Эдмунд Гуссерль
ВЕЩЬ И ПРОСТРАНСТВО. Лекции 1907 года

Аналитический обзор: Эдмунд Гуссерль "Вещь и пространство" (Лекции 1907 г.) с фокусом на пассивный и активный синтез.

Работа Гуссерля "Вещь и пространство" (1907) представляет собой фундаментальный прорыв в феноменологии, закладывающий основы для понимания того, как в сознании конституируется опыт пространственных вещей. Центральным методом здесь становится феноменологическая редукция, которая "заключает в скобки" вопрос о реальном существовании внешнего мира, чтобы сосредоточиться исключительно на том, как мир "является" нам в потоке сознания, и как из этого потока возникает устойчивый, объективный смысл "вещи" и "пространства". Ключевым для этого процесса является различение и взаимодействие пассивного и активного синтеза.

§§1-7 (Основы феноменологической теории восприятия): Гуссерль начинает с радикального сужения поля исследования до "чистого феномена восприятия". Он определяет внешнее восприятие (§2) как акт сознания, в котором вещь дана "сама по себе", "во плоти" (leibhaftig). Это не физический процесс, а интенциональный акт (§4): сознание всегда направлено "на что-то", на объект. Восприятие характеризуется убежденностью (belief) в существовании воспринимаемого (§5) – это не результат размышления, а изначальная установка сознания. Здесь впервые проявляется пассивный синтез: дорефлексивное единство и "принятие" данного как реального. Важнейшее различие вводится в §6: реальные (reell) компоненты восприятия – это имманентные сознанию элементы (ощущения цвета, звука, тактильные ощущения, сами акты восприятия и убежденности), тогда как интенциональные компоненты – это то, "на что" направлено сознание (цвет "вещи", ее форма, материальность), сама воспринимаемая вещь как единство смысла. Методологически (§7) Гуссерль намечает путь: анализ того, как интенциональный объект (вещь) конституируется из реальных данных сознания через специфические синтезы.

§§8-13 (Методологическая возможность анализа восприятия): Здесь Гуссерль обосновывает саму возможность феноменологического анализа. В феноменологической рефлексии (§8) акт восприятия становится абсолютно данным, его можно описывать в его чистой данности. Он расширяет понятие восприятия, вводя различие между самополагающим (selbststellend) восприятием (вещь дана непосредственно "во плоти") и репрезентирующим (vergegenwärtigend) восприятием (например, воспоминание или фантазия о вещи, где она дана не непосредственно). Ключевой момент (§9): в самополагающем восприятии восприятие и убежденность (belief) неразделимы – это ядро пассивного синтеза. Даже при репрезентации (§10) работает сознание тождества ("это та же самая вещь") или различия, что предполагает пассивные синтезы узнавания. Гуссерль подчеркивает (§11, §13), что структура "сознания давания" (например, различение передней и задней стороны вещи) не тождественна структуре самого "объекта" (который мыслится как целостный, со всеми сторонами). Это различие – ключ к пониманию конституции: объект "превосходит" любое единичное восприятие.

§§14-25 (Анализ неизменного внешнего восприятия): Гуссерль детально исследует "анатомию" восприятия. Он различает содержания ощущений (Empfindungsinhalte) – сырой материал сознания (например, зрительное пятно цвета, тактильное давление) – и аппрегентирующие (апперцептивные) акты (§15), которые "одушевляют" эти данные, наделяя их смыслом, проецируя их "на объект" (например, видение этого цветового пятна "как" красной поверхности книги). Объект дан через явления (Appearances) (§16). Эти явления имеют временную (§19 – "доэмпирическая темпоральность" как форма потока сознания) и пространственную (§20-21) экстенсивность. Пространственная организация явления включает первичную материю (materia prima) – пространственные точки и их протяженность – и вторичную материю (materia secunda) – качества (цвет, текстура), "заполняющие" пространственную форму. Не все части вещи даны одинаково: одни даны адекватно (properly) (видимая сторона), другие – неадекватно (improperly) (скрытая сторона, дана лишь в "пустом" интенциональном предвосхищении) (§17-18, §22-23). Восприятие всегда происходит в поле восприятия (зрительном, тактильном) (§24-25), которое структурирует возможные явления. Пассивный синтез здесь работает на уровне организации сенсорных данных в пространственно-временное поле, где уже намечается будущий объект.

§§26-43 (Кинетический синтез восприятия): Этот раздел – сердцевина работы, где концепция активного синтеза раскрывается через понятие кинестезиса. Когда воспринимающий субъект движется (поворачивает голову, ходит вокруг объекта) или движется объект, восприятие становится "динамическим процессом" (кинетическим синтезом). Гуссерль показывает (§26-31), что неизменная вещь конституируется как тождественная через непрерывный синтез множества изменяющихся явлений. Например, при обходе статуи последовательность различных видов (явлений) синтезируется сознанием как явления "одной и той же" статуи (§27). Этот синтез – активный, он требует идентифицирующего сознания (§30). Процесс восприятия описывается как намерение (Intention) (интенциональное предвосхищение, например, задней стороны) и наполнение (Fulfillment) (когда при движении эта сторона становится видимой) (§32). Неадекватно данные аспекты мотивируют движение (§33): чтобы увидеть заднюю сторону, "нужно" обойти предмет. Однако (§35) восприятие вещи принципиально неадекватно – оно никогда не может дать все стороны одновременно, это "процесс, бесконечный в принципе" (§39). Кинестезис (§34, §45-47) – ключ к этому: кинестетические ощущения (ощущения движения собственного тела, глаз, головы, ходьбы) не представляют объект напрямую, но они функционально связаны с изменениями явлений. Когда я двигаю глазами (активный синтез: я "осуществляю" движение), поток зрительных данных изменяется предсказуемым образом (пассивный синтез: изменение явлений "мотивировано" моим движением) (§49-53). Это создает сознание единства (§54): вещь как инвариантное тождество в потоке мотивированных кинестезисом изменений явлений. Вера (belief-positing) (§43) пронизывает этот кинетический синтез, обеспечивая непрерывность "принятия" вещи как существующей. Активный синтез здесь – это "осуществление" телесного движения, "направляющего" восприятие; пассивный синтез – это "закономерная связь" между кинестезисом и изменением явлений, позволяющая узнавать объект.

§§44-77 (Конституция пространства и телесности): Гуссерль углубляется в роль систем кинестезисов (глаз, головы, всего тела) в конституции объективного пространства. Окуломоторное поле (§57) – пространство, конституируемое движением глаз – является первичным уровнем. Однако истинно трехмерное пространство требует амплификации этого поля (§58-62). Примерами служат восприятие удаленности (§64), глубины (§64), вращения (§65) и, особенно, экспансии (изменение видимого размера при приближении/удалении) (§68). Гуссерль показывает (§69-73), как двухмерные сетчаточные образы преобразуются в сознании в образ трехмерного тела через систематические, кинестетически мотивированные преобразования явлений (экспансия, вращение). Пространство конституируется как упорядоченный контекст возможных перемещений вещей и самого Я (§61, §73). Важным моментом является различение между движением объекта и движением тела (§45-46, §82-83). Тело (Leib) вводится как особая вещь (§47, §83), являющаяся "нулевой точкой" ориентации (§65 – "здесь", откуда все "там") и органом волевого движения (кинестезис "вставлен" в тело). Конституция пустого пространства (§76) и внутренности тел (§77) также анализируется как особые модусы данности. Пассивный синтез здесь обеспечивает схватывание пространственных отношений и преобразований, активный синтез – осуществление движений тела, которые "исследуют" и "подтверждают" эти пространственные структуры.

§§78-84 (Конституция объективного изменения): Гуссерль кратко рассматривает конституцию изменений в вещи. Качественное изменение (§78-80) предполагает сохранение пространственной формы как идентичного субстрата. Движение (§81-83) определяется как изменение места и конституируется через кинестетическую мотивацию: характер изменения явлений при движении объекта "отличается" от характера изменений при движении воспринимающего. Тело имеет привилегированный статус: его само-движение переживается изнутри ("я двигаюсь"), тогда как движение других тел воспринимается как внешнее ("оно движется"). Финальное рассмотрение (§84) подчеркивает связь реального существования с реальной возможностью: вещь реальна, если возможны согласованные дальнейшие восприятия ее, мотивированные кинестетическими возможностями.

Дополнительные тексты (Эдит Штейн и Приложения): Эссе Штейн и приложения развивают и систематизируют идеи Гуссерля. Особенно важны:

– Уровни конституции пространства: От сенсорных полей и кинестетических систем через окуломоторное поле к бесконечному объективному пространству (Эссе I.B, II.§6).

– Роль "нуль-позиции" и оптимума: Тело как центр ориентации, определенные позиции (например, "прямо перед") дают лучшую (оптимальную) данность объекта (II.§5, §8).

– Активная и пассивная локомоция: Различение между движением, инициированным Я (активный синтез), и движением, которому подвергается тело (пассивный синтез) (Приложение XIII).

– Пустое пространство: Анализируется как горизонт возможных заполнений, конституируемый через невозможность восприятия и мотивированные ожидания (Приложение VII).

Трудные моменты и разъяснения:

1. Reell vs. Intentional: Представьте картину на экране. Пиксели и их свечение – это `реальные (reell)` компоненты изображения на экране. Изображенный пейзаж – горы, река – это `интенциональный` компонент. Он "является" через пиксели, но не сводится к ним. Аналогично в восприятии: ощущения – реальны, воспринимаемая вещь – интенциональна.

2. Пассивный Синтез: Это дорефлексивная, автоматическая работа сознания по организации потока данных в связные единства (например, группировка похожих звуков в мелодию, объединение визуальных паттернов в узнаваемый объект еще до того, как мы о нем подумали). Пример из науки: гештальт-психология показала законы группировки (близость, сходство), которые можно рассматривать как проявления пассивного синтеза.

3. Активный Синтез: Это направленная, часто волевая деятельность сознания. В восприятии – это "осуществление" движений тела (поворот головы, фокусировка взгляда, ощупывание) для исследования объекта и наполнения интенциональных предвосхищений (например, чтобы проверить, твердый ли предмет, нужно "активно" постучать по нему). Ссылка на философа: Кант говорил о "синтезе схватывания в созерцании" как активности рассудка, Гуссерль переносит акцент на телесную активность и ее мотивирующую роль.

4. Кинестезис и Мотивация: Кинестезис – не восприятие движения объекта, а ощущение "собственного" движения. "Мотивация" здесь – не причинность в физическом смысле, а феноменологическая закономерность: "если" я осуществляю кинестетическую последовательность K (например, поворачиваю голову вправо), "то" с необходимостью следует определенная последовательность изменений явлений А (визуальное поле смещается влево). Эта закономерная связь (K -> A) позволяет отличить движение объекта (где изменение А "не" мотивировано моим K) от моего собственного движения.

5. Конституция Пространства: Гуссерль отвергает представление о пространстве как готовой "коробке". Пространство конституируется "из" опыта телесного движения и связанных с ним систематических преобразований явлений. Приближение (экспансия), удаление, обход (вращение) – эти кинестетически управляемые операции позволяют "прощупать" трехмерность и протяженность. Пример: восприятие перспективы в живописи использует правила экспансии/сжатия, описанные Гуссерлем, но как статичную иллюзию. Реальное восприятие пространства динамично и кинестетично.

6. Неадекватность Восприятия: Вещь всегда дана только "односторонне" (абсхаттиг). Это не недостаток, а сущностная черта восприятия пространственных объектов. Полнота данности – это регулятивная идея, к которой стремится процесс восприятия через бесконечные возможные кинестетически мотивированные восприятия. Ссылка: Это предвосхищает идею "горизонта" у позднего Гуссерля.

Источники для углубленного изучения (с разъяснениями и рекомендациями):

1. Гуссерль, Э. Идеи к чистой феноменологии и феноменологической философии. Книга I (1913): "Обязательно". Основополагающий труд, где вводятся ключевые понятия: интенциональность, феноменологическая редукция, ноэзис/ноэма, чистое сознание. Развивает метод, примененный в "Вещи и пространстве". Читать "после" "Вещи…" для систематизации. (Husserl, E. "Ideen zu einer reinen Phänomenologie und phänomenologischen Philosophie. Erstes Buch").

2. Гуссерль, Э. Анализы по пассивному синтезу (Тексты из наследия 1918-1926): "Ключевой для темы". Глубоко разрабатывает концепции пассивного синтеза (ассоциация, привычка, темпоральность), предвосхищения (протенции) и их роль в конституции. Показывает, как активные синтезы (суждения, воля) основаны на пассивных. Содержит критический анализ Канта. Читать для углубления в механизмы пассивности. (Husserl, E. "Analysen zur passiven Synthesis. Aus Vorlesungs- und Forschungsmanuskripten 1918-1926". Husserliana XI).

3. Гуссерль, Э. Картезианские размышления (1931): "Важно". Содержит знаменитое "Пятое размышление" о конституции интерсубъективности и объективного мира. Показывает, как конституированное "мое" пространство (из "Вещи…") соотносится с конституированным "Другим" для формирования единого объективного пространства. Читать для понимания социального измерения объективности. (Husserl, E. "Méditations cartésiennes").

4. Гуссерль, Э. Кризис европейских наук и трансцендентальная феноменология (1936): "Контекстуально важно". Вводит понятие "жизненного мира" (Lebenswelt) как дотеоретического горизонта всех значений, включая пространственность. Показывает, как научное (геометрическое) пространство коренится в пространственности жизненного мира. Читать для понимания места феноменологии пространства в более широкой философской программе Гуссерля. (Husserl, E. "Die Krisis der europäischen Wissenschaften und die transzendentale Phänomenologie").

5. Мерло-Понти, М. Феноменология восприятия (1945): "Очень рекомендуется". Берет идеи Гуссерля (телесность, кинестезис, интенциональность) и развивает их в мощную философию воплощенного сознания. Пространство и восприятие вещей анализируются через призму "феноменального тела". Читать как блестящее развитие и "очеловечивание" гуссерлевских интуиций, особенно по кинестезису и телесности. (Merleau-Ponty, M. "Phénoménologie de la perception").

6. Сарр, Ж.-П. Бытие и ничто (1943): "Контрастно". Хотя Сартр критичен к Гуссерлю, его анализ "бытия-в-мире" и пространственности (через понятия "ситуация", "инструментальность", "плоть") интересно сопоставить с феноменологическим анализом конституции. Читать для альтернативного (экзистенциалистского) взгляда на пространство и тело. (Sartre, J.-P. "L'Être et le néant").

7. Комментарии:

– Sokolowski, R. "The Formation of Husserl's Concept of Constitution" (1964): Классический анализ развития понятия конституции у Гуссерля, включая период "Вещи и пространства".

– Marbach, E. "Das Problem des Ich in der Phänomenologie Husserls" (1974): Хорошо разбирает роль Эго и телесности в конституции, включая кинестезис.

– Lohmar, D. "Erfahrung und kategoriales Denken" (1998): Современный глубокий анализ гуссерлевской теории восприятия, пассивного синтеза и их роли в познании, часто обращается к "Вещи и пространству".

Рекомендации к прочтению:

1. Начинающим: Сначала "Вещь и пространство" (фокус на Введении, Главах 1-3, 5-6, 9-10, 13), затем "Идеи I" (особенно Разделы II и III), затем "Феноменологию восприятия" Мерло-Понти для "оживления" идей.

2. Углубляющимся в пассивный/активный синтез: "Вещь и пространство" (особенно Главы 5, 9-10) -> "Анализы по пассивному синтезу" (Hua XI) -> Комментарии Марбаха (Marbach) и Ломарa (Lohmar).

3. Интересующимся пространством и телесностью: "Вещь и пространство" (весь Раздел IV-V) -> "Феноменология восприятия" Мерло-Понти -> "Картезианские размышления" (Размышление V) -> "Кризис" (часть о жизненном мире).

Работа Гуссерля "Вещь и пространство" остается фундаментальным текстом, показывающим, как из потока сознания и телесного опыта рождается устойчивый мир пространственных объектов. Анализ взаимодействия пассивного (организующего, ассоциативного, мотивированного) и активного (волевого, исследующего, идентифицирующего) синтеза является ключом к пониманию этого чуда конституции.

Введение.

§1. Мир естественного опыта и мир научной теории.

В прошлой лекции мы завершили общее введениеsup. Мы прояснили необходимость и смысл феноменологии и теперь не будем теряться при встречающихся терминах вроде «феноменологическая редукция», «чистое явление» и т.д. Прежде всего, нам следует уяснить и общий смысл проблемы феноменологии познания, т.е. конституирования объекта познания внутри самого познания.

Я могу кратко обозначить тему последующих лекций. Они будут посвящены основополагающим частям будущей феноменологии опыта, т.е. прояснению сущности опытной данности – по крайней мере, в её низших формах и уровнях, – прояснению, исходящему из непосредственных и первичных начал и оттуда проводимому как можно глубже и шире. Если бы мы целиком заимствовали терминологию из современного жаргона, мы сказали бы, что речь идёт о теории опыта. Однако, с одной стороны (как, например, в случае термина «теория познания»), меня уже смущает это слово «теория», уместное для типа объяснения и обоснования, практикуемого в математике и естественных науках, но совершенно неприменимое там, где речь идёт об объяснении и обосновании "ничего подобного". Слово «теория» уже неуместно для процедуры морфологизирующих или типологизирующих наук, а тем более – для феноменологии. Кроме того, название «теория опыта» со времён Когена и Марбургской школы, применивших его к кантовской критике опытного знания, приобрело такую широту, что практически охватывает все проблемы чистого теоретического разума. Мы не столь самонадеянны, чтобы полагать, будто можем сейчас поставить и рассмотреть все эти проблемы. Для решения проблем конституирования реальности естествознания в контексте многообразных познаний и познавательных связей последнего нам потребовалось бы урегулировать проблемы, поставленные логико-математическим мышлением, и прояснить – со стороны опытного познания – не только низшие уровни опыта, лежащего до всякой дедукции и индукции, короче говоря, до всего логически опосредованного познания в обычном смысле, но и, тем более, высшие уровни.

Это весьма возвышенные цели, на которые мы взираем с тоской, но которые мы здесь и сейчас вовсе не можем всерьёз перед собой ставить. Первоначальная разработка поля опыта, его феноменов и его данных предложит нам обильный запас трудных и глубоких проблем. Мы будем вполне удовлетворены, если столь основательно возделаем это поле, что наши преемники смогут затем попытаться поднять высшие формы проблем.

В естественной установке духа перед нашими глазами предстоит существующий мир, бесконечно простирающийся в пространстве, мир, который есть "сейчас", "был" прежде и "будет" в будущем. Этот мир состоит из неисчерпаемого множества вещей, которые то пребывают, то изменяются, соединяются друг с другом и вновь разделяются, оказывают действия друг на друга и претерпевают их. Мы сами вписываемся в этот мир; подобно тому как мы находим мир, мы находим и себя, и мы встречаем себя "внутри" этого мира. Однако нам в этом мире принадлежит преимущественное положение: мы находим себя центрами отнесения для остального мира; он есть наше "окружение". Окружающие предметы со своими свойствами, изменениями и отношениями суть то, что они есть сами по себе, но они имеют позицию "относительно нас" – изначально пространственно-временную, а затем и «духовную». Мы непосредственно воспринимаем первое окружение вокруг нас; оно "сосуществует" с нами, "современно" нам и находится к нам в отношении "видимости", "осязаемости", "слышимости" и т.д. Актуальные восприятия при этом связаны с возможностями восприятия, с презентирующими интуициями; связи непосредственного восприятия содержат проводники, ведущие нас от восприятия к восприятию, от первого окружения ко всё новым, и тем самым воспринимающий взор достигает вещей в порядке пространственности. У нас есть и временное окружение – ближнее и дальнее; мы непосредственно припоминаем только что минувшие вещи и события; они не только "были", но и "сейчас" находятся к нам в отношении "припоминаемости". Сюда же относится "только-что-воспринятое". Память, следовательно, как непрерывное вос-воспоминание, подобна проводнику; она шаг за шагом ведёт нас назад во времени, и тем самым всё новые линии пространственно-временной реальности – а именно, прошлой реальности – вступают в отношение к нам, в это своеобразное отношение памяти и бывшести-воспринятой. Будущее мира вступает в отношение к нам посредством проспективного ожидания. На этих низших актах воздвигаются высшие – те, в которых мы вступаем в отношение к миру путём мышления, умозаключения, теоретизирования. Затем добавляются так называемые эмоциональные акты, которые сами по себе конституируют новые, сопоставимые отношения, хотя и принадлежащие к иной сфере. Мы оцениваем вещи как приятные или неприятные, хорошие или плохие; мы включаемся в мир через действие; и т.д.

В этом же мире я нахожу и других "Я" [andere Ich]. Они, подобно нам, имеют своё окружение в этом же мире и также посредством данных непосредственного окружения делают выводы о дальнейших данных. Более того, как существа с чувством и волей, их поведение сходно с нашим. Другие Я занимают в мире иные позиции, нежели мы, и, соответственно, обладают иным непосредственным окружением и иными связями опосредования. Если они меняют свою позицию на нашу, или наоборот, то – говоря вообще – меняются и непосредственное окружение, восприятия, и возможности восприятия. Не все вещи считаются нами как Я-вещи, как люди, животные; мир распадается для нас на физические и духовные вещи, или, вернее, на "чисто" физические вещи и те, что также духовны. Духовные вещи обладают переживаниями [Lebenserfahrungen]. Отчасти это не те, что обращены вовне, но они также, и в особенности, суть переживания восприятия, воспоминания, ожидания, предикации и т.д., посредством которых духовные существа духовно соотносятся с вещами и событиями. С другой стороны, духовные существа, например, люди, суть также и физические; подобно всем вещам вообще, они обладают свойствами, как раз общими для вещей как таковых, – так называемыми физическими свойствами. Так, эти существа имеют цвет и форму, положение в пространстве, длительность и изменение во времени и т.д. Однако они также пользуются привилегией обладания переживаниями; в этих существах так называемые духовные свойства связаны с физическими состояниями и свойствами. И тем самым существуют известного рода функциональные связи, благодаря которым раздражения, внешние воздействия на собственное Тело [Körper], имеют психический резонанс, и, обратно, психические события, такие как волеизъявление, разряжаются в телесных движениях и порождают воздействия вовне.

Так мир предстаёт непосредственно естественному схватыванию, донаучному. К этому миру затем относятся все эмпирические науки. Науки о физической природе заняты вещами в отношении их физических качеств, тогда как психология и психофизика имеют дело с так называемыми психическими явлениями, т.е. с переживаниями и с переживающими существами, поскольку они обладают этими опытами. Все эти науки говорят о реальности, которую мы видим, или осязаем, или схватываем каким-либо иным чувством и к которой мы имеем психофизические отношения посредством нашего Тела [Leib].

Научное схватывание мира может быть весьма далеко от донаучного опыта, и наука может действительно учить, что чувственные качества не имеют непосредственной объективной отнесённости, какую приписывает им естественный опыт. Тем не менее факт остаётся: непосредственный опыт, прямое восприятие, воспоминание и т.д. дают наукам "те вещи", которые они теоретически определяют – лишь отступая от обычных способов мышления. Естествоиспытатель может даже сказать: «Этот кусок платины есть в истине атомный комплекс такой-то и такой-то природы, наделённый теми или иными состояниями движения и т.д.», – однако, говоря так, он всегда определяет "ту самую" вещь, которую видит, держит в руке, кладёт на чашу весов и т.д. Именно о вещах такого рода он вообще всегда говорит. Все обоснованные естествоиспытателем суждения о реальности восходят к прямым восприятиям и воспоминаниям, и они относятся к миру, получающему свою первичную данность в этом прямом опыте. Всё опосредованное обоснование, осуществляемое наукой, покоится именно на непосредственной данности, а переживаниями, в которых реальность даётся непосредственно, являются восприятие, воспоминание и – взятые в определённой непосредственности – также ожидание и другие сходные акты. То, что существуют галлюцинации, иллюзии, ложные воспоминания и обманчивые ожидания, нам хорошо известно. Но это ничего не меняет в сказанном. Более того, сразу ясно, что было бы вопиющей бессмыслицей [nonsens] объяснять всё непосредственно данное из этих источников как иллюзорное. В любом случае, тем самым была бы оставлена не только реальность, как её схватывает обычный человек, но и реальность, какова она для науки, а тем самым и сама наука.

Эта рефлексия, всё ещё движущаяся целиком на естественной почве, позволяет нам заметить, что мы можем с чистой совестью и фактически согласно природе начать снизу, с низшего и общедоступного опыта, не опасаясь разыгрывать феноменологическую игру, которая была бы нерелевантна высшей проблеме конституирования научной реальности в научном познании.

Раздел первый. Основы феноменологической теории восприятия.

Глава 1. Фундаментальные определения внешнего восприятия.

§2. Ограничение поля исследования. Предварительное понятие внешнего восприятия.

Итак, мы хотим изучить само-конституирование – я мог бы также сказать: само-манифестацию – опытной объектности на низшем уровне опыта. Иными словами, мы будем иметь дело с переживаниями непосредственной интуиции или интуитивного схватывания, на которых впервые воздвигаются высшие акты специфически логической сферы и тем самым впервые осуществляют – в этом так называемом «обработке» лежащего в основе «чувственного материала» – конституирование научной объектности.

Прежде всего, мы займёмся восприятием, которое должны сначала изучить само по себе, а затем в связи со всеми близкими ему и находящимися на том же уровне объективирующими феноменами. Мы исследуем корреляцию между восприятием и воспринимаемой вещностью, и под заголовком воспринимаемой вещности с самого начала подразумевается, с одной стороны, вещь в строгом смысле физической вещи, а с другой – духовная вещь, одушевлённое существо, и далее, различение между «собственным Я» и «чужим Я». Сюда принадлежит не просто изолированная вещь, но вещь вместе со своей вещной средой, поскольку восприятие и, как дальнейшее следствие, непосредственный опыт претендуют функционировать для этой среды как конституирующий феномен. Является ли восприятие, взятое в этой корреляции, единственным феноменом, который на основе присущих ему по сущности особенностей заслуживает называться восприятием, мы, конечно, пока не знаем. Собственно и в строгом смысле, мы ещё вообще не знаем, что такое восприятие. Предварительно у нас есть слово и связанное с ним некое смутное значение. Вернуться под водительством этого смутного значения к самим феноменам, интуитивно их изучить и затем создать твёрдые понятия, которые чисто выражали бы феноменологические данные, – вот задачи. В любом случае, мы пойдём так далеко в дифференцирующем анализе, в сравнении, характеристике, различении и определении, как того требуют природа обсуждаемых предметов и преследуемые нами цели. Очевидно, сами цели не вполне ясны и будут определяться лишь по мере продвижения во феноменологии.

Мы не можем связывать себя концептуальными определениями психологов и философов. Эти определения осуществляются из интересов и точек зрения, совершенно чуждых тем, что должны направлять нас здесь. Цель чисто феноменологического анализа и принцип феноменологической редукции им чужды; недопонимания, смешения, даже грубые ошибки, которые такой анализ исключает без лишних слов, господствуют в обычных определениях с самого начала. Действительно, мы не желаем изучать обсуждаемые предметы опосредованно, на основе того, что другие говорят о них, но хотим приблизиться к ним самим и позволить им наставлять нас.

Мы будем поэтому продвигаться через примеры и вначале от специфических примеров так называемого внешнего восприятия или, выражаясь яснее, от восприятий вещей в строгом смысле, физических вещей. Видение, слышание, осязание, обоняние и вкушение – вот заголовки, представляющие перед нашими глазами примеры восприятий вещей. Мы берём эти слова из обыденной речи и, следовательно, используем их также в том смысле, какой они там имеют. «Я вижу» в каждом случае означает: я вижу нечто, а именно либо вещь, либо свойство вещи, либо вещный процесс. Я вижу дом, я вижу взлетающую птицу, я вижу падающие листья. Я вижу также цвет дома, структуру и размер листа, форму его движения и т.д. Я слышу нечто, а именно тон скрипки, крики детей на улице, жужжание пчелы. Так повсюду. Я вижу и слышу также себя самого и других людей; я вижу свои руки и слышу слова и шумы, принадлежащие мне, моему Телу [Leib]. Видение и слышание относятся в первую очередь, даже в случае восприятия других, к телесному [Körperlichen]. Конечно, в отношении психической сферы мы также говорим: я вижу, я вижу, что другой сердится, или вернее, я вижу гнев в его облике, я вижу насмешку в его взгляде, неискренность и т.д. Тем не менее, даже поверхностное рассмотрение отличит это видение от видения цвета или движения, от видения физической вещи. Можно было бы сказать, что лицо и выражение лица, игра черт, жест – "видятся", и они схватываются как выражение чего-то психического, что само по себе не видимо. В любом случае, мы сначала исключим это видение психического.

Рассмотрение примеров позволяет без лишних слов выделить некую единообразие в том, как мы говорим о восприятии, и мы замечаем при этом двойное отношение. Восприятие есть восприятие некоторого объекта, или точнее: здесь, некоторой "вещи", а с другой стороны, восприятие есть восприятие воспринимающего Я. "Я" воспринимаю, а именно то или это. Отношение к Я присуще восприятию как переживанию, и мы находим его таким же образом в каждом примере переживаний иного рода. Я фантазирую, я сужу, я умозаключаю, я чувствую; так фантазирование, суждение и т.д. есть фантазирование "Я", именно того, что фантазирует, суждение есть суждение "Я", которое судит, и т.д. В случае восприятия, которое здесь наш непосредственный интерес, этому отношению (поскольку восприятие есть переживание) к Я сопутствует также перцептивное отношение Объекта к Я-телу [Ichleib] и, далее, определённое конституирование в характере тотальности восприятия, благодаря которому я имею свою точку зрения и, относящееся к ней, определённое воспринимаемое окружение, к которому принадлежит вещь, которую я в каждом случае называю специально воспринятой, только что увиденной или услышанной. Сначала мы будем абстрагироваться от этих Я-отношений насколько возможно. Кроме того, мы не будем сразу фокусироваться на различиях между «тотальным восприятием», которое отличалось от отдельного восприятия Объекта, специально называемого воспринятым, и самим последним>. Вместо этого мы лишь примем к сведению [ad notam] эти различия и используем их для предварительного обозначения понятного ограничения, а именно ограничения "отдельными восприятиями".

Тем самым мы очертили узкий круг примеров – восприятие вещей (слово отныне всегда употребляется для физических вещей) или вещных процессов, которое делает индивидуально своим Объектом, Объектом для себя как специально воспринятый, даже если он воспринимается из фона, как, например, дом, который мы видим, в то время как в поле нашего зрения или взора имеем всеобъемлющий зрительный фон, который мы также привыкли обозначать как видимый.

§3. Сущностное познание восприятия на основе фантазируемых восприятий.

Само собой разумеется, мне нет нужды подчеркивать, что это предварительное рассмотрение уже использует феноменологическую редукцию, что оно не приписывает физическому существованию значимости в качестве существования и полностью оставляет подобные вопросы вне игры. Если мы имеем перед глазами примеры указанного рода и намереваемся изучить прежде всего случай собственно восприятия, то мы, разумеется, не вырываем это восприятие всерьез из его феноменологического контекста. Мы предоставляем себе свободу всмотреться в этот феномен и его объективирующее осуществление и изучить его сущностные особенности. Это всматривание предполагает абсолютную данность, что отнюдь не означает, что его фон и Эго, чьим феноменом оно является, суть ничто, просто потому что в рамках этого всматривания они не предстают как данные. Отдельное восприятие видится как абсолютная данность, и оно есть основание для утверждений, призванных выразить то, что чисто презентировано в нем, или то, что вообще может быть из него извлечено. Ровным счетом ничего не говорится ни о чем ином. Здесь все остается открытым, пока мы не найдем повод обратиться к релевантным новым данным и судить о них сообразно обстоятельствам.

Перейдем теперь к анализу. В качестве примера мы рассмотрим восприятие дома. Мы дадим отчет о том, что мы находим феноменологически в этом восприятии (таким образом, феноменологически, все, что нас здесь не касается, считается ничем: Эго, дом и восприятие дома как психологическое переживание). Вопрос касается сущности этого восприятия, именно так, как оно дано в сознании, которое интуирует и удерживает сущность как тождественную. Единичный факт, феноменологическая единичность «этого вот», не является целью наших констатаций, следовательно, она не есть нечто вроде феномена в том смысле, в каком он нов, если мы, как говорится, лишь имеем его данным в повторении, пусть даже в сознании тождественности данности согласно ее сущностному полному содержанию.

Мы не хотим сейчас уже затрагивать проблему феноменологической единичности и выдвигать ее на первый план. Если наша цель в каждом случае – сущностное познание, то мы должны осуществить здесь прежде всего то, которое легче всего схватывается. Возможно, тогда приобретенное не будет обладать окончательной значимостью, поскольку оно, возможно, нуждается в значительном углублении и может таить в себе непредвиденные проблемы, которые впоследствии потребуется разрешить. Но в целом такова природа феноменологии – продвигаться слой за слоем от поверхности в глубины. Напоминаю вам наше введение[1], которое дало примеры в этом отношении. Продукты первого анализа требуют новой очищающей дистилляции; новые продукты требуют того же, пока не будет достигнут окончательный, совершенно чистый и ясный.

Таким образом, мы должны начать с презентификации различных примеров восприятий, отчасти относящихся к одним и тем же вещам, отчасти к разным вещам. В этих единичных данных, которые, будучи феноменологическими, не включают никакого полагания существования – ни психологического, ни какой-либо иной трансцендентной экзистенции – и не включают никакого иного принятия позиции относительно существования, мы схватываем как абсолютно данное нечто всеобщее: всеобщую сущность восприятия вещей и присущие ей особенности. Я должен подчеркнуть здесь, что мы не предполагаем, что служащие нам примеры суть актуальные восприятия, как если бы условием феноменологического анализа было то, что схватывание сущности и сущностное обобщение должны осуществляться на основе единичных инстанций актуальных переживаний. Действительно может случиться, что мы берем наши примеры из актуальных восприятий; возможно, в начале анализа мы задержимся на восприятии этой скамьи, этой поверхности и т.д. То есть мы можем актуально воспринимать и рефлектировать над этим восприятием (осуществляя тем самым так называемое внутреннее восприятие). Мы могли бы начать таким образом. Однако само это полагание существования, которое имеет место в рефлексии, полагание как "cogitatio", как актуальное, как наличное существующее восприятие, остается вне игры. Здесь ему нечего сказать. Фантазируемые презентификации восприятий могли бы служить нам столь же хорошо, поскольку они ставят перед нашими глазами восприятия, и мы тогда действительно видим и можем схватить как данное с очевидностью то, что мы хотим схватить, а именно сущность восприятия, значение чего-то вроде «восприятия». Нас не интересует достоинство данности как актуального переживания в противоположность простой презентификации, точно так же как нас вообще не интересует конституция сознательных образований, которые составляют очевидность, осуществляемую нами шаг за шагом.

В очевидности, в сфере чистой само-данности, мы исследуем сущностные особенности восприятия. Но то, что мы исследуем, – это именно эти особенности, а не сама очевидность, та очевидность, которая здесь определяет само исследование. Исследование феноменологической конституции этих форм очевидности, естественно, принадлежит другому проблемному слою.

Я уже указывал ранее, что данности, которыми мы располагаем в примерах, суть единичные сущности. Если существование экземплярных восприятий вынесено за скобки, даже существование как "cogitatio", и если даже простые фантазируемые восприятия (где полагание существования полностью отсутствует) вполне достаточны, то данное здесь в абсолютном смысле – это не нечто существующее и все же есть сущее, а именно в каждом случае единичная сущность (это единичное восприятие здесь, существует оно или нет). Именно к этим единичным данным относятся очевидные сущностные обобщения более высокого уровня; например, мы можем извлечь из этих единичных данных всеобщую сущность «восприятие вообще», которая единично воплощается в них как та или иная.

Посмотрим теперь, что мы можем сказать с очевидностью о восприятии в первом слое анализов, т.е. в первом слое сущностных констатаций.

§4. Интенциональность как сущностная определенность восприятия.

Говорить о восприятии – значит отсылать к воспринимаемой вещи, как мы уже сказали. В сфере чистой очевидности (или чистой интуиции, или чистой данности) мы обнаруживаем, что отношение к объекту определенным образом конституирует сущностный характер восприятия. Воспринимая эту скамью или тот дом или тому подобное, или презентифицируя себе такое восприятие, я нахожу, что сказать: это восприятие есть восприятие скамьи, то восприятие есть восприятие дома и т.д. – значит выразить нечто, принадлежащее – неразрывно – к сущности рассматриваемого восприятия. Если мы поставим перед глазами, в сравнимой интуиции, другие "cogitationes", другие чистые феномены, то мы обнаружим, не позволяя им считаться восприятиями, что они все же подобны восприятиям в том, что отношение к объекту принадлежит им сущностно. Примеры: фантазируемая презентификация скамьи или дома и т.д., презентация дома посредством образа, мышление о доме и т.д. Не вдаваясь в исследование сущностных природ этих видов чистых феноменов, мы с очевидностью распознаем, что и здесь отношение к объекту, выраженное маленьким словом «о» (фантазия "о" доме и т.д.), есть нечто для них сущностное, но что, с другой стороны, здесь отношение носит иной характер, чем в первых примерах, которым мы даем имя восприятия и которыми мы, тем самым, намерены ограничить это имя. Таким образом, в первоначальном рассмотрении выделяется своеобразный характер восприятия, который мы можем выразить понятным образом следующим образом: объект стоит во восприятии как налично присутствующий во плоти ("da leibhaftig"), он стоит, чтобы говорить еще точнее, как актуально присутствующий, как само-данный в текущем теперь. В фантазии объект не стоит там как во плоти, актуальный, наличный сейчас. Он действительно стоит перед нашими глазами, но не как нечто, данное сейчас; он, возможно, мыслится как теперь, или как одновременный с текущим теперь, но это теперь – мысленное и не есть то теперь, которое принадлежит присутствию во плоти, перцептивному присутствию. Фантазируемое лишь «репрезентировано» ("vorgestellt"), оно лишь ставит перед нами ("stellt vor") или презентирует ("stellt dar"), но оно «не дает себя» как само себя, актуальное и теперь.

Подобным же образом, в образе субъект, изображаемое[3], не стоит там во плоти, но лишь как если бы он был там во плоти. Нечто данное во плоти, которое в образе приходит к данности, презентирует нечто, не данное во плоти, и делает это способом, свойственным образу.

Это первая и все еще довольно грубая характеристика. Более точное, тщательное исследование отношений этих различных форм данности, т.е. форм, в которых объекты могут стоять перед глазами, потребовало бы всесторонних и трудных исследований.

Очевидно, предыдущая характеристика не должна пониматься в том смысле, что к сущности каждого восприятия как такового принадлежало бы существование воспринимаемого Объекта, существование того, что стоит в нем в модусе наличного присутствия во плоти. В этом случае разговор о восприятии, объект которого не существует, действительно был бы бессмысленным; иллюзорные восприятия были бы немыслимы. Сущностный характер восприятия заключается в том, чтобы быть «сознанием» наличного присутствия Объекта во плоти, т.е. быть его феноменом. Воспринимать дом означает иметь сознание, иметь феномен дома, стоящего там во плоти. Как обстоит дело с так называемым существованием дома, с истинным Бытием дома и что это существование означает – обо всем этом ничего не говорится.

§5. Телесная присутственность и полагание. Перцепция и позициональность.

Суть вопроса прояснится, если мы сразу проведем различие между телесной присутственностью ("Präsenz im Fleische") и полаганием ("Stellungnahme"). Если мы возьмем слово "восприятие" ("Wahrnehmung") в обычном смысле, то обнаружим, что в наших базовых примерах момент полагания слит с моментом телесной присутственности. Перцепция ("Perzeption"), феномен дома как телесно присутствующего, есть одновременно полагание ("Glauben"), убежденность в том, что он здесь стоит. Если мы представим пример разоблаченной галлюцинации, то обнаружим вместо полагания-веры отрицающее полагание ("Unglauben", неверие). Более того, находятся и другие примеры, где мы изначально сомневаемся в восприятии: восприятие ли это или галлюцинация. Здесь отсутствуют как вера, так и неверие, вместо них мы имеем сомнение ("Zweifel") и, возможно, воздержание от всякого полагания ("Ausschaltung jeder Stellungnahme"). Однако во всех этих случаях феномен телесной присутственности ("das leibhaftig Dastehende") объекта сохраняется или может сохраняться. Если в этом рассмотрении мы осуществим очевидные феноменологические редукции, то в сущности восприятия в обычном смысле обнаружится различие между телесной присутственностью (которая фундаментальна и существенна для восприятия как такового) и полаганием (которое может наличествовать или отсутствовать). Как эти две характеристики соотносятся друг с другом и как этот вопрос связан с вопросом о смысле существования или несуществования и с вопросом о различии между обоснованным и необоснованным полаганием – все это составляет предмет новых исследований.

Чаще понятие восприятия ("Wahrnehmung") ограничивается так, что исключает собственно "принятие-за-истинное" ("Für-wahr-Nehmen") (а тем более "актуальное принятие-истины" ("Wahr-Nehmen"); иначе говоря, оно исключает характер веры ("Glauben"), характер полагания относительно телесно присутствующего. Это имеет свои преимущества и недостатки. В любом случае, для более узкого по содержанию понятия (или, наоборот, для более широкого) необходимо название, фиксирующее суть. Мы будем говорить перцепция ("Perzeption"), а затем, возможно, о перцептивной вере ("perzeptiver Glaube") (восприятие ("Wahrnehmung") в нормальном смысле), перцептивном неверии ("perzeptiver Unglaube"), сомнении ("Zweifel") и т.д. Тем не менее, там, где различия между новыми характерами, которые мы обозначаем как различия в позициональности ("Stellungnahme"), нерелевантны, и где вообще нет причины их разделять, мы по-прежнему будем говорить о восприятии ("Wahrnehmung"). Этим мы оставим открытым вопрос, идет ли в каждом конкретном случае о "чистой перцепции" или о "перцепции с полаганием", или же с другими эквивалентными феноменальными характерами. По сути, мы будем анализировать перцепции, хотя удобнее использовать привычное немецкое выражение [Wahrnehmung, "восприятие"], пока мы следим за тем, чтобы его двусмысленности не ввели нас в заблуждение.

§6. Высказывания о восприятиях и высказывания о воспринимаемых объектах. Реальные и интенциональные компоненты восприятия.

Уже то самоочевидное данное ("Evidenz"), что восприятие есть восприятие того или иного объекта, говорит нам, что восприятие и объект не одно и то же. И в самом деле, очевидно, что в любое время возможны два ряда самоочевидных высказываний: высказывания о восприятии и высказывания об объекте в том смысле, который он имеет в восприятии, и что в них восприятие и телесно являющийся в нем объект не взаимозаменяемы. Самоочевидно, что восприятие не есть вещь. Восприятие поверхности не есть поверхность; и тем не менее в восприятии является объект, и этот являющийся объект характеризуется как поверхность. Более того, эта поверхность четырехугольна и т.д., но восприятие – нет. Не вынося никаких предварительных суждений о существовании или несуществовании, можно сформулировать самоочевидные высказывания о воспринимаемом объекте (т.е. о телесно являющемся), и эти высказывания выражают, что тот или иной объект воспринимается и "как" он воспринимается: как черный, четырехугольный и т.д. С другой стороны, вновь возможны самоочевидные высказывания о восприятии как феномене и о том, что к нему относится.

Что касается восприятий и всех тех феноменов, чья сущность включает "отношение к объекту", то ныне стало модным различать содержание акта ("Aktinhalt") и объект ("Objekt"). Это различение отнюдь не является достаточно ясным, да и не является достаточным.

Со своей стороны, мы предварительно имеем повод различать явление ("Erscheinung") и являющийся объект ("erscheinender Gegenstand"), а далее – между содержанием явления (реальными ("reell") компонентами явления) и содержанием объекта. Восприятие имеет "реальное содержание" ("reeller Inhalt"), т.е., как феномен, оно содержит, как мы можем феноменологически установить с очевидностью, те или иные части и внутренние моменты, т.е. определения вообще. С другой стороны, в феноменологии мы говорим о содержании являющегося объекта ("Inhalt des erscheinenden Gegenstandes"), и делаем это в связи с самоочевидностью того, что сущность восприятия включает телесное представление ("leibhafte Darstellung") объекта и что оно представляет объект именно с этими или теми частями или признаками, а не с другими. Мы различаем одно содержание от другого, поскольку самоочевидно, что части и признаки восприятия, которое представляет этот объект телесно, не суть части и признаки самого представляемого объекта, т.е. они не суть те части и признаки, "с которыми" восприятие заставляет объект являться телесно.

То, что все эти самоочевидности существуют, несомненно; нам лишь нужно актуально осуществить их путем примеров. С другой стороны, здесь мы ощущаем неудобство. Относительно восприятия в данности чистой интуиции ясно, что мы можем высказать, что оно есть согласно своей сущности, что эта сущность реально ("reell") содержит в себе, и, соответственно, что реально ("reell") имеет и есть единично данное восприятие. Однако объект восприятия есть являющийся, "интенциональный" ("intentional") объект, и потому он дан не в том же смысле, не актуально, не полностью и не подлинно дан. Следовательно, его индивидуальная сущность не дана актуально и подлинно в эйдетическом рассмотрении. И все же мы должны образовывать самоочевидные суждения об этой сущности и находить, что реально ("reell") ее конституирует, тогда как в строгом смысле она не есть нечто, что может быть найдено. Восприятие, которое стоит перед моими глазами и к которому я применяю феноменологическую редукцию, есть абсолютная данность ("absolute Gegebenheit"); я обладаю им, так сказать, самим по себе, со всем тем, что его по сущности составляет. Оно "имманентно" ("immanent"). Интенциональный же объект как раз "трансцендентен" ("transzendent"). Действительно, последний является телесно, и существенно для восприятия представлять его телесно. Но обладаю ли я им самим актуально, данным вместе с моментами, реально ("reell") его конституирующими? Обладаю ли я актуально, например, столом в его трехмерной протяженности, которая, несомненно, принадлежит к его сущности? Обладаю ли я реально его сущностью? И все же я имею самоочевидность того, что он трехмерен в смысле этого телесного представления. Он является как трехмерный и, в остальном, как характеризованный так или иначе.

В любом случае, данность, собственная восприятию, собственная феномену, иная, нежели данность, принадлежащая "воспринимаемому как таковому" (Wahrgenommenes als solches). Таким образом, эти две самоочевидности имеют различный характер. В то же время вторая самоочевидность, очевидно, принадлежит в определенном смысле к структуре первой, поскольку говорится, что сама сущность восприятия включает представление объекта телесно, объекта, который представлен как обладающий теми или иными качествами. Поэтому требуются дальнейшие исследования. Мы пока недостаточно продвинулись, чтобы разрешить эту трудность.

§7. Предварительное указание метода дальнейшего исследования.

Если бы мы строго осуществили метод продвижения от слоя к слою, у нас был бы следующий путь:

1. Мы осуществляем феноменологическую редукцию и теперь выражаем, в ряду, самоочевидности, с которыми мы сталкиваемся относительно восприятий (и, естественно, относительно редуцированных переживаний, о которых идет речь во всех сферах феноменологического исследования). Так мы анализируем все, что относится к "сущности" ("Wesen") восприятия, все, что мы находим имманентно в нем. Тем самым мы находим имманентно

принадлежащим ему отношение к объекту, обстоятельство, что оно есть именно восприятие этого или того объекта. И мы находим самоочевидности, относящиеся к нему постольку, поскольку оно репрезентирует этот объект, и самоочевидности, касающиеся интендированного в нем объекта как такового согласно его содержанию ("Inhalt"), его собственному характеру ("eigenes Wesen"), его частям и свойствам. Затем мы находим самоочевидные возможности соотнести реальное содержание ("reeller Inhalt") восприятия с его "интенциональным содержанием" (intentionaler Inhalt), т.е. с содержанием, принадлежащим его объекту. Благодаря этому контрасту впервые отчетливо и очевидно выступают реальные моменты ("reelle Momente") восприятия, например: ощущения ("Empfindungen") в противоположность свойствам объекта, пережитое цветовое содержание ("erlebtes Farbenmoment") в противоположность цвету объекта, пережитое звуковое содержание ("erlebtes Tonmoment") в противоположность звуку объекта, ощущение шероховатости ("Rauhigkeitsempfindung") в противоположность шероховатости вещи и т.д. Тогда рельефно выделяется то, что реально ("reell") в восприятии: ощущение ("Empfindung") и характер схватывания ("Auffassungscharakter"), характер полагания ("Glaubenscharakter") и т.д.

2. Однако теперь все это становится проблематичным, поскольку мы действительно делаем эти самоочевидные утверждения и все же не понимаем, как они возможны. Так выдвигается на первый план фундаментальная трудность конституции объекта ("Konstitution des Gegenstandes") в феномене: как возможны самоочевидные утверждения об объективности, которая актуально не дана в феномене? Как возможны сравнения между ней и имманентными моментами феномена? Как же далее мы придем к пониманию перцептивных полаганий ("Wahrnehmungsglauben"), которые относятся к актуальному бытию ("wirkliches Sein") воспринимаемого объекта и которые то "подтверждаются" (bestätigen), то "сталкиваются" (konfligieren), то определяются точнее, то, возможно, определяются совершенно новым образом через новые восприятия, которые приводят объект к "все более полной" данности и показывают во все новых направлениях "что объект есть в актуальности"? Как все это понять, если, в самом деле, во всем процессе познания протекают лишь все новые последовательности переживаний, и, несмотря на всю самоочевидность (с соответствующими ограничениями), присущую суждениям об объекте, все же нельзя указать в переживании места, где объект был бы реален ("reell")? Объективность ("Gegenständlichkeit") конституируется в переживании. Как нам понять то, что конституируется на своих различных уровнях, как интендированную данность, подтверждающую себя шаг за шагом? Как выглядит конституированное? Мы должны прояснить это. То есть, я не могу удовлетвориться всеми самоочевидностями суждений, но должен привести к чистой данности само сознание самоочевидности ("Evidenzbewusstsein") согласно всем его моментам, должен проследить его изменения и подвергнуть его анализу, который чисто интуитивно установит, что актуально там лежит, что лежит в сущности таких связей переживаний. Вместо того чтобы жить в самоочевидностях, я их рассматриваю ("betrachte") и отношусь к ним, чисто рассматривая и анализируя чисто имманентно то, что дано там абсолютно и неоспоримо. Мы должны поэтому исследовать возможность трансцендентной интенции и значимости ("transzendente Meinen und Geltung") в сфере чистейшей имманентности, т.е. в сфере, где всякое констатирование ("Konstatierung") приводит к интуиции вид данности, не содержащий абсолютно ничего неясного.

В этом цель. И здесь пребывает более высокий слой исследований, который сам вновь может разделяться на слои. Я думал, что теперь, ввиду этого разделения, фактически соберу первый ряд очевидных данностей – или даже самоочевидностей – которые затем составляют проблемы высшего слоя, и буду принимать во внимание мотивы для новых исследований лишь шаг за шагом. Этими мотивами являются обширные трудности, которые повсюду связаны с трансцендентностью внутри самоочевидности.

Между тем, это разделение влечет за собой большую работу для наших лекций, поскольку все, представленное на первом уровне, должно быть представлено вновь на новом уровне, ибо проблема пребывает в последнем. Мы продвинемся несколько быстрее – а наше время, конечно, ограничено – если будем шаг за шагом непосредственно входить в трудности и их решение, насколько в каждом случае решение может быть проведено. Соответственно, то, что я сказал в начале прошлой лекции о нашем дальнейшем плане и его методе, придется скорректировать.

Раздел второй. Анализ неизменного внешнего восприятия.

Глава 2. Методологическая возможность анализа восприятия.

§8. Абсолютная данность восприятия в феноменологической рефлексии. Расширение понятия восприятия.

Компонент этого решения содержится уже в следующем соображении. Различие между реальной [reell] данностью и лишь являющейся – но не реальной [reell] – данностью абсолютно несомненно и абсолютно дано. Возьмем и усмотрим прежде всего случай актуального переживания. Мы берем его так, как оно есть «в себе», и исключаем всякое суждение, ведущее за пределы, в «трансцендентность»: например, только что пережитое нами чувство, или только что осуществленное восприятие, представление в фантазии и т.д. Если мы займем такую установку, то мы имеем переживание не как психологическое, но как абсолютное феноменологическое данное, на которое мы взираем и которое дано в этом взирании. Как оно дано? Переживание, абсолютное данное, стоит здесь во плоти; оно не как-то лишь фантазировано, помыслено в уподоблении или понято совершенно символически и концептуально, но дано перед нашими глазами как само, актуальное и теперь. Мы замечаем, что так называемое «взирание» на переживание, осуществляемое в описанной нами установке, имеет, самое общее, тот же основной характер, что и восприятие вещи (которое было нашим предметом до сих пор). Этот основной характер может определять и дальнейшее понятие восприятия, понятие, не связанное с данностью вещей. Восприятие вещи становится затем, хотя само оно не есть нечто вещественное, объектом другого «восприятия», т.е. объектом того взирания, той рефлексии (как говорят со времен Локка), и равным образом любого другого переживания, поскольку взор направлен на него. При условии только что упомянутой установки, установки феноменологической редукции, объект, о котором идет речь, т.е. чистое данное соответствующего переживания (восприятия, представления, чувства и т.д.), все же несомненно дан, т.е. дан абсолютно и реально [reell]. Что здесь означает «абсолютно»? Что касается внешнего восприятия, вера была отделима от присутствия во плоти; могло быть явление во плоти, соединенное с неверием и сомнением. Здесь это не так. Очевидно, что сущность редуцированного переживания восприятия несовместима с неверием и сомнением. Ибо это переживание есть не только сознание, чьей сущностной чертой является сознание актуального присутствия объекта, но оно также, как абсолютно дающее сознание, характеризуется как обладающее объектом как актуальным и во плоти, таким образом, что неверие и сомнение исключены. В некотором смысле, оно даже исключает веру. Ибо вера в обычном смысле есть лишь нацеливание на Бытие. Но здесь мы имеем не просто нацеливание. При нацеливании цель еще не дана; она еще должна быть достигнута. В абсолютно дающем восприятии, однако, воспринимающая хватка есть как раз схватывание само-данного.

С другой стороны, мы, конечно, не упустим из виду различие между отсутствием веры в этом случае от того случая, когда есть внешнее восприятие без веры. Мы проводим фундаментальное различие между восприятием, которое есть лишь явление объекта во плоти, и восприятием, чьей сущностью является не только являть, но и схватывать сам объект во плоти. Общее у них то, что в обоих случаях мы имеем дело с «сознанием» присутствия во плоти объекта. В нормальном восприятии есть сознание-веры, так что мы можем затем сказать: объект стоит здесь во плоти, он актуально здесь. С другой стороны, мы также находим контраст между двумя видами восприятия: здесь мы имеем само-обладание и тем самым абсолютную данность Бытия, и всякое сомнение в Бытии, всякое неверие, и даже всякая вера в обычном смысле (δόξα), исключены в виду чистого и простого наличия и обладания; там же мы имеем дело с явлением, а именно в модусе, который мы называем лишь явлением актуального присутствия, имеющем свой феноменологический характер в простом явлении, но не являющимся Бытием абсолютной данности Бытия в настоящем.

То же самое, очевидно, имеет силу для сферы схватывания сущности и сферы всех всеобщих интуиций вообще, естественно, с соответствующими изменениями. Абстрагирование и генерализация, интуитивно основанные на единичных интуициях домов, проясняют для нас сущность дома и являют сущность как данную. Эта сущность здесь есть объект интуиции и являет себя в интуиции как, так сказать, присутствующая во плоти. Но она лишь являет себя. С другой стороны, «сущность», всеобщее, может быть дано абсолютно и несомненно; например, сущность типа переживания в феноменологической редукции и в интуитивном абстрагировании не просто являет себя, но вместо этого есть абсолютная данность в строгой «имманентной» абстракции, а не просто «явление».

§9. Самополагающие восприятия и представляющие восприятия. Нераздельность восприятия и веры внутри самополагающего восприятия.

Представляется наиболее уместным терминологически различать между самополагающими [selbststellend] восприятиями и представляющими [darstellend] восприятиями. Я нашел выражение «самополагание» [Selbststellung] при чтении Мюнстерберга, но у него оно имеет совершенно иной смысл, так что опасность смешения отсутствует.

Через феноменологическую характеристику самополагающего восприятия мы впервые определяем смысл имманентности и трансцендентности. Самополагаемое называется имманентным; представляемое (будь то в смысле восприятия как во плоти или как само-представляемое) называется трансцендентным. Части или моменты самополагаемого называются имманентными ему, и именно, чтобы устранить всякую двусмысленность, реально [reell] имманентными, поскольку они могут прийти к очевидному самополаганию, т.е. поскольку сущность тотального самополагания обосновывает, согласно своей возможности, новое самополагание, объекты которого очевидным образом частично тождественны объекту тотального самополагания. Однако самополагаемое само может быть восприятием, представлением и т.д., т.е. имманентным объектом, который, со своей стороны, самополагает объект или представляет его. В последнем случае этот представляемый объект тогда не является реально [reell] имманентным исходному самополаганию, но трансцендентным (это то, что часто называют лишь интенциональным Объектом). Но если самополагаемое восприятие есть самополагание, то его Объект имманентен первому восприятию. Все это будет перенесено на объективирующие феномены, параллельные восприятиям, которые мы называем фантазиями. Мы будем различать фантазии в фантазийных самополаганиях и фантазии в фантазийных представлениях, и мы будем говорить о фантазийно-имманентном и фантазийно-трансцендентном. Но время для этого еще не пришло.

Мы уже видели, что в сфере абсолютно дающих восприятий мы не можем говорить о восприятии, самом по себе отделимом, которое то связано с верой или неверием, то со сомнением. Самообладание очевидного восприятия состоит в обладании и полагании, и анализ не должен отделять обладание и полагание. Обладание самополагания есть тогда реальное [reell] обладание. Полагание сродни вере; оно есть то, что исключает неверие. Оно есть то, что составляет сознание Бытия и конституирует абсолютное Бытие в данности. Это есть характер, общий всем самополагающим восприятиям. Что их различает, коренится в том, что дано в них. Общий всем им как «дающим» характер есть сознание присутствия чего-то во плоти, и это общее им, как и всем восприятиям вообще. Но, конечно, не следует здесь просто умножать факторы присутствия во плоти, факторы абсолютного самополагания присутствующего во плоти, факторы содержания присутствия во плоти и самополагаемого, как если бы в конце концов каждое произвольное «содержание» полагалось как единое с этими факторами самополагания и присутствия во плоти, так что каждый произвольный объект мог бы быть самополагаем. Напротив, мы еще достаточно услышим о необходимой трансцендентности вещности, хотя она являет себя во плоти в каждом отдельном своем восприятии; самополагание здесь исключено. С другой стороны, мы услышим о достоинствах перцептивной связи, о степенях возрастания к «совершенству» явления, в котором осуществляется нечто сродни самополаганию. Здесь нам сначала нужно лишь подчеркнуть, что объекты или содержания не суть сначала нечто, а затем умножаются теми или иными произвольными характерами познания, но вместо этого мы в нашем анализе, который должен быть осуществлен с очевидностью, рассматриваем и анализируем только данности, выделяем их различные стороны, схватываем то их отделимость, то их неотделимость, и делаем все это в сфере сущностей.

§10. Сознание тождества и сознание различия в представляющем восприятии.

Мы теперь изучим представляющие восприятия, к которым, очевидно, принадлежат восприятия вещей, но не менее и Эго-восприятия, восприятия Эго-переживаний. И мы будем изучать их по мере примеров восприятия дома и т.д. В случае самополагающих восприятий тождество объекта и тождество восприятия суть одно и то же; я имею в виду, что разные восприятия имеют разные объекты.

Иначе обстоит дело в случае представляющих восприятий; то, что два восприятия имеют один и тот же объект, не означает здесь, что они по сущности суть одно и то же восприятие, и еще менее означает, что они суть одно и то же тождественное восприятие. Следовательно, по сущности не-тождественные восприятия могут по своей сущности относиться к одному и тому же объекту. Например, восприятия дома могут по своему реальному [reell] содержанию быть весьма различными и все же быть восприятиями одного и того же дома. Вы поймете, если я использую обычные способы выражения. Возьмем дом, видимый то спереди, то сзади, или видимый изнутри, а затем снаружи. Если мы рассмотрим эти восприятия внутри феноменологической редукции или, как мы теперь можем также сказать, в самополаганиях, и именно в их единичной сущности, то каждое предстает по-иному, так сказать; каждое по сущности есть одно и снова другое. Тем не менее, мы говорим, и с некоторой очевидностью, что они представляют один и тот же дом.

Как это происходит? Мы находим в их сущности нечто, что их соединяет или что позволяет и требует определенного соединения. Это соединение есть соединение тождества, которое находит свое чистое выражение в утверждении, что разные восприятия интендируют или представляют одну и ту же вещь. Сознание тождества, своеобразный феномен, данный в самополагании, связывает восприятие с восприятием. Это сознание, хотя и не восприятие в манере нашей сферы примеров, все же, в некотором смысле, есть дающее сознание; оно относится к объекту, а именно к тождеству того, что воспринимается здесь и там, и обладает чем-то от характера интуиции или восприятия, в более широком смысле, поскольку очевидно, что двусторонний объект, в смысле восприятий, есть тот же самый.

Но мы должны быть осмотрительны. Надо отметить, прежде всего, что мы говорим о сознании тождества, которое объединяет два восприятия и тем самым осуществляет сознание их объекта как одного и того же, но не о том, что это сознание тождества отождествляет два восприятия и представляет их как одно и то же восприятие. То, что А и Б отождествлены, означает феноменологически, что сознание тождества связывает соответствующие представления А и Б, будь то восприятие или представление в фантазии и т.д. Отождествление двух восприятий потребовало бы, таким образом, представлений восприятий, а также сознания единства, которое связывает эти представления. Если же теперь в связующем сознании, т.е. в сознании, что воспринятый объект А и воспринятый объект Б суть один и тот же объект, действительно существует некоторая очевидность для этого тождества, то можем ли мы на самом деле сказать, что тем самым очевидно, что объект тот же? Немедленно будет возражено: как я могу быть данным тождество в собственном смысле, если мне не дано должным образом сам объект, а вместо этого я обладаю лишь его явлениями? Кроме того, разве здесь не может быть обмана? Например, у меня есть восприятие, скажем, дома спереди. Я затем обхожу его, чтобы увидеть заднюю сторону, и когда я воспринимаю ее, я говорю: это тот же дом; прежнее и текущее восприятие схватывают один и тот же дом. Но я был обманут, возможно, это был другой дом, чего я не заметил, пока шел кругом, как мне пришлось сделать. Это была видимость очевидности, которая могла быть ложной. Это совершенно верно, и фактически ни одно, ни другое единичное восприятие не дает объект в абсолютной несомненности. Действительно, действителен общий тезис, как мы только что сказали: каждое «внешне» представляющее восприятие и, точнее, восприятие, совместимо, поскольку исключительно его сущность есть вопрос, с любой позицией, включая сомнение, в отношении своего объекта. (Мы можем, пожалуй, верить сколь угодно сильно, но неверие остается «представимым»; неверие, как очевидно, совместимо с восприятием.) Далее, отождествление, т.е. сознание тождества, охватывающее оба восприятия, есть действительно сознание тождества – это очевидно, и это конституирует его сущность, но оно остается в некотором смысле лишь репрезентациональным сознанием тождества, лишь интендированием тождества. Оно, как очевидно, совместимо с неверием и сомнением относительно актуальности тождества.

Что же тогда очевидно на основании сознания тождества, фактически осуществленного на основе восприятий? Мы сказали, что в восприятиях, по самому их смыслу, их объект один и тот же. Что здесь делает смысл, сущность восприятий? Поразмыслим; данное таково: восприятия стоят в синтезе отождествления, единство сознания тождества охватывает их.

Но мы говорим не о случайных событиях, преходящих восприятиях как cogitationes. Нас интересует «сущностное», и мы замечаем здесь немедленно, что сознание тождества не есть упаковочная лента, которой можно соединить любые два произвольных феномена или восприятия; напротив, возможна ли связь или нет, зависит от сущности вовлеченных феноменов. Восприятие или представление слона и восприятие или представление камня не могут, по своей сущности, быть вставлены в отождествление; их сущность исключает это отождествление. С другой стороны, восприятия, которые мы называем восприятиями одного и того же объекта, проявляют себя как таковые в единстве сознания тождества, которое они обосновывают, которое они обосновывают своей сущностью. Интендировать с очевидностью один и тот же объект в нескольких восприятиях означает не что иное, как то, что они по сущности вставляются в единство сознания тождества, т.е. что в их сущности возможность такого объединения обоснована априори. Или, выраженное в чисто сущностном рассмотрении, которое здесь и есть предмет: две такие единичные перцептивные сущности обосновывают в чистой интуиции сущность, их охватывающую, а именно сознание тождества; это сознание едино с ними в чистой очевидности. Поэтому, если у нас есть два восприятия, о которых мы говорим с очевидностью, что они суть восприятия одного и того же объекта – а это происходит лишь в синтезе непрерывности – то здесь коренится факт, что «смысл» одного и смысл другого обосновывают сознание само-тождественности. И тогда восприятия, поскольку они вообще через свой смысл, через свою сущность, входят в такое сознание само-тождественности, называются по этой причине восприятиями одного и того же объекта. Очевидно, мы можем сказать о таких восприятиях, что они не обосновывают сознание тождества, что они воспринимают разные объекты; и обратно, мы можем сказать и помыслить и даже интендировать о произвольных восприятиях, даже если они не связаны друг с другом относительно своего объекта, что они представляют один и тот же объект. Но тогда это именно лишь сказано и помыслено.

Но то, что нас здесь интересует, это то, что восприятия, как мы схватываем их в очевидности самополагания, фактически связаны через сознание тождества, так что если мы теперь говорим об этой связи, то это не пустая болтовня, это не просто принято в пустой интенции такого рода, но вместо этого речь просто выражает связь-тождества, как она абсолютно дана в самополагании. Осуществляя эйдетическую интуицию, мы схватываем теперь также сущностное положение дел, что сознание тождества по самой своей сущности обосновано в сущности связанных восприятий и что по сущности обосновано говорить о вставленности в единство сознания тождества.

Сопоставим это еще с противоположным случаем: мы говорим о восприятиях, или, точнее, восприятиях, разных объектов, что они относятся именно к разным объектам, что они не воспринимают [perzipieren] один и тот же объект; это опять же, конечно, не должно пониматься как объективный факт, но феноменологически. Два восприятия стоят сами по себе как характеризованные с очевидностью таким образом, что они представляют разные объекты. Что коренится в этом феноменологическом обстоятельстве? Итак, два восприятия стоят перед нашим самополагающим взором не изолированно, но как связанные через охватывающее их сознание различия, через сознание «не то же самое». Сначала схватывание вместе в интуиции, собирающая хватка, может унифицировать их таким образом, что эта хватка не имеет, чисто предикативно, характера, известного нам как сознание тождества. Восприятия, таким образом, не стоят в характере, который в некотором смысле говорит нам: мы воспринимаем одно и то же. Но это еще не сознание различия. Когда присутствует нечто подобное? Предположим, у нас сначала было сознание тождества, связывающее p1 и p2, и затем мы хотели бы подставить вместо p2 p1', которое принадлежит другому объекту, тогда не-тождество выпрыгнуло бы. Нацеливание на тождество или определение тождества схватывает p1 и p1' как единое, и теперь эта интенция на тождество «конфликтует» с p1 и p1', данными в интуиции, схватывающей их вместе.

Опять же, это очевидная данность в чистом самополагании, что по сущности «тождество» конфликтует с подстановкой p1' вместо p2, или, далее, что возникает «конфликт» между «тождеством» и p1 и p1', данным вместе с ним, по причине их сущности, или, далее, что сущности p1 и p1' приходят к единству в сущности «сознание различия». С другой стороны, принадлежит к сущности p1 и p2, что они обосновывают возможность сознания тождества, но исключают возможность сознания различия. Далее, вообще принадлежит к сущности сознания различия и сознания тождества, что они исключают друг друга в случае идентично взятых членов связи, т.е. что они снова обосновывают отношение конфликта.

Поэтому выражения «теперь вставшие в сознание тождества» и, с другой стороны, «вставшие в сознание не-тождества» весьма значимы. И это есть как раз лишь другое выражение для положения дел, которое мы обозначаем следующим образом: два восприятия представляют один и тот же объект, и они представляют разные объекты. Все познания, которые мы приобрели здесь, осуществлены в сфере чистого самополагания и в сфере соответствующей ей эйдетической интуиции, которая также в некотором смысле есть чистое самополагание. Фактически, выражение и смысл выражения полностью переносимы.

§11. Разрешение одной трудности: даже интенциональные компоненты восприятия даны в модусе самополагания.

Теперь, когда мы увидели, что очевидности типа «два восприятия, А и В, представляют один и тот же объект (или, затем опять, другой объект)» не содержат никакой тайны и понятны без того, чтобы сознание загадочно выходило за пределы того, что реально [reell] имманентно в нем, тут же открывается перспектива разрешить трудности, которые стояли перед нами в первых очевидностях относительно восприятия и его объектов. Здесь у нас есть очевидность, что каждое представляющее восприятие внешнего типа представляет так называемый объект, который не пребывает в нем как реальная [reell] часть и не дан в этом восприятии в модусе самополагаемого объекта. И должны быть возможны очевидные утверждения, которые полагают моменты или части восприятия в сравнении и в других отношениях с частями и свойствами объекта. Очевидности существуют. Как они возможны? Как мы знаем что-либо непосредственно о представляемом, трансцендентном объекте, или об отношении к нему?

Эта мысль естественно напрашивается на нас теперь: отношение к объекту есть, с феноменологической точки зрения, не что иное, как пригодность, основанная в сущности объективирующего переживания (здесь – восприятия), к обоснованию сознания тождества. Или, лучше сказать, это есть своеобразная сущность восприятия, которая делает его пригодным к обоснованию сознания тождества и тем самым к исключению сознания различия, или, наоборот, к обоснованию последнего и тем самым к исключению первого. То есть, в сущности соответствующего восприятия обоснованы, как демонстрируют соответствующие самополагания, идеальные возможности для тождественных связей с другими восприятиями такого-то и такого-то характера, актуальными или возможными. Выражаясь субъективно, если бы мы имели перед глазами все сущности единичного восприятия, и если бы мы сравнивали их в самополагании с предданным восприятием А, и если бы мы были расположены приобрести и установить всё эйдетическое усмотрение, обоснованное в этих сущностях, тогда эти сущности распались бы на два класса. Каждая сущность восприятия одного класса обосновывала бы с А, с сущностью А, сознание тождества (последнее также взятое как сущность), и каждая сущность восприятия другого класса обосновывала бы сознание нетождественности. В первую группу вошли бы, например, в случае восприятия дома, идеальное тотальное содержание «возможных восприятий» того же самого дома. Это затем переносимо на идеальное тотальное содержание возможных фантазменных представлений, мнемических представлений и образных представлений этого дома, в их отношении друг к другу, а также к возможным восприятиям и, наконец, в отношении ко всем другим представлениям, даже пустым интенциям и т.д.

Нам нужно отметить, что здесь всё еще не идет речи о действительности или недействительности, существовании или не-существовании репрезентируемого; в вопросе стоит лишь простое «интенциональное отношение» к объекту, которое приписывается представлению независимо от того, говорит ли относящееся к нему экзистенциальное суждение с так называемым оправданием: объект существует (или не существует).

То, что мы прояснили⁹, есть, таким образом, «интендирование или репрезентирование именно этого или того объекта» как нечто присущее самому соответствующему представлению, как имманентная детерминация «сознания». Повсюду сводится к одному и тому же сказать, какое «сознание», то есть какое представление в самом широком смысле, и какой объект может встать в вопрос. Так это обстоит, например, даже когда мы интуируем, репрезентируем или интендируем каким бы то ни было образом тождество или нетождество, быть квалифицированным так-то и так-то или не быть таковым и т.д. Теперь тоже, при исключении вопроса существования (т.е. здесь вопроса о том, существует ли тождество в истине, существует ли положение дел актуально), возможна очевидность, что релевантная интенция интендирует именно тождество, такую-то качественность и т.д., хотя это не дано и не может быть дано реально [reell] в ней; и эта очевидность должна быть прояснена согласно тому же типу, который мы ранее очертили.

Пойдем дальше и возьмем очевидность того, что объект внешнего восприятия не содержится реально [reell] в восприятии. Это естественно вновь влечет проблему о том, как это восприятие возможно, то есть в чем собственно состоит его так называемая возможность, и это всегда отсылает к его имманентной сущности.

Это приводит нас теперь обратно к тому факту, что имманентное восприятие, которое выводится в самополагание для нас восприятием, например, дома, по своей самой сущности не совместимо с восприятием самого дома в единстве сознания тождества и также не совместимо в таком единстве с восприниманием, которое выводит в восприятие любую одну часть дома. Вместо того чтобы говорить, что самополагание восприятия несовместимо, в единстве сознания тождества, с самим восприятием, мы могли бы, конечно, также сказать, что они совместимы в сознании различия или что они «сообразны» [«fit»] в нем. Все это, однако, должно быть понято в смысле, проясненном ранее, то есть как относящееся к сущности. Те же совместимости и несовместимости сущности существуют тогда, как дальнейшее следствие, в каждом представлении, которое находит свое исполнение в восприятии дома или которое может вступить с ним в единство идентификации. Скрытое здесь на заднем плане есть, конечно, аксиома, что если А тождественно В, и В тождественно С, то А тождественно С; и объяснение этой аксиомы здесь под рукой. Если мы возвратимся к синоптической связи сознания тождества АВ с сознанием тождества ВС, тогда мы находим заключенную в сущности этой связи, как возможность, сознание тождества АС; то есть мы находим несовместимость этой связи с сознанием различия АС.

Точность прояснений относительно фундаментальных обстоятельств для всех анализов объектов, обстоятельств, принадлежащих сознанию идентификации и сознанию дифференциации, потребовала бы, признаемся, гораздо большего. Первое, что следует отметить, это то, что тотальная идентификация, которой мы отдали предпочтение, не является единственно существующей. Так, мы только что говорили о несовместимости самополагания восприятия с восприятием части дома, с одним из его собственных моментов вообще. Здесь мы уже использовали частичную идентификацию или частичную дифференциацию. Они также стоят в вопросе, когда мы рассматриваем возможности очевидности, возникающие в каждом данном случае из «сравнения» реального [reell] содержания восприятия с содержанием объекта. «Содержание» означает части и моменты восприятия или части и моменты объекта.

§ 12. Отношение части и целого в презентативном восприятии. Частичная и тотальная идентификация.

Данные части даны в частичной идентификации. Они могут быть даны, возможно, абсолютно, например, в самополагающей идентификации, так сказать, если мы осуществляем имманентный анализ. Одно самополагание дает целое как абсолютное бытие; другое самополагание выдвигает на передний план часть; но часть впервые становится частью целого в частичной идентификации, которая приводит один и другой объект к частичному совпадению, тем самым приводит их к совпадению способом, который мы обозначаем словами часть и целое. Различие слов уже означает, что в этом сознании тождества соединенные представления не совместимы, в отличие от случая тотальной идентификации, которая состоит в единообразном сознании «то же самое».

Более того, тотальная идентификация, сознание-единства объективного совпадения в более строгом смысле, есть основная форма сознания, в которой смысл выражения «один и тот же объект» демонстрируется изначально. Подобным образом частичная идентификация также есть основная форма сознания. Последняя есть сознание совпадения, но таким образом, что «излишек» [«surplus»] несовпадения выделяется. (Возможность выделения обоснована очевидным образом в сущности положения дел.) И в этой основной структуре объективирующего сознания возникает смысл речи о части и целом и о содержании и содержащемся, обладании и обладаемом.

Частичная идентификация дифференцируется; в своей универсальности она охватывает, согласно своей идеальной возможности, различные случаи, соответствующие базовым различиям в типе парциальных отношений. Часть в более строгом смысле есть та, которая как раз дополняет себя с координатными частями, чтобы сформировать целое, благодаря чему целое «составляется» из частей; члены целого, куски, являются частями в этом прегнантном и более строгом смысле. С другой стороны, внутренние черты, которые целое имеет как субъект, как носитель, и имеет в модусе определения, в модусе предиката, суть свойства.

Очевидно, здесь следует различать различные модусы идентификации, тесно родственные и потому подводимые нами под один заголовок «частичная идентификация», но все же они должны считаться собственными модусами. Свойства не составляют объект, как куски составляют целое, и тем более они не суть качества в более широком смысле, внешние черты, которые выпадают на долю субъекта, которые он имеет, но которые не принадлежат ему чисто. Поскольку они выпадают на его долю в отношении к чему-то еще, то есть лишь в сознании-единстве, которое «охватывает» еще один Объект, они могут быть даны как принадлежащие субъекту.

Тщательное родство сущности пребывает в «есть», в сознании-единстве, которое является мерилом повсюду: повсюду единство объекта, единство как абсолютное тождество, единство как единство целого и члена, или куска, целого. Единство субъекта и свойства, субъекта и относительного определения.

Идея этого сознания единства, или соединяющего сознания объекта, включает в себя еще различные события, такие как соединение, возможно, единство двух частей целого, совместимость и несовместимость элементов, которые должны сойтись в целое, совместимость или несовместимость свойств и отношений, которые должны выпасть на долю субъекта. Кроме того, она включает аподиктические формы, стоящие в сущностном отношении к «есть» и «не есть», то есть аподиктические формы «и», «или», множественного числа, «одного» вообще, и единичного «одного» и т.д. Конечно, мне нет нужды исследовать всё это здесь подробнее.

Главный пункт здесь состоит в том, что для изучения вещей как объектов – и, как мы сейчас увидим, для изучения объектов вообще – мы отсылаемся уже в самом начале к изучению единства дающих актов, к идентификации, различению и их различным дифференциациям и сопринадлежащим формациям, которые выражают себя в априорных формах возможных утверждений, в их чисто грамматических категориях.

Если вопрос значимости уже вошел в наше поле зрения, тогда мы говорили бы не только о чисто грамматических формах, но о чисто логических законах. Прояснение логического и уразумение возможности объективной значимости познания суть одно и то же. Поскольку мы желаем иметь дело лишь с конституцией вещей как объектов внутри восприятия, удовлетворимся несколькими дальнейшими (по меньшей мере предварительными) шагами в анализе аподиктического, такие, какие мы осуществили сегодня.

Верно, если бы мы хотели приобрести полное прояснение возможности очевидных утверждений в нашей сфере интересов, тогда нам пришлось бы предпринять общий анализ сущности слова и его значений, различия между пустыми и исполненными интенциями значения, и общий анализ смысла тотальности форм, принадлежащих аподиктическому, равно как и общей возможности их объективности, их объективной значимости, поскольку они независимы от партикулярности лежащих в основании прямых объективаций. Начало и главные части такого анализа можно найти в моих «Логических исследованиях».

То, что мы делаем здесь, – это изучение данности вещей в сфере интуиции, и более специфически в восприятии, чтобы мы могли привести эту данность к самополаганию. Наши утверждения хотят выражать чисто то, что здесь приходит к самополаганию. Мы принимаем сущность этого выражения как знакомую и ясную, чтобы не пришлось вступать в обширные исследования, направленные в другие стороны. Мы посвящаем себя, таким образом, лишь идентификациям и различениям, принадлежащим данности самих вещей как объектов, и нас сейчас не заботят те, что принадлежат утверждениям, в которых они выражены.

Сознание единства идентификации есть репрезентирующее, объективирующее сознание и имеет, как и всякое такое сознание, различные модусы, которые указываются противоположностью между «подразумеваемым» и «данным». Сущность такого сознания включает отношение к чему-то объективному и приведение объективности к абсолютной данности в особых формациях. Объективность есть, как мы уже сказали, тождество или положение дел, отношение целого и части, субъекта и определения.

Сознание тождества, как и другие объективирующие акты, может теперь быть пустой или полной интенцией; можно интендировать тождество, например, в чисто символическом мышлении, без того чтобы «подлинно» иметь его перед глазами, без осуществления подлинного отождествления. Затем, подлинное отождествление имеет различные ступени подлинности. Подлинное отождествление может быть осуществлено на основе пустых интенций членов конъюнкции, или оно может быть совершено на основе полных интенций, то есть из интуиций объективностей, положенных в отношении единства. Сам синтетический акт приобретает тогда характер интуиции. Опять же, к этому акту, как и к другим интуициям, принадлежит различение между адекватной и неадекватной интуицией, и тем самым мы имеем здесь также различие между воспринимающим сознанием, полагающим и интуирующим тождество как существующее, и воспринимающим сознанием, обладающим очевидностью, абсолютно самоданным сознанием, в котором приходит к свету абсолютная самоданность тождества. Очевидно, где не присутствует абсолютная самоданность, мы также должны различать различные модусы полагания от простого представления, и более специфически, от простого восприятия. Вера в бытие тождества, неверие, сомнение и так далее. Я думаю, могу выразить положение: где два абсолютно самоданных акта соединены посредством подлинного сознания тождества, там последнее необходимо есть самоданое сознание.

В феноменологическом анализе мы синтезируем (например, в самополагании) имманентное целое и его реальные [reell] части. Такие синтезы интуируют парциальное отношение абсолютных данностей, и эта интуиция также является абсолютно дающей. Очевидность того, что совпадение существует, что одно есть в другом, есть очевидность столь же абсолютная, как и очевидность соединенных членов. То, что я сказал о сознании тождества, конечно, справедливо и для сознания различия.

§13. Отклонение недоразумения: расчлененность дающего сознания – не расчлененность объекта.

Далее, важно раз и навсегда уяснить следующее: если мы обнаруживаем в очевидном частичном отождествлении часть в целом и, соответственно, с абсолютным основанием приписываем часть целому, разрешая таким образом целое в комплекс его частей и анализируя его, то мы не должны смешивать то, что относится к сознанию, конституирующему данность, и то, что относится к самому объекту. Следовательно, мы не должны привносить в объект поток, изменчивость и расчлененность дающего сознания. Это было бы подобно рассуждению: часть находится в целом, но феноменологически часть пребывает в целом до анализа иначе, чем после анализа. Целое расчленяется; в акте расчленения, в акте, который, так сказать, выделяет нечто само по себе и усматривает его отдельно, часть впервые становится объектом. До этого часть, предполагается, была «содержится» в целом, и мы говорим так, как если бы она уже и прежде содержалась в нем точно так же, как и потом, после отдельного усмотрения или выделения. Но разве феномен не изменился существенно? Разве не присутствует нечто совершенно иное, когда происходит выделение и частичное отождествление? Тогда как же я могу с каким-либо действительным основанием утверждать, что то же самое, что анализ впоследствии предоставляет как нечто самостоятельное, уже «содержалось» в целом до анализа? Анализ модифицирует, он вносит субъективный момент, момент искажающий; у нас нет целого феномена, который содержит феномен-часть, но вместо этого у нас есть, с одной стороны, так называемый тотальный феномен, который мы называем до анализа целым, а после – нечто совершенно иное, которое мы не имеем права помещать в тотальный феномен или помещать в него то, что оно содержит под титулом выделенной части-феномена.

Но всё это в корне ложные, праздные разговоры. Они сводятся к абсурдному скептицизму, который сам себя аннулирует, поскольку предполагает то, что отрицает. В самом деле, если бы то, что он утверждает, могло быть истинным, то эта истина должна была бы демонстрировать себя в самоусматривающем рассмотрении и анализе самих феноменов. Разве мы не анализируем процесс анализа, когда называем его первым шагом тотальное восприятие в начале анализа и затем переходим к речи о выделении части как содержащейся в отождествлении части внутри целого? Какую легитимность имеют самонадеянные утверждения, те, что различают части в тотальном сознании данности, если in thesi их объективная легитимность отнимается у всех подобных утверждений, а именно тезисом о том, что процесс выделения части и познания части включает в себя фальсификацию? Отбросим теперь это противоречие и рассмотрим дело непосредственно. В самоусматривающем отождествлении восприятие целого и восприятие части вводятся в синтез. Этот синтез есть абсолютная очевидность, это абсолютно дающее сознание того, что целое имеет часть. Если бы мы спросили, что отличает часть до анализа и часть после анализа, ответ, естественно, был бы: ничто.

Конечно, происходит многое, но это происходит со стороны конституирующего сознания, чьей сущности присуще протекать так-то и так-то, расчленяться тем или иным образом. И как целое такого характера и протекающее таким образом, оно есть очевидность того, что целое имеет часть. Это очевидность; так оно и есть, и утверждение говорит чисто и просто: целое имеет часть. Оно не говорит: целое имеет часть только после анализа или имеет ее до анализа иначе, чем после. Напротив, всё это чистая бессмыслица. Если самоусмотрение делает объектом проблематичное сознание очевидности, и если в самоусмотрении осуществляется сравнение моментов этого сознания и данного в нем объекта, части или целого этой части, то мы видим перед собой бессмыслицу, очевидное противоречие. Поток и расчлененность абсолютно дающего сознания – это не поток и не расчлененность данного объекта. Скептические аргументы указанного рода смешивают сознание и объект. «Феномен» изменяется. Сознание данности целого, с которого я начинаю, не остается неизменным, и сознание части, которое находит свое совпадение в частичном отождествлении, в сознании-целого, которое, конечно, определенным образом изменено, само по себе не является куском исходного сознания, равно как и куском измененного. Но это как раз и есть облик того, что мы называем телесным наличным бытием объективности, которая здесь приходит к данности: «целое имеет часть». И если самоусматривающая интуиция делает это сознание данности своим объектом, и причем снова своим абсолютно данным объектом, и если она различает в нем изменения, части, моменты, то этому различению снова принадлежит та или иная совершенно иначе протекающая серия отдельных шагов отделения, выделения и частичного отождествления. И снова очевидно, что сущность протекания такого типа есть как раз то, что конституирует данность и абсолютную данность объективности и ее частей, которую мы называем первичным сознанием очевидности.

Концепция, против которой мы боремся, действует, очевидно, так, как если бы объективность, бытие всякого рода, было чем-то в себе, без отношения к сознанию, как если бы сознание однажды случайно приблизилось к объекту, оперировало им и предпринимало те или иные изменения, именно в модусе операции в естественном смысле. На заднем плане скрывается предполагаемая самоочевидность: вещи суть в себе и до всякого мышления, и вот приходит Я-субъект, новая вещь, которая воздействует на вещь и производит с ней нечто, осуществляет с ней акты мышления, усмотрения, отношения и связи, благодаря чему вещь дается Я-субъекту именно лишь в навязанной ей форме.

Всё это рассыпается в прах, как только осуществляется феноменологическая редукция и естественная установка духа вместе с ее «самоочевидностями» выключается. Всякая речь об объекте и объективном бытии есть феномен и имеет свой смысл; она отсылает (как учит каждый шаг феноменологического анализа) к дальнейшим связностям того рода, которые обозначаются словом «сознание» и которые в самоусмотрении приходят к абсолютной данности. В конечном счете, однако, она отсылает к абсолютному феномену соответствующей данности, который имеет свою сущностную конституцию: а именно, быть в нем именно сознанием чего-то телесно наличного и сознанием данности. Так в этих связностях демонстрирует себя весь смысл речи об объекте и объективном существовании, равно как и смысл речи о познающем субъекте, мыслящем Я и т.д., которые ведь суть опять же объективности. Объективность – это слово заставляет здесь думать о вещной объективности, вещах, свойствах, вещных положениях дел и т.д.

В более широком смысле, однако, и сознание, т.е. всё, включаемое в этот титул, а именно восприятие, усмотрение вообще, суждение и т.д., есть нечто объективное и подчиняется тому же закону, который предписывает смысл объективности. Но это «нечто объективное» обладает привилегией, которая оправдывает наше противопоставление, фундаментальным образом, сознания и объекта в узком смысле, а именно постольку, поскольку вся трансцендентная объективность имеет свой первоначальный грунт и своего носителя в объективности в широком смысле, которую мы называем сознанием. Вещь конституируется в сознании; существует интенциональность, которая придает смысл ей и ее «истинному бытию». Эта интенциональность есть та, что раскрывается, согласно сущностным законам, в связностях сознания определенного рода, или же та, что по сущности принадлежит вещи. В силу самого своего смысла эта интенциональность неотделима от таких связностей. Само же сознание есть абсолютное бытие и по этой самой причине не является вещным бытием. Чистое и простое самоусмотрение приносит это сознание к данности как абсолютное; оно есть то, что дано в чистой интуиции. Оно есть нечто идентифицируемое и потому также объект, но оно не конституируется впервые в связностях сознания и в смысле, связующем эти связности. Оно просто и усматривается. Мир, так сказать, несется сознанием, но само сознание не нуждается в носителе. Интендирование может снова интендироваться, но оно не есть и не конституируется впервые в связностях интендирования. Эти связности суть то, что они суть, лишь в дальнейших связностях интендирования, и так до бесконечности. Вещь же есть то, что она есть, лишь в силу связностей интенции, чьи виды и формы еще предстоит исследовать.

Значит ли тогда, что вещь есть лишь связность моих психических актов, связность моих представлений, восприятий, суждений и т.д.? Кто ставит этот вопрос, конечно, ничего не понял. Феноменологическая редукция ни в коем случае не есть солипсистическая редукция, и само Я есть ведь нечто вещное, которое конституируется лишь в интенциональных связностях и их сущностных формах, и лишь тем самым оно демонстрирует себя. Обоснованность отношения образований сознания к Я, к той или иной личности, должна быть укоренена лишь в объективирующем мышлении и его логике; и эта обоснованность демонстрирует свой смысл в феноменологическом анализе. Но мышление, о котором идет речь в этом анализе, не принадлежит никому. Дело не в том, что мы лишь абстрагируемся от Я, как если бы Я действительно стояло тут и просто не упоминалось, но вместо этого мы полностью исключаем полагание трансцендентного Я и придерживаемся абсолютного, сознания в чистом смысле.

Глава 3. Элементы перцептивной корреляции.

§ 14. Содержания ощущения и качества вещей.

Рассмотрим какое-нибудь внешнее восприятие, например, восприятие дома, и возьмем специально восприятия, которые не содержат никакого изменения. Мы рассмотрим некоторый неизменный объект и извлечем один момент, удерживая сущность как тождественную. Если мы сравним содержание внешнего восприятия с содержанием его объекта, то отделяются друг от друга: ощущенный цвет – воспринятый цвет (т.е. цвет воспринятого дома), ощущенная шероховатость – шероховатость объекта, ощущенная протяженность, ощущенный структурный момент, ощущенный момент формы – воспринятая пространственная протяженность, воспринятый пространственный размер и структура. Последние наполнены и покрыты так-то и так-то «чувственными качествами» объекта; т.е. разделены и распределены тем или иным образом. Ощущенное красное есть реальный [reell] момент самого восприятия. Восприятие содержит момент красного, но само оно не красно; красное не есть «свойство» или признак восприятия, но признак воспринятой вещи. Восприятие, по очевидности, не может быть названо вещью. Равным образом восприятие содержит момент протяженности; но было бы фундаментальным извращением утверждать, что оно протяженно, поскольку это слово по самому своему смыслу применимо лишь к вещам: оно обозначает определенную пространственную модификацию. Пространство есть необходимая форма вещей и не есть форма переживания, специально не «чувственных» переживаний. «Форма созерцания» есть фундаментально ложное выражение и подразумевает, даже у Канта, фатально ошибочную позицию. Очевидно с самого начала, что ощущение и восприятие не есть одно и то же, что следует проводить различие между тотальным ощущенным содержанием и воспринятым объектом, между индивидуальными содержаниями ощущения и актуальными признаками, «соответствующими им». Если воспринятый объект, например дом в восприятии, реально [reell] трансцендентен, то трансцендентны также и все части и признаки, конституирующие дом. Если дом не существует, то не существуют и все его особенности; и если дом не есть кусок восприятия, то не являются таковыми и никакие из его признаков. Тем не менее, каждому ощущенному содержанию соответствует момент воспринятого объекта, и отношение столь тесно, что мы употребляем одни и те же термины для обозначения обеих сторон: ощущенный цвет – окрашенность Объекта, ощущенный звук – звук Объекта, ощущенный структурный момент – структура вещи и т.д.

Тем не менее, мы можем легко показать с очевидностью, что здесь речь идет не об одном и том же, что просто названо дважды, как если бы некоторый совершенно тождественный комплекс содержаний был бы, с одной стороны, при трансцендентном схватывании – вещью, и был бы, с другой стороны, при имманентном ощущении – именно комплексом ощущений. Имманентное восприятию не тождественно тому, что полагается трансцендентно как вещь. Если бы они были совершенно тождественны, то у нас было бы две вещи, одна имманентная и одна трансцендентная. Не было бы основания отказывать имманентному в преимущественном имени «вещь». Наши последующие анализы покажут, что это ведет к бессмыслице; станет явным, что вещь не есть данность, которая может быть дана имманентно в прямом восприятии. И то, что справедливо для вещи, справедливо для частей, свойств и качеств вещи. Здесь будет достаточно указать, что существует по меньшей мере возможность, как мы проясним на примерах, что многие восприятия, сущностно различные в своем комплексе ощущений, суть и могут быть восприятиями одного и того же объекта, например, дома. При этом объект может браться как определенный совершенно одинаково и как неизменный. Остается рассмотреть позднее, не принадлежит ли эта возможность к сущности вещности, т.е. не является ли она необходимой возможностью.

Подобные примеры показывают, что каждое из различных восприятий действительно есть восприятие одного и того же объекта, но каждое представляет объект лишь с одной «стороны», и каждое представляет его с «другой стороны». Тогда как одно восприятие представляет объект с этой стороны и приводит к собственному представлению на этой стороне те или иные определенные группы признаков, другое восприятие вводит в перцептивное поле вместо них другую группу признаков, поскольку оно отказывает другой группе признаков в привилегии собственной данности. И снова очевидно, что соответствующий имманентный комплекс ощущений имеет особое отношение к комплексу признаков, представляющихся собственно и телесно. Если я вижу дом спереди, то ощущенному цвету соответствует окрашенность фасада как целого и по всем его частичным моментам; и, обратно, каждому моменту ощущения соответствует качество объекта, как представленное на «собственно» воспринятой передней стороне. Однако из следующего мы видим, что даже при этом ограничении тождество не должно и не может возникнуть: если мы имеем восприятие равномерно желтой сферы (один из примеров Локка) и специально если мы имеем восприятие, неизменное на всем своем протяжении, неизменного объекта, то мы говорим, с одной стороны: видимая окрашенность, естественно относящаяся к «собственно» являющейся передней стороне, равномерна.

Но если мы обратим внимание на имманентное содержание восприятия, мы обнаружим постоянное оттенение желтого, и ясно, что здесь существует необходимая связь: только если такое оттенение ощущается, представляется равномерно окрашенная сфера. И снова мы имеем указание на то, что тождество объективных определений совместимо в области собственного восприятия не только с изменением или непрерывным изменением содержаний ощущения, но что для многих определений это необходимо требуется. Приближаясь к сфере или удаляясь от нее, мы имеем постоянно новые восприятия. Момент протяженности внутри ощущения требует непрерывного изменения, если многообразные восприятия должны обрести единство в сознании: Это та же сфера, неизменная в своей протяженности и форме.

Таким образом, тождество объективного признака никоим образом не означает тождества соответствующего ощущения. Ощущение не предлагает удвоения признака. Восприятие, следовательно, не содержит образа объекта, если брать слово «образ» в его обычном смысле, как вторую вещь, которая является репрезентантом оригинала путем сходства. Восприятие не содержит ни повторения целой вещи, ни таких индивидуальных признаков. Теория образа, с какой стороны ни посмотри, противоразумна. Здесь мы имеем одну из этих сторон.

§15. Представляющие содержания и аппрегензия (восприятие).

Пойдем дальше. Предварительно слово «ощущение» означает лишь то, что в восприятии реально [reell] пребывают определенные содержания, которые находятся в определенном отношении к соответствующим содержаниям воспринимаемого объекта, так что мы можем противопоставить цвет как реально [reell] данный момент в само-полагании восприятия и цвет воспринимаемого объекта. Эти реальные [reell] содержания сами мы называем содержаниями ощущений. Согласно уже сказанному, их комплекс не составляет всего содержания восприятия. Мы уже упоминали о данных очевидности, указывающих, что комплекс содержаний ощущений весьма изменчив, и все же соответствующие восприятия по самой своей сущности выдают себя за восприятия одного и того же объекта. Обратно, верно и то, что один и тот же комплекс содержаний ощущений может быть основой различных восприятий, восприятий различных объектов, как доказывает всякий манекен: ибо здесь, с фиксированной точки зрения, в конфликте находятся два восприятия – восприятие манекена как вещи и восприятие представляемого человека, – оба построенные на одном и том же фундаменте ощущений. Это соображение обращает наш взор на избыток, который, помимо комплекса ощущений, реально [reell] обнаруживается в восприятии и который в самой интимной сращенности с ощущаемым впервые конституирует восприятие. Содержания ощущений сами по себе еще не содержат ничего от характера восприятия, ничего от его направленности на воспринимаемый объект; они еще не то, что полагает объект как налично-данную в плоти вещь. Этот избыток мы называем аппрегензионным характером [Auffassungscharakter], и мы говорим, что содержания ощущений подвергаются аппрегензии [Auffassung]. Эти содержания сами по себе были бы, так сказать, мертвой материей, но благодаря аппрегензии они обретают одушевляющее значение таким образом, что становятся способны представлять объект. В этом отношении мы называем содержания представляющими содержаниями [darstellende Inhalte], в противоположность тому, что в них представляется, а именно определениям объекта.

Поскольку нам уже выделился как изменчивый момент восприятия момент полагания [Stellungnahme], такой как вера, неверие и т.д., то очевидно, что теперь мы схватываем понятие аппрегензии столь узко, что эти различия для него нерелевантны и что оно, тем самым, относится к чистому восприятию.

Таким образом, именно аппрегензия отличает восприятие с само-полаганием [selbstsetzende Wahrnehmung] от представляющего восприятия [darstellende Wahrnehmung]. Лишь в последнем осуществляется отношение к воспринимаемому объекту таким образом, что реально [reell] имманентное восприятию содержание функционирует как представляющее [darstellend], как такое, которое не просто схватывается, но аппрегендируется [aufgefaßt wird] как нечто, чем оно само не является, но что является с ним и в его аппрегензии. Это первый, весьма грубый анализ. Нам еще предстоит исследовать, что заключено в этой «аппрегензии». И необходимо учитывать ограничение типом так называемых внешних восприятий, восприятий физических вещей.

Содержания ощущений функционируют во внешнем восприятии как представляющие содержания. Можно было бы установить понятие ощущения посредством этой функции, т.е. беря ощущение в отношении к восприятию, и тогда можно было бы сказать, что ощущаемые содержания в противоположность воспринимаемым содержаниям означают те, которые функционируют как представляющие. Это было бы очень важным и фундаментальным понятием ощущения; и мы действительно будем его использовать. С другой стороны, ясно, что во внешнем восприятии представляющие содержания различаются посредством их собственного внутреннего характера; они могут принадлежать к весьма разнородным родам: цвет, звук и т.д. Однако, сколь бы широки здесь ни были различия, все содержания, которые должны быть способны функционировать как представляющие для восприятия вещи, обладают внутренним родством. Они подпадают под высший род, подлинный, сущностно единый род, который также может служить для определения понятия ощущения. Возможно, действительно будет лучше обозначить этот род другим именем: чувственное содержание [sinnlicher Inhalt]. Правда, имя «чувственное содержание» имеет свои недостатки, так как оно указывает именно на функциональное истолкование, и мы также говорим о внутренней чувственности. Желательно было бы другое имя.

Когда Брентано говорит в своей блестящей психологии о физических феноменах [physische Phänomene], он имеет в виду именно эти содержания. Это несомненно, несмотря на некоторые отклонения. Чтобы избежать двусмысленного слова «феномен», мы могли бы обозначить этот класс также как класс абсолютно физических данностей [absolut physische Daten]. То есть в рамках тотальной сферы абсолютных данностей, и более точно, в рамках реальных [reell] данностей, отграничиваются те, что способны функционировать как представляющие содержания физических вещей и по этой причине сами могут быть названы физическими данными. Тем не менее, поскольку они способны к этому свершению на основе своего внутреннего родового типа, мы можем использовать это имя для самого этого родового элемента. Очевидно, что род физических данностей "toto coelo" [в корне, совершенно] отличается от того, что, как одушевляющая аппрегензия и как мнение, вера, сомнение и т.д., называется, в не вполне проясненном смысле, сознанием. Физическая данность и аппрегензия не только различаются фундаментально и по сущности, но также ясно, что их функции не взаимозаменяемы: физическая данность, содержание ощущения, не может функционировать как аппрегензия, а аппрегензия не может функционировать как содержание ощущения (последнее, по крайней мере, в случае внешнего восприятия). Впоследствии нам придется рассмотреть, не может ли то, что здесь включается под неясным титулом сознания, само со своей стороны также подвергаться аппрегензии и конституировать трансценденции сущностно новой группы, психические трансценденции. Если бы это было так, то нам пришлось бы говорить о физических и психических ощущениях, в различении, которое соответствовало бы, по крайней мере отчасти, не проясненному различению внешнего и внутреннего чувства.

Физические данности мы находим, как правило, связанными с одушевляющей аппрегензией. Если мы делаем их объектами само-полагания, то мы либо берем в качестве объекта целое единство физической данности и аппрегензии, т.е. целое восприятие, либо абстрагируемся от аппрегензии, взирая исключительно на физическое. Но мы не можем сказать, что здесь имеет место абстракция того рода, который вычленяет неотделимые моменты, такие как интенсивность тона в абстракции от высоты и т.д. Нельзя сказать априори, что физическая данность требует аппрегензии, т.е. что она должна функционировать как представляющее содержание. Подобным же образом, вопрос, который нельзя решить без дальнейшего рассмотрения, заключается в том, является ли в восприятии интерпретирующая аппрегензия непосредственно единой с физическим содержанием, или же это последнее сначала имеет свое имманентное сознание, и трансцендентное «аппрегендирующее» затем надстраивается над ним как дальнейший модус сознания. Различение между чистым восприятием [Perzeption] и апперцепцией [Apperzeption], играющее столь двусмысленную роль в современной психологии и теории познания, часто понимается даже таким образом, что чистое восприятие или чистое ощущение должно обозначать простое обладание, а именно имманентно-воспринимающее сознание содержания, а апперцепция тогда обозначает аппрегензию, надстраивающуюся над ощущением и выходящую за его пределы.

Таким образом, мы не можем принять это описание в том виде, как оно дано, ибо мы, конечно, осознаем чистое восприятие как восприятие, направленное исключительно на физическое содержание, а именно на само-полагание; но рефлексия не показывает, что это последнее содержится в нормальном восприятии вещи. Физическое содержание "проживается" [erlebt] целым восприятием, которое содержит его и его аппрегензию имманентно. Но термин «проживаемый» не означает, даже в отношении аппрегензии, что она является объектом реально [reell] имманентного восприятия, само-полагания; «проживаемый» без дальнейших пояснений не означает «сознаваемый» [bewußt] в смысле «бытия-сознаваемым» [Gewußtsein]. Об этом нам еще предстоит поговорить.

В любом случае, мы будем избегать этой противоположности между перцепцией и апперцепцией. Мы будем называть восприятие, согласно обычному смыслу слова, простым восприятием; просто мы не включаем в него момент полагания. И мы предпочитаем полностью избегать двусмысленного слова «апперцепция»; термина «аппрегензия» достаточно, как давно отстаивал Штумпф.

То же самое, что мы называем восприятием, т.е. содержания аппрегензии, взятые в их аппрегензии, образует в целом четко определенное понятие «перцептивного представления» [perzeptive Vorstellung], понятие, которое часто противопоставляется понятию чистого восприятия. «Чистое представление» [bloße Vorstellung] еще не есть суждение. Восприятие, по крайней мере нормальное восприятие, включает в себя «веру», полагание и т.д. Еще раз, наше понятие восприятия и соответствующий анализ приводят к прояснению понятия явления [Erscheinung], специфически понимаемого как перцептивное явление. Говоря о «явлении объекта», мы не предрешаем, существует ли являющееся или нет; даже в галлюцинации мы имеем явление. Таким образом, явление, очевидно, есть не что иное, как восприятие.

Ключевые термины и пояснения:

1. reell / реально: У Гуссерля означает имманентно присущее акту сознания, его подлинную составную часть (в отличие от real, относящегося к реальному миру).

2. Аппрегензия (Auffassung): Фундаментальный акт сознания, посредством которого сенсорные данные ("сырые" содержания ощущений) истолковываются, "схватываются" как нечто, как объект с определенным смыслом. Часто переводится как "истолкование", "усмотрение", "схватывание". Здесь сохранен термин "аппрегензия" как наиболее специфичный для феноменологии.

3. Содержание ощущения (Empfindungsinhalt): "Сырые", неинтерпретированные сенсорные данные (цветовые пятна, звуки, тактильные качества и т.д.).

4. Представляющее содержание (darstellender Inhalt): Содержание ощущения, "функционирующее" в акте аппрегензии как представитель (репрезентант) свойства или аспекта воспринимаемого объекта (например, цветовое пятно "представляет" цвет книги).

5. Само-полагание (Selbstsetzung): Акт, в котором объект полагается как существующий (например, момент веры в восприятии).

6. Представляющее восприятие (darstellende Wahrnehmung): Восприятие, в котором происходит аппрегензия сенсорных данных как представляющих трансцендентный объект.

7. Физическая данность (physisches Datum): Абсолютно данное в имманентном потоке сознания чувственное содержание, способное (в силу своей природы) функционировать как представляющее содержание для восприятия физических вещей. Синонимы: чувственное содержание (sinnlicher Inhalt), физический феномен (physisches Phänomen).

8. Проживание (Erleben): Способ данности содержаний сознания, не обязательно предполагающий их тематизацию (объективацию) в акте внимания.

9. Чистое представление (bloße Vorstellung): Представление объекта без акта полагания его существования (без "веры").

10. Перцептивное представление (perzeptive Vorstellung): Представление, основанное на восприятии (часто противопоставляется "чистому восприятию" как включающее аппрегензию).

11. Явление (Erscheinung): Сам акт восприятия или его имманентное содержание, в котором объект является сознанию, независимо от его реального существования.

12. Perzeption / Апперцепция: В тексте критикуется традиционное различение (Perzeption = простое имманентное обладание содержанием; Апперцепция = истолкование, схватывание смысла). Гуссерль предлагает избегать термина "апперцепция", используя "аппрегензия" для обозначения истолковывающей функции, а "простое восприятие" – для акта, направленного на имманентное содержание (без полагания).

§16. Объект апперцепции как явление. Явление в собственном смысле.

Тем не менее, узкое понятие явления тотчас само себя ограничивает, если мы учтем уже указанное различие между тем, что воспринимается "собственно", или, точнее, "собственно" воспринимаемым, и тем, что воспринимается в "несобственном" смысле. Мы видим, говорят, дом, но собственно мы видим лишь лицевую сторону. Лишь определенные определения объекта, а именно те, что входят в заглавие "лицевая сторона", собственно входят в объем восприятия. Но это означает, что лишь они собственно презентированы. В действительности, это факты, принадлежащие сфере очевидности, и они демонстрируют свой смысл чисто феноменологически, каким бы ни был случай относительно существования дома. Если мы исследуем содержание восприятия как "телесное содержание" (physischer Gehalt), то обнаружим, что оно во всех своих частях и моментах обладает презентационной функцией, и причем необходимо, но что оно по частям приносит к презентации лишь комплекс объективных определений. Именно этот комплекс мы называем "являющейся стороной" вещи.

Таким образом, мы имеем своеобразное положение дел: восприятие целого не подразумевает восприятия всех его частей и определений. Подразумеваемые восприятия суть отдельные восприятия, возможность которых гарантирована с очевидностью и по существу на основе восприятия как тотального восприятия; и эти отдельные восприятия с очевидностью обосновывают возможность частичного отождествления с исходным восприятием. Если теперь мы придерживаемся одного лишь восприятия, то столь же очевидно, что тотальная апперцепция действительно содержит определенные частичные апперцепции, сколь очевидно, что тотальное телесное содержание реально [reell] включает такие-то и такие-то частичные содержания; это лишь части или частичные апперцепции, которые не извлечены и не выдвинуты на передний план. Об этом извлечении нам еще придется говорить. Если мы теперь шаг за шагом проследим это содержание ощущения, то с очевидностью обнаружим как нечто необходимо ему присущее, что каждый его момент обладает презентационной функцией, особенно ему присущей. Если мы возьмем все эти особые презентации вместе в их единстве, каковое они тогда необходимо образуют, то окажется, что вся апперцепция этим не исчерпывается. Вещь, как данная в восприятии, имеет больше, чем являющаяся или, в "предельном" [pregnant] смысле, воспринятая лицевая сторона; и этому "большему" недостает специально ему соответствующих презентационных содержаний. Оно, в определенном смысле, со-включено в восприятие, но само не приходит к презентации. Содержания ощущения не имеют к нему отношения; они полностью исчерпываются презентацией лицевой стороны. Соответственно, тотальная апперцепция и тотальный феномен восприятия делятся на "собственный феномен", коррелятом которого является сторона объекта, воспринимаемая в собственном смысле и реально приходящая к презентации, и "несобственный феномен" – придаток собственного феномена, чьим коррелятом является остаток объекта. Этот феномен не презентационен, хотя он, конечно, определенным образом делает известным свой объект. Если мы обратим внимание на момент этой "обратной" стороны, то мы уже не сможем сказать о нем, взятом сам по себе, что мы имеем его перед глазами, что мы его интуируем, что мы его воспринимаем. Лишь презентированное воспринимается, дано "интуитивно". Однако собственный и несобственный феномены не суть отдельные вещи; они объединены в явлении в широком смысле. Сознание есть сознание "присутствия дома во плоти" (leibhaftig); это означает, полностью в смысле тотального восприятия: дом "является". Просто лишь простая "сторона" дома реально презентирует себя, и ничего больше вообще не может презентировать себя. Сторона, однако, есть сторона лишь полного объекта. Сторона ничто для себя; она немыслима как сущая для себя. Эта очевидность означает, что собственный феномен не есть нечто отделимое. По своему существу он требует дополнения посредством избытка апперцепционных компонентов, причем выражение "избыток" (Überschuß), естественно, следует понимать "cum grano salis" [с оговоркой], так как мы здесь, собственно, не можем говорить ни о чем подобном сумме.

Мы отмечаем еще дальнейшие особенности. Восприятие<sup>2</sup> может быть неполным, поскольку оно воспринимает один кусок объекта, но претендует на схватывание объекта как целого и завершенного. Например, кусок объекта, возможно, дерева, скрыт, и тем не менее в видении мы имеем сознание: дерево есть здесь, во плоти. Здесь апперцепция – и вместе с ней перцептивная интенция – выходит за пределы презентации, и не только за пределы презентированной лицевой стороны, но и за пределы единственного собственно воспринятого куска дерева. Но здесь мы говорим о собственно воспринятом (и, в отношении скрытого куска дерева, о несобственно воспринятом) очевидно в ином – хотя и родственном – смысле, нежели когда мы говорим о собственно и несобственно воспринятом применительно к собственно являющейся лицевой стороне и собственно не являющейся обратной стороне. "Односторонность" внешнего восприятия, то обстоятельство, что оно дает вещь к собственной презентации лишь в одной из ее сторон, что вещь дана восприятию лишь через посредство выступающего (in Relief) феномена, есть радикальная неполнота; и это относится к сущности всех тех восприятий, которые мы включаем под титулом восприятий физических вещей, или внешних восприятий. Восприятие по кускам – иное. Дерево не нуждалось бы быть скрытым в отношении тех кусков, которые фактически были скрыты. Эта скрытость могла бы прекратиться; я тогда увидел бы все дерево. В любом случае, однако, я вижу его лишь с одной стороны. Если дерево частично скрыто, то я вижу в собственном смысле только сторону куска дерева, хотя апперцепция направлена на кусок согласно всем вовлеченным в него сторонам и затем, далее, не только на этот кусок, но и на дополнительный кусок, тот, что ведет к полному дереву, кусок, никакая "сторона" которого не приходит к явлению.

Дополнение куска указывает на конституцию в апперцепции, отличную от дополнения, которое ведет нас за пределы являющейся стороны к полной вещи. Сторона действительно есть нечто несамостоятельное (unselbständig); кусок есть нечто самостоятельное (selbständig). Точнее, кусок может существовать для себя; вещь все еще оставалась бы вещью, если бы она свелась к куску. Но вещь не может быть сведена к стороне; сторона есть, очевидно и необходимо, то, что она есть, лишь как сторона. Вещь, презентирующая себя в стороне, могла бы быть многообразно иной, чем она аппрезентирована в апперцепции; она могла бы быть определена в своей внутренности и в своих других "сторонах" совсем иначе, чем она определена в апперцепции, в то время как являющаяся сторона остается идентично той же самой. Тем не менее, по необходимости и в каждом случае, некоторые дополнительные стороны или же связи дальнейших несамостоятельных определений должны быть конституированы в апперцепции, чтобы объект вообще мог презентировать себя в являющейся стороне.

Здесь обитает<sup>3</sup>, следовательно, сущностная неадекватность в каждом отдельном внешнем восприятии, которое есть восприятие пространственных вещей и как таковое может быть только "односторонним". Трехмерная интуиция, мы могли бы также сказать, как "собственная" интуиция, та, что приносила бы к презентации сразу все полное содержание вещи в каждой из ее конститутивных частей и моментов, внешних и внутренних, передних и задних, невозможна. Существует лишь "несобственная" интуиция пространства. Это имеет силу для момента пространственной формы так же, как и для основанной на ней пространственной наполненности (Fülle). Во всяком случае, это имеет силу в отношении презентационных форм и средств, которыми мы располагаем феноменологически; таким образом, это имеет силу для специфической сущности телесных содержаний и форм апперцепции, которые мы находим в феноменологической интуиции и которые ограничивают нашу идею внешнего восприятия. Мы не можем теперь отважиться утверждать, что сущность телесных содержаний вообще необходимо подразумевает, что они, как лежащие в основе ощущения презентационных восприятий, могут обосновывать лишь односторонние восприятия вещей.

Наряду с односторонностью восприятия необходимо дана также неполнота в схватывании куска вещи. Мы не можем собственно воспринять каждый кусок вещи сразу. Куски дерева, видимые только сзади, не могут прийти к явлению в восприятии спереди, и наоборот. Но эта неадекватность проистекает из сущности односторонней презентации. Односторонность первична; невидимость, собственно говоря, кусков, которые презентируют себя в других сторонах, вторична – именно потому, что кусок, точно так же как и завершенная вещь, требует презентации и может являться лишь в "стороне". Следует отметить в этой связи, что членение, которое мы ввели в вещь, разнимая ее, должно быть четко отлично от того, которое вещь носит в себе согласно смыслу апперцепции. Например, дерево стоит там в восприятии как артикулированное целое, артикулированное согласно стволу, ветвям, листьям. Это артикуляции, которые пред-усмотрены изначально в тотальной апперцепции; дерево "интендировано" как артикулированное целое, и лишь постольку, поскольку артикуляции интендированы, лишь постольку, поскольку они конституированы в артикуляции апперцепции, лишь в той мере они не введены через последующие членения, хотя возможность этих последних может быть укоренена в сущности тотальной апперцепции. Я действительно могу рассматривать ствол и интуировать его пункт за пунктом, кусок за куском, и судить, что каждый из этих пунктов и кусков есть в целом. Но прямое исходное восприятие не нуждается поэтому в том, чтобы интендировать дерево в смысле всех этих артикуляций, чтобы объективировать его как таковое в своей апперцепции. Соответственно, мы не можем сказать, что, видя лишь лицевую сторону вещи, мы видим, собственно говоря, лишь кусок ее, а именно кусок вещи, обращенный к нам, и не видим остальных ее кусков. Лицевая сторона может, в принципе, быть лицевой стороной по отношению к сколь угодно многим кускам, согласно тому, как мы проводим их разграничение. Но эти разграничения есть нечто последующее, вмышленное в вещь, потенциальность, основанная в сущности – но не актуальность. Лицевая сторона есть скорее тотальное единство определений вещи, которые входят в собственный феномен; с ними сама вещь является, а не произвольно принятая лицевая сторона вещи. Но куски, принадлежащие вещи как данной перцептивно, согласно одушевляющей апперцепции, частично презентированы в "лицевой стороне", а частично не презентированы. Как это обстоит в каждом данном случае, есть как раз забота соответствующего восприятия.

Выдвижение на передний план двух моментов во внешнем восприятии, как они взаимно требуют друг друга, моментов, которые мы обозначили титулами собственного и несобственного феномена, порождает еще дальнейшие соображения.

Собственный феномен придает единство тотальному комплексу ощущений в восприятии, комплексу, который несет презентационную функцию<sup>4</sup>, и тотальному содержанию физических данных, осуществляющих в нем функцию ощущений, посредством которых сторона объекта, его выступающий феномен (Erscheinung in Relief), презентирует себя. Презентация есть, нас искушает сказать, презентация "через сходство" (durch Ähnlichkeit), хотя здесь требуется осмотрительность, так как мы вовсе не используем слово "сходство" в естественном смысле. Цвет презентирует цвет, ощущаемая шероховатость – шероховатость объекта и т.д., но, как мы уже упоминали однажды и поймем еще глубже, это происходит таким образом, что презентируемое не есть некое второе, лишь трансцендентное, телесное содержание, а есть нечто объективное, что по своей природе никогда не может стать содержанием и поэтому радикально отлично от содержания.

§17. Сущностная принадлежность определенных родов чувственных данных к объективным определениям.

В основе своей, следовательно, отношение сходства означает не что иное, как то, что определенные типы физических данных связаны по своей сущности с соответствующими типами объективных определений: физический данный тип "звук" не может презентировать объективную черту типа "цвет", физический данный "цвет" не может презентировать объективную черту типа "теплота" и т.д. Принадлежащие друг другу типы, которые по существу вместе в презентационной функции, называются одним и тем же именем. Последующие анализы покажут, почему я выражаюсь таким образом и что это не просто схоластическое крючкотворство.

Что же касается, с другой стороны, несобственного феномена, того, который наполняет тотальный феномен восприятия, то он, таким образом, не содержит ничего от презентации. Несобственно являющиеся объективные определения со-схватываются, но они не "сенсибилизированы", не презентированы через чувственное, т.е. через материал ощущения. Очевидно, что они со-схватываются, иначе у нас вообще не было бы перед глазами никаких объектов, даже стороны, так как она действительно может быть стороной лишь через объект.

В более ранних лекциях я выражался следующим образом: несобственно являющееся репрезентируется данными ощущениями не прямо, а косвенно, не через сходство, а через смежность (Kontiguität), не интуитивно, а символически. Этот способ выражения имеет определенное основание в синтезе связи восприятия, в котором сущность перцептивной апперцепции определенным образом раскрывает или развертывает себя далее. Тем не менее, я теперь имею более чем сомнения относительно этого способа выражения, поскольку ничто от презентации, даже той, которую можно было бы назвать опосредованной, не прилипает к содержаниям ощущения, даже если мы имеем в виду синтетическую связь. Отсылки туда и сюда, которые помогают конституировать объективную данность в протекании множества принадлежащих восприятий, касаются не только ощущений, но тотальности феноменов в едином сознании.

§18. Способ данности несобственно являющихся определений.

Как же тогда нам понять репрезентацию несобственно являющихся определений? Здесь я должен с самого начала отвергнуть воззрение (возможное лишь до тех пор, пока еще не было строгого феноменологического анализа), что несобственно являющееся просто не являлось бы в перцептивном смысле, но, напротив, являлось бы, дескать, в форме сопутствующей фантазии. До сих пор мы еще не провели анализа сущности феномена в фантазии, но столькó ясно с самого начала, что он близко родствен феномену в восприятии, несмотря, с другой стороны, на демонстрацию сквозной модификации по отношению к последнему. Каким бы ни был случай относительно этой модификации, даже феномен в фантазии, как наши дальнейшие рассуждения покажут точнее, приводит некоторую вещь к явлению лишь путем ее презентации и тем самым необходимо презентирует ее односторонне, точно так же, как и перцептивный феномен.

Позволительно ли тогда приписывать несобственно являющиеся моменты (например, внутренность, обратную сторону и т.д.) воспринимаемой вещи на счет фантазийных презентаций? Без сомнения, мы часто находим в связи с восприятием (что не значит: в восприятии) вещи фантазии сторон, обращенных от нас, и потому кажется очевидным для того, кто легко склонен оперировать незамеченными – или даже бессознательными – феноменами, предполагать эти фантазии в остальных случаях, то есть именно там, где их нет. Тем не менее, мы можем легко убедиться посредством следующего соображения, что это дело очень наивной феноменологически конструкции. Феномен в фантазии презентирует вещь частично собственно, в отношении ее лицевой стороны, и частично несобственно, в отношении ее обратной стороны. Как же он презентирует эту обратную сторону? Опять же через фантазию? В этом случае различие было бы совершенно упразднено. В действительности, даже в фантазии мы не можем репрезентировать дом спереди и сзади одновременно; если лицевая сторона стоит перед нашими глазами, то обратная сторона не стоит, и наоборот. Таким образом, даже здесь есть различие между собственным и несобственным феноменом, и потому здесь также есть компоненты апперцепции, которые пребывают в презентации. В случае восприятия дома, как же тогда могло бы помочь прибегнуть к фантазийным презентациям несобственно являющейся стороны? Могло бы быть сказано, что лицевая сторона дома находит перцептивную презентацию, другие стороны – имагинативную презентацию. Но тогда мы должны были бы спросить: что обеспечивает единство? Лицевая сторона отсылает к обратной стороне; обратная сторона – к лицевой. Иными словами, перцептивная презентация лицевой стороны связана с компонентами апперцепции, которые отсылают за ее пределы к обратной стороне, и имагинативная презентация связана не менее с компонентами, которые отсылают к лицевой стороне. Но это уже значит, что каждая такая имагинация есть полная фантазия, которая могла бы существовать и для себя как чистая фантазия и которая связывает презентацию с отсылающими за пределы компонентами. Равным образом, это значит, что восприятие, даже без фантазии, доставляет полную репрезентацию, а именно как презентацию лицевой стороны вместе с компонентами, отсылающими за пределы. Если теперь фактически, как это и бывает, дана одновременно с восприятием репрезентация в фантазии некоторых задних аспектов или иных, то две репрезентации, перцептивная и фантазийная, как раз "совпадают". Они вступают в синтез отождествления и, точнее, в такой, который имеет характер исполнения (Erfüllung) в отношении пустых кусков апперцепции, которые появляются с той и с другой стороны. Очевидно, это получает полное подтверждение через феноменологический анализ случаев, в которых мы видим, как выступают, а затем вновь исчезают фантазии как иллюстрации не данных сторон воспринимаемой вещи. Это нуждается в дополнении сказанным, что репродуктивные репрезентации действительно могут быть и совершенно смутными, как, например, фантазия в интервалах прерывания. Об этих смутных фантазиях верно то же, что и о ясных: они приводят нечто к презентации через смутные феномены, односторонне и т.д.

Ясный результат этих рассмотрений, следовательно, таков: несобственно являющиеся моменты объекта никоим образом не презентированы. Восприятие есть, как я это также выражаю, комплекс "полных" и "пустых" интенций (лучей апперцепции). Полные интенции или полные апперцепции суть собственно презентационные; пустые суть как раз пустые от какого-либо презентационного материала. Они реально ничего не приводят к презентации, хотя они имеют свое направление на соответствующие моменты объекта. Это, как материя или принцип, ничего не меняет в случаях презентификации (Vergegenwärtigung) в фантазии не перцептивно презентированных моментов объекта; здесь происходит как раз связывание восприятия и воображения, своеобразный синтез разделимых феноменов. Таким образом, мы не должны смешивать "пустые репрезентации" в смысле этих пустых апперцепций в восприятии и "пустые репрезентации" в смысле смутных репрезентаций. Собственно, мы не должны говорить о пустых восприятиях, а лишь о пустых компонентах апперцепции; в случае восприятий мы можем говорить лишь о "смутности" (Dunkelheit).

К только что упомянутому различию между полными и пустыми апперцепциями внутри восприятия мы теперь добавляем дальнейшее различие, а именно различие между "определенными" (bestimmte) и "неопределенными" (unbestimmte) апперцепциями. Это различие пересекает первое и представляет новое различение, лежащее в совсем ином измерении, внутри способа отношения к объекту.

Если я вижу дом на солнце, когда воздух прозрачен, то цвет обращенной ко мне стороны является в своей определенности. Если я вижу дом в темноте или в тумане, то его цвет является более или менее неопределенно. Сообразно обстоятельствам, сложная телесная форма является определенным образом: она аппрезентирована ясно, или, быть может, аппрезентирована неполно и оставляет желать многого в отношении своей определенности. Эти различия не следует понимать здесь в том смысле, что они есть дело концептуальной классификации; напротив, они есть дело собственного и сущностного характера восприятия и, точнее, самой апперцепции. Этот характер демонстрирует свое значение впоследствии даже в отношении отождествлений, исполнений и разочарований, ибо возможности отождествления и различения получают сущностное ограничение и ориентацию через апперцепционные модусы определенности и неопределенности в их различных функциях. Различия между определенностью и неопределенностью, в их мириадах градаций, играют особенно заметную роль в отношении моментов несобственного феномена. Если я аппрезентирую ящик, он с самого начала имеет для апперцепции обратную сторону и внутренность, хотя по большей части они весьма неопределенны. Например, остается открытым вопрос, полон ли ящик или пуст, отполирована ли задняя часть или нет, и т.д. С другой стороны, пустые интенции могут быть и определенными, как это имеет место, когда я имею дело с объектом, точно известным мне в соответствующем аспекте. Неопределенность есть имманентный характер апперцепции, и мы должны хорошо отметить, что он вовсе не идентичен повсюду и, как бы, монохроматичен, но вместо этого имеет много оттенков и степеней. Неопределенность никогда не бывает абсолютной или полной. Полная неопределенность есть бессмыслица; неопределенность всегда ограничена так или иначе. Я могу не знать точно, какую именно форму имеет обратная сторона, но она именно имеет "какую-то" форму; тело есть тело. Я могу не знать, как обстоит дело с цветом, шероховатостью или гладкостью, теплотой или холодностью, но к самому смыслу апперцепции вещи принадлежит, что вещь обладает "определенным" цветом, "определенной" поверхностной определенностью и т.д. Когда я бросаю взгляд на вещь, она стоит там как вещь; апперцепция дает ей, осмысленным образом, форму, цвет и т.д., и делает это не только в отношении лицевой стороны, но и в отношении невидимой стороны. Однако это лишь "какой-то" цвет, "какая-то" форма и т.д. То есть они не "определенно" пределинеаны в апперцепции; в отношении тех моментов, которые входят в определенные общие сферы, апперцепция имеет характер "неопределенности". Это подразумевает одновременно, что "определимость" (Bestimmbarkeit) принадлежит сущности этой неопределенности, и причем это есть определимость в рамках строго ограниченной общей области, такой как пространственная фигура, окраска и тому подобное. Определимость относится здесь не к возможности употреблять в отношении данного феномена общих терминов "пространственная фигура", "окраска" и т.д.; таким образом, она не означает осуществления соответствующих предикативных синтезов. Она также не относится к возможности особой концептуальной определенности через более точное указание особого рода фигуры или цвета, что придает объекту более точную определенность. Вместо этого, определимость здесь есть та, которая является предпосылкой для предикаций, определяющих объект и выражающих его точно. Это есть определимость в форме перцептивных феноменов, которые вместо неопределенных интенций содержат определенные таким образом, что в переходе от первого феномена ко второму, последний стоит там как определяющий. Например, пусть обратная сторона неопределенна в отношении цвета. Я переворачиваю объект; он стоит там как тот же самый, но теперь определенный в отношении цвета. Определенная апперцепция цвета совпадает единогласно с неопределенной, объект которой тем самым получает определенность.

Мы видим, что более точное определение принадлежит, как и исполнение пустых интенций и продолжающееся подтверждение уже полных интенций, сфере синтетических перцептивных связей, к рассмотрению которых мы теперь обратимся. То, что восприятие содержит имманентных моментов или компонентных кусков, достается нам в познании на основе непосредственных очевидностей. Эти, однако, отсылают назад к связям тотального и частичного отождествления, которые мы подробно обсуждали ранее. Соответственно, наш анализ фактически движется постоянно внутри связей, которые приводят восприятие к совпадению (или контрасту) с восприятием. Тем самым выступают те или иные своеобразные моменты, принадлежащие сущности восприятия и обосновывающие соответствующие модусы единства и различия.

Примечания переводчика:

1. Apprehension переводится преимущественно как апперцепция (термин Канта-Гуссерля для активного схватывания содержания сознанием), иногда как схватывание.

2. Presentation / Presentational Function – Презентация / Презентационная функция (фундаментальный термин Гуссерля для непосредственного чувственного "предъявления" объекта сознанию).

3. Physical Content / Data (physischer Gehalt / Daten) – Телесное содержание / Данные (имманентные, реально [reell] присущие акту сознания чувственные данные – цвета, звуки, тактильные ощущения и т.д., в отличие от самого трансцендентного объекта).

4. Intention – Интенция (направленность сознания на предмет; "луч апперцепции").

5. Proper/Improper Appearance – Собственный/Несобственный феномен (явление стороны объекта, непосредственно презентируемой чувственными данными / явление остального объекта, не презентируемого напрямую, но со-схватываемого).

6. Perception (Wahrnehmung) – Восприятие.

7. Given in the flesh (leibhaftig gegeben) – Данный во плоти (непосредственно, телесно присутствующий в восприятии).

8. Relief (in Relief) – Выступающий (феномен) (подчеркивает аспект "выступания на передний план" определенных сторон объекта в восприятии).

9. Full and Empty Intentions – Полные и пустые интенции (интенции, обладающие презентационным содержанием / интенции, лишенные его, но направленные на объект).

10. Determinate/Indeterminate Apprehension – Определенная/Неопределенная апперцепция (схватывание с большей или меньшей степенью отчетливости и определенности).

11. Bestimmbarkeit – Определимость (потенциальная возможность уточнения неопределенного в дальнейшем опыте).

12. Synthesis of Identification/Fulfillment – Синтез отождествления/Исполнения (ключевые синтетические акты сознания, связывающие интенции и наполняющие их содержанием).

13. Reell – Реально (в значении "имманентно присущий акту сознания", в отличие от реального существования объекта в мире).

14. Cum grano salis – С оговоркой (букв. "с крупицей соли").

Аналитический обзор раздел 2.

Глава 2. Методологическая возможность анализа восприятия.

§8. Абсолютная данность восприятия в феноменологической рефлексии. Расширение понятия восприятия.

Гуссерль начинает с различения между реальной (reell) данностью (имманентной сознанию) и трансцендентной данностью (являющейся, но не имманентной). В феноменологической редукции мы исключаем суждения о внешнем мире и сосредотачиваемся на переживании как абсолютно данном феномене.

Пример: Восприятие дома не есть сам дом (трансцендентный объект), но акт восприятия дома дан нам непосредственно. Это "восприятие восприятия", или рефлексия, где переживание дано "во плоти" (leibhaftig) – не как символ или концепт, а как само явление.

Гуссерль расширяет понятие восприятия: оно не ограничивается вещами, но включает имманентные акты сознания (например, рефлексию над чувством или фантазией). В отличие от внешнего восприятия, где вера в существование объекта может колебаться, в рефлексии сомнение исключено – переживание дано абсолютно.

Трудный момент: Различие между "верой" (doxa) и "абсолютной данностью". Вера – это направленность на бытие, но в рефлексии мы уже обладаем объектом, а не стремимся к нему.

§9. Самополагающие и представляющие восприятия.

Гуссерль вводит термины:

– Самополагающее восприятие (selbststellende Wahrnehmung) – имманентное, где объект дан непосредственно (например, рефлексия над переживанием).

– Представляющее восприятие (darstellende Wahrnehmung) – трансцендентное, где объект дан через явление (например, восприятие дома).

Пример: Восприятие боли – самополагающее; восприятие дерева – представляющее.

Нераздельность восприятия и веры: В самополагающем восприятии полагание (Stellungnahme) неотделимо от самого акта – сомнение здесь невозможно.

§10. Сознание тождества и различия в представляющем восприятии.

Внешнее восприятие (например, дома) всегда односторонне – мы видим только фасад, но аппрезентируем целое. Гуссерль анализирует, как сознание связывает разные аспекты объекта через синтез тождества.

Пример: Обход дома раскрывает новые стороны, но сознание объединяет их в один объект. Однако возможна ошибка (например, оказалось, что это два разных дома).

Ключевой вывод: Тождество объекта основано не на случайных связях, а на сущностной возможности синтеза.

§11. Разрешение трудности: интенциональные компоненты восприятия.

Как возможно суждение о трансцендентном объекте, если он не дан имманентно? Гуссерль отвечает: через интенциональные связи.

Пример: Ощущение цвета ("реальное" содержание восприятия) отсылает к цвету дома (трансцендентному). Это не тождество, но функциональное отношение.

§12. Отношение части и целого.

Восприятие включает:

– Собственный феномен – непосредственно данные аспекты (фасад дома).

– Несобственный феномен – аппрезентируемые, но не данные (тыльная сторона).

Пример: Вид сферы – мы видим только сторону, но аппрезентируем целое.

§13. Отклонение недоразумения: сознание vs. объект.

Гуссерль критикует смешение расчлененности сознания (например, этапов анализа) с расчлененностью объекта. Объект един, даже если его восприятие фрагментарно.

Пример: Дом как целое не становится иным из-за того, что мы рассматриваем его по частям.

Глава 3. Элементы перцептивной корреляции.

§14. Содержания ощущения и качества вещей

Гуссерль различает:

– Ощущения (Empfindungen) – имманентные данные (например, цветовое пятно).

– Качества объекта – трансцендентные свойства (цвет дома).

Пример: Ощущение шероховатости ≠ шероховатость стены, но репрезентирует ее.

§15. Аппрегензия (Auffassung) и представляющие содержания

Ощущения – "мертвая материя", которая оживает через аппрегензию (истолкование).

Пример: Одно и то же ощущение может аппрезентироваться как манекен или человек (в зависимости от контекста).

§16–18. Односторонность восприятия и проблема "несобственного феномена"

Восприятие вещи всегда неадекватно – мы схватываем лишь часть. Неданные стороны (например, тыльная часть дома) не презентированы, но со-интендированы.

Ключевая идея: Восприятие – это единство полных (содержательных) и пустых (направленных) интенций.

Рекомендации по изучению.

1. Основные тексты Гуссерля:

– "Идеи к чистой феноменологии" (1913) – теория интенциональности.

– "Логические исследования" (1900–1901) – анализ сознания и значения.

– "Картезианские размышления" (1931) – углубление в трансцендентальную феноменологию.

2. Комментарии и исследования:

– Деррида, "Голос и феномен" – критика гуссерлевской теории знака.

– Мерло-Понти, "Феноменология восприятия" – развитие идей о телесности.

– Роман Ингарден, "Введение в феноменологию Гуссерля" – систематический разбор.

3. Связь с другими философами:

– Кант: аппрегензия vs. априорные формы.

– Брентано: различение физических и психических феноменов.

– Хайдеггер: критика "чистого сознания" в пользу бытия-в-мире.

Раздел третьий. Анализ кинетического синтеза восприятия.

Изменения восприятия и изменения явленности.

Глава 4. Конституирование временной и пространственной протяженности явленности.

§19. Временная протяженность явленности. Доэмпирическая (дофеноменальная) временность.

Мы уже провели весьма общий аналитический обзор синтезов отождествления и различения. Теперь предстоит исследовать особые синтетические события, встречающиеся нам в сфере восприятия, и особые объективации, принадлежащие сфере вещей, которые всё еще не исчерпываются наиболее универсальными терминами «тождество» и «нетождество», «целое» и «часть», «субъект» и «определение». Речь идет не только о синтезах в строгом смысле, объединяющих дискретные явленности в единство высшего уровня, но и о непрерывных единствах, уже принадлежащих имманентной сущности восприятия как индивидуального, конкретного и в себе простого и которые лишь посредством расчленения и рекомбинации впервые становятся синтезами, а именно синтезами отождествления. Именно в последнем, в том обстоятельстве, что они превращаются в синтезы отождествления, кроется причина, по которой эти непрерывные единства должны рассматриваться в связи с подлинными синтезами. Я имею в виду здесь удивительные феноменологические формы явленности, обладающие характером "протяженностей явленности": в них конституируется пространственная и временная протяженность, принадлежащая сущности вещных объектов; в них, следовательно, лежит источник всех пространственно-временных предикатов.

Наш прежний анализ выделял определенные простейшие случаи. Он относился не чисто и просто ко всем восприятиям, но был ограничен восприятиями неизменных объектов, причем сами эти восприятия, в свою очередь, брались как совершенно неизменные в себе. Это, возможно, абстрактная фикция, но она не могла поколебать очевидность наших анализов, поскольку эта очевидность сохранялась за моментами, остающимися незатронутыми возможными фактическими вариациями восприятия. Например, я смотрю на дом, не двигая телом. Дом предстоит [I] там как нечто неизменное и всегда то же самое. То, что мы здесь установили, а именно презентационные содержания, характер апперцепции, собственная и несобственная явленность и т.д., очевидно, не были бы затронуты тем, что, скажем, имели место незаметные колебания физических данных. Равным образом, не имеет значения, длится ли восприятие более или менее долгое время, или даже предстоит ли сам объект в течение большей или меньшей длительности. Однако, констатируя это, мы осознаем, что наш анализ сам по себе вовсе не был полным в очерченной нами сфере, к которой мы должны держаться. Мы проигнорировали момент временной протяженности. Если мы введем его в круг нашего рассмотрения, то признаем, что сущности каждого восприятия принадлежит некий "воспринимающий контекст": а именно, его сущности принадлежит некая протяженность. Восприятие дома длится, быть может, минуту, и эта длительность делима, например, на две полуминуты. И каждому отрезку длительности соответствует отрезок восприятия: отрезок здесь означает полностью конкретное восприятие, поскольку деление действительно осуществляется. Если возможность этого деления гарантирована с очевидностью, это подразумевает, что восприятие очевидным образом есть целое, конкретное единство (concretum), которое может быть разделено на части, а именно на восприятия, которые сами суть полные и цельные. Если мы проведем феноменологическую редукцию, то объективное время, определение как минута и полуминута, отпадает. Тем не менее, протяженность и делимость имманентно принадлежат абсолютно данному, восприятию как феноменологическому данному. Мы не должны называть эту протяженность "временной протяженностью", поскольку слово «временной» понимается в смысле объективного времени. Мы будем говорить о "дофеноменальной" или "трансцендентальной временности" в противоположность "феноменальной временности", приписываемой объектам, той, что в силу апперцепции вещей конституируется как время вещей.

В каждом восприятии вещей мы находим, таким образом, дофеноменальное целое, которое, в смысле дофеноменальной временности, вновь делимо на восприятия. Восприятие может быть фрагментировано на восприятия. Восприятие вещи, хотя и есть неразрывное единство, есть непрерывное единство отрезков восприятия, фаз восприятия, которые сами обладают характером восприятий и содержат в себе, тем самым, все моменты, различенные нами в восприятии.

Мы мыслили дофеноменальную временность как протяженность, выпадающую на долю восприятия или, точнее, воспринимающей явленности. Фактически, она единообразно касается всей явленности во всех ее ранее различенных моментах. Мы находим протяженность в физических данных, которые, как содержания ощущения, подвергаются апперцепции. В наших примерах до сих пор, а именно неизменных восприятиях, представляющих неизменную вещь, момент фигуры, покрывающий ее цвет, шероховатость и т.д., протяженно неизменно проходили через дофеноменальное время. Каждый физический данный элемент и каждая принадлежащая ему форма имеют временную протяженность и позволяют разложить эту протяженность на отрезки; каждый отрезок есть вновь цвет, форма и т.д., неизменные по содержанию, и то же самое относится к апперцепции и ко всей собственной и несобственной явленности. Фрагментация доэмпирической временной протяженности фрагментирует каждый компонент апперцепции относительно того или иного определения вещи: каждый отрезок апперцепции репрезентирует ту же самую черту, ту же самую часть вещи или, если мы возьмем апперцепцию в целом, ту же самую вещь согласно ее тождественному содержанию. Происходит лишь своеобразная экстенсия, экстенсия тотальной апперцепции, которая всецело пронизывает все ее компоненты. С другой стороны, это не есть дело произвольной экстенсии явленности вещи, экстенсии, которая была бы безразлична представляемой вещи. Ибо эта экстенсия также имеет объективирующее значение.

В каждой временной фазе явленности вещи является вещь, та же самая вещь по содержанию, и это относится также к каждому определению, выстраивающему содержание вещи. Но вещь имеет свое время, она простирается сквозь время и наполняет тем или иным временным промежутком содержание своего бытия. Таким образом, время есть форма, имеющая свою наполненность, и эта наполненность есть то, что мы только что назвали содержанием вещи.

Однако вещь не является в восприятии как просто вещное содержание, что очевидно есть чистая абстракция; напротив, является вещь как тем или иным образом временно простирающаяся, тем или иным образом наполняющая время. Вещь целостная и полная есть нечто временно протяженное, конкретное единство (concretion), наполняющее время вещным содержанием. Феноменологически, вещное содержание конституируется в каждой фазе дофеноменальной протяженности явленности; каждый поперечный срез содержит моменты ощущения и апперцепции и включает как собственную, так и несобственную явленность. С другой стороны, в фазе, поскольку она есть фаза, и в континууме фаз, наконец конституируется временность вещи во всей феноменальной протяженности; эта временность также является и является перцептивным образом. Привести к явленности временно протяженную вещь – есть сущность конкретного восприятия, которое, именно как конкретное, имеет свою доэмпирическую протяженность или доэмпирическую временную форму, которая и конституирует временную форму вещи. Если мы говорим о форме интуиции и, здесь, о форме восприятия, то мы не должны смешивать две формы, из которых одна реальна [reell] и имманентна, другая интенциональна и объективна.

Выражение уместно, поскольку мы, конечно, не будем понимать под интуицией интуируемое или под восприятием воспринятое, относясь исключительно к имманентной протяженности воспринимающей явленности как таковой. Форма придает оформляемому единство, а именно, упорядоченное единство. Временная форма восприятия придает единство, и в частности единство непрерывного ряда, содержанию ощущения всех фаз и равным образом фазам апперцепции. Это единство есть, повторяю, непрерывное и тем самым неразрывное единство. В нем различимы отрезки и абстрактные фазы, но фазы и отрезки не существуют сами по себе, ни связаны они через последующие синтезы. Напротив, единство первично. Восприятие есть в любое время и необходимо непрерывное единство. В его сущности укоренена возможность дифференциации как фрагментации и как абстрагирования в фазы, но это именно лишь возможность. Если мы осуществляем такую дифференциацию, то есть если из восприятия выделяются две фазы, то они вступают в синтез отождествления. Точнее, в сущности этих фаз укоренена возможность их соединения в единстве синтетического отождествления. Обе принадлежат «одной и той же» вещи, которая предстоит непосредственно как непрерывно единая в непрерывном единстве восприятия. Если вещь неизменна, то обе фазы представляют то же самое вещное содержание, но как наполняющее разные точки являющегося времени. И то же самое относится к отрезкам, выделенным из того же дофеноменального временного промежутка одного восприятия.

Это – первое, еще весьма грубое начало феноменологического анализа времени. Самый беглый взгляд на случай изменения уже показывает, что с этого начала мы продвинулись недалеко и не внесли ясность в глубокие темные бездны сознания времени.

К сущности изменения также относится достижение данности в явленностях внутри временно протяженного восприятия. Здесь, однако, отрезкам и фазам восприятия не соответствует то же самое содержание в отношении ощущений и в отношении апперцепций. Вещь является как находящаяся в процессе изменения, то есть она является в каждой воспринимающей фазе как иначе определенная, хотя, конечно, та же самая вещь. Что конституирует здесь тождество вещи и что – ее инаковость от момента к моменту? Если каждая фаза восприятия предлагает то же самое временное содержание, тот же самый материал ощущений и ту же самую апперцепцию (по меньшей мере, поскольку абстрагируются от момента временности), то, по-видимому, нет особой трудности. Но там, где материал ощущений и апперцепция изменяются и необходимо должны изменяться, возникает вопрос, как единство должно конституироваться внутри непрерывной инаковости. Правда, мы вскоре увидим, что даже в случае покоя не все ясно. Ибо просто говорить о протяженности восприятия, в которой конституируется временная протяженность вещи, еще не проясняет это конституирование. Каждая фаза восприятия действительно полагает временную точку. Каждая фаза обладает, таким образом, в своей апперцепции не только моментами, относящимися к определениям вещи согласно ее временно-наполняющему содержанию, но также имеет момент, в котором конституируется временная точка. Так ли это простое дело, что здесь не остается дальнейших вопросов? Что придает этому моменту апперцепции радикально иное положение, сущностно иной характер, так что в нем может проявиться столь фундаментальное различение, как между временной точкой и временным наполнением? Что делает понятным удивительное различие между «теперь» и «только что прошедшим», а также вечную драму Now, вечно заново само себя порождающего и Now, вечно заново погружающегося в прошлое? В свою очередь, каждое прошлое, подобно каждому Now, захвачено вечным движением: оно постоянно отступает все дальше, и прошлое становится более отдаленным прошлым и т.д. Если время, таким образом, предстает как вечный поток, низвергающий все временное в бездну прошлого, то, с другой стороны, время имеет значимость как вечная и неизменная форма, поскольку каждое бытие сохраняет свою позицию во времени. Даже бог не может изменить временные позиции событий в прошлом.

Здесь пребывают огромные трудности, до сих пор ставившие в тупик проницательность величайших умов. Мы еще посвятим собственные усилия этим трудностям. Пока же мы их опустим. Наше настоящее стремление будет лишь повсюду пытаться обнажить основные линии широкими мазками. Мы будем продвигаться еще на одном уровне.

§20. Пространственная протяженность явления: materia prima и materia secunda.

Временная протяженность имеет своей сестрой пространственную. Мы хотим бросить взгляд и на последнюю. Подобно временности, пространственность принадлежит к сущности являющейся вещи. Являющаяся вещь, изменяющаяся или неизменная, длится и заполняет время; более того, она заполняет пространство, "свое" пространство, даже если оно может быть разным в разные моменты времени. Если мы абстрагируемся от времени и выхватим точку длительности вещи, то к заполняющему время содержанию вещи принадлежит пространственное протяжение вещи. Мы вновь имеем пространственную форму и пространственное заполнение. То, что заполняет пространство, есть материя (matter), термин, который мы должны понимать здесь в совершенно наивном смысле, а именно в том смысле, который предписывает нам восприятие: то, что предстает в восприятии как заполняющее пространство.

Очевидно, что эти два понятия – пространственная форма и материя (пространственное заполнение) – не охватывают всех определений временного заполнения, которые мы приписываем вещи как данной в восприятии. Или, как мы можем также сказать, они все включены или не включены в зависимости от того, принимаем ли мы всерьез понятие материи как заполняющей пространство. Здесь возникает весьма значительное различение. Мы первоначально различали пространственную форму и материю. С одной стороны, у нас телесная структура и ее определения, такие как поверхность, угол, ребро, а с другой стороны – качества, которые покрывают и заполняют пространство, например, окраски, простирающиеся по поверхностям и различающиеся друг от друга на ребрах, а также тактильные определения, такие как гладкость, шероховатость, липкость, и термические определения и т.д. В зрительном восприятии они видны в вещи, в тактильном восприятии они осязаются, и при ощупывании объекта они обнаруживаются как заполняющие пространство.

Но этим не исчерпываются все чувственные определения являющейся вещи. Что насчет акустических качеств? В восприятии они отнесены к объекту; по самому своему смыслу они принадлежат ему, но они не заполняют объект в первичном и собственном смысле: то есть они не заполняют его пространство. Например, звук скрипки не только слышен, он также схватывается как звук скрипки. Но он отнесен к скрипке совершенно иначе, чем зрительные или тактильные определения скрипки, данные в зрительном или тактильном восприятии. Феноменально уже должен наличествовать объект, чтобы звук мог быть отнесен к нему. Тем самым выражено определенное опосредование: телесное протяжение материализуется, в первичном и собственном смысле, посредством определенных определений, комплекс которых составляет "materia prima". Тем самым уже конституируется полный вещный объект; мы имеем здесь уже пространственно заполненное единство. Теперь, однако, наступают дальнейшие определения, которые присоединяются к объекту и в определенном смысле составляют "materia secunda".

Это и был бы подлинный и весьма значимый смысл различения первичных и вторичных качеств. Однако мы не можем пользоваться этой исторически ошибочной терминологией. Но мы должны провести здесь различение, и поэтому мы будем говорить, например, о материализующих определениях (materializing determinations) в противовес лишь присоединенным (appended). Материализующие определения заполняют пространственную форму как ее "materia prima" и таким образом создают – поскольку пространственная форма сама по себе есть ничто и не может быть чем-либо – вещь как конкретное (concretum) в фундаментальном смысле. Если это уже конституировано, тогда оно может принимать присоединенные определения, такие как звук и шум, запах или даже вес и другие эмпирические свойства, которые не сводимы к единичным примитивным чувственным содержаниям. Акцидентальные «деятельности», состояния, свойства воздействия и претерпевания, которые «обнаруживаются» в вещи, предполагают, чтобы быть обнаруженными в ней, уже являющуюся вещь, конституированную с другой стороны.

Мы не должны позволять вводить себя здесь в заблуждение посредством субструкций, которые мы осуществляем с присоединенными свойствами, т.е., приписывая им заполнение пространства, ибо это, как собственное заполнение пространства, отрицается самой их природой. Мы приписываем звуку не только точку в пространстве, из которой он исходит, и тем самым присоединенную локализацию, т.е., поскольку он «излучается» из скрипки, но мы также приписываем ему распространение в пространстве и заполнение пространства. Он заполняет пространство постольку, поскольку он слышен повсюду в пространстве, например, зала. Однако суть в том, что в слушании, в восприятии вообще, мы не воспринимаем и не можем воспринимать никакого пространства, заполненного звуковым качеством. Пространство зала зрительно является как определенное таким-то образом своими телесными границами и границами своих поверхностей. Пол, стены и потолок покрыты зрительными качествами. Так они являются. Но нигде не является звуковое покрытие или иное звуковое заполнение. Мы говорим о распространении звука и о заполнении пространства звуком лишь по аналогии, ведомые, возможно, образом жидкости. Образ есть зрительный или тактильный, образ текучести, представленный в модусе подлинного заполнения пространства. Теперь он служит для аналогизации распространения звуковых эффектов в пространстве. Эти очевидности, относящиеся к вещному объекту явления, ставят дальнейшие проблемы относительно того, как конституируются феноменологически эти различные определения объекта: а именно, пространственные, конститутивные определения и присоединенные.

Здесь первой задачей является установить нечто, что особенно интересует нас в нашем рассмотрении форм единства, а именно тот факт, что даже пространственная протяженность восприятия конституируется в протяженности явления, протяженности, которая принадлежит каждому временному пункту тотального явления и существенно отлична от той, что конституирует темпоральность. Эта протяженность также является непрерывной и единой; она допускает дифференциацию на куски (pieces) и фазы (phases), причем фазы представляют собой пределы, которые могут быть фиксированы лишь абстрактно. Фрагментация поставляет куски тотального явления, которые в свою очередь могут поставлять конкретно автономные явления. И фрагментация происходит снова и снова, пока мы лишь абстрагируемся от того, что относится к конституированию темпоральности в явлении.

§21. Пространственное распространение качеств вещи и презентационных содержаний.

Мы находим здесь непосредственно в сфере физических данных (physical data), в области содержаний ощущения (contents of sensation), протяженность (extension). Здесь действительно различение между первичными, пространство-заполняющими определениями и лишь присоединенными оказывается значимым. Мы должны оставить последние вне рассмотрения и обсуждать только качества, которые собственно заполняют или покрывают вещь, т.е., только содержания ощущения, которые презентируют (present) эти качества. Эти содержания ощущения, например, ощущения цвета, которые презентируют являющуюся окраску, имеют в самих себе протяженность и фрагментируются вместе с фрагментацией тотального явления. Цветовые данные не разрозненны и не бессвязны; они имеют строгое единство и строгую форму, форму до-феноменальной пространственности (pre-phenomenal spatiality). То же самое относится ко всем чувственным данным, которые относятся к собственно пространство-заполняющим качествам как презентационным содержаниям. Здесь также фрагментации до-феноменально заполненного протяжения (pre-phenomenally filled expanse) соответствует фрагментация объективно заполненного протяжения (Objectively filled expanse), тем самым пространственная фрагментация вещи: ее пространство фрагментируется, но вместе с тем фрагментируется и ее заполнение пространства.

Еще раз, поверх протяженности физических данных, продолжается протяженность аппрезентации (apprehension); и таким образом все явление является протяженным. Все явление вещи, в отношении его бытия пространственным явлением, есть явление в протяженности (appearance in extension). Если оно фрагментируется, то тем самым феноменальная вещь фрагментируется в отношении своей объективной пространственности (Objective spatiality) и тем самым одновременно в отношении своего собственного заполнения пространства.

Конечно, отношения здесь более сложны, поскольку пространственность конституируется частично в собственном (proper), частично в несобственном (improper) явлении. Таким образом, фрагментация может осуществляться множеством возможных способов. С одной стороны, абрисная протяженность (adumbrational extension) чувственных данных и присущее им собственное явление могут подвергаться фрагментации, например, когда я выделяю часть стороны вещи, обращенной ко мне, и позволяю части вещи соответствовать ей. Но может быть и так, что фрагментация пребывает исключительно в области несобственного явления. И здесь достаточно указать на то, что временная протяженность явления протекает, так сказать, по одной линии, тогда как пространственность трехмерна и потому предлагает многообразные и весьма сложные возможности фрагментации. Правда, мы не должны просто приписывать феноменологические параллели геометрическим представлениям, но в грубом сравнении мы действительно видим, что осложнения в последнем случае гораздо значительнее.

Еще кое-что следует сказать о способе заполнения пространства. Материализующие определения могут заполнять пространство непрерывно (continuously) или дискретно (discretely), или, говоря точнее, непрерывно повсюду или не непрерывно повсюду и, следовательно, дискретно на отдельных пространственных пределах, т.е., на отдельных «точках», линиях и поверхностях. Заполняющее определение совершает в этих местах «скачок» (leap). Этому соответствуют, в отношении до-феноменального протяжения и до-феноменального заполнения протяжения, параллельные события. Например, до-эмпирический цвет в явлении сферы, предполагаемой как явление равномерно желтой сферы, абрисует себя в отношении своей специфической качествации (specific quality) непрерывно и без скачков, без разрывов (discontinuities). Если сфера разбита на поля, заполненные различными и далеко отстоящими друг от друга цветами, то мы находим в явлении до-феноменальные граничные линии, которые являются линиями разрыва. На этих линиях один цвет скачком переходит в далекий цвет. Случай равномерного покрытия может, таким образом, считаться предельным случаем непрерывности (limit-case of continuity): цвет переходит в цвет без скачка, без изменения. Цвет переходит непрерывно в себя, в противоположность случаям непрерывного абрисирования во все новых нюансах специфической качествации, которые не выделяются рельефно, а, напротив, переходят друг в друга без разрыва. Мы должны различать здесь два вида непрерывности:

1. Непрерывность, принадлежащая пространственной протяженности как таковой и осознающаяся в нас наиболее ясно как имманентный момент, когда мы позволяем неизменности переходить в изменение, например, в непрерывном перемещении качественного разрыва (qualitative discontinuity) по протяжению, заполненному единым образом. Мы непрерывно переходим от точки к точке, от линии к линии.

2. Непрерывность самих заполняющих определений, например, перетекание (flowing over) от качества к качеству, возможно, в переходе от красного через пурпурный к фиолетовому. Заполняющие определения имеют – как мы должны упомянуть хотя бы мимоходом – различные аспекты, способные к непрерывности, аспект качества в более строгом смысле, аспект интенсивности или, в случае цветовых определений, аспект насыщенности (saturation), яркости (brilliance) и т.д.

В то время как непрерывность пространственного, объективного протяжения является всеобъемлющей (thorough), не допускающей ни скачка, ни пробела (hiatus), непрерывность заполнения такова, что она может прерываться разрывом: скачками в отношении цветового тона (color tone), яркости и т.д. Мы не можем здесь вдаваться в детали, хотя феноменологии было бы что исследовать и сказать на этот счет. Мы должны лишь подчеркнуть два главных пункта:

1. Непрерывность есть протяженность, а качественная непрерывность – качественная протяженность. Это по существу подразумевает фрагментируемость (fragmentability) и идеальную возможность абстрактной дифференциации на фазы (abstract differentiation into phases). Каждой фазе соответствует вид (species) качества. И то же самое справедливо для всех аспектов пространственно-заполняющей материи, равно как и присоединенной материи. Все фазы, однако, необходимо принадлежат к одному и тому же роду сущности (essential genus). Непрерывные переходы возможны только между цветовой нюансой и цветовой нюансой, яркостью и яркостью, звуком и звуком. Но они, по сущностному закону, исключены между различными классами, между цветом и звуком, цветовой нюансой и яркостью, звуком и запахом и т.д. Это, очевидно, справедливо и до-феноменально.

2. Если пространственная протяженность находит свое собственное покрытие или материализацию посредством каких бы то ни было качеств, то это качественное заполнение необходимо является вообще непрерывным и может проявлять скачки лишь в отдельных местах. Тем самым непрерывное покрытие посредством одного и того же вида считается постоянным покрытием. Сущность скачка подразумевает, что континуум сталкивается с континуумом того же рода и скачком переходит на «краю» ("edge"). Скачок вызывает фрагментацию и впервые создает «край». Это универсальный закон, который Брентано уже выражал десятилетия назад в лекциях, что если континуум подвергается заполнению посредством определений другого рода, то это может происходить только указанным образом, а именно так, что допустимы лишь изолированные скачки, и они перемежаются между непрерывными покрытиями. Это переносимо, легко видимым образом, в до-феноменальную область. Но потребовалось бы исследование, чтобы сказать точнее, как именно.

§22. Значение различных пространственных наполнений для собственной и несобственной данности. Визуальные и тактильные компоненты явленности.

В прошлый раз мы говорили о материализующих и присоединенных определениях. Первые суть наполнения в первичном и изначальном смысле, то есть таким образом, что с ними конституируется вещь как чисто статическая, пространственно заполненная материя, и тем самым обосновывается возможность того, что дальнейшие определения могут быть присоединены к этой уже конституированной вещи, локализованы в ней и наполнять ее во вторичном смысле.

К сущности материализации вещи относится то, что вещь обладает единой структурой, единым пространством, и все наполнения принадлежат этому одному и тому же пространству. Первично материализующие наполнения бывают различного рода, и каждое такое наполнение обретает единство благодаря пространству вещи. Каждое наполнение распространяется именно в этом пространстве и образует в нем единую материю благодаря этой протяженности. Например, наполнения в классе цветов сливаются в единство окраски; наполнения в классе тактильных определений сливаются в единство тактильных качеств. Поскольку присоединенные определения связаны с этими первичными наполнениями и опосредованы, локализованы и распространены ими, они также получают связное единство, такое как единство запаха, вкуса, боли и даже, как мы услышим позже, температуры. Однако мы ограничимся изначальными наполнениями. Каждое такое определение обладает, таким образом, в себе самом, в силу своего рода, собственной протяженностью и тем самым своей непрерывностью. Оно само по себе протяженно или, соответственно, фрагментируется вместе с фрагментацией вещи. С другой стороны, однако, протяженность окраски та же самая, что и протяженность шероховатости или гладкости, тактильной материи вообще. Единство различных видов материализующих определений основывается на тождественном единстве тела, пространственной вещи: тела, наполненного цветом и тактильными определениями.

Если мы перейдем в доопытную сферу, то не должны безоговорочно утверждать, что там отражается то же самое положение дел, то есть что доопытный цвет обладает той же доопытной протяженностью, что и остальное доопытное наполнение. Если мы рассмотрим распространение, принадлежащее доопытно моменту цвета, и точно так же распространение, принадлежащее моменту осязания, то не сможем сказать, что это один и тот же тождественный момент. Однако давайте приглядимся к этому положению дел. Допустим, у нас есть визуальное восприятие лежащего перед нами листа бумаги; восприятие получает визуальные определения как пространственно-наполняющие, и соответственно перцептивная явленность содержит визуальное распространение, наполненное материей визуального ощущения. Если мы не ощупываем бумагу или, говоря о неизменном восприятии, не кладем руку на бумагу и не держим ее там, и, таким образом, не имеем соответствующих ощущений толщины, сопротивления, гладкости и т.д., то восприятие является лишь визуальным. В другом случае, если мы одновременно видим и кладем руку на бумагу, у нас есть восприятие, смешанное в обоих отношениях, причем, однако, видимые части бумаги не воспринимаются тактильно, а тактильно воспринимаемые части не видны. Таким образом, у нас есть смешанное наполнение, но таким образом, что одним и тем же собственным образом являющимся частям поверхности всегда принадлежит только один вид наполнения. Являющаяся поверхность, которая объективно едина и уникальна, частично покрыта визуально, частично тактильно, и принципиально различные по своему роду наполнения, взаимопроникая, сливаются в единую "materia prima" постольку, поскольку они соединяются как непрерывные, то есть пространственно непрерывные. Они покрывают именно всю являющуюся сторону. С другой стороны, визуальное покрытие, так сказать, пронизывает тактильное, и наоборот, хотя, конечно, не в собственной явленности. Там, где рука покрывает бумагу, цвет тоже есть, но цвет в собственном смысле не виден. А там, где бумага лишь видна, там тоже есть нечто сопротивляющееся, шероховатое или гладкое и т.д., но это не воспринято собственным образом, не ощущено тактильно или, с другой стороны, не увидено.

Это, очевидно, учит нас относительно конституирования явленности следующему: мы должны отметить, прежде всего, относительно различения между собственной и несобственной явленностью, что оно пересекается с различением между, так сказать, разными слоями "materia prima". Если мы проведем фундаментальное различие между визуальным и тактильным слоем "materia prima", то в каждом таком слое мы имели бы собственное единство. И оба вместе вновь образуют единство, а именно единство тотальной, пространственно-наполняющей первоматерии. Если восприятие лишь визуальное, то "сторона" пространственно-наполняющей визуальной материи, как связное наполнение пространства внутри пространственного и собственно являющегося абриса, приходит к собственной явленности. Параллельное тактильное наполнение пространства принадлежит, относительно этой же самой стороны вещи, сфере несобственной явленности. Соответственно, несобственная явленность распадается на два момента или части: 1.) одна включает в себя то в объекте, что вообще не приходит к собственной явленности, и 2.) другая включает в себя то, что, хотя и приходит к собственной явленности визуально, но не приходит к ней тактильно. Передняя сторона видима; она принадлежит собственной явленности. Она не воспринимается тактильно, и поэтому к собственной явленности приходит лишь комплекс визуальных определений, но не комплекс тактильных. Мы также отмечаем, что несобственная явленность задней стороны, которая не видна и не осязаема, по сущности иная, чем несобственная явленность видимой, но не осязаемой передней стороны, то есть в отношении ее тактильных определений. То, что могло бы поразить нас прежде всего, если мы сравним одно и другое определение несобственных явленностей, – это, пожалуй, различие в "ясности".

Гладкость, которую мы видим на бумаге, или шероховатость, которую мы видим на напильнике, – это не собственно воспринятая гладкость или шероховатость. Однако мы действительно видим это в визуально являющейся вещи (точнее, в ее собственно являющейся передней стороне). Задняя сторона тоже в определенном смысле соприсутствует в восприятии, то есть соинтендируется в пустых интенциях. Но мы не видим задней стороны вещи, по крайней мере, не в том особом смысле, который здесь выдвигается. Шероховатость, видимая на напильнике, то есть шероховатость, усмотренная в визуально являющейся передней стороне напильника, в известном смысле присутствует в собственной явленности, но все же она лишь усмотрена, почти как если бы была увидена, и все же не увидена. Но ясность этой данности шероховатости несравненно больше, чем ясность задней стороны. Правда, слово "ясность" обретает смысл здесь вновь лишь через различение, демонстрирующее себя феноменологически. Здесь особенно склонны думать о фантазии в отношении к со-схватываемому и, таким образом, говорить, что речь идет здесь о модусе совпадающего соприсутствия, который по сущности мог бы быть обозначен как фантазия, фантазия, которая получает особый характер через имеющуюся связь, связь, которая может быть еще далее проанализирована. Эта интерпретация имеет много заслуживающего внимания. Тем не менее, на основе феноменологического рассмотрения, я не склонен утверждать, что часто навязчивая интуиция в фантазии и ее совпадение с визуальной интуицией параллельного слоя исчерпывают это положение дел. Презентация в фантазии не должна была бы быть чем-то незаменимым, даже в этом случае, и большая ясность проблематичного со-восприятия здесь, по сравнению с ясностью задней стороны, могла бы иметь еще и другие источники. Образно выражаясь, параллельный слой черпает силу из видимого слоя, гораздо большую силу, чем задняя сторона черпает из передней.

В пространственной смежности не содержится столько силы, сколько в пространственном взаимопроникновении, которое требуется для параллельности слоев. Это мифологический способ выражения, за которым, однако, лежит нечто феноменологическое, как раз то, что можно увидеть, погружаясь в феноменологическое положение дел.

Различие в ясности, хотя и бросающееся в глаза, действительно вторично, по сущности обосновано в том, что конституирует слоистость. Являющийся объект имеет, в отношении своей "materia prima", то есть в отношении своего комплекса собственно пространственно-наполняющих определений, несколько слоев; каждый сам по себе образует самозамкнутое наполнение пространства и все же совпадает с каждым другим. Слои не накладываются друг на друга; напротив, они взаимопроникают или взаимопроницают друг друга. Они полностью совпадают в силу тождества телесного пространства. Это пространство конституируется в явленности, которая таким образом допускает и членение, происходящее согласно этим стратификациям. Если мы придерживаемся собственной явленности, то она не имеет этих слоев в отношении доопытной протяженности и наполнений ощущения. Чисто визуальное восприятие имеет только один слой ощущения, визуальный, и, относящуюся к нему, одну протяженность. Протяженность есть протяженность визуально-доопытного наполнения. Здесь, очевидно, слоистость явленности есть дело аппрегензии и, возможно, переплетенных с ней явленностей в фантазии, но, если так, то также и в силу их аппрегензии. Если восприятие является смешанным, содержащим в своих фундирующих ощущениях, как материале для аппрегензии, одновременно визуальные и тактильные ощущения, то к визуальному материалу принадлежит визуальный слой аппрегензии, в котором конституируется полная визуальная вещь, и к тактильному материалу принадлежит тактильный слой аппрегензии, который конституирует полную тактильную вещь.

Я вижу бумагу и одновременно, кладя на нее руку, имею ощущение сопротивления, то есть тактильное восприятие бумаги. Ощущения, относящиеся к видимым частям, аппрегендируются таким образом, что бумага конституируется согласно своим визуальным свойствам и, точнее, так, что визуальные свойства производят полное наполнение пространства. Невидимые части передней стороны, включая те, что скрыты рукой, положенной на бумагу, также имеют свое визуальное наполнение; просто оно не является собственно являющимся. То же самое применимо, наоборот, к тактильному аспекту в отношении не-тактильно являющихся частей передней стороны. Далее, дофеноменальная протяженность принадлежит визуальным ощущениям, и таковая в свою очередь принадлежит и тактильным ощущениям. Однако мы вовсе не вправе утверждать, что эти две протяженности имеют в себе нечто общее друг с другом. Они никогда не даны вместе перцептивно так, чтобы соответствовать одному и тому же объективному куску поверхности, но лишь так, что они относятся к разъединенным кускам поверхности объекта. Тем самым, однако, они не объединяются вместе, например, в одну и ту же доопытную протяженность. Видимый кусок поверхности и смежный осязаемый кусок объединяются в вещи, образуя одну непрерывную поверхность; в вещи они ограничивают друг друга. Но принадлежащие ощущения и протяженности ощущения не объединяются на уровне ощущения. Правильное описание, скорее, таково: видимым частям передней стороны вещи соответствует непрерывная визуальная протяженность ощущения. Там, где касающаяся рука покрывает вещь, у нас нет разрыва в визуальной протяженности; она продолжается непрерывно. Связный кусок визуальной протяженности находится между ними и принадлежит аппрегензии "касающейся руки". Аппрегензия вещи, в нашем примере аппрегензия белой бумаги, позволяет бумаге проходить "под касающейся рукой" и быть "скрытой" ею, и таким образом являющаяся передняя сторона вещи не имеет визуальных пробелов, но лишь пробелы в принадлежащих ощущениях и собственной явленности, и эти пробелы заполняются как раз тем, что мы назвали несобственной явленностью. Я сказал "принадлежащие": то есть относящиеся к вещи. Ибо доопытный цвет и цветовая протяженность, продолжающиеся без пробела, относятся, как было сказано ранее относительно связной части, к конституированию "касающейся руки".

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.