Геннадий Янчев
Вера и Уань

Предисловие

Он сопротивлялся, спорил с учителем, переписывал, рвал листы, злился на всё, что с ним связано. Но шаг за шагом этот столб стал для него чем-то большим: свидетелем дружбы, хранителем детства, точкой, через которую вдруг можно увидеть целый мир.Это рассказ о студенте литературной академии, которому выпало, казалось бы, самое скучное и бессмысленное задание в мире – для ежегодного академического конкурса «Оживить неживое» написать пять страниц про ржавый столб у ворот парка.

Постепенно читатель замечает, что история движется сразу в двух плоскостях:

Мы следим за сюжетом про парк, столб, ворота и тех, кто проходит мимо них.

Мы видим, как сам герой эту историю придумывает, как она рождается на наших глазах – с ошибками, сомнениями, поисками фразы и неожиданными открытиями.

И вот тут становится ясно: это не просто рассказ, а мета-история – история о том, как пишется история. Процесс становится частью сюжета, а сюжет – частью процесса.

Но главный вопрос остаётся до конца: удалось ли ему оживить столб настолько, чтобы выиграть конкурс?.. Или важнее то, что в этой работе он оживил себя?

Рассказ: Пять страниц

 Глава 1. Ржавый Столб

Учитель медленно дописывал тему урока на доске:

«ПРЕВРАЩЕНИЕ НЕЖИВОГО В ЖИВОЕ: ПРИЁМЫ И МЕТОДЫ» – большими, неровными буквами, будто уставшими от самой учёбы.

Изо рта тянулись кольца сизого дыма – как от ленивого пригородного поезда,

что вечно опаздывает, но всё равно упрямо ползёт вперёд.

На подоконнике засвистел чайник. Учитель, не прерывая речь, подошёл, налил себе чаю в стакан с железным подстаканником – словно только что принёс его из того самого поезда.

Сел. Начал размешивать чай с таким стуком, что временами перекрикивал сам себя.

Аромата не чувствовалось – всё перебивал дым: терпкий, упрямый, как он сам.

Он выдохнул в сторону окна, постучал мелом по краю стола, закрутил ус – и только потом обернулся к классу:

– А вы знали, что у Толстого дуб оживает за двадцать четыре страницы?

Класс замер.

– Да-да, – продолжал он. – Один дуб. Без перестрелок, без трагедий. Просто – дуб.

Он подошёл к столу, снял с него потрёпанный том «Войны и мира». На корешке – следы кофе, на страницах – пожелтевшие края. Между листами торчала тонкая кожаная закладка – видно, лежала здесь всегда и ждала, когда он прочитает этот фрагмент новым студентам.

Учитель раскрыл книгу точно на нужной странице – даже не глядя на номер.

– Вот, вслушайтесь, – сказал он почти торжественно и начал читать, понижая голос:

« Всё вокруг было уже залито весенним светом, и только он, старый, угрюмый, стоял в стороне. Но утро за утром, день за днём – и вот, на ветках тихо проступила зелень… и он уже не мог устоять. Он был весь, с головы до корней, наполнен жизнью, радостью и силой…»

Закрыв книгу на ладони, он поднял взгляд:

– Понимаете? Это не ботаника. Это человек. Его перемена. Его прозрение. Природа здесь – зеркало души.

С задней парты раздался полушёпот:

– Ну, наверное, нужно… потише читать. А то дуб за окном услышит, встряхнётся и пешком придёт на урок.

Класс заулыбался.

Учитель хмыкнул, убирая книгу на край стола:

– Вижу, в юмор вы сил вкладываете больше, чем в творчество… – он поправил очки. – Главное, чтобы он ещё и письменную работу за вас не сдал. Хотя, возможно, для некоторых это был бы первый шанс написать что-то внятное.

Он сделал паузу, взглянул в окно и кивнул куда-то в сторону невидимого собеседника:

– Вот представьте. Сначала он – мёртвый, чёрный, как телеграфный столб после грозы.

А потом – как зеленее, чем новобранец на первом построении.

Живее, чем гусар Денисов на балу после лишней рюмки. Стоит, шелестит губами, шумит ветвями…

Ой, тьфу, ну – руками. Ну вы поняли.

– Вот это и есть проза.

Когда что-то мёртвое делает свой первый вдох – с вашей первой написанной фразой.

– Ну, это же Толстой, – лениво отозвался кто-то с задней парты.

Парень в тёмной толстовке, полулежащий на стуле, с полуулыбкой.

– Ему можно.

– А вы считаете – вам нельзя? – прищурился учитель.

– Ну да. Сейчас другие времена. Про дерево никто читать не станет. Да и писать – кто будет?

Учитель посмотрел на него поверх очков:

– А если бы вы жили в XIX веке, молодой человек – тоже писали бы, как Толстой?

– Легко, – пожал тот плечами. – Главное – попасть в эпоху. А дуб – это просто дуб.

Класс хохотнул.

Учитель выдохнул, подошёл к окну.

На секунду его взгляд застыл где-то в пустоте, словно картинка на экране подвисла.

Он постучал трубкой по стакану с чаем:

– Ну что ж… раз вы у нас такие эпохальные… – усмехнулся он и кивнул в сторону улицы.

Повернулся к классу, замер, а затем, медленно, почти по слогам, произнёс:

– Кстати… о столбе.

Пауза.

– Вон тот столб видите? – сказал он, кивая трубкой и выдыхая дым в сторону окна.

Класс вытянул шеи.

– Ржавый. Одинокий. Возле ворот.

Он обернулся:

– А теперь – вопрос.

Помолчал, обвёл класс взглядом и вдруг, почти торжественно:

– Если Толстой оживил дуб за двадцать четыре страницы… то кто из вас сможет оживить столб – за пять?

Кто-то хихикнул.

Кто-то прошептал:

– Да ну, издевается…

– Между прочим, – продолжил учитель, – в нашей академии есть престижный конкурс, который мы проводим каждый год. Он называется так же, как и наш сегодняшний урок – «Оживить неживое».

– И знаете, что самое интересное? Победитель от класса выбирается не по жеребьёвке и не за лучшую работу… – он сделал паузу, прищурился и, почти издевательским тоном, добавил: – а лично учителем.

– И, знаете, у меня уже есть подозрение, кто мог бы стать претендентом…

Он пустил взгляд гулять по классу, будто тянул из барабана лотерейные шары. Только было ясно: выигрышного сегодня не попадётся.

Класс почти синхронно пригнулся – словно над головами просвистели пули.

Глава 2. Доброволец поневоле

Тишина сползла под паркет.

Казалось, весь класс затаился в окопах, как перед артналётом, моля: «Только не я… только не я…».

Учитель резко повернулся – не к тому, кто смеялся, а к тому, кто весь урок сидел у окна молча, с закрытой тетрадью, будто с протестом, устремлённым мыслями куда-то вдаль.

– Ты, – сказал учитель.

– Я?.. – парень вздрогнул.

– Да. Напомни, твоя ведь фамилия… Горохов? – учитель прищурился, будто сверял память с реальностью.

– Ну… да.

– Значит, я не ошибся, – медленно произнёс он и, чуть кивнув, добавил: – У вас это в роду. Дар.

Класс оживился, зашуршал.

– Какой ещё дар? – пробормотал кто-то.

Учитель не ответил, только подошёл ближе и положил руки на плечи ученика:

– Вот он – наш претендент. Тот, кто напишет настоящий увлекательный роман, – и, обойдя к нему сзади, словно сопровождая в последний путь, кивнул в сторону окна.

– Про что, спросите? – сделал паузу. – Про столб.

– Не так ли? – добавил он, не дожидаясь ответа.

Парень открыл рот – но не успел.

Вот так и нужно, вступать в бой с литературой! – он приподнял брови, словно поднимая знамя. – Без оглядки назад, без предубеждений, без жалости к себе… Сгорел? Значит, шёл правильно. И желательно – в красивом слоге.

– Не бойся, смелых любит удача, – продолжал он с таким видом, будто сейчас выведет класс прямо на Бородинское поле. – Так говорил Наполеон. И всегда побеждал… но не в тот раз.

Он подошёл к окну и выглянул.

– Что ты видишь?

– Ну… улицу. Машины. Людей. Дома…

– А вон тот столб? Видишь, покосившийся?

– Да, стоит один, возле ворот.

Учитель кивнул, стукнул карандашом по стакану.

– Вот. Описать его. На пять страниц.

– Пять?.. – переспросил ученик.

– Пять, – жёстко повторил учитель. – С запахом ветра. С тишиной асфальта. Чтобы читатель заплакал от жалости к этому столбу. Чтобы влюбился в его ржавчину. Понял?

Пауза.

– У тебя неделя, – добавил он, кивнув на свой стол. – Принесёшь сюда.

Прозвенел звонок.

– Урок окончен, – сказал учитель.

Вокруг зашуршали рюкзаки, захлопнулись тетради. Класс вставал, потягивался, выходил. А ученик всё ещё стоял – вкопанный, как дуб у Толстого. Не двигался. Не понимал. Казалось, даже ветер не решался тронуть листья.

Кто-то, проходя мимо, шепнул с ухмылкой:

– Удачи, гений. Не позавидуешь…

Он даже не моргнул. Лишь переспросил, будто не поверил:

– Пять страниц?..

Парень лениво направился к двери, словно выходя из зала суда, за ним – два пристава с приговором, без малейшего намёка на помилование или апелляцию.

Глава 3. Первая попытка

Прошла неделя.

Ученик вошёл в кабинет, глубоко вдохнул – будто перед прыжком с высоты – и подошёл к столу.

– Ну… что смог, то и описал, – пробормотал он, вытягивая из сумки несколько замятых листов.

Протянул их вперёд, словно на оглашении приговора у стен инквизиции.

Учитель взял рукопись.

Жуя трубку, пыхтя, пролистал: лист, второй… тишина.

– Хм, – произнёс он сдержанно, но в голос уже скрипнуло раздражение.

Карандаш в его руке ожил: стук, стук… ещё стук – резкий, нервный, порывистый.

– И что это? – поднял он глаза. – Это всё?

– Да… – тихо ответил ученик, опуская голову. – Две страницы.

– Две?! – учитель резко поднялся из-за стола. – Ты называешь это работой? Это – жалкий набросок. Этюд по дороге в булочную!

Где ветер? Где запах асфальта? Где голос столба? Его одиночество? Его прошлое?

Где его брошенная миссия – стоять среди машин и равнодушных людей?!

– Там – ничего. Там нет души. Твой столб – литературный мертвец.

Ученик молчал.

– Так ты ничему не научишься… – учитель выдохнул устало. – Я сказал: пять страниц. Не две. Не ни о чём.

– Иди. У тебя ещё неделя. Но не возвращайся, пока столб не оживёт. Пока он не станет живее тебя.

Он отвернулся к окну.

– И если в этот раз там снова будет просто «столб»… – он не договорил.

Ученик кивнул и вышел.

Глава 4. Мусорка

Ученик вошёл в кабинет – замученный, с красными глазами и лицом, помятым, как черновик после пятой правки. В руках – рукопись, целых пять листов, почти реликвия.

Он протянул их, и рука дрогнула, будто отдавал не бумагу, а золото. Даром. С опаской.

– А вы… точно вернёте? – спросил он почти шёпотом, будто уже знал ответ.

Учитель не ответил сразу. Взял рукопись, взглянул на обложку, щёлкнул пальцами.

– Ну, давай-давай… О! Вижу – пять листов.

Прокрутил ус, вынул трубку изо рта и с задумчивым видом начал выстукивать ею по столу. Оставшийся табак посыпался прямо на страницы – словно он как раз искал, куда бы его стряхнуть.

– Ой, прости, – почти иронично сказал учитель. – Это ведь твоя рукопись, да?

– Да… – с дрожью в голосе подтвердил ученик.

– Ну, мне как раз нужно было, куда табак сбить. А то воняет уже – жуть…

– Но… вы даже не взглянули, – с тревогой произнёс ученик.

– Ты всё помнишь? – спросил учитель, неспешно набивая трубку. – Что писал? Что чувствовал? Последние строки?

– Да… я помню. Я был прямо возле столба. Ночевал там. Хотел понять его характер.

– Ну да, – пожал плечами учитель и, без малейшего сомнения, швырнул рукопись вместе с табаком в мусорное ведро.

Шуршание бумаги. Пустота. Шок.

У ученика перехватило дыхание. Он шагнул вперёд, не веря, протянул руку – но не решился дотронуться до урны.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.