силам не относится?

– Конечно нет, вы же сами только что пришли к подобному выводу. Греков едва хватает на то, чтобы удержать в вассальной зависимости княжества Греческой Лангобардии.

– Уже нет. Сегодня утром я беседовал с моим кузеном Марином, сыном Иоанна Неаполитанского. По его словам, Неаполь более не признает над собой сюзеренитет Византии. К этому же склоняется и Гизульф, герцог Салерно²⁵. Еще ранее от Византии отпали Капуя и Беневент, их герцог Ландульф осмелел настолько, что датирует указы не временем правления базилевса, а своим собственным.

Иоанн говорил, вытянув вперед ладонь и рассматривая свои красивые длинные ногти. Однако Кресченций уже совсем другими глазами глядел на юного понтифика.

Оказывается, новый Верховный иерарх это утро проводил не в одной только праздности! Оказывается, с самого первого дня Иоанн уже планирует военно-политические союзы и, похоже, намерен перечертить заново карту средневековой Италии. Первый союзник у него отыскался очень быстро: Иоанн Неаполитанский был женат на Теодоре, дочери Теофило Теофилакта, то есть племяннице Мароции, а сын герцога Марин несколько лет детства провел в Риме, где сделался закадычным другом Константину, брату Альбериха. Тому самому Константину, которого Кресченций убил во время заговора против принцепса.

– Строптивость южных князей против Византии есть единственное, что их объединяет, – сказал Кресченций, – друг друга они ненавидят лишь чуть поменьше.

– Что ж, тем хуже для них, – добавил флегматично папа и переменил руку.

– Наверное, но ни они, ни их ленивый сюзерен не помогут Риму вернуть Пентаполис.

– Зато их земли могут послужить хорошей компенсацией.

Кресченций к этому моменту был уже настроен ничему не удивляться. Но слова папы его ошеломили.

– Как? Вы планируете захватить земли Греческой Лангобардии? Какие и какими силами позвольте вас спросить?

– Сегодня утром моим гостем был также мессер Теобальд Второй, герцог Сполетский. Вместе мы прочли молитву за упокой души его батюшки, славного графа Бонифация, героя битвы при Фьоренцуоле. Этот молодой человек исполнен не меньшей отвагой, чем его отец. Он воспылал идеей вернуть Сполето земли, захваченные однажды Ландульфом Капуанским. К нашему союзу готов присоединиться и Гизульф Салернский. Он не забыл, как ему в шестнадцатилетнем возрасте пришлось спасать свое княжество после вторжения Ландульфа и искать помощи у амальфитанцев.

Кресченций кивнул с почти обреченным видом. Ни дать, ни взять – налицо очередной конфликт отцов и детей. Так получилось, что за последние год-два во многих итальянских государствах, в том числе и в Риме, подросло новое поколение правителей, к власти пришли молодые, энергичные и жаждущие славы люди. Ради этой славы, ради удовлетворения своих чрезмерных амбиций они готовы были перекроить до неузнаваемости карту Италии, и их не страшили ни былые договоренности отцов, ни вероятные поражения, ни даром пролитая христианская кровь. Характерно, что первой жертвой молодые хищники избрали самого старого правителя на Апеннинском хребте, князя Ландульфа. Италию ждали новые потрясения, и одним из их главных зачинщиков, по всей видимости, становился тот, кто должен был являться главным миротворцем.

– Со времен папы Тоссиньяно государства Италии не создавали новую лигу, – сказал Кресченций. Иоанн, естественно, уловил в этом намек в свой адрес.

– Я не буду пытаться разубеждать вас в том, мессер Кресченций, что предстоящее участие Рима в войне нужно Святому престолу для восстановления былого авторитета. Риму и его Церкви нужны земли, город за время многолетних осад обветшал, а священники живут впроголодь. Провинциальные церкви от Рима давно не получали ни одного милиарисия, и местные пасторы, видя это, все охотнее предаются вольнодумству. Вы лучше меня знаете, какие смуты в последние годы происходили в епархиях Милана и Вероны. Святой престол к этим прискорбным событиям отнесся совершенно безучастно, но я не склонен ни в чем винить моего предшественника, ибо он оказался заложником обстоятельств. Однако я намерен изменить существующее положение дел. И первым шагом на пути к этому станет приобретение земель к югу от Рима и внушение страха всем врагам Святого престола.

– Не один сильный владыка обломал ногти, распутывая клубок интриг, намотанный сеньорами Греческой Лангобардии, – предостерег Кресченций, – вспомните хотя бы императора Людовика Второго. Не было ни одного из тогдашних правителей Юга, кто хоть раз не предал бы его.

– К сожалению, большого выбора у нас нет. Не поднимать же сейчас меч на Беренгария или Умберто Тосканского! Это было бы просто безумием.

Кресченций особо отметил в речи папы слово «сейчас», как и то, что новый глава христианского мира отвергал в принципе мысль о мирном сосуществовании Рима с соседями. Иоанн меж тем продолжил:

– К тому же я вдохновляюсь более свежим примером. Примером доблестного короля Оттона Саксонского, который ради благой цели уничтожения венгерских варваров примирился со всеми мятежными вассалами, в том числе с братом Генрихом и Конрадом Рыжим. Вы же слышали вчера хвалебные истории их посла о великой победе, одержанной Оттоном этим летом на реке Лех?

– Да, эти рассказы произвели на меня большое впечатление, – ответил Кресченций.

– Этой победы могло и не быть, – вступил в разговор Деодат, – венгров сгубила их собственная жадность. Обойдя войско короля с тыла, они начали грабить обозы Оттона, вместо того чтобы добивать его разбежавшиеся дружины. Короля спас рыжий Конрад Лотарингский. Он опрокинул венгров и пленил их князя Леле.

– Герцог сам погиб в этой битве, – заметил Кресченций.

– Да, но какой смертью! – ответил Деодат. – Собираясь повесить этого варвара Леле, он любезно разрешил тому сыграть напоследок на его любимой бюзине. Варвару развязали путы, после чего он протрубил короткий призыв, а в следующее мгновение подскочил к Конраду и ударил герцога бюзиной по голове. Герцог от такого коварства увидел лик Божий ранее, чем Леле отправился на свидание к Сатане²⁶.

– Поучительная история, – отчего-то задумчиво произнес Иоанн.

– Хочу заметить, – вновь попытался возразить Кресченций, – что, как в случае с Иоанном Тоссиньяно, так и в битве на реке Лех, христианские владыки забывали распри и объединялись, чтобы дать отпор людям, не ведающим Христа, – сарацинам или же венграм. Вы же намереваетесь идти войной на христианского князя Ландульфа.

– Насчет венгров вы не совсем правы, – парировал Иоанн, – говорят, что тот же Леле был три года тому назад крещен в Константинополе. Однако Господь судит души людские в первую очередь по делам их и лишь после принимает во внимание их Веру. В соответствии ли с христианскими добродетелями вел себя в последние годы князь Ландульф, лишая капуанского трона своего брата Атенульфа и нападая на соседей?

– Ландульф опытный воин. С ним нелегко будет сладить.

– А для того чтобы с ним совладать, Риму нужен не менее опытный воин, какового мы рассчитываем увидеть в вашем лице, мессер Кресченций. Вы возглавите дружину Рима, и город вознаградит вас за будущую победу тем, что вы сегодня намеревались у меня потребовать. Неправда ли, так будет выглядеть понятно, заслуженно и справедливо, чем если бы вы получили желаемое исключительно по моей прихоти?

У Кресченция рассеялись последние иллюзии относительно легкомыслия Иоанна. «Ах, какой шельмец! По его прихоти! Как лихо этот еще толком не набравшийся яда паучок раскинул паутину! Удивительно, что для этого тебе потребовалось так мало времени. Теперь ради достижения все более размывающегося в своем значении титула принцепса я буду вынужден зарабатывать для тебя воинскую славу. Если поход в южные земли удастся, все победные лавры ты, конечно же, припишешь себе. А если все закончится неудачей, тебе опять же будет на кого спихнуть вину и найти объяснение тому, что ты не выполнил волю отца и не сдержал собственное слово. И ведь, силы Небесные, у меня нет ни одной причины отказаться от столь сомнительного предложения. Мой отказ будет равносилен отказу от титула принцепса и, даже хуже того, признанию поражения в борьбе за Рим».

Долгое раздумье сенатора папа истолковал по-своему. Он протянул Кресченцию пергаментный свиток.

– Что это?

– Это указ о наделении сенатора Кресченция титулом и полномочиями принцепса великого Рима. Таким образом сенатор Кресченций вознаграждается за великую победу, одержанную возглавляемым им войском. Указ датирован Троицыным днем следующего года, и, как видите, он уже скреплен моей печатью. Печати прочих сенаторов для вас собрать не будет проблемой. Вам остается сделать так, чтобы ваши будущие деяния не разошлись с содержанием указа. До этой даты основные документы Рима будут идти за моей подписью.

Кресченций за сегодняшний день уже устал удивляться.

– Дела суетного Рима будет подписывать Его Святейшество? – невесело усмехнулся сенатор.

– Дела Рима будет подписывать принцепс Октавиан, – ответил папа.

О боги! Оказывается, еще не все сюрпризы закончились. Кресченций повертел в руках пустой кубок и, набравшись запоздалой решимости, съехидничал:

– Скажите, чего в вас больше? Папы Иоанна или принцепса Октавиана?

Губы Иоанна задергались, Его Святейшество с трудом удержал себя от определяющего все в их отношениях ответа.

– Я думаю, что скоро, очень скоро, мессер сенатор, вы получите ответ и на этот вопрос.

Эпизод 6. 1709-й год с даты основания Рима, 43-й (а фактически 12-й) год правления базилевса Константина Седьмого Порфирогенета (январь – апрель 956 года от Рождества Христова).

Еще какое-то время Кресченций надеялся, что юный папа Иоанн стал жертвой молодецкого, но недолговечного задора, очень часто встречающегося в подобном возрасте и весьма заразительного в кругу сверстников. Однако шло время, а папа все с тем же энтузиазмом готовился по весне принудить Ландульфа Капуанского расстаться с частью земель, незаконно, по мнению многих соседей капуанца, приобретенных им в последние годы. Прямые обязанности иерарха Вселенской церкви по-прежнему исполнялись Иоанном крайне неохотно, чуть ли не из-под палки, с той только разницей, что некому было этой палкой ему грозить. На службах Иоанн хочешь – не хочешь еще появлялся, но всю остальную функциональную рутину, включая в первую очередь работу папской канцелярии, он перепоручил дяде Сергию, епископу Непи, отрядив тому в помощь епископа Бениньо Остийского и почти совсем ослепшего отставного клюнийского аббата Аймара. Надо сказать, что последний после этого преисполнился почти отцовской любовью к новому папе из-за одного только чувства признательности, только из-за того, что о нем наконец-то вспомнили.

Зато в папском дворце в Леонине теперь дневали и ночевали молодые сеньоры окрестных земель. Более прочих Иоанн сблизился с Теобальдом, герцогом Сполетским, юношей отчаянно смелым, глядя на которого Кресченций порой предавался философским размышлениям на тему проклятия, нависшего в последнее время над некогда мощнейшим феодом Италии. Новый герцог органично дополнял собой цепочку последних правителей Сполето, начиная от Альбериха Старшего и заканчивая Сарлионом, людей сколь неустрашимых на поле брани, столь и безалаберных в делах хозяйственных. Теобальду также недосуг было заниматься делами хиреющего Сполето, мысли о предстоящем триумфальном походе его донимали еще больше, чем папу Иоанна. Под стать герцогу и папе вели себя и прочие участники антикапуанской коалиции.

Поскольку военный пыл Иоанна ничуть не унимался, Кресченций попробовал сменить тактику и начал досаждать папе и его окружению моросью мелочно-бытовых проблем, сопутствующих организации военного похода. Для многих сеньоров откровением стали вопросы финансового обеспечения предстоящей кампании, а также необходимость, прежде чем делить земли Ландульфа, позаботиться о запасах продовольствия для воинов и фуража для лошадей, о полной комплектации оружием и одеждой. Молодые люди не смогли скрыть сначала растерянность, а потом зевоту, когда Кресченций завел об этом речь. Изящный и практичный вывод нашел сам папа: на одном из военных совещаний он поручил Кресченцию самостоятельно и в комплексе решать подобного рода вопросы, объявив того стратигом будущего войска. Сеньоры Сполето и Греческой Лангобардии быстренько согласились с решением папы и вернулись к обсуждению дележа будущих трофеев.

Кресченций проигрывал папе одну битву за другой, но все еще надеялся выиграть войну. На сей раз он решил попугать коалицию возможной реакцией ближайших и влиятельных италийских соседей, тем более что до Ландульфа, разумеется, дошли слухи о приготовлениях кампании против него. Кем-кем, а дураком капуанский князь никогда не был и покорно ждать прихода незваных гостей не собирался. Очень скоро Кресченций получил информацию, что Ландульф обратился к князю Салерно с просьбой забыть все прошлые обиды и выступить единым фронтом против союза Рима и Сполето. Конечно, сенатор незамедлительно поставил папу в известность об этом и был немало обескуражен полученной от Иоанна флегматичной отповедью, что Святой престол уже давно в курсе этого и что Гизульф, князь Салерно, намеренно темнит в переговорах с Ландульфом и водит последнего за нос, лишь бы тот, наступив на горло собственной гордости, не позвал бы на помощь Византию, чей сюзеренитет Капуя не так давно с вызовом отвергла. Кресченций был в очередной раз шокирован.

Нет, Иоанн не глуп, совсем не глуп, сенатор в этом убеждался раз за разом. Позволяя своим друзьям и компаньонам типа Деодата и Тео Сполетского упражняться в благоглупости и бахвальстве, папа на самом деле весьма трезво оценивал ситуацию в Италии и возможные последствия предстоящих событий. Не раз во время военных совещаний, посреди хора полупьяных голосов благородных сеньоров, он задавал Кресченцию вопросы, за которыми сенатор видел и острый ум понтифика, и лисьи повадки. Так, возможные проблемы с Умберто Тосканским Иоанн сковал полученным от Лукки займом, причем заемщиком стал не Святой престол, а наивное герцогство Сполето. Сенатор увидел в этой операции сразу несколько зарытых Римом капканов.

Лишь однажды Кресченцию удалось увидеть на лице папы определенное замешательство, когда сенатор, во время приватного разговора, поинтересовался:

– Ваше Святейшество, вы не боитесь, что в ваше отсутствие в Рим попытается войти король Беренгарий?

Готовившийся уже в начале марта выступить в поход папа тут же перенес кампанию на неопределенный срок к вящему неудовольствию соратников по коалиции. А вскоре в Рим прибыл королевский посол Амедей, лицо в некотором смысле уже ставшее легендарным. Почти пятнадцать лет назад, во время противостояния Беренгария и Гуго Арльского, когда первому пришлось прятаться за пазухой у короля Оттона и обещать тому трудновыполнимые на тот момент италийские дары, Амедей долгое время провел подле двора Гуго. Приняв облик чумазого монаха, этот средневековый Абель²⁷ успешно выведал многие планы бургундца, благодаря чему его патрон, Беренгарий Иврейский, выбрал исключительно удачное время для вторжения на Апеннины.

Увидев Амедея в триклинии папского дворца, Кресченций не на шутку встревожился, появление этого человека свидетельствовало, что Беренгарий живо интересуется грядущим походом и строит собственные планы. Король Италии устами слуги спустя некоторое время действительно озвучил свою позицию. Выдвинув всеми ожидаемое требование императорской коронации и получив не менее ожидаемый отказ, Беренгарий затем потребовал нечто более практичное, а именно вернуть ему любым способом Веронскую марку, отобранную Оттоном. Иначе король грозился выступить в поддержку Ландульфа.

Мысленно Кресченций даже поблагодарил Беренгария, очевидно сорвавшего планы папы. Ситуация для Иоанна представлялась абсолютно безвыходной, поход необходимо было отменять. В Вероне уже три десятка лет правил граф Мило, телохранитель последнего императора, человек, сумевший выжить в смертоносном рафтинге последних лет, умело пролавировав между Гуго, Оттоном и Беренгарием и в разное время предавший по очереди всех. В укрепление своей власти Мило сделал епископом Вероны своего тезку и родственника, выгнав еще менее крепкого на слово, чем он сам, епископа Манассию и даже весьма популярного в городе остряка Ратхерия, некогда также примерявшего на свое чело епископскую митру. Все обиженные активно атаковали жалобами Святой престол, но Иоанн, будучи увлечен походом, на их мольбы не обращал никакого внимания. Тем удивительнее для Кресченция стала весть о готовящемся в Верону папском посольстве, которое, по слухам, должен был возглавить дядя Сергий. Преодолев первое удивление, Кресченций только снисходительно усмехнулся: на что рассчитывает мальчик Иоанн?

Спустя три недели епископ Сергий очутился на берегах ворчливой Адидже и предстал перед выцветшими, но еще зоркими глазами седого веронского графа. Мило Веронскому было уже под шестьдесят лет, и ничто в нем более не напоминало о миловидном и смелом оруженосце императора Беренгария Фриульского, до последнего вздоха сюзерена преданном ему и жестоко отомстившем его убийцам. Не напоминало ни внешне, что само по себе неудивительно, ни внутренне, – настолько итальянские интриги обезобразили душу Мило, сделав его предельно недоверчивым, желчным и вероломным. Разместившись подле веронского властелина, папского посла приветствовали также епископ Мило, немного уступавший родственнику в прожитых годах и нажитых талантах, а также тридцатилетний, бодрый и румяный, внимательный к нуждам хозяина и расторопный Ланфранк Бергамский, чьей судьбой было всю жизнь служить убийцам и совратителям его родителей. Впрочем, он этого не знал, и это его полностью извиняет.

Сергий зачитал довольно пространное послание папы Иоанна. Сам понтифик участвовал в составлении лишь десятой части письма, не более, но от своего дяди потребовал сочинить текст подлиннее, начав с водопада упреков и закончив неожиданным финалом. Сергий был самым исполнительным дядей на свете, и к концу его речи граф Мило уже нетерпеливо ерзал в кресле и досадливо подергивал плечами, выслушивая как Святой престол обвиняет его в проблемах Веронской епархии, в симонии и непотизме. Насчет последнего Мило, впервые услышав этот термин, потребовал дополнительных пояснений, после чего весь вид его приобрел облик грозной, лохматой и вот-вот готовой разразиться молниями тучи.

Когда граф Мило уже посчитал, что папский апокрисиарий не заслуживает даже чести быть приглашенным на ужин, внезапно последовала смена тональности письма. Сергий, умело управляя интонациями, донес до сознания графа следующее:

– Святой Рим глубоко скорбит о событиях, случившихся в Вероне, но по-прежнему видит в вас, благородный граф, главного защитника христианской веры в благословенных землях Вероны, Бергамо и Аквилеи. Его Святейшество полагает также безупречным христианином его высокопреподобие Милона, епископа Веронского, шлет ему привет во Христе и раскрывает ему объятия свои как брату родному и верному. Его Святейшество благословляет выбор христиан города Вероны, посчитавших пастором церкви своей его высокопреподобие отца Милона. Его Святейшество присоединяет голос свой к гласу народа Вероны и будет просить Господина всего сущего о заступничестве и поддержке всех грядущих деяний отца Милона. А во искупление деяний, уже совершенных, Его Святейшество полагает достаточным жертвования от вашего лица местным базиликам одной тысячи солидов и присутствия вашей особы на всех службах церквей Вероны до дня Воскресения Господа нашего. На службах же этих и в промежутке между ними носить не снимая Святое Распятие, подаренное троном Апостола Петра, которое будет вручено вам по окончании прочтения письма нашего. Уповаю на то, что этот наказ Рима благородным графом Милоном и его высокопреподобием отцом Милоном будет воспринят не как наказание, а как знак доброй расположенности и заботы о вас, как о смиренных и верных христианах, однажды оступившихся, но все так же несущих в душах слово Божье, следующих ему и распространяющих его среди подданных своих.

Отложив пергамент в сторону, Сергий протянул графу и епископу две шкатулки, в которых лежали подаренные Римом распятия. Произнеся слова благодарности и не забыв позвать Сергия на ужин, граф Мило уже собирался передать шкатулки слугам, но встретился с вопросительно-упрекающим взглядом Сергия.

– Ах да! Благодарю вас, святой отец, и благоговейно принимаю дар Рима и епископа его, – с этими словами граф Мило надел распятие, и епископ Вероны последовал его примеру.

На следующий день поезд епископа Сергия направился в сторону Рима. Епископу не в чем было упрекнуть себя, его миссия оказалась совсем не сложной. В первую очередь благодаря тому, что его тиароносный племянник, по мнению Сергия, предпочел мир и доброе слово скандалу и упрекам, пусть веронские правители их в полной мере заслуживали. Святой престол же им, да и не только им, а всем этим высокомерным и тщеславным владыкам света, преподал наглядный пример христианского братства, сочувствия и доверия. Рассуждая об этом, впечатлительный епископ даже прослезился от мысли, какой добродетельный и мудрый папа восседает ныне на троне Апостола Петра.

* * * * *

Сразу после пасхальной недели, 14 апреля 956 года, из отворившихся городских ворот Святого Себастьяна, самых больших ворот Рима, по старинной дороге, выстроенной двенадцать веков назад по приказу цензора Аппия, выступила тысячная дружина местной милиции, возглавляемая Его Святейшеством Иоанном Двенадцатым и сенатором Кресченцием по прозвищу Мраморная Лошадь. В Ариции²⁸ их встретила такая же по численности дружина Теобальда Сполетского. Первым делом молодой герцог взволнованно сообщил папе новость, которая для понтифика уже таковой не являлась: неделей ранее от неизвестной болезни, за месяц высосавшей все жизненные силы, скончался доблестный граф Мило Веронский, и в направлении Вероны незамедлительно стервятником полетел Беренгарий Иврейский, потерявший, по крайней мере на ближайшие месяцы, всякий интерес к тому, что будет происходить к югу от По.

Эпизод 7. 1710-й год с даты основания Рима, 43-й (а фактически 12-й) год правления базилевса Константина Седьмого Порфирогенета (апрель 956 года от Рождества Христова).

Следующей остановкой папской армии стал Веллетри, где Иоанн Двенадцатый очутился в липких объятиях местного епископа Стефана, нестарого и весьма назойливого прелата. Как и его гости, грезившие о расширении границ своих владений, Стефан также с некоторых пор начал вынашивать мечту о приобретении Веллетри соседних мелких епархий. Визит папы для него оказался как нельзя кстати. К тому моменту Стефан уже располагал сведениями, собственными и сообщенными третьими лицами, что вид святых реликвий мало трогает понтифика, а потому завалил Иоанна и его спутников угощениями и дарами сугубо суетного мира. Совпадение или нет, но именно после Веллетри к дружине Рима присоединилась шумная ватага разбитных девиц, и как ни гонял их Кресченций, до конца извести эту пакость из воинских шатров у него не получалось.

Цель Стефана обозначилась очень скоро. Поведав папе о славном прошлом его маленькой епархии, Стефан сделал особый акцент на истории присоединения к Веллетри древнего епископства Трех Таверен²⁹, которое осуществилось семьдесят с лишним лет тому назад. Благословил это доброе начинание папа Иоанн Восьмой, главой объединенной епархии стал некий священник Иоанн, и – надо же, поистине знак Небес! – нынешнего папу также зовут именем Крестителя, а значит, Веллетри вновь может рассчитывать на особую милость. Милость, как далее выяснилось, заключалась в разрешении прибрать к рукам крохотный епископат Нормы, однако не все папы с именем Иоанн на поверку оказались готовы безоглядно одаривать местную церковь. Папа отделался ничего не значащими обещаниями подумать и оставил Веллетри дожидаться приезда другого иерарха со счастливым для этой епархии именем. Забегая вперед, отметим, что терпение Веллетри будет вознаграждено, следующий Иоанн не подведет, но этого момента епископу Стефану придется ждать еще целых тринадцать лет.

В Веллетри папа и его свита получили первые новости от их союзников на Юге. Новости оказались не слишком обнадеживающими, мобилизация вассалов как у Иоанна Неаполитанского, так и у Гизульфа Салернского не задалась. Первый собрал не более пятисот копий, второй не более семисот, тогда как зимой оба сеньора самонадеянно обещали Риму по полторы тысячи. Причина крылась в скаредности обоих герцогов и в хроническом малокровии их казны, без конца опустошаемой междоусобицами, частота и колорит которых в те годы были вне конкуренции в Европе. В итоге на спешно созванном военном совете Кресченций заявил о необходимости изменить первоначальный план действий.

До того предполагалось, что римско-сполетская дружина с одной стороны и неаполитанско-салернская с другой зажмут Ландульфа в клещи и осадят, соответственно, Капую и Беневент по отдельности. Теперь же выясняется, что сил у южных союзников хватит в лучшем случае на оборонительные действия, поскольку Ландульф зиму и весну провел не на одних только пирах и охотах. Рыжему капуанцу удалось собрать до полутора тысяч воинов, и теперь возникала реальная опасность, что Ландульф постарается разбить их поодиночке, как в свое время Ганнибал разделался с консулами Сципионом и Лонгом³⁰.

Все эти соображения Кресченций постарался донести до разума прочих предводителей похода, в подкрепление слов расчертив собственным кинжалом перед ногами папы и Теобальда Сполетского грубую карту театра предстоящих военных действий. Первая реакция последовала от герцога Сполето, молодой герцог предложил идти на Капую самостоятельно, объясняя тем, что его и римская дружины все равно имеют численный перевес над Ландульфом, пусть и не такой существенный, как ожидалось. Большие жертвы в результате сражения ничуть не пугали отважного сполетца, зато в этом случае все грядущие и несомненные лавры и трофеи не пришлось бы делить с южанами. Реплику Кресченция об опасности углубляться в пределы враждебного феода, где противник, в отличие от них, знает каждую тропинку и холмик, Теобальд парировал тем, что пошлет личный вызов на битву князю Ландульфу, который тот, как благородный мессер, без сомнения примет и не опустится до нечестных засад и жульнических ночных нападений.

Ну что тут еще скажешь? Прочие рыцари тоже одобрили план герцога Тео, и Кресченций в отчаянии взглянул на Его Святейшество. Иоанн, пряча в уголках губ едва заметную усмешку, произнес:

– Полагаю, что нам необходимо объединить наши дружины с воинами Неаполя и Салерно.

Ну что ж, это еще куда ни шло, подумал Кресченций. Во всяком случае, при объединении армий можно уже будет не бояться дурацких авантюр герцога Теобальда, их войско будет вдвое превосходить капуанскую дружину. Другое дело, что Ландульф также умеет считать и наверняка уже, вместо ожидаемой всеми битвы в чистом поле, успел подготовить к осаде обе свои столицы. А осаждать хорошо укрепленный Беневент, да с такими вояками, как этот юный сполетский повелитель, может оказаться занятием очень неблагодарным.

– В таком случае нам нужно как можно скорее достичь Неаполя и там соединиться с дружинами Гизульфа и Иоанна Неаполитанского, – сказал Кресченций.

Никто из приветствовавших минуту назад речь герцога Сполетского не осмелился протестовать, включая самого Теобальда. Однако папа, взмахнув рукой, дал понять, что просит время подумать. Собравшись с мыслями, понтифик возразил:

– Нет, мы будем ждать их в Террачине.

– Зачем? – удивился Кресченций. – В этом случае герцог Неаполя вынужден будет остаться дома и держать в своих городах гарнизоны, а мы можем рассчитывать только на людей Гизульфа.

– Пусть будет так, – ни с того ни с сего заупрямился папа.

– Но тогда вновь появляется опасность того, что Ландульф сможет перехватить по дороге дружину Гизульфа, тогда как на нас он побоится напасть.

– А я опасаюсь, что в нашем тылу останется Гаэта, – ответил папа.

Да, это был достаточно веский довод. Местный герцог, еще один Иоанн³¹, стал единственным из всех сеньоров Греческой Лангобардии, кто не примкнул этой весной к антикапуанской коалиции. Хотя изначально собирался.

– Гаэтанец ведь был женат на Теоденанде, дочери нашего Иоанна Неаполитанского, – заметил кто-то из участников совета, возможно Деодат.

– Вот именно, что был, – ответил папа. – Но Теоденанда умерла на Страстной неделе, и герцог Гаэты, по слухам, уже собирается затащить на ее неостывшее ложе Джемму, дочь нашего рыжего Ландульфа.

– Откуда у вас эти сведения, Ваше Святейшество? – поинтересовался Кресченций.

– Стефан Веллетрийский меня обильно попотчевал не только вином, но и всеми сплетнями здешних мест, – с усмешкой ответил папа.

Читая скепсис, по-прежнему сохранявшийся на лице сенатора, папа добавил:

– Возможно, поход Гизульфа сподвигнет Ландульфа покинуть Капую и выдвинуться к нам. Признайтесь, сенатор, вам же не хочется тратить недели или месяцы на долгие осады, тем более что осадных орудий у нас совсем нет? Пусть Гизульф послужит приманкой для капуанской лисы.

Возможно это было не слишком по-союзнически, но, с другой стороны, предложение папы в итоге убедило даже Кресченция. Заканчивая военный совет, папа дал еще пару распоряжений:

– Мессер Теобальд, с этого дня обеспечьте постоянное сообщение с герцогом Гизульфом. Не менее двух раз в сутки, с восходом и перед закатом, мы должны знать, где идет его дружина. А вы, мессер сенатор, как только мы достигнем Террачины, пошлите людей нашей милиции на дороги к Фонди, Формии и Гаэте, пусть караулят там день и ночь и немедля сообщат, если вдруг объявится рыжий Ландульф.

Через три дня римско-сполетское войско вошло в Террачину. К тому моменту стало известно, что герцог Гизульф Салернский, выйдя на соединение с армией папы, беспрепятственно прошел Вольтурнум. Услышав это, Кресченций с облегчением вздохнул: самая опасная часть маневра миновала, Ландульф упустил возможность разобраться с противниками по очереди.

А далее настала пора сенатору Рима в очередной раз подивиться прозорливости молодого папы. Спустя пару дней, когда Гизульф оказался в одном дневном переходе от Террачины, римский гонец принес весть о том, что возле Формии замечены многочисленные отряды воинов Города Ведьм³². Таким образом, Ландульф действительно, как предрекал папа, покинул крепости своих городов и даже попытался устроить погоню за Гизульфом. Теперь уже ничто не помешает, к вящей радости Теобальда Сполетского и ему подобных, атаковать капуанца на открытой местности, где, с учетом численности противоборствующих сторон, победа Рима будет почти обеспечена.

Но сперва необходимо все-таки соединиться с дружиной Гизульфа. И Его Святейшество голосом, в котором прослушивались уже интонации потенциального Велизария, поручил Кресченцию направиться с приветствием к герцогу Салерно и предложить тому оставаться в Фонди, а поутру ждать понтифика со всем его войском. Миссия была слишком низка для римского стратига, но авторитет папы в глазах Кресченция настолько вырос за последние дни, что сенатор даже не подумал возражать.

Лишь уже покинув лагерь, мессер Мраморная Лошадь начал запоздало сетовать на свою чрезмерную покладистость. С этим Иоанном-Октавианом у него вечно получалось невпопад, даже удивительно, как этот молодой и уже начавший портиться характером человек раз за разом умудрялся взнуздывать весь век прожившего на воле Кресченция. Вот и сегодня подобное поручение составило бы честь лишь декарху, да и то с трудом. А вот поди ж ты, приходится, ради прихоти Его Святейшества, полировать теперь копытами своей лошади древние камни Аппиевой дороги и без конца оглядываться по сторонам, ведь теперь они находились во владениях герцога Гаэты и с каждой минутой приближались к границам враждебного Капуанского княжества. И если справа нападения большую часть пути можно было не опасаться, здесь местность хорошо просматривалась и к тому же была защищена озером Фонди, то с другой стороны высилась заросшая и не вызывающая никакого доверия Монте-Пилукко. Не чувствуя себя в безопасности, Кресченций беспрестанно отправлял впередсмотрящих, благо с ним в Фонди отправилось еще три десятка стражей римской милиции.

Наконец они выбрались на хорошо просматриваемую со всех сторон местность, и только тогда сенатор позволил своим людям отдохнуть, а собственным мыслям отправиться путешествовать в прошлое. Мысль о глупо утраченном титуле принцепса снова кольнула в сердце, но уже не слишком больно. Несмотря на все обещания папы, Кресченций интуитивно чувствовал, что этого титула ему уже никогда не видать, причем в этом ему некого было винить, кроме самого себя. Прояви он твердость в отношении Октавиана в момент, когда тот еще был Октавианом, и Рим, по крайней мере его светская часть, уже давно был бы у его ног. Теперь же возвращаться воспоминаниями к тем дням значило только намеренно портить себе настроение, проку же от таких терзаний не было никакого. Поэтому мысли сенатора ловко перемахнули через события последних двух лет и начали листать давно перевернутые страницы его жизни, где он был полон сил, надежд и устремлений.

Право слово, ему нечего было пенять на судьбу. Да, Господь рано забрал к себе его родителей, но сейчас, окидывая взглядом достигнутое, ему только добавляло гордости осознание того, что всего, в том числе сенаторской тоги, он добился в своей жизни сам. Да, его злопыхателям и постороннему взгляду могло показаться, что Альберих всюду тянул его за собой, но разве мог бы Альберих стать правителем Рима без него? Однажды они распределили между собой роли ведущего и ведомого, это был их осознанный выбор, но только выступая в тандеме, они представляли собой неодолимую силу. Это лишний раз показали события, случившиеся после внезапной смерти его друга, но довольно, уже вспоминали об этом сегодня, хватит, забыли!

Человеку мудрому и богобоязненному свойственно копаться в грехах прошлого, либо находя для себя оправдания, либо вымаливая прощение Создателя. Безусловно, Кресченцию, бившемуся за место под солнцем в этот жестокий век, приходилось обильно лить чужую кровь. Вспоминая тех, кого он отправил на тот свет либо собственной рукой, либо отдавая приказы, сенатор и сегодня не чувствовал к ним особого сострадания. Он должен был поступить так, он карал преступников и побеждал врагов, любой государственный деятель на его месте поступал и поступает так же, иначе его пребывание на олимпе власти не окажется долгим.

Лишь одно былое деяние тяжким камнем лежало на его совести, лишь однажды он лишил жизни людей, вся вина которых заключалась в том, что те неосторожно попались ему под руку в момент их с Альберихом триумфа. В тот день они с другом уже не видели ничего, кроме сияющей вершины римской власти, это сияние ослепило и обезумило их. Такие случаи, когда последняя помеха к трону убирается торопливым злодеянием, сопровождают почти всякое нелегитимное воцарение. Так убивал принцев-подростков Ричард Третий, так расправлялась с мужем и узником Шлиссельбурга Екатерина Вторая, так молчанием благословил убийц собственного отца ее внук.

Лица своих жертв Кресченций часто видел во сне, их имена всплывали в его памяти первыми, когда он задумывался о предстоящей встрече с Главным Судьей. Тысячу раз за это время в голове своей он слышал мольбы наложниц Гуго Арльского пощадить их, крики, от которых с жалостью к жертвам сотрясались стены Замка Ангела, а уж они-то на веку своем насмотрелись всякого. Тысячу раз он видел, как в предсмертных конвульсиях билось тело престарелой кормилицы Ксении, первой подметившей их подлог. И миллион раз перед его глазами всплывало лицо Розы.

Спустя некоторое время после тогдашнего переворота в Риме, уже страдая от угрызений совести, он навел справки о ней и содрогнулся от мысли, какое невинное и несчастное существо он лишил жизни. Он даже пытался найти ее родственников, чтобы или отмолить, или выкупить у них прощение, и однажды выведал, что у Розы был сын, но куда он делся и что с ним стало, никто не мог подсказать.

И самое поразительное, что это злодеяние Кресченций совершил ради сохранения жизни той, которую искренне считал служанкой Сатаны, пусть она и была матерью его друга Альбериха. Не единожды он обдумывал планы навестить тайком остров Искья, чтобы воздать заслуженную кару настоящей преступнице, но всякий раз эти планы непостижимым образом срывались. Как будто неведомая сила охраняла этот остров и обитательницу его замка, от одних дьявольских глаз которой у Кресченция всегда перехватывало дыхание, а в душу вползал необъяснимый страх. И как вовремя она умерла, сразу вслед за Альберихом, а ведь только из-за их, Кресченция и Альбериха, искренней чистой дружбы эта мерзкая, распущенная горгона смогла тогда уцелеть.

Как водится, вспомнив Мароцию, Кресченций не смог обойти стороной Теодору. Где она сейчас, жива ли? Бог знает, а он так и не удосужился найти ее. Говорят, что Гуго Арльский отправил ее в какой-то из приальпийских монастырей, кто-то утверждал, что видел ее хозяйкой одного из притонов в Пизе. Ни то ни другое не удивило бы Кресченция и не сподвигло бы его отправиться на поиски и вызволение. Да, конечно, когда-то он любил ее, страстно любил, и тем удивительнее оказалось быстрое охлаждение, на смену которому пришло разочарование, а потом и брезгливая неприязнь. Сложно сказать, что стало тому виной. Быть может увядшая из-за частых родов красота Теодоры, быть может ряд глупостей, совершенных его супругой, а быть может и то, что она не стала для Кресченция той, кем была для своего мужа, сенатора Теофилакта, ее мать, Теодора-старшая. А ведь начинали они очень похоже!

Ну что же, спасибо воспоминаниям и до свидания, взору Кресченция тем временем открылись окрестности Фонди. Лагерь Гизульфа Салернского располагался, как обычно, вне города, причем Кресченций услышал этот лагерь раньше, чем увидел. День клонился к закату, а потому со стороны лагеря, помимо кузнечного перестука и ржания лошадей, волнами доносились нестройные пьяные песни, где-то повизгивали удостоенные вниманием девицы и периодически раздавались взрывы того, что деликатно и с большой комплиментарностью можно было бы назвать смехом. С первого же взгляда Кресченций отметил, что организацией своей войско герцога Гизульфа точно не превосходит римское.

Появление Кресченция с небольшой дружиной вызвало на какой-то момент оторопь у бражников, и только спустя мгновения последние сообразили, что это римляне и тревогу поднимать незачем. Сенатор направился к центру лагеря, где убранством и размерами особо выделялись два шатра. Слуги сенатора остались вне их пределов, а самого Кресченция, после некоторой заминки, вызванной хлопотами салернской свиты, пригласили внутрь одного из шатров. Там его первым делом встретил чернокожий мальчик-паж в необычайном ярко-пестром одеянии. Широко улыбаясь и слепя белизной своих зубов, он указал сенатору на висевший у того на поясе меч. Кресченций отрицательно мотнул головой, но паж, улыбаясь еще шире и слепя еще сильнее, ухватил сенатора за пояс и вновь показал на оружие. Вид слуги был настолько комичный, что Кресченций громко усмехнулся, отдал тому меч и вошел в главную комнату шатра, отгороженную от прочих коврами.

В комнате висел тяжелый запах, знакомый всякому, кто хотя бы однажды заходил в мужскую спортивную раздевалку после игры. На земле, как и по периметру помещения, были разостланы и развешаны ковры богатой выделки, но не первой свежести. В центре помещения на одном из ковров стояли пара плетеных кувшинов с вином и несколько деревянных кубков. В комнате присутствовали несколько мужчин, все они полулежали на старых походных тюфяках. Главное место занимал герцог Гизульф, двадцатипятилетний мужчина достаточно приятной наружности и обходительных манер. Справа от него находился Иоанн Неаполитанский, он был вдвое старше Гизульфа, а мужественные черты лица и беспокойно прожитая жизнь увеличивали зрительную разницу в возрасте еще более. Не моложе Гизульфа выглядел сеньор, занявший место слева от герцога, но на самом деле ему не было и двадцати, однако странно вырубленный природой почти кубической формы череп с жидкими волосами и выпяченная челюсть никак не позволяли назвать его зеленым юношей. Спиной к вошедшему сенатору сидели еще двое, один из них оказался герцогом Гаэты, мужчиной преклонных лет, чья голова уже полностью лишилась волос, зато обзавелась множеством пигментных пятен. И наконец, последним, еще не представленным, был высокий пятидесятилетний сеньор все еще могучего телосложения с по-бульдожьи брыластым лицом и густыми рыжими волосами. Кресченций остановил свой взгляд именно на последнем, поскольку никак не ожидал его здесь увидеть.

– Доброго вечера, мессеры, благословения вам Господа и защиты от врагов зримых и незримых! Вы ли это, мессер Ландульф?

– Привет вам во Христе, сенатор великого Рима, – поспешил ответить герцог Гизульф. – Да, это его светлость Ландульф, князь Капуи и Беневента. К вашим услугам также ваш покорный слуга, его светлость Иоанн, князь Неаполя, его светлость Иоанн, князь Гаэты, и благородный мессер Пандульф, виконт Беневента и сын мессера Ландульфа.

Последним был представлен молодой человек с кубически обтесанным черепом. Он приподнялся со своего ложа и обменялся поклонами с сенатором.

– Однако Его молодое Святейшество совсем не ценит вас, мессер Кресченций, если позволяет так рисковать вашей жизнью только ради того, чтобы поприветствовать нас, – не скрывая ядовитой усмешки, произнес Ландульф.

– В чем же заключается риск, мессер Ландульф? – с достоинством ответил Кресченций.

– В том, что вы направились в поздний час в пределы чужого Риму владения с целью не до конца вам понятной и совершенно не представляя, что вас ждет.

– Судя по вашим словам, вы лучше меня понимаете, что здесь происходит.

– Вне всяких сомнений, мессер Кресченций. Мне кажется, вы уже тоже начинаете понимать, что вы забрались туда, где вас никто не ждал, никто не звал и где ваше присутствие воспринимается как нападение.

– Я хотел бы услышать, что мне скажет мессер Гизульф или мессер Иоанн Неаполитанский.

– Мы вам скажем то же самое, мессер Кресченций, – ответил герцог Неаполя с хладнокровием бывалого клятвопреступника. Меж тем молодой Гизульф опустил глаза вниз, очевидно терзаясь душевными муками.

– Мессер Гизульф? – обратился Кресченций.

– То же самое, – негромко повторил Гизульф, найдя в себе силы поднять глаза навстречу взору римского сенатора.

– Итак, благородные мессеры, – Кресченций вложил сколько мог сарказма в слово «благородные», – у меня остался только один вопрос. Кем я сейчас для вас являюсь?

– Пленником, мессер Кресченций, – ответил Ландульф. – Поверьте…

– После всего, что случилось, прошу не говорить мне «поверьте».

– Как вам будет угодно, сенатор. Но ни у кого из здесь присутствующих нет намерений вредить лично вам. Ваша дальнейшая судьба будет зависеть от воли и действий того, кто вас сюда послал. Ну а пока прошу извинить, благородный сенатор великого Рима, но нам придется сделать необходимое, чтобы вы, до разрешения вашей судьбы, были лишены свободы действий.

Ландульф кивнул Гизульфу, тот в свою очередь кликнул двух слуг, которые вошли в шатер с уже заготовленными веревками в руках. Кресченций не стал сопротивляться, это было бессмысленно. Пока ему вязали руки и ноги, сенатор прислушался к шуму за шатром и убедился, что всех его людей постигла та же участь.

– Полагаю, мы проявим уважение к сенатору Рима, если оставим его здесь одного, а сами проследуем в шатер мессера Иоанна Неаполитанского, – сказал Гизульф. – Мессер Кресченций, если вам что-нибудь понадобится, мои люди к вашим услугам, двое дорифоров и паж будут неотлучно находиться у входа в шатер, пока не разрешится ваша участь.

– Как скоро это может произойти?

– Достаточно скоро. Мой гонец уже на полпути в Террачину.

– Вы, оказывается, очень исполнительны, мессер Гизульф. И не злопамятны. Быстро же вы забыли, как ваши соседи, пользуясь вашим отрочеством, пытались лишить вас Салерно.

Слова Кресченция застали всех сеньоров уже на выходе из шатра. Они остановились, но, не найдя слов для достойного отпора, только хмыкнули и оставили сенатора одного. Ну а что они могли, собственно, возразить? Вся история Юга Италии в первой половине Десятого века представляла собой сплошную череду войн и войнушек, в которой вчерашние союзники сегодня становились врагами, а в летописях пестрели одни и те же имена: Ландульфы, Атенульфы, Гваямары и Пандульфы сменяли друг друга, дрались и мирились между собой с той частотой, с которой дерутся и мирятся дети во время игр во дворе.

Но сегодня все эти вздорные правители объединились для отпора общему врагу, который наивно полагал, что сумеет воспользоваться их разобщенностью. Сто раз Кресченций призывал, умолял и даже пробовал пугать папу Иоанна непредсказуемостью и природным вероломством южных князей. Однако его не послушали, и теперь Его Святейшеству придется убедиться в коварстве лангобардов на своей собственной святейшей шкуре. Если верны все те слухи, что доходили до уха Кресченция во время похода, суммарная дружина южных князей по численности теперь могла превзойти римско-сполетское войско, которое к тому же вынуждено будет обходиться без своего стратига, попавшего в плен. Кресченцию хотелось одновременно смеяться и плакать, едва он представлял себе в роли стратига либо самого папу, либо Теобальда Сполетского. Каких только глупостей не наворотят эти юнцы, сколько жизней попусту загубят, если пойдут в своей безумной авантюре до конца!

Собственная участь почти не беспокоила Кресченция. Ясно, что его сейчас выставят заложником, выкуп за которого будет измеряться в худшем случае деньгами, а в лучшем требованием к папе вернуться в Рим. Как в этом случае поступит понтифик? Будет ли в самом деле продолжать упорствовать? Если да, римско-сполетское войско обречено на поражение.

Опять же ясно, что проигравшие поспешат найти виновника своих неудач. Кто же признается в собственной глупости? Нет, что вы, такого не случится, и козлом отпущения, по всей видимости, станет именно он, сенатор Кресченций, и стало быть, папа получит железный повод забыть про свое обещание наделить Кресченция титулом принцепса. Ну да Бог с ним, с этим титулом, тут как бы сенаторской тоги после этой кампании не лишиться!

За тканями шатра уже потихоньку начала умолкать лагерная жизнь. В течение вечера никто более не заходил к пленнику, а сам он тоже не досаждал ничем своим стражникам. Кресченций уже было приготовился к тому, что проведет в этом шатре всю ночь, как вдруг за стенкой раздался топот копыт, возникло оживление, и в течение нескольких минут до его слуха доносилось жужжание нескольких мужских голосов. После этого в шатер вбежал африканец-паж, который принес с собой несколько свечей и расставил их вдоль стен. Затем откинулся полог шатра, и перед связанным сенатором предстал папа Иоанн Двенадцатый.

– Ваше Святейшество! – проговорил изумленный Кресченций.

– Я пожелал бы вам доброго вечера, мессер Кресченций, но вечер для вас отнюдь не добрый.

– Вы уже поняли, что Гизульф Салернский и Иоанн Неаполитанский предали нас?

– Да, нигде слово не бывает столько коротко, как в устах лангобардских князей.

– Их войско теперь по численности превосходит наше.

– Да, но мечи обнажаются лишь после того, как исчерпываются все возможные для примирения слова.

– Вам уже выставили условия за меня?

– Да, и мы теперь будем вынуждены отступить. Это нелегко будет объяснить Теобальду Сполетскому, но наша военная кампания закончилась в Террачине.

– Ваше Святейшество, – глаза Кресченция даже тронула влага при виде столь великой мудрости, проявленной молодым понтификом, – не жалейте ни о чем, ваше решение есть высшая мудрость! Мне очень совестно, что я заставил вас в столь поздний час пускаться в опасную дорогу сюда, мне крайне совестно, что во многом из-за моей неосмотрительности вам придется отказаться от своих планов, мне невыразимо совестно, что злые языки после этого похода могут бросить тень на ваше светлое имя.

– Да, вы доставили мне много хлопот, мессер Кресченций, – холодно произнес папа.

– Чем я могу заслужить ваше прощение?

– О прощении здесь речи не идет, – внезапно ухмыльнулся Иоанн. – Ради вас я ухлопал тьму денег на организацию этого проклятого похода, на переговоры с нужными болванами типа герцога Тео, на интриги с этими южными князьями, каждый из которых выдвигал свои условия. Сегодняшний мой визит к вам – это уже сущая мелочь, заключительный акт представления уличных жонглеров.

Глаза Кресченция от изумления чуть не вылезли из орбит.

– То есть? Мой слух не обманывает меня? Не хотите ли вы сказать, Ваше Святейшество, что все это, весь этот поход на Капую и Беневент был задуман только с одной целью… уничтожить меня?

– Видите, как высоко я ценю вас, мессер сенатор. И что значит для меня Рим и власть над ним.

– Поразительно, невероятно! Зачем?

– Римом не могут управлять несколько. Римом должен управлять один, но вы, кажется, считали иначе. Всю жизнь считали иначе.

Продолжительное время Кресченций не мог прийти в себя от удивления. Он только качал головой и бормотал себе под нос: «Немыслимо, совершенно немыслимо!»

– Кто еще знал о ваших истинных намерениях, Ваше… Святейшество?

– Никто. Герцог Теобальд действительно хотел отнять земли у Ландульфа, другие были не прочь также поживиться разоренным имуществом Капуи и Беневента, но потом, как это водится у южан, все они начали юлить и разводить на пустом месте интриги, после чего я понял, что соваться в их пчелиный улей могут либо люди со способностями Карла Великого и Велизария, либо законченные глупцы. Я не принадлежу ни к тем, ни к другим.

– Не прибедняйтесь, вы вместо этого соткали такую замысловатую паутину, какую не под силу сплести и десяти Велизариям. И все ради того, чтобы поймать лишь одну муху.

– Вы тоже не прибедняйтесь. Весьма крупную муху.

– Признаться, на своем веку такие таланты я видел только у…

Их взгляды встретились, и Кресченций не договорил.

– Помните, сенатор, вы как-то спрашивали, кого во мне больше, Иоанна или Октавиана? Вы готовы услышать ответ?

Кресченций молчал. Его Святейшество подошел к нему, по-прежнему лежавшему на полу, пригнулся к самому лицу сенатора и с внезапно исказившимся от ненависти лицом прошептал:

– Мароции!

Папа выпрямился, черты лица его приняли обычное холодное выражение.

– Ты видел ее? Ты разговаривал с ней?

– Да, представь себе.

– Несчастный!

– Сегодня несчастным станет только один из нас.

– Даже так? Что же ты собираешься предпринять?

Папа вновь нагнулся к нему.

– Я страстно желал, чтобы тебя сбросили со скалы в море напротив острова Искья, чтобы последнее, что видели твои глаза, был замок, в который ты заточил ее. Но, увы, я не смогу доставить себе такой радости. Хуже того, мне придется сделать из тебя героя, попавшего в засаду возле Монте-Пилукко и погибшего с мечом в руке вместе со своей свитой.

– Неужели ты не боишься, что правда о моей смерти рано или поздно откроется? Ты рассчитываешь, что лангобардские князья ради тебя будут держать язык за зубами? По-моему, им это не удастся даже ради самих себя.

– Даже если они уже завтра начнут трубить на площадях Неаполя и Беневента, что сенатор Рима погиб по приказу Верховного иерарха кафолической церкви, до Рима эти вопли долетят не ранее следующей седмицы. А к тому моменту я рассчитываю избавить Рим от всех твоих приспешников, и далее хоть трава не расти.

– Ты страшный человек, Октавиан.

– Страшными нас делают обстоятельства и люди, которые нас окружают. Прощайте, сенатор Кресченций, надеюсь, в лагере Гизульфа найдется священник, который даст вам виатикум. Я же не испытываю никакого желания услышать вашу исповедь, о ваших грехах мне уже сообщили достаточно. О, моя несравненная нонна, уверен, ты слышишь меня! Ликуй же, я выполнил твой наказ!

Эпизод 8. 1710-й год с даты основания Рима, 43-й (а фактически 12-й) год правления базилевса Константина Седьмого Порфирогенета (апрель 956 года от Рождества Христова).

Как пешка на шахматной доске порою проходит в ферзи, как бедному оруженосцу во время эпических битв иногда удается пленить короля, так и маленьким городам выпадает минутка славы, когда возле их невеликих стен и на глазах их неискушенных обитателей вершатся судьбы империй. Кто бы знал в мире сем о существовании голландской деревушки Ватерлоо, если бы подле нее великий Наполеон не разбил бы окончательно в прах всю свою блистательную карьеру? Кто еще, кроме их собственных жителей и ближайших соседей, слышал бы сейчас об английском Гастингсе, немецких Лютцене и Прейсиш-Эйлау, австрийском Аустерлице, русском Клушино, турецком Синопе, если бы не великие битвы, обессмертившие эти селения и многие из них превратившие в нарицательные имена грандиозного триумфа или тягчайшего позора?

Маленький городок Террачина весной 956 года несколько дней позволил себе грезить подобной же славой. Пусть у его древних стен Синта Силлана и скалы Писко не произошло эпической баталии, тем не менее внимание всех итальянских сеньоров сейчас было приковано к городу, где нашел свою смерть святой Цезарий³³. Пожалуй, со времен казни святого город не претерпевал подобных страстей, как сейчас, когда в его ветхом и не единожды разграбленном дворце, построенном еще Теодорихом Великим, обосновались благородные повелители государств Греческой Лангобардии и сам Верховный иерарх Вселенской Церкви, между прочим, де-юре светский хозяин города. В 872 году Террачина была любезно подарена папе Иоанну Восьмому византийцами, но за все прошедшее с тех пор время город только дважды имел счастье лицезреть своего сеньора. Первым город в 916 году посетил Иоанн Десятый, спешивший мечом и молитвой выжечь сарацинов из Гарильяно. Сорок лет спустя в Террачину пожаловал Иоанн Двенадцатый, и всякий житель города и окрестностей, в ком была хоть капля христианской веры, и/или любознательности, и/или корысти, посчитал долгом непременно запечатлеть в памяти своей лицо понтифика, на котором отчетливо виделось всем благословение Небес, а из уст слышалось проистечение Слова Господня.

Именно Слово Создателя не допустило пролития христианской крови и смягчило сердце лангобардским князьям, остановившим свои дружины на подступах к Террачине и явившимся на поклон к Викарию Христа. Этой версии придерживались все, и это было единственным, что немного разбавляло и смягчало тревогу в сердце самого папы. Иоанн лихорадочно искал выход из тяжелой ситуации, в которую угодил ради устранения своего самого опасного соперника в Риме. Папа рисковал страшно, а помощи ждать было решительно не от кого, даже сполетцев ему пришлось отвести к мысу Цирцеи, уступая напору оппонентов. Но теперь ему предстояло отразить атаку иного рода. Алчность южных князей в те времена вошла уже в легенды, и теперь эти князья требовали от папы как возмещения затрат на военные хлопоты, так и вознаграждения себе как победителям.

Их намерения были озвучены, едва сеньоры Капуи, Беневента, Неаполя, Салерно и Гаэты переступили порог древнего храма Юпитера Анксурского³⁴. Именно здесь Иоанн-Октавиан назначил им аудиенцию, что не могло не вызвать удивления у всей папской свиты, предполагавшей, что папа примет строптивцев в храме Святого Цезария, что было бы логично, либо, на худой конец, во дворце Теодориха.

Задолго до прибытия в храм договаривающихся сторон склоны горы Сант-Анджело заполнил многочисленный люд. Крики восхищения и умиления раздались при виде миловидного папы Иоанна, ловко взбиравшегося на белоснежном коне к старым аркам языческого храма. Следом за ним толпа приветствовала и лангобардских князей, впервые всем скопом пожаловавших в Террачину. Их имена все эти годы были на слуху постоянно, но у жителей окрестных земель упоминания о них всегда были связаны с какими-то беспокойными событиями, разворачивавшимися совсем рядом, но их напрямую, слава Богу, не трогавшими. Теперь же представлялась уникальная возможность увидеть их вместе и воочию убедиться в мужественности одних, щедрости вторых, уме третьих. Самые отчаянные оптимисты даже проводили аналогии между появлением столь многочисленных блестящих персонажей с легендой, которую сложили в этих краях сто лет тому назад. Тогда от разгула природной стихии укрылись под древним акведуком одновременно араб Абдалла, еврей Элинус, грек Понт и латинянин Салерн, основавшие впоследствии медицинскую школу в Салерно, первый, по сути, университет в Западной Европе, просуществовавший ни много ни мало тысячу лет. Теперь же от столь могущественных и не менее разношерстных сеньоров можно было ожидать похожих великих свершений. Так рассуждал собравшийся люд, очень близко к этим прогнозам были ожидания сполетской и римской знати, а посему папа Иоанн Двенадцатый в каменном зале храма оказался чуть ли не единственным, кто не выказал удивления, когда гости заговорили с позиции силы.

Услышав требования князей, удивленно зашушукалось римско-сполетское окружение папы. Самые рассудительные немедленно сопоставили наглость гостей с исчезновением сенатора Кресченция, пропавшего накануне, и поспешили донести свои опасения до уха папы. Того выручил Теобальд Сполетский, отвлекший внимание всего собрания на себя. С лицом цвета перезревшего томата он запальчиво выкрикнул южанам:

– Что я слышу? Сполето пришло сюда брать, а не отдавать!

Ответом ему были змеиные улыбки, синхронно высветившиеся на лицах гостей. Папа жестом остановил разгорячившегося герцога Тео и поинтересовался:

– Благородные мессеры, у вас есть готовые предложения?

Те незамедлительно подозвали к себе асикритов, державших заготовленные заранее пергаменты, сверили цифры и по очереди огласили финансовые притязания. Набежало в общей сложности около ста тысяч солидов.

– А вы? – обратился папа к Ландульфу Капуанскому, который до сего момента не озвучил собственные требования.

– Капуя и Беневент требуют Террачину, – заявил герцог.

Папа ушел в размышления. На сей раз он даже не одернул и не обратил внимания на новый взрыв ярости Теобальда Сполетского, пока тот, видя непонятную аморфность властителя Рима, не пообещал южанам, что будет в одиночку противостоять им, но не заплатит ни одного денария.

– Вы поняли, мессер Тео, что вы будете противостоять им всем? Ни Салерно, ни Неаполь не являются нашими союзниками? – спросил Иоанн.

– Конечно понял! – вскричал Тео. – Грязные иуды! Греческие еретики!

– Мессер Теобальд! – дружно вскинулись все южные князья, а квадратноголовый Пандульф звонко обнажил меч.

– Меч в ножны, мессер Пандульф! Вы разговариваете с преемником Апостола, не забывайтесь! – грозно прикрикнул Иоанн, и Пандульф немедленно убрал оружие. – Простите, благородные мессеры, горячность юного Теобальда Сполетского, его отвага неизмеримо выше опыта переговоров, подобных сегодняшним. Мессер герцог, успокойтесь, доверьте мне эти дни вести дела Рима и Сполето сообща. Обещаю, что вы не прогадаете.

В конце фразы папа поймал на себе внимательный взгляд Амедея, посланника Беренгария Иврейского, днем ранее спешно прибывшего в Террачину, чтобы обозначить присутствие на переговорах представителя итальянского короля. Папа нервно передернул плечами, он испытал сейчас такие же чувства, которые испытывает подопытная мышь, вдруг обнаружившая, что за ней наблюдают.

Видимо, чувства папы стали понятны королевскому послу, и тот поспешил сгладить неприятное впечатление. Подойдя к герцогу Тео, вассалу итальянской короны, он сказал тому на ухо несколько слов, и герцог изобразил неловкий поклон.

– Целиком полагаюсь на мудрость преемника Апостола, – сказал Теобальд. – Приношу извинения всем, кого мои слова оскорбили.

Суровые морщины на лицах южных князей нехотя разгладились, и их взоры вновь устремились на папу.

– Среди властителей Греческой Лангобардии здесь нет графа Мастала, префекта города Амальфи. Думаю, будет правильным, чтобы граф принял участие в нашем собрании, – сказал Иоанн.

– Зачем? Какое отношение ко всему здесь имеет граф Амальфи? Что за прихоть? Не хватало только его с амальфитанскими ректорами! Давайте еще иудеев-комбиаториев позовем! Разве он на чьей-то стороне? – в один момент понеслись раздраженные и малопочтительные голоса со стороны гостей.

– Граф Амальфи ни на чьей стороне, мессеры, – выждав, когда возмущенный гул южан утихнет, отвечал папа, – но он имеет отношения с каждым из вас. И с Римом в том числе.

– Ну и что из того? – удивился за всех молодой Пандульф.

– То, что переговоры по всем вашим требованиям я продолжу только в присутствии графа Амальфи. Мессер Иоанн, – обратился папа к герцогу Неаполя, – прошу вас отрядить гонца, который доставит мое письмо Масталу Фузулусу с приглашением срочно прибыть сюда.

* * * * *

Весть о готовящемся в Террачине мировом соглашении между Римом и Греческой Лангобардией застала Мастала Фузулуса, второго префекта Амальфи, во время утренней трапезы. Потеряв всякий аппетит, мессер Мастал начал метаться по балюстраде великолепного амальфитанского дворца, будучи обуреваем корыстью и нетерпением с одной стороны и одергивающей предосторожностью с другой.

Новость, принесенная гонцом Иоанна Неаполитанского, сама по себе уже не доставила положительных эмоций амальфитанскому владыке. Расчетливый и дальновидный граф еще с зимы радостно потирал руки, наблюдая за раздувающимися углями новой войны. Просители не заставили себя долго ждать, с обеих противоборствующих сторон вскоре последовали просьбы о займах, в которых Амальфи никому не отказало. Да и как можно было отказать молодым сеньорам в удовольствии побренчать мечами? Воюйте на здоровье, молодые люди, рубите чужих и своих холопов, только помилосердствуйте в отношении друг друга, пусть ваша война длится хоть целую вечность, но не до полного истребления и чьей-то окончательной победы, чтобы – упаси Боже! – не сократился внезапно список амальфитанских заемщиков.

Отсюда понятна досада, охватившая мессера Фузулуса, при вести о скором окончании конфликта. Граф Мастал кусал губы, вздыхая при взгляде на Небо, и сетовал, что вот уже более десяти лет в Греческой Лангобардии не случалось серьезных заварушек, и потому столько напрасных, как сейчас оказалось, надежд возлагалось им на обманчивую весну этого года! Ну что же, видно, такова Воля Божья, не пожелавшего на сей раз пролития христианской крови. Задача же Амальфи теперь состоит в подведении итогов и извлечении максимальной прибыли от этой, так толком и не состоявшейся, войны.

Спасибо молодому папе Иоанну, что в письме своем обозначил финансовые претензии амальфитанских соседей. Сопоставив их с кредитами, выданными Амальфи, граф Мастал легко обнаружил, что лангобарды пытаются, что называется, хорошенько нагреть Святой престол: их претензии вдвое превышали суммы амальфитанских кредитов, а собственные ресурсы у южан всегда были, как водится у благородных сеньоров, серьезно ограничены.

– А вы не промах, Ваше Святейшество! – ухмыльнулся граф Мастал, увидев в письме папы намерение вывести своих оппонентов на чистую воду.

– «В Террачине собрались все интересующие вас особы»! – прочитал еще раз окончание папского письма граф Мастал. – Да, такой случай упускать просто грех! Мне ли не знать повадки этих людей? В компании себе подобных они, пыжась от пустой гордости и бахвалясь мнимым великодушием, будут более сговорчивыми, чем если встречаться с ними порознь. Ну а Его Святейшество большой хитрец, как я погляжу, он намекает, что готов проплатить Амальфи напрямую в счет погашения долгов, но не давать деньги Рима на руки сеньорам, которые их немедленно спустят на всякие благоглупости! А ведь за теми еще долги прошлых лет… Нет, надо ехать, срочно ехать в Террачину!

Однако оставался нерешенным вопрос личной безопасности. С герцогом Салерно проблем возникнуть не должно, молодой герцог помнит, что именно Амальфи десять лет назад спасло его бенефиции от хищных лап Ландульфа и герцога Гаэты. Вот этих двух точно стоит опасаться, а ведь именно по их землям пройдет завершающая часть его пути в Террачину. Конечно, можно было бы послать своего апокрисиария, но разве сможет тот выбить деньги у этих заносчивых сеньоров?! Нет, надо ехать самому, и чем скорее, тем лучше, папа не зря говорит, что капуанцы и прочие торопятся и не желают видеть Амальфи на переговорах. Жаль, однако, что не получится собрать большую дружину, для этого потребуется время, но взять с собой человек тридцать он обязан!

Если не брать с собой лишнего, в Террачину можно прибыть еще до заката солнца. Обратный же путь можно будет проделать в приятной компании герцога Неаполя, которому граф Мастал за предстоящие труды уже мысленно пообещал либо скидку, либо новую рассрочку. Итак, в путь! Едва дотерпев до конца дневной мессы, граф Мастал, префект Амальфи, галопом устремился на север в окружении трех десятков телохранителей.

* * * * *

Сознание человека быстро привыкает к смене обстановке и ритму дел. Даже бешеный галоп, на который пустился граф Мастал Фузулус, не помешал мыслям последнего вскоре обратиться к привычной и приятной теме созерцания достигнутых Амальфи успехов. К середине Десятого века небольшой город на берегу Тирренского моря стал самым оживленным портом Италии, превзойдя по обороту торговли даже тосканскую Пизу, которой после смерти Адальберта Богатого не слишком везло с правителями. Даже греческие Бари и Бриндизи сейчас были не чета Амальфи, чьи купцы теперь торгуют по всему периметру Средиземного моря, от Леванта до мавританской Испании, от Каира до Массалии. Сам базилевс принимает теперь послов с тирренского побережья, поручает им заказы и завидует слухам о красоте садов Равелло, сам Святой престол отныне числится в амальфитанских должниках! И всего этого, подумать только, город достиг под управлением их семьи, семьи графов Масталов, Первого и Второго, отца и сына.

Не скоро еще Венеция и Генуя достигнут и превзойдут успехи маленького Амальфи. Следующие двести лет город будет оставаться самым богатым портом Европы, венцом которого станет разработанное местными нотариями первое в мире морское право³⁵, пока однажды черная зависть конкурентов из Пизы и мечи норманнских завоевателей не отправят город в тысячелетний летаргический сон, в котором Амальфи будет по-прежнему видеть себя в ореоле славы, а для всех остальных утонет в безвозратной трясине Истории.

Из сладкого плена составления хвалебных гимнов самому себе и своему отцу графа Мастала отвлек громкий крик слуги, вытянувшего руку в направлении каких-то предметов, лежащих неподалеку от высокой осоки озера Фонди. До Террачины уже было рукой подать, и, по всей видимости, амальфитанская дружина прибудет туда, как и ожидалось, засветло.

– Что там, Ставрос? – спросил граф у слуги. Вся дружина графа придержала лошадей, в то время как Ставрос продолжил ход, но скоро также остановился и начал вглядываться в окрестности озера. Граф Мастал недолго был томим ожиданием, слуга повернул к ним, его лицо выразило тревогу.

– Там трупы, мой кир. Много трупов, там произошел бой.

– Чьи трупы?

– Отсюда не видно, мой кир.

– Возьми себе в пару кого-нибудь и подойдите поближе. Всем остальным обнажить мечи и глядеть в оба! – скомандовал граф Мастал, с подозрением оглядывая склоны Монте-Пилукко и Монте-Бьяджо.

«Что случилось? Кто сражался здесь? Кто-то нарушил перемирие, готовящееся в Террачине? До конца, конечно, нельзя исключать сарацин, пусть их и прогнали отсюда сорок лет назад. Так или иначе, осторожнее, граф Амальфи!» – самого себя взбодрил мессер Мастал Фузулус. Он следил за своими людьми, отправленными на разведку и в то же время продолжал бросать взгляды на холм, возвышавшийся над ним и его дружиной.

Слуги графа достигли места побоища и начали кружить там, очевидно пытаясь распознать жертв и выискивая оставшихся в живых. Один из слуг даже спешился и опустился к одному из павших, после чего быстро вскочил на коня и вместе с товарищем стремительно вернулся к господину.

– Мой, кир, это римляне!

– Что? Не может быть! Кто мог напасть на них?

– Неизвестно. Там только римляне. Среди них есть один полуживой. Это богатый господин, я снял с его пояса вот это, – слуга протянул Масталу деревянную печать.

– Кресченций? – изумился Мастал, разглядевший на печати изображения трех полумесяцев³⁶. – Там сенатор Кресченций? Немедленно туда! – приказал он, и вся дружина стремительно спустилась к озеру.

Возле осоки действительно лежали около тридцати воинов римской милиции. Но ни по обломкам копий, ни по стрелам, ни по дротикам, обильно торчавшим из их тел, невозможно было определить нападавших. Даже Лефтерис, опытный воин и егерь графа, только развел руки в стороны, отвечая на немой вопрос господина. Пока слуги графа осматривали павших, Ставрос подвел Мастала к человеку, лежавшему рядом с единственным слугой поодаль прочих, возле самой осоки, и еще подающему признаки жизни. Одежда его выделялась своим богатством, на поясе, украшенном драгоценными камнями, висел бесполезный уже меч, а сам он хватал руками воздух и силился что-то сказать перерезанным, хлюпающим кровью горлом.

– Это не сенатор Кресченций, – с облегчением произнес граф Мастал. – Я его не знаю. Благородный мессер, – опускаясь на колени к раненому, продолжал граф, – мы друзья Риму, мы ваши друзья, можете ли вы сказать, кто напал на вас?

Умирающий предпринял попытку ответить, но кровь из горла побежала только еще сильнее, и ничего, кроме предсмертного клекота, граф не услышал.

– Это капуанцы?

Умирающий дернул головой, видимо отвечая «нет». Это отняло у него последние силы, ноги его задергались в предсмертной агонии. Граф Мастал встал на ноги, сожалея, что среди его дружины нет священника, который позволил бы умирающему очистить душу перед смертью. Взгляд графа при этом случайно упал на лежащего рядом бездыханного слугу.

– Бог ты мой, вот же сенатор Кресченций! – воскликнул граф, он хорошо знал сенатора в лицо, их встречи и в Риме, и в Амальфи были достаточно частыми. – И он погиб. Что же здесь произошло? Что за беда приключилась?

– Это не простые грабители, мой кир, – сказал Ставрос, – грабители сняли бы с этого бедняги дорогой пояс.

Мастал утвердительно кивнул. Над трупом Кресченция меж тем склонился Лефтерис. Он внимательно осмотрел лицо убитого, отважно понюхал одежду, потрогал его руки и покачал головой.

– Странное дело, мой кир.

– Очень странное, не понимаю, что здесь могло быть. Сами ли они переоделись перед битвой, чтобы обмануть врага и тем самым спастись, или же их зачем-то переодели позже убийцы?

– Это не самое странное, мой кир.

– Что еще настораживает тебя?

– Смотрите сами, – сказал Лефтерис. Он еще раз взял за руку Кресченция и попробовал ее разогнуть. – Видите? Этот господин уже окоченел, он убит более суток назад. Между тем раны этого господина, – он указал на умирающего, – совсем свежие, и от таких ран не проживешь более часа.

Граф Мастал выхватил меч из ножен.

– Ты уверен?

– Более чем уверен, мой кир. Мертвый господин был убит давно и, возможно, не здесь. Кто-то хотел привлечь наше внимание, и ему это удалось. Наверное, потому их и переодели. Этот кто-то был уверен, что мимо умирающего сенатора Рима мы точно не проедем.

– Люди, в седла! – реакция графа была мгновенной.

– Бросьте их немедленно, – далее Мастал прикрикнул на слуг, видя, что те продолжают шарить по кошелям убитых в надежде на поживу. – Наши жизни под угрозой! Прочь отсюда! Живо!

Последний крик графа заглушил звук рога. В то же мгновение из зарослей осоки выскочили люди без всяких знаков отличия, и в воздухе раздался свист летящих в сторону амальфитанцев стрел и дротиков.

– Нападение! Нападение! – закричал граф Мастал, с ужасом видя вокруг себя падающих замертво слуг. Наиболее сообразительные из них бросились в осоку, граф после некоторой заминки последовал за ними, но не стремглав, а пятясь задом, выглядывая поверх выставленного щита и все еще надеясь дать отпор.

– Сюда, ко мне! Лефтерис, ко мне! – кричал он, но удар сзади чем-то тяжелым погасил перед его глазами все разноцветье итальянской весны, и не осталось ничего, кроме непроглядной, обволакивающей и безмолвной тьмы.

* * * * *

Трава, с земли кажущаяся тропическим лесом, таким же запутанным, бескрайним и полным сочных запахов, трава, с ее безмолвными деловитыми маленькими обитателями, трава, изумрудное море травы было первым, что представилось взору Мастала Фузулуса, когда к тому вернулось сознание.

Не сразу ему удалось вспомнить, как он оказался здесь. Он жив? О чудо, он жив! Чудовищно ноет затылок, при попытке подняться к горлу подкатывает ком, но это все пустяки. Главное – он жив! Так пусть же эта трава, эта чудесная прохладная трава еще какое-то время послужит для него временной постелью, он готов ждать и час, и сутки.

Но что это? Рядом с ним остановились несколько лошадей. Перестук их копыт болезненным эхом отдавался в голове, а слишком долгое и никак не затихающее конское похрапывание вселяло острую тревогу. Кто там, наверху? Друзья, поспешившие на помощь? Враги, пришедшие добить? О чем они так долго размышляют? Но вот люди спешились и идут. К нему…

– Итак, благородные мессеры, – раздался голос уверенного в себе человека, – вот теперь я готов продолжить наш разговор, начатый в храме Юпитера.

– Ого, это же Мастал-амальфитанец, Сатана его растопчи!

– Похоже, нечестивый уже успел это сделать!

– Сам Мастал-сквалыга, ха-ха! Кто же напал на него?

– Неважно, кто напал. Важно, что он с нами, и его судьба сейчас становится предметом нашего торга.

– Какое отношение имеет судьба этого ростовщика к нам?

– Ну это же так просто, мессер Пандульф! Мессер Ландульф, вам тоже нужно пояснить?

– Кажется, Его Святейшество хочет продать нам мессера Мастала, не так ли?

– Не его самого, его шкура сравнительно немного стоит. А вот ваши долги ему, мне кажется, могут послужить хорошей компенсацией вам за все затраты этого года.

– Нет кредитора – нет долга?

– Ну разумеется. Поглядите, что вез сюда граф Мастал. Узнает каждый свои расписки?

– Ого!

– Ага! Вот чертов иудей!

– Это немного наивно, Ваше Святейшество. В скриниях Амальфи наверняка хранятся копии.

– Которые вам надлежит окончательно уничтожить, мессер Иоанн.

– Почему мне?

– Кого же еще пустит к себе Амальфи, как не своего союзника, герцога Неаполя?

– Пустить – полдела. Кто же позволит мне копаться в скриниях города?

– Городу теперь надлежит срочно избрать себе префекта. В условиях предстоящей осады города из-за предательства Амальфи и нарушения амальфитанцами перемирия кто же, как не верный союзник, должен простереть руку над несчастными горожанами?

– Какого предательства?

– Как? Разве не граф Мастал перебил здесь три десятка римлян во главе с самим сенатором Кресченцием?

Мессер Фузулус, шокированный услышанным, предпринял еще одну попытку подняться, столь же неудачную, как предыдущая.

– Кажется, он пришел в себя.

– Тем лучше. Торопитесь же, мессеры, я жду вашего решения. Ваши многолетние долги могут сегодня же исчезнуть навсегда. Иначе он останется под надзором моих людей, а я впоследствии выступлю на стороне вашего кредитора, и в Террачине вы уже будете договариваться о рассрочке со мной.

– Вы находите подобное соответствующим вашей миссии?

– У меня нет желания отвечать на это, мессер Иоанн Гаэтанский. Так каково ваше решение, мессеры?

Тяжелое сопение над головой раненого продолжалось недолго.

– Принимается.

– Принимается. Доигрался, иудей!

– Да простит нас всех Господь! Принимается.

– Но намерены ли вы сохранить это в тайне, Ваше Святейшество?

– Ровно до того момента, пока в тайне хранится история появления здесь мессера Кресченция, да припомнит Господь грехи ему тяжкие и немалые! Ваша тайна против моей тайны, сеньоры!

– Принимается.

– Последняя просьба, мессеры. Прежде чем передать его в ваши руки, я прошу оставить меня с ним наедине. Это не займет много времени.

– Зачем же, позвольте спросить?

– Как, вы не видите, что Раб Божий готов предстать пред ликом Судии? У вас здесь есть еще кто-то, кто носит сутану?

Послышались смешки, после чего граф Мастал услышал удаляющиеся шаги. В то же мгновение кто-то перевернул его на спину, приподнял голову и положил ее себе на колено.

– Ваше Святейшество… – тихо произнес Мастал и почувствовал на губах металлический вкус собственной крови.

– Вы слышали все, мессер Мастал? Вам не надо повторять дважды?

– Ловкий способ решить свои проблемы… Октавиан. Ну же, не смущайтесь, Ваше Святейшество, за свои поступки вы будете держать ответ не передо мной. Мне же остается только благодарить вас за то, что вы дадите мне виатикум. Мало кто из смертных удостаивается последнего причастия из рук преемника апостола. Я не знаю, чем навлек на себя гнев ваш, но я прощаю вам и всем прочим, кто нанес вред мне или злоумышлял против меня, и прошу простить меня за обиды, нанесенные мною, намеренные и неумышленные. Confiteor Deo omnipotenti, beate Maria semper Virgini…³⁷

– Да бросьте! – закричал раздраженно папа. – Что нового вы хотите сообщить сейчас миру? Все ваши грехи я сам могу сказать за вас! Лжесвидетельства, убийства, похоть и стяжательство, стяжательство, какого не видел мир! Не эти ли грехи привели вас сюда на погибель? Что еще, кроме золотого тельца, видели ваши глаза по дороге сюда? Что еще, кроме звона монет, слышали ваши уши, когда двадцать два года вы держали в темнице законную правительницу великого Рима?

От удивления граф Мастал даже нашел в себе силы на несколько секунд самостоятельно приподнять голову.

– Да! Именно это, а не угрозы этих болванов из Капуи и Беневента, послужило мне поводом расправиться с вами.

– Вот как! Внук любит свою бабку больше, чем отца?

– Вы прекрасно знаете, кто именно настоял на ее заточении, кто именно следил за ней и кто подсылал к ней насильников. Этот человек сейчас лежит неподалеку от вас. Вы же примете кару за то, что поживились на ее несчастье.

– Вы станете моим убийцей? Кирие Элейсон, такого еще не видел белый свет!

– Ну нет! Подобное я оставлю вашим «друзьям», их у вас много. Я всего лишь передам вас и вашу судьбу на их усмотрение. Кто знает, может, они решат сохранить вам жизнь?

– Хитрите, молодой человек. Пред Господом вы также намерены хитрить?

– Оставим это до поры нашей с Ним встречи. Сегодня решается только ваша судьба. В отличие от Кресченция, чья душа в лучшем случае сейчас осваивается в чистилище, вы получите так нужный вам виатикум. Я готов выслушать ваше покаяние и в дальнейшем свидетельствовать перед Создателем за вас, ибо знаю, что оно будет искренне, так как – да возликует скаредная душа ваша! – вам грехи отпустятся бесплатно. Bene fit и beneficium, сколько раз в жизни вы намеренно путали эти схожие слова и делали меж ними выбор!³⁸ Сегодня вы от меня получите и то и другое.

* * * * *

Его Святейшество не стал дожидаться, пока благородные князья Греческой Лангобардии придут к соглашению о способе казни своего незадачливого кредитора. Только на развилке дорог, ведущих в Террачину и Гаэту, папа позволил себе оглянуться. Возле озера Фонди, на фоне начинающегося заката, красиво, величественно и назидательно смотрелся столп огня, в котором второй префект города Амальфи горел вместе с кипой долговых бумаг.

Эпизод 9. 1710-й год с даты основания Рима, 44-й (а фактически 12-й) год правления базилевса Константина Седьмого Порфирогенета (июнь 956 года от Рождества Христова).

– Благослови, Господи Боже, нас и эти дары, которые по благости Твоей вкушать будем, и даруй, чтобы все люди имели хлеб насущный. Просим Тебя через Христа, Господа нашего. Аминь, – с этими словами Его Святейшество папа Иоанн Двенадцатый опустился в кресло и подал знак препозиту о начале торжественного ужина.

В проеме папского триклиния тут же показалась вереница слуг с подносами, на которых холмиками возвышалась медовая и ореховая выпечка, щедро сдобренная пряностями, а также кувшины со сладким молоком. Большинство гостей, в первую очередь те, кто, прежде чем очутиться за столом, уже успел за сегодня пройти-проскакать не одну милю, горячего энтузиазма при виде первых блюд не проявили. Вместе с тем многие из них были наслышаны о несомненной пользе такого аперитива, по мнению Галена, наилучшим образом подготавливающего желудок для дальнейших испытаний.

В папском дворце, что в Городе Льва на Ватиканском холме, начался ужин, участниками которого стали около сотни приглашенных гостей. Мало кто из собравшихся понимал смысл, а еще более уместность такого праздника после столь неудачного похода папы в Греческую Лангобардию. Понятно, что канцелярия Его Святейшества напрягла всю свою фантазию, чтобы представить итоги похода как грандиозную победу молодого понтифика, склонившего перед собой гордые выи южных князей. Однако все это могло произвести впечатление разве что на ту неистребимую часть плебса, которая всегда полагает, что слепая вера в слово сильного и отсутствие собственных рассуждений о жизни существенно облегчает саму их жизнь. Все прочие, слыша победные реляции римских властей, втихомолку задавались вопросом, почему от столь славной победы Рим не получил ни новых земель, ни денежных контрибуций, ни новых рабов.

Тем не менее собравшиеся гости были вынуждены время от времени присоединяться к хору здравиц, инициированному записными подпевалами, и исполнять сольные партии хвалебных гимнов в адрес сидевшего на возвышении, отдельно от всех, папы Иоанна, а также молодого герцога Сполетского, занявшего стол для самых почетных светских гостей по левую руку от папы. Стол с правой стороны оставили за шестью епископами субурбикарий. Эти столы, включая папский, слуги первыми освободили от аперитива. Но долго столам пустовать не пришлось. В проеме триклиния вновь появились люди, чьи подносы были густо уставлены дымящимися глиняными горшочками, в которых благоухала бобовая похлебка. За первой очередью слуг тут же появилась вторая, которая подала пирующим ломти пшеничного хлеба, в данном случае служившие многофункциональным дополнением к супу и, в частности, заменявшие собой ложки. Третья группа придворных принесла на столы свежие овощи и фрукты, и соседи, сидящие напротив, перестали видеть друг друга за горами яблок и салата. Наконец, четвертая дружина слуг, нарочно одетая более ярко, шумно приветствуемая заждавшимися гостями, торжественно внесла в триклиний несколько дюжин важно-пузатых лекифов³⁹ и принялась делиться их содержимым с деревянными и серебряными кубками, без устали возникавшими у кувшинных горл. И вот уже благообразное жужжание чинных бесед, ведущихся между гостями, то там то сям начало разрываться первыми, но еще пока сдержанными, смешками.

Глядя на приятно улыбающееся лицо понтифика, многим скептикам впору было увериться в правдивости «велизариевых» версий, активно разносимых папской пропагандой. Его Святейшество и впрямь выглядел победителем. Кого или чего – это уже другой вопрос. Обозревая панораму торжества, Иоанн сегодня, наверное впервые за все время понтификата, почувствовал, что обладает невиданной и неограниченной властью над всеми этими людьми, которых чернь, между прочим, считает солью земли. Как бы грозно у одних ни торчали из-под полы плащей их кинжалы, сколь бы величественно у других ни возвышались над столами их белоснежные митры, но все это великолепное, богатое, пестрое собрание жадно ловило каждое слово, слетавшее из уст Иоанна, покорно опускало глаза долу, едва встретившись с ним взглядом, заискивающе улыбалось и нарочито громко хихикало от самой малой и безобидной его полушутки. А ведь Рим за время правления Мароции и Альбериха, казалось, уже начал свыкаться со второстепенной ролью своего епископа! Как забавно, что все перевернул вверх дном именно он, девятнадцатилетний юнец, сын басконской наложницы, до сего дня не уличенный в пристрастии к каким-либо наукам и не отмеченный какими-либо выдающимися талантами, разве что в плетении интриг. И ведь не сказать, что для этого ему потребовались какие-то невероятные, титанические усилия!

Днем ранее он одним махом отправил в небытие, и как потом окажется, на очень долгое время, римский Сенат. Нет, это не было спонтанным решением, свои действия папа тщательно продумал, возвращаясь из Террачины в Рим. По пути армия папы наведалась в Тускулум. Там понтифик, удерживая сыновей Кресченция от намерений разбить лбы о крышку гроба их отца, ласково пригласил последних в Рим, где, по его уверениям, будут возданы все должные почести героически павшему сенатору. Заодно, ввиду недавних военных действий, папа озаботился защитой Тускулума и распорядился усилить здешний гарнизон людьми, чья лояльность Святому престолу сомнений не вызывала, а именно дорифорами Деодата, ставшего к тому моменту главой римской милиции.

Вернувшись в Рим, папа, не снимая походного облачения, отправился в Латеран, куда были спешно вызваны все сенаторы города. Отслужив мессу в соборе и выдавив по такому случаю пару слез на гроб Кресченция, папа вышел к собравшемуся на площади многочисленному люду. Здесь верховный иерарх впервые заявил об одержанной им на Юге бесспорной победе, цена которой, по его словам, оказалась, однако, чрезвычайно высокой. Зная о любви горожан к Кресченцию, папа публично покаялся перед толпой за то, что не смог уберечь для Рима «его самого преданного сына, доблестного воина, достойного встать в один ряд с великими древними воителями, благочестивого христианина, кроткого к братьям и непримиримого к врагам». Весь свой выспренный монолог папа излил, стоя перед изумленным городом на коленях, вследствие чего Рим последовал примеру своего епископа и бухнулся на колени сам, почувствовав желание сначала разделить с папой вину, а затем и вовсе целиком взвалить ее на себя. Знакомое поведение толпы, не правда ли?

Далее изумились все. Заслужив прощение Рима и поднявшись с колен, папа обратился к притихшей толпе с вопросом, есть ли у кого из собравшихся жалобы или претензии к нему лично. Эти жалобы понтифик готов был удовлетворить не сходя с места, либо тут же прилюдно снять с себя папский паллий. Трюк, со временем ставший характерным для будущих или уже сформировавшихся тиранов! Естественно, что у обомлевшего народа претензий не возникло, напротив, чернь сама начала просить прощения у папы за неблагодарность и строптивость и в конце концов снова повалилась наземь. Потребовав немедленно подняться и изобразив на лице крайнюю степень возмущения от одного вида такого восточного уничижительного раболепия, папа снова вопросил горожан о наличии у них жалоб и претензий. Но только на сей раз не к нему, а к сенаторам Рима.

Толпа и здесь долго бы собиралась с мыслями, если бы внутри нее не находились заранее подготовленные крикуны. То из одного угла площади, то из другого послышались единичные выкрики о нанесенных когда-то обидах. Сенаторы же явно растерялись. Им бы также надо было поспешить вытереть коленями городскую грязь, но они не нашли ничего лучшего, чем трусливо попятиться к дверям Латеранской базилики, за спину бесстрашно стоявшего перед толпой понтифика. Реакция черни была незамедлительной, плотина их страха и раболепия перед властью рухнула, и отдельные не слишком-то убедительные выкрики сменились мощным водопадом жалоб. Чуть ли не каждому нашлось что вспомнить, сенаторов упрекали во всех смертных грехах, корили их за чванство и высокомерие, стяжательство и симонию, за отказ делиться хлебом в голодные годы, за вызывающе богатое одеяние и разнузданное поведение их бессовестных жен и дочерей, за пропуски церковных служб, за когда-то грубо брошенное слово. И как никому не под силу сдержать водопад, так и римским сенаторам бесполезно было даже пытаться оправдаться. Как часто бывало в таких случаях, толпа потихоньку начала доводить себя до экзальтации, послышался оглушительный свист, еще мгновение – и в отцов города полетели бы камни и палки. Но тут поднял вверх руки папа, требуя слова, и людское море постепенно начало затихать.

– Благородные мессеры, сенаторы Великого Рима! Есть ли у вас возражения по существу предъявленных вам городом обвинений? – спросил Иоанн, стоя к сенаторам спиной и лицом к Риму.

Даже если у сенаторов и были возражения, они не смогли о них заявить по двум причинам. Во-первых, все обвинения слились в один недовольный гул, из которого вычленить что-нибудь существенное, а тем более обоснованное не представлялось возможным. А во-вторых, их все равно никто бы не услышал, так как сразу после слов папы людское море, подстегиваемое крикунами, вернулось в прежнее возбужденное состояние. Папа, внимательно наблюдая за толпой, напоминал сейчас опытную домохозяйку, следящую за готовым убежать молоком. Дождавшись нужного градуса толпы, он вновь поднял руки. Молоко было спасено.

– Разумно ли доверять управление людям, чье поведение недостойно самого священного после Святого Иерусалима города мира? Разумно ли городу, ставшему последним приютом первоверховных Апостолов Господа нашего, продолжать иметь власть над собой тех, кто наносит ему обиды, приводит к лишениям, позорит своей суетностью и великим грехопадением?

Тысячеголосое «нет» было ответом Иоанну.

– Но не стала ли заслуженным наказанием великому Риму власть подобных людей? Не забыл ли сегодня Рим, к великому стыду своему, о великой миссии, начертанной ему Апостолами Петром и Павлом? Не про вас ли говорил Апостол: «Ибо вы были, как овцы блуждающие (не имея пастыря), но возвратились ныне к Пастырю и Блюстителю душ ваших»?⁴⁰ Но вы вновь предпочли стать теми самыми овцами, раз вопреки первоверховным апостолам Господа возродили в городе власть, подобную той, что процветала в Риме языческом, городе похабном и похабством своим гордившемся! Но разве не столицей христианства заповедали быть Риму святые папы Григорий и Николай? Кто же тогда должен править сим городом?

– Епископ! – отвечала толпа. – Раб рабов Божьих, преемник Святого Петра!

– Может ли найтись в христианском мире место языческому Сенату?

– Не-е-е-ет!

Иоанн победно оглядел готовую на все ради него паству. Вот сейчас уже настал момент удостоить вниманием и сенаторов. Иоанн оглянулся. Так и есть, в глазах богатых отцов города он увидел лишь страх и покорность. Никакого сопротивления уже не будет.

– Волею Господа нашего Иисуса Христа, внемля путеводным словам Апостола Его, чьим преемником я сегодня являюсь, слыша мнение благочестивых христиан великого Рима, диктующих мне желания, которым я не вправе идти наперекор, я объявляю с этого дня возвращение Рима в предначертанные ему святые начала. Я объявляю о прекращении военных, судебных и иных полномочий лиц, именующих себя сенаторами, о прекращении деятельности так называемого Сената во веки веков и возвращении Рима под управление Святой кафолической церкви, как тому и должно быть и как будет. Прошу лиц, до дня сего именовавшихся сенаторами, заявить о своем немедленном подчинении воле Господа нашего Иисуса Христа и Его кафолической церкви, раскаянии в грехах и обидах, нанесенных великому Риму, о которых мы сегодня услышали. Видя чистое раскаяние ваше, Святая кафолическая церковь объявляет вам прощение и разрешение остаться в Риме столь долго, сколько вы пожелаете с сохранением имущества вашего и титулов, заслуженных вами ранее.

Сенаторы оказались застигнутыми врасплох. Их единство до сего дня обеспечивал покойный Кресченций, а среди прочих теперь уже не нашлось смельчака, способного предотвратить творящийся на их глазах переворот. К тому же порядок на площади перед Латераном обеспечивали дружины римской милиции, которыми теперь командовал Деодат, да к тому же сразу за Ослиными воротами располагались лагерем сполетские дружины, с которыми у папы, очевидно, теперь образовывался крепкий союз.

В итоге все пятнадцать сенаторов, один за другим, покорно сняли полосатые, белые с пурпуром, тоги и опустились на колени перед горожанами. Те было снова завелись, но папа вовремя напомнил всем о долге христиан прощать врагов своих, а уж тем более тех, кто всего однажды и временно сбился с пути истинного.

Ну и? Разве после описанного выше папа Иоанн не заслужил сегодня право считать себя победителем и выглядеть как победитель? Разве не заслужили такого же права выглядеть победителями его родственники? К примеру, тот же Деодат, ставший теперь вторым лицом в городе и с ходу оперативно заменивший декархов почти всех четырнадцати округов Рима на доверенных лиц? Конечно-конечно, и сегодня Деодат на торжественном ужине сидел во главе стола, предназначенного для римской знати, и, так же как его племянник, выслушивал от вчерашних сенаторов дифирамбы на свой счет.

По идее, еще одним триумфатором похода на Юг Италии должен был считаться Теобальд Сполетский. Тот, правда, к концу военных действий уже решительно отказывался понимать происходящее, войну себе он дотоле представлял как-то иначе, и потому даже его безграничное доверие ровеснику папе не помогло Теобальду в эти дни чувствовать себя полноценным победителем. Папа с трудом уговорил его остаться в Риме еще на несколько дней, тогда как герцог стремился поскорее в Сполето, где уже несколько месяцев томилась от невнимания его новая супруга, горячая и ненасытная, как все лангобардки, Алоара, ради которой Тео, с помощью друга-папы, успел избавиться прошлым летом от скучной, домашней и к тому же все никак не отошедшей от недавних родов Ричильды. Папа разрешил назревающие проблемы в Сполетской семье до гениальности просто – он предложил Тео вызвать Алоару в Рим.

И вот сейчас, бросая взгляды в сторону сполетского стола, Иоанн не мог не похвалить себя за свою настойчивость. Смех рыжеволосой и смешно конопатой герцогини не умолкал ни на секунду, поневоле привлекая к столу сполетцев всеобщее внимание и заставляя улыбаться даже чопорных епископов субурбикарий. Разгорячившись, она позволила себе снять с головы мафорий, и золотые волосы вулканической лавой расползлись по ее спине. Тео время от времени беззастенчиво принимался мять ее, выказывая всем напоказ свой лютый голод, а епископы от такого непристойного поведения дружно хмурились, но не могли удержать себя от вороватых взглядов на противоположный стол.

Под стать епископам повел себя и сам Иоанн. Его взгляды в сторону сполетцев становились все чаще, и рыжая бестия, сначала просто веселившая его, в конце концов подняла в душе молодого понтифика темное необоримое желание. Ах, до чего же хороша была эта красотка, как же ей шли эти милые веснушки, придавая ее лицу вид беззаботный и доступный! Несколько раз Иоанну удалось избежать встретиться с ней взглядом, но однажды он попался, и Алоара улыбнулась ему так, как улыбаются давнему хорошему знакомому. Смущенный понтифик тотчас устремил взгляд куда-то в сторону, но тут же вернул его к сполетскому столу, а там его уже поджидали. Плутовка улыбнулась верховному иерарху еще шире и как бы невзначай розовым блестящим язычком облизнула верхнюю губу. Иоанн в полном замешательстве встал из-за стола и, гоня от себя соблазн, подсел к епископам субурбикарий, своевременно предупредив попытку тех приподняться для приветствия.

– Ваши высокопреподобия, гости умоляют разрешить им музыку и танцы. Позволим же им эти небольшие шалости, а мы тем временем займем дух наш беседой о грядущем обустройстве Рима и Церкви.

Большинство епископов в глубине души сочло, что папа выбрал для подобного разговора неподходящее время и место. Но вслух никто возразить не осмелился, а посему зала триклиния скоро огласилась первыми переливами арф, вызвав одобрительный гул среди гостей, в котором легко узнавался звонкий щебет Алоары Сполетской. Иоанн, забывшись, негромко чертыхнулся на озорницу, вновь отвлекшую его, и спохватился, лишь когда увидел оскорбленные лица епископов. Папе пришлось срочно извиняться, и он в смятении поведал святым отцам о причине своей невыдержанности. Такое простодушие оказалось кстати, епископы понимающе улыбнулись.

Между тем беседа между прелатами обещала стать непростой, ввиду задуманных Иоанном преобразований. Идею о возвращении Рима под полное подчинение Церкви епископы, разумеется, встретили на ура и теперь открыто надеялись, что вслед за ликвидацией Сената последует и возвращение Рима к старому разделению на семь церковных округов взамен четырнадцати административных. Такое разделение, на тот момент негласное, появилось еще во времена императора Траяна, то есть на самой заре христианства, при папе Эваристе⁴¹, который к тому же дополнительно разделил Рим на приходы. Каждый из епископов римских пригородов со временем, помимо собственной епархии, получил приход в римских базиликах, в которых субурбикарные епископы служили священниками. Эти базилики являлись главными в римских округах, и потому сегодняшние носители епископских митр Порто, Веллетри, Остии, Альбано, Пренесте и Сабины подспудно видели именно себя в роли новых управителей. За папой они великодушно готовы были оставить в качестве седьмого округа Город Льва с собором Святого Петра и возвышающуюся над всеми храмами мира мать всех церквей христианских – Латеранскую базилику. Легко понять, что Иоанна такие перспективы отнюдь не прельщали, не для того он избавился от Сената, чтобы тут же попасть в зависимость от воли епископов римских пригородов, тем более что многие из этих отцов субурбикарий были рукоположены предыдущим папой Агапитом и по сию пору мало считались с авторитетом и амбициями молодого папы.

В отличие от Сената, которого Иоанн, соблазнив римский плебс, упразднил в одночасье и безвозвратно, пригородных епископов не так-то просто было принудить к повиновению. Лишить сана их мог только Синод Церкви, и для этого необходимы были веские основания, одним нахрапом здесь взять не удастся. Рассчитывать на голоса священников дальних провинций также не приходилось, чему виной стало катастрофическое падение роли Святого престола во времена Альбериха. Большинство епископов Северной Италии, не говоря уже о франкских королевствах Востока и Запада, только и слышало, что на троне Апостола Петра с недавних пор восседает незрелый юноша из семейства, загнавшего авторитет Святой Церкви под плинтус. Ни веса, ни силы, ни уважения сейчас слова папы не имели, и в Рим тогда обращались за помощью только совсем отчаявшиеся и уже все на свете проигравшие.

Рассчитывать на скорый естественный уход епископов, конечно, по тем временам было можно, но в целом прелаты пригородов были еще не старыми и не потерявшими жизненные силы. Заговаривая о возвращении Рима к устроению, заповеданному великими папами Эваристом, Григорием и Николаем, папа Иоанн осторожно зондировал почву и искал потенциальных союзников. Вернувшись за свой стол, Иоанн еще долго анализировал услышанное, но даже по самым оптимистичным прикидкам выходило, что он мог рассчитывать на податливость не более половины епископов.

А тем временем подошла пора для новой перемены блюд, и столы гостей чуть не прогнулись под тяжестью бычьих и свиных туш, приправленных капустой или орехами. Белое вино безропотно уступило место на столе вину красному, принесенному слугами в лекифах еще более величественных, чем прежние.

Сразу после окончания перемены Иоанн Двенадцатый вновь завладел вниманием гостей. Поднявшись из-за стола с полным кубком в руке, он обратился к присутствующим, на ходу смастерив печально-торжественную мину.

– Святые отцы кафолической Церкви! Благородные мессеры, квириты Рима и всегда лелеемые нами гости! В миг нашего веселья и торжества непозволительно забыть о тех, кто ныне, быть может, также желал разделить с нами скромную трапезу, но, волей Безначального Отца всего сущего, был приглашен за стол Его ранее нас, грешных, и теперь вкушает пищу духовную в сто крат сытнее нашей телесной и пьет вино Эдема в сто крат слаще доброго вин санто! Создатель призвал их ранее прочих, ибо грех их появления на свет был искуплен ими скорее, а их христианская смиренность была заметней ему и искренней, чем смиренность присутствующих здесь. Ни одна победа не обходится без жертв, и мы славим Господа, так быстро определившего наиболее достойнейшего из нас, но мы плачем, ибо этого достойнейшего больше нет с нами. Юные мессеры Кресченций и Иоанн, я говорю сейчас о вашем отце, последнем сенаторе Священного Рима! Встаньте же, гости мои, мои друзья и братья, и отдайте должные почести детям славного героя и душе его, ныне упокоенной навеки.

Присутствующие повиновались приказу папы и подняли кубки в память о Кресченции Мраморная Лошадь. Лица детей сенатора заметно порозовели от гордости. До сего момента они робко сидели за одним из наиболее удаленных от папы столов и брошенными волчатами озирались вокруг себя, видя на лицах соседей только сосредоточенность на поглощаемой еде и слыша лишь сплетни да скабрезные анекдоты, звучавшие в непосредственной близости от могилы основателя Римской церкви. Но – о чудо! – о них вспомнили, вспомнили о великой жертве, принесенной их семьей интересам Рима, и в этот момент сердца этих молодых людей таяли от благодарности папе Иоанну.

– Как жаль, что из-за страха идти наперекор свершившейся Господней воле я не могу вернуть в этот мир вашего отца! Но в моих силах возблагодарить детей великого римлянина и хоть в какой-то мере заслужить прощение покойного сенатора за то, что не уберег его для Рима и вовремя не успел прийти к нему на помощь. Будет символичным и справедливым, если город, возле которого пал отец, станет управляться его детьми. Святая кафолическая церковь моими устами, устами преемника Князя Апостолов, объявляет вам, что с началом нового дня сыновья мессера Кресченция будут владеть городом Террачина и его окрестностями до скончания дней своих с завещанием оного дара потомкам своим и так далее, покуда в мире сем существует и прославляет Создателя род ваш!

По столам присутствующих побежал оживленный, удивленный и восхищенный шепот. Все, и в первую очередь дети сенатора, изумлялись широте души папы и его трогательной почтительной любви к до срока ушедшему советнику, сенатору и едва не удостоенному сана принцепса Кресченцию. То за одним столом, то за другим начали подниматься сеньоры и произносить хвалебные тосты в память Кресченция и во славу его потомков. С этим потоком лести не совладали бы и куда более опытные царедворцы, что уж и говорить об Иоанне и Кресченции Третьем, которым на тот момент было двадцать и двадцать два года соответственно. Раскланиваясь в разные стороны на приветствия тостующих, они долго не могли вернуться на скамьи, лица их сияли все ярче.

Четвертая перемена блюд убрала со столов остовы животных и дала место сладостям и фруктам. Сухое вино также уступило место винам сладким, крепким и подогретым, которые были поданы в небольших кувшинах, тогда как громоздкие лекифы были убраны до лучших времен. Папа в этот вечер, очевидно, ни с кем не хотел делить роль тамады и, как только слуги удалились к дверям триклиния, вновь поднялся с места. К удивлению присутствующих, Иоанн опять обратился к детям Кресченция и попросил тех встать. Как подумали в этот момент многие, папа, видимо, не собирался успокаиваться, пока хвала Кресченциям из сладкой не превратится в приторную.

– Плох тот хозяин, кто, даже под влиянием благодарных чувств, бездумно разбазаривает вверенное ему хозяйство. Да, святые Апостолы убеждали и вдохновляли нас собственным примером, продавая имущество свое и распространяя истину Христа, не заботясь ни о пище, ни о платье. Однако именно здесь, в Риме, Апостол Петр, как известно, заповедал основать церковь Господа и именно Рим сделать средоточием Веры христианской. А святой император Константин, навсегда покончивший с язычеством, завещал Риму владения по обе стороны Апеннин, для того чтобы Святая Церковь имела возможность привечать и защищать всех обездоленных, пришедших под ее стены за Светом Истины, и распространять сей Свет во все уголки созданного Вседержителем мира. Имею ли право я, даже будучи наделенным саном епископа Рима, разорять Святую церковь и так свободно распоряжаться владениями ее без должной компенсации? Уверен, что, если бы сегодня с нами за столом вновь присутствовал сенатор Кресченций, он первым, невзирая на мой сан, попрекнул бы меня в безумном расточительстве. Я также уверен, что и вы, юные Кресченций и Иоанн, если призовете к сердцу своему и разум свой, не возрадуетесь подарку, разоряющему Церковь нашего Господа, и поспешите сделать ответный дар. Таковой дар я со слезами благодарности, поклоном и великою радостию в сердце приму и буду славить сыновей наравне с отцом. При всех здесь собравшихся, которые впредь будут свидетелями щедрости души вашей, я прошу покорно подарить Святой церкви древний город Тускулум, принадлежащий вашим родителям, а еще ранее семье, нас с вами объединявшей.

На завершающей фразе выражение лица Иоанна сменилось с льстиво-подобострастного на угрожающее. Тем, кто только что поднимали кубки за Кресченция и его детей, теперь совестно стало поднять на последних глаза. Сами же молодые люди продолжали стоять, оглушенные приговором. Возразить было нечего, папа обрамил свой ультиматум таким ореолом, что любая попытка противиться выставляла бы обоих Кресченциев в крайне невыгодном свете. С другой стороны, смолчать и уступить означало согласиться на очевидную для всех невыгодную сделку, ибо статус Тускулума был неизмеримо выше удаленной Террачины, тем более сейчас, когда родители их только что отстроили в Тускулуме великолепный и грозный замок. Уступка Кресченциям Террачины на деле оказывалась закамуфлированной ссылкой, им и их друзьям таким образом объявлялось, что новая власть в Риме не заинтересована в присутствии их семьи.

Кресченции смолчали и уступили, растерянно и неуклюже отвесив поклоны торжествующему Иоанну. Незамедлительно нашлись льстецы, которые подпели папе, превознося его произвол как мудрое, взвешенное, справедливое и дальновидное решение. Было воспето даже великодушие папы, ведь Иоанн, по словам таких медоустов, мог забрать у Кресченциев вообще все. Иоанн, не дожидаясь, пока лесть достигнет абсурда, распорядился о возобновлении музыки, любезно разрешил начать сиртос⁴² по всему пространству триклиния и, вполне удовлетворенный местью, расплылся в кресле, еще некоторое время добирая остатки запланированного удовольствия от созерцания поникших светло-русых голов Иоанна и Кресченция, вновь быстро забытых всеми присутствующими.

– Ваше Святейшество, разве можно быть таким серьезным на столь веселом пиру? – раздалось над головой Иоанна.

Папа обернулся и в ту же секунду был буквально обожжен искристыми глазами рыжей сполетской герцогини. Первым намерением его было упрекнуть Алоару в неподобающем поведении, поскольку никто, а тем более женщина, не мог без разрешения подойти к его трапезному столу. Однако сегодня папский препозит явно сплоховал.

– Прошу простить мою дерзость, – сыграла на опережение Алоара, – но я бы заела себя до смерти, коря за то, что, оказавшись в одной зале с преемником Святого Апостола, так и не подошла и не заговорила бы с ним.

– Ваше желание исполнилось, герцогиня. Я охотно прощаю вас.

– Еще одним моим желанием было бы коснуться руки того, чьими устами со всеми нами, грешными, говорит Святой Петр, – и Алоара схватила руку папы пухлой, мягкой, чуть влажной ладошкой.

– Много ли у вас еще желаний, связанных со мной? – улыбнулся Иоанн, и уже Алоара будто бы смутилась.

– Я бы… Я бы желала… чтобы сам епископ Рима однажды принял мою исповедь, ведь в этом случае мои грехи отпустятся скорее и в большем количестве.

– Это совсем просто. Готовы сделать это прямо сейчас?

– Как? Здесь? – Алоара смутилась уже по-настоящему, а Иоанн только усмехнулся, видя, как легко перехватывает инициативу.

– Ну а почему нет? Вам ведь нужно, чтобы я услышал раскаяние ваше и впредь свидетельствовал бы о том перед Создателем. Мои уши готовы слышать вас везде. В любом месте. И днем. И… ночью, – последние слова папа произнес с особым значением. Так, что даже в глазах далекой от пуританских манер Алоары отразилось удивление. Впрочем, она быстро хихикнула, раз, другой, а затем уже зашлась в безудержном смехе.

– Тише, дорогая герцогиня. Тише! На нас уже смотрят. С некоторых пор исповедь негоже проводить при земных свидетелях.

– Согласна, – ответила Алоара, поднимаясь с места, – когда я буду готова, я вам сообщу.

– Долго ли придется ждать? – папа не хотел вот так дешево отпускать озорницу. – Завтра ваш муж собирается покинуть Рим. Грехи же ваши между тем множатся быстро.

– Завтра? – погрустнела герцогиня. – Уже завтра? Как жаль! Мне так понравился Рим.

– А Риму понравились вы. Но у вас в запасе осталась лишь приближающаяся ночь.

– Это все этот зануда Тразимунд. Вечно он торопится куда-то.

– Комит Тразимунд? Стратиг вашего мужа?

– Да, он такой скучный. Хотя… – она лукаво улыбнулась, – скучный-то скучный, а однажды я едва вырвалась из его потных рук. Представьте себе, этот грязный хам, при всех притворяющийся добропорядочным семьянином и порхающий как херувим возле своей жены Сихельгарды, когда она рядом, так вот этот мим, воспользовавшись тем, что мой муж в очередной раз напился, подкараулил меня в коридорах моего же замка и полез ко мне обниматься. Он хватал меня всюду. И здесь, и здесь, и тут. Ой! – Алоара осеклась и испуганно взглянула на Иоанна, а тот как зачарованный следил глазами за всеми подробностями экскурсии Алоары по собственному телу и бешено завидовал нахалу Тразимунду.

– Не смущайтесь, дочь моя. Считайте, что исповедь уже началась. И что? Вы не пожаловались на него мессеру Теобальду?

– А смысл? Этот Тразимунд очень важен моему мужу. Да вы сами должны знать, Тразимунд готовил весь этот ваш поход в Капую и собирал для моего мужа войско. Без Тразимунда мой муж мог приготовить к походу разве что собственную лошадь. Если бы вдруг мой Тео узнал про проделки Тразимунда, боюсь, он только бы поинтересовался, остался ли Тразимунд мною доволен.

Алоара говорила правду.

– А если завтра ваш муж укажет еще на какого-нибудь вассала и скажет: «Ложись под него, дорогая, он мне очень помог, вчера на охоте он сразил кабана»? Что вы в таком случае сделаете?

– А вам какое дело, Ваше Святейшество? – Алоара вновь поднялась из-за стола, намереваясь закончить «исповедь». – Запомните, падре, я впускаю к себе кого хочу и когда захочу.

Она поспешно нагнулась к руке Его Святейшества за поцелуем.

– Захочу – даже вас впущу, – смело прошептала она и, в очередной раз залившись хохотом, вернулась к сполетскому столу.

После такого разговора папе захотелось как можно скорее оказаться на свежем воздухе и он чуть ли не бегом направился к дворцовой балюстраде на мениане⁴³ второго этажа. «Вот ведь чертовка, как раздразнила-то! Ах, хотя бы на час избавиться от этой тиары, скинуть этот паллий и оказаться таким же, как все, – грешным, страстным, счастливым. Впрочем… грешен я и вне зависимости от этого, в тиаре ли я сейчас или без, и это тем более обидно, что грехи мои полнятся без утоления страстей, питаемых одними лишь желаниями. Смешно, все завидуют мне и тщатся видеть себя в моем положении, а мне самому хотелось бы сейчас очутиться на месте простого конюха, чтобы просто и без затей овладеть какой-нибудь служанкой в дальнем углу конюшни. Такой же сочной и конопатой, как эта шлюха-герцогиня».

– Его Святейшество, кажется, напрасно теряет время, – как будто сами Небеса вдруг ответили Иоанну.

Папа вздрогнул и обернулся. Перед ним стоял Амедей, посол короля Беренгария. Иоанн на всякий случай поискал глазами слуг, хлопотавших возле выхода из триклиния на балкон.

– Вашему Святейшеству не надо волноваться. Я отдал слугам свой кинжал еще до ужина. При мне ничего более нет, – произнес, масляно улыбаясь, Амедей, медленно поднимая руки вверх, чтобы папа смог лично убедиться в отсутствии оружия.

– Тем не менее ваше появление возле меня чрезвычайно дерзко.

– Ну, не более, чем для этой рыжей прелестницы.

– Что вам нужно? Какое я теряю время? – Иоанн не пожелал отвечать Амедею, известному проныре, на его намек.

– У вас есть та-а-акая возможность… – Амедей особо выделил и растянул слово «такая».

– О чем вы, дьявол вас раздери?

– Какая интересная речь! Не подскажете, это из какого псалма?

– Я теряю терпение.

– Так наберитесь его вновь и дослушайте меня до конца. Вы ведете себя как молодой повеса, все ваши мысли сейчас лишь о прелестях этой глупенькой герцогини. Между тем в ваших силах сегодня устранить старую несправедливость, допущенную когда-то по отношению к вашей семье, а заодно умножить земли, могущество и славу Святого престола. Даже эта красавица в итоге тоже никуда не денется от вас, она станет приятным дополнением к тем трофеям, которые могут упасть к вашим ногам.

– Перестаньте говорить загадками, мессер Амедей!

Посол сделал шаг назад, будто готовясь к разбегу. На самом деле он оценивал настроение Иоанна.

– Простите, Ваше Святейшество, далее постараюсь быть кратким. Бьюсь об заклад, что музыканты не исполнят еще трех песен, как великий герцог Теобальд сползет под стол. Молодой человек совсем не умеет пить, впрочем, если бы он не умел только это! Сегодняшнюю ночь он проведет в бессознательном состоянии, пробуждаясь только для того, чтобы поблевать. Его грешная жена уже страстно ищет любовника на ночь и даже на вас, как я погляжу, заимела виды. В это же время все войско сполетских правителей стоит за стенами Рима, мрачно жует солонину и считает звезды. Войско подчиняется мессеру Тразимунду, сполетские дорифоры не слепы и не глухи, они прекрасно знают, кто именно на деле руководит ими. Представьте, что завтра мессер Тразимунд вдруг объявит войску, что тридцать последних лет Сполето правили узурпаторы, которых назначал всеми изгнанный потом король Гуго. Представьте, что он призовет сполетцев вернуться к их настоящим хозяевам, к внуку их последней великой герцогини.

Амедей замолчал, но и папа не спешил с ответом. Бывает так, что, разыгрывая мудреные шахматные партии и гоняясь за преимуществом в фигуре или даже пешке, опытный гроссмейстер проходит мимо очевиднейшего и кратчайшего пути к победе. Понтифик сейчас испытывал сходные ощущения. Всей душой приняв новую авантюру, Иоанн еще несколько минут выискивал в ней неучтенные подводные камни.

– Здесь слишком многое зависит от мессера Тразимунда.

– Разумеется, – и Амадей подал какой-то знак. Одна из фигур среди слуг у входа в триклиний направилась к ним. Не дойдя пары шагов, фигура почтительно поклонилась.

– Ваше Святейшество, – заговорил мессер Тразимунд, суровый тридцатилетний мужчина, широкоплечий, с рельефно-мускулистыми руками, – я, конечно, не слышал вашего разговора с благородным мессером Амедеем, но, заранее зная о теме разговора, подтверждаю истинность слов мессера Амедея относительно себя. Сполето нуждается в заботливом и сильном хозяине, каковым сейчас нынешний герцог не предстает.

– Мессер Амедей справедливо отметил, что у нас мало времени, – сказал папа. – Потому обойдемся без общих слов. Сложно поверить, мессеры, что ваши предложения проникнуты исключительно заботами о Сполето. Будьте же до конца откровенны, каковы лично ваши интересы?

– Мои предки, так же как и ваши, Ваше Святейшество, были несправедливо лишены бенефиций. Мой род ведет историю от древних правителей Сполето и Камерино⁴⁴, чье имя я ношу. Я мог бы также претендовать на корону герцогов, но я склоняю свою голову перед вами, ибо так велит мне поступить пример прадедов, пострадавших из-за того, что они хотели иметь сюзереном своим Святой престол, а не лангобардского короля. Возвращая вам отнятое, я в то же время надеюсь, что Его Святейшество устранит и другую несправедливость, уступив мне и моей семье Камеринскую марку.

– Это чрезвычайно щедрая награда, – заметил Иоанн.

– Вы недавно обмолвились о той великой роли, которую в делах Сполето может сыграть мессер Тразимунд, – возразил Амедей.

– Ну а чего хотите лично вы, мессер апокрисиарий?

– Мои пожелания распространяются на владения мессера Аццо, графа Каноссы, врага и обидчика моего сюзерена, короля Беренгария.

– Да, кстати, в какой мере ваш сюзерен осведомлен о ваших планах? Я что-то сомневаюсь, что он пребывает в неведении.

– Мой король имеет давний зуб на графа Аццо, который помог сбежать его невесте Аделаиде.

– Это известно и понятно.

– Также должно быть понятно и отношение короля к герцогу Теобальду. Не секрет, что Беренгария в свое время заставили против воли признать герцогом Сполето старого Бонифация, отца мессера Тео. С тех пор герцоги Сполетские, в нарушение коммендаций, ведут себя подчеркнуто независимо и вызывающе, тот же Тео предпочитает иметь дело с Римом, а не со своим сюзереном.

– Но если Сполето признает сюзереном Святой престол, его земли тем более и навсегда будут потеряны королем. Мне кажется, вы что-то недоговариваете, мессер Амедей.

– Король рассчитывает на вашу признательность.

– Это все слова, мессер Амедей.

Посол усмехнулся и с поклоном передал Иоанну пергамент.

– Я знал, что вам потребуются доказательства, Ваше Святейшество.

Иоанн взял пергамент и подошел к ближайшему факелу, закрепленному в одной из колонн.

– «Его Святейшеству епископу Священного Рима, верховному иерарху Святой кафолической церкви Господа нашего Иисуса Христа, мой рабский поклон и нижайшая просьба о благословении и разрешении обратить внимание Ваше на мои суетные слова и мольбы. Направляю к вам верного слугу моего, мессера Амедея, человека отважного и добродетельного, с наставлением служить Вашему Святейшеству как верный раб, быть примером благочестия и следования евангельским истинам, как подобает тому каждому христианину, а также быть апокрисиарием моим, отстаивая интересы Богом любимого и защищаемого королевства лангобардов.

Подтверждаю, что все, что предложит вам мессер Амедей, имеет поддержку в моем лице, согласовано со мной и не будет иметь препятствий с моей стороны в дальнейшем. Король лангобардов имеет намерение устранить несправедливость, допущенную к родителям Вашим, ежечасно молится о ниспослании герцогству Сполетскому благочестивого, сильного и достойного хозяина, какового можно будет утвердить по рекомендациям Вашим. Также со смирением ждем Вашего решения по нашим давним просьбам и верим, что на сей раз Ваше сердце смягчится и мы получим наконец благословение от Вас посетить Святой Рим.

Беренгарий Второй, Божьей милостью король лангобардов, маркиз Ивреи, Турина и Вероны, верный раб Господа нашего и Его Святой кафолической церкви».

Как только папа дочитал письмо, мессер Амедей попросил разрешение забрать пергамент с собой.

– Итак, он полностью в курсе?

– Только в общих чертах. Я достаточно передал настроение его высочества относительно неверных вассалов. Но король не знает, что именно сегодня удачно сложились все обстоятельства.

– Обстоятельства, может быть, и сложились, но что вы предлагаете сделать?

– Нет, Ваше Святейшество, мы открылись вам достаточно. Подробности исполнения зависят от вас. Мессер Тразимунд, – Амедей повернулся к сполетскому комиту, – что вы сделаете завтра утром?

– Я признаю своим сюзереном того, кого завтра приведет в сполетский лагерь Его Святейшество. И о том буду свидетельствовать перед всей сполетской дружиной.

– На том мы оставляем вас, Ваше Святейшество, – закончил Амедей, и оба рыцаря, отвесив поклон папе римскому, направились в ярко освещенный триклиний.

«Грядет ночь соблазнов, – размышлял оставшийся в одиночестве Иоанн, уставившись взглядом в панораму ночного Рима. – Как бы ни интриговали эти сеньоры и какими бы словами ни прикрывались, здесь точно есть над чем подумать. Эх, если бы такие мысли появились у меня хотя бы днем раньше. Приходится все делать наспех, но другого такого шанса вернуть Сполето у меня точно не будет. Нонна, ненаглядная нонна, единственная помощь моя, подскажи мне, как поступить? Отпустить Тео с миром? Боюсь, что его вассалы все равно расправятся с ним очень скоро, но уже без моей помощи. Достаточно того, что сам Беренгарий интригует против него. Прикончить бедного, никчемного Тео? Но как? Здесь возможен только яд, но ведь нужен кто-то, кто подсыплет яд герцогу? Такого среди ночи не найти, а значит, надо будет… действовать самому. О Боже! Ну а что еще остается? И это ведь не сделаешь за пиршественным столом, а значит, надо сделать так, чтобы наши спальни с Тео были поблизости. И без слуг. Ха, как же это сделать здесь? Здесь слуги шныряют чаще, чем крысы! Значит, это надлежит сделать в другом месте, и где же как не в… Да, именно там! Но еще ведь остается эта рыжая потаскуха, она ведь будет подле Теобальда. Как отвлечь ее? Подсказку, нонна, еще одну подсказку! Да-да, наверное так, тем более что, кажется, это совпадает с ее желаниями. И последний вопрос: кому мне поручить будущий дар? Кто станет новым герцогом Сполето? Моя удивительная нонна, им должен стать кто-то из твоих детей».

Эпизод 10. 1710-й год с даты основания Рима, 44-й (а фактически 12-й) год правления базилевса Константина Седьмого Порфирогенета (июнь 956 года от Рождества Христова).

Вернувшись в триклиний, папа незамедлительно получил подтверждение словам Амедея. Герцог Теобальд, подбадриваемый коварным окружением, не оставлявшим надолго сухим герцогский кубок, уже поглядывал на мир осоловевшими глазами, а речь его перешла в одно сплошное мычание, иногда грозное, но большей частью умильное. Неподалеку от герцога продолжала резвиться его супруга. Пять-шесть мужчин из числа ближайших вассалов герцога тесно окружали ее, жарко дышали в лицо и едва не осмеливались трогать.

Папа поискал взглядом Амедея, тот уже поджидал его и, встретившись глазами с Иоанном, улыбнулся с видом человека, чьи прогнозы полностью сбылись. Иоанн вновь вернулся к изучению состояния Теобальда. На пару мгновений в его душе даже проснулась невесть откуда взявшаяся совесть. Герцог был единственной серьезной силой в Италии, с кем папа сумел установить дружеский контакт. Впрочем, еще недавно Иоанн полагал, что такие же прочные связи у него имеются на Юге, однако поход на Капую отчетливо показал всю эфемерность подобных надежд. Стало быть, сам себя отрезвил Иоанн, нет гарантии, что и этот милый Тео, при стечении определенных обстоятельств и обнаруживая личную выгоду, не изменит ему и не предаст в ключевой момент. Что из того, что сегодня Тео так доверился ему и расслабился за пиршественным столом? Просто он еще и пьяница, а с такими тем более ненадежно иметь дело.

Но главное – само Сполето. Вернуть Сполето его законным владельцам, то есть сделать то, что оказалось не под силу ни его великому отцу, ни знаменитой бабке. Что скажут в Риме и во всей Италии, если ему удастся сделать это? Что в Риме вновь сильный понтифик, что его дружбы теперь должен будет искать всякий, что его неудачный поход на Капую не более чем случайность или следствие пагубных решений горе-воителей Теобальда и Кресченция Мраморная Лошадь.

Однако дьявол кроется в деталях, и такой жулик, как Иоанн Двенадцатый, не мог не понимать, что на пути к признанию могут таиться смертельные ловушки. Тем более когда его науськивают такие личности, как Амедей. Да и Тразимунд тоже, видно, еще тот фрукт, раз готов предать своего господина и распускает руки по отношению к госпоже.

Нет, здесь нужно предусмотреть все. И обеспечить алиби себе, и по возможности завязать с собой в один узел всех новых союзников. И все совершить в предстоящие ночные часы, пока солнце вновь не поднимется над Капитолием.

– Ваше Святейшество, окажите милость верному слуге и примите из рук его этот кубок с прекрасным вином Тусции, – один из папских слуг подошел к Иоанну с подносом, на котором красовался резной деревянный кубок, до краев наполненный рубиновым вином.

– Нет, мой верный Андреа, благодарю тебя, но сегодня я не притронусь более к вину. Я дал обет Иоанну Крестителю, чью память мы отмечаем в эти дни, что до заката солнца следующего дня я буду пить только воду, одну чистую воду.

Немного удивленный Андреа поклонился и молча отступил в тень.

Да, неизвестно, как сложится предстоящая ночь, папа еще ничего не решил, и у него еще не было плана будущих действий, но на всякий случай Иоанн предусмотрел и этот вариант, а значит, от вина стоит воздержаться. Вернув к себе слугу, он попросил того позвать к себе Деодата. Глава римской милиции прибыл незамедлительно, глаза Деодата горели, он только что станцевал с Алоарой парный танец, придя в возбуждение от горячего дыхания герцогини и вызвав ропот присутствующих епископов, находящих парные танцы недостойными смиренных христиан.

– Друг мой, прошу распорядиться относительно ночлега герцога Тео.

– Ваше Святейшество, похоже, герцог уже позаботился о себе сам. Более прочих мест ему, кажется, приглянулось место под столом.

– Друг мой, прошу, не смейтесь над бедным Тео. Он наш гость, друг и союзник, а его титул заставляет нас отнестись к его особе с максимальным почтением.

– Слушаю вас, Ваше Святейшество, и более не смеюсь.

– Я полагаю, что достойным местом для ночлега герцога станет Замок Святого Ангела. Прикажите подготовить все ценакулы⁴⁵

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Пьетро III Кандиано (?–959) – 21-й дож Венеции (942–959).

Вернуться

2

Проспер Реджийский (?–466) – святой католической церкви, покровитель Реджо Эмилии.

Вернуться

3

Адальберт Аццо (Атто) (?–988) – первый граф Каноссы.

Вернуться

4

Б. Б. Гребенщиков «Звезда Аделаида».

Вернуться

5

Имеется в виду так называемая танцевальная чума 1518 г. в Страсбурге, когда несколько сотен человек танцевали без перерыва несколько дней подряд и умирали от сердечных приступов. Есть сведения, что такие случаи были не единичны.

Вернуться

6

Арнульф Миланский «Деяния миланских архиепископов».

Вернуться

7

Адельман (?–956) – архиепископ Милана (948–953).

Вернуться

8

Вальперто ди Медичи (?–970) – архиепископ Милана (953–970).

Вернуться

9

Сан-Леон – город в провинции Римини, недалеко от Сан-Марино.

Вернуться

10

Аймар (910–965) – третий аббат Клюнийского монастыря (942–954).

Вернуться

11

Майоль (ок. 910–994) – четвертый аббат Клюнийского монастыря (954–994), святой католической церкви.

Вернуться

12

Характеристика Аймара, приписываемая Одилону, пятому аббату Клюнийского монастыря.

Вернуться

13

Предатель (лат.)

Вернуться

14

Имеется в виду Иоанн II (470–535) – римский папа (533–535), при рождении получивший имя языческого бога Меркурия. Первый папа, сменивший имя при интронизации.

Вернуться

15

«In nomine Domini» (во имя Господа) – булла 1059 г. папы Николая II (?–1061).

Вернуться

16

Багала – небольшое арабское судно с косыми парусами.

Вернуться

17

Гирон (Гиерон) Сиракузский (478–466 до н. э.) – тиран Сиракуз.

Вернуться

18

Виттория Колонна (1490–1547) – итальянская поэтесса периода Возрождения, потомок Мароции.

Вернуться

19

Феофано (при рождении Анастасия) (ок. 941 – после 976) – византийская императрица (959–969), супруга императоров Романа II Младшего и Никифора II Фоки.

Вернуться

20

Базилика Санта-Мария-ин-Домника, или Санта-Мария алла Навичелла. «Навичелла» на итальянском языке означает «кораблик». Второе название базилика имеет из-за античного судна, стоящего перед фасадом базилики, ныне превращенного в фонтан.

Вернуться

21

Дискос (в католических церквях – патена) – круглое блюдо, используемое в литургии.

Вернуться

22

«Nobiscum Deus!» – «С нами Бог!» (лат.) – боевой клич византийской армии.

Вернуться

23

«Барра!» – боевой клич воинов Римской империи.

Вернуться

24

Омофор – аналог паллия, элемент литургического облачения епископов православной церкви.

Вернуться

25

Гизульф I (930–978) – князь Салерно (952–978).

Вернуться

26

Горн полководца Леле до сих пор хранится в музее венгерского города Ясберень.

Вернуться

27

Абель Рудольф (1913–1971) – знаменитый агент советской разведки.

Вернуться

28

Аричча, город в римской провинции.

Вернуться

29

Епархия Tre Taverne – епархия города Чистерна-ди-Латина, возрождена с 1970 года как титульная епископия.

Вернуться

30

Имеются в виду сражения Второй Пунической войны в декабре 218 г. до н. э. на реке Тичино и при Треббии, где Ганнибал одержал победу над римскими войсками Публия Сципиона и Тиберия Семпрония Лонга соответственно.

Вернуться

31

Иоанн II – герцог Гаэты (?–963)

Вернуться

32

Прозвище Беневента.

Вернуться

33

Цезарий Африканский (III век н. э.) – священномученик, покровитель Террачины.

Вернуться

34

Анксур – название Террачины в античный период. Храм Юпитера Анксурского сохранился до наших дней.

Вернуться

35

«Capitula et ordinationes Curiae Maritimae nobilis civitatis Amalphe» – первый в истории кодекс морского права, разработанный в Амальфи в XI веке и просуществовавший около пяти веков.

Вернуться

36

Фамильный герб Кресченциев.

Вернуться

37

«Исповедуюсь Всемогущему Богу, Блаженной Марии вечной девственнице…» – вступительные слова покаянной молитвы «Confiteor».

Вернуться

38

Bene fit (лат.) – благодеяние, beneficium (лат.) – польза.

Вернуться

39

Лекиф – греческое название винных кувшинов с длинным горлом и высокой ручкой.

Вернуться

40

Новый Завет. 1-е послание Петра 2-25.

Вернуться

41

Эварист (44–105) – пятый папа римский (97–105).

Вернуться

42

Сиртос – византийский (греческий) танец-хоровод.

Вернуться

43

На балконе.

Вернуться

44

Тразимунд I (?–703) – герцог Сполето (663–703). Тразимунд II (?–745) – герцог Сполето (724–745 с перерывами), внук Тразимунда I.

Вернуться

45

Ценакула (лат. coenacula) – помещение верхнего этажа.

Вернуться