Цзэн Пу
Цветы в море зла

Перевод с китайского В. Семанова

Стихи в переводе И. Голубева

© Перевод. В. Семанов, наследники, 2025

© ООО «Издательство АСТ», 2025

* * *

Цветы и сорняки

Перед нами известный в Китае роман, написанный в начале XX века. К тому времени в стране уже два с половиной столетия властвовала династия Цин, основанная северным племенем маньчжуров, которых китайский народ по-прежнему воспринимал как иноземцев. За время своего правления маньчжуры лишь усилили феодальный гнет. Кроме того, в XIX веке страну начали осаждать европейские, американские, японские колонизаторы, что привело к так называемым опиумным войнам, тайпинскому восстанию, франко-китайской и японо-китайским войнам, боксерскому восстанию и многим другим потрясениям [1]. На рубеже веков в Китае возникло реформаторское, а затем и революционное движение, отчасти вдохновленное опытом освободительной борьбы в России.

Первые китайские революционеры под руководством Сунь Ятсена нередко пускали стрелы в маньчжурский режим из эмиграции, где цензурные условия, конечно, были легче. Но до сих пор достойна удивления дерзость, с какой в 1905 году, перед самым образованием суньятсеновского Объединенного союза, небольшое издательство «Лес прозы» («Сяошо линь»), находившееся внутри Китая, начало издание за изданием публиковать роман, в котором прославлялись реформаторы и революционеры, ставились животрепещущие проблемы времени. Действие «Цветов в море зла» происходит в небывалом для китайской литературы числе стран – Китае, Германии, России и Японии. Попутно привлекается материал из истории освободительного движения Кореи и Вьетнама. Все это в сочетании с художественными достоинствами принесло роману Цзэн Пу редкую для того времени популярность: его первые двадцать глав за два года были изданы пятнадцать раз, общим тиражом пятьдесят тысяч экземпляров.

Такой теплый прием, естественно, вдохновил автора. В 1907 году, когда от издательства «Лес прозы» отпочковался одноименный журнал, Цзэн Пу опубликовал в нем еще пять глав повествования. Однако дальнейшая работа над романом по разным причинам задержалась. К своему главному детищу писатель вернулся лишь через двадцать лет, начав издавать журнал «Правда, красота и добро» («Чжэнь мэй шань»). В нем в 1928–1930 годах были опубликованы последующие десять глав, с двадцать шестой по тридцать пятую. Вскоре Цзэн Пу переработал текст и выпустил роман отдельной книгой в тридцати главах. С этого издания, последнего из вышедших при жизни автора, осуществлен русский перевод произведения.

Цзэн Пу родился в 1871 году в уезде Чаншу провинции Цзянсу недалеко от Шанхая. Его отец был ученым и уготовил для сына такую же карьеру. Юноша не протестовал против этого, но тайком читал новеллы, романы, считавшиеся в Китае простонародной литературой, упражнялся в ритмической прозе. Познакомившись с одним из сочинений сына, отец пришел в восхищение и не стал браниться. С тех пор Цзэн Пу поверил в свой писательский талант.

Тогда же юноша впервые узнал любовь, которую он пронес через всю жизнь и впоследствии изобразил в первой части романа «Мужчина». К его чувству старшие отнеслись более деспотично, чем к литературным опытам. В дневнике молодого Цзэн Пу появилась следующая запись: «Теперь мне нечего было ждать от жизни. Оставалось только утешать себя развратом… Если бы отец не отослал меня в Пекин для сдачи экзаменов на ученую степень, не знаю, до чего бы я дошел».

К восемнадцати годам юноша уже был автором сборника стихотворений на древнем языке, а также обладателем степени сюцая, соответствующей европейскому бакалавру. В 1891 году Цзэн Пу получил степень цзюйжэня (магистра), однако все больше тяготился схоластической конфуцианской наукой. Во время экзаменов на высшую степень цзиньши (доктора) он допустил намеренную ошибку, оказался вне круга победителей, но отец, мечтавший видеть его сановником, в 1892 году купил сыну должность письмоводителя Внутренней канцелярии, ведавшей документацией и архивом императорского двора. Этот эпизод из жизни Цзэн Пу сатирически переосмыслен в тринадцатой главе «Цветов в море зла».

За два-три года, проведенных в столице, Цзэн Пу познакомился со многими государственными деятелями и учеными: Вэн Тунхэ, Вэнь Тинши, Ли Вэньтянем, Цзян Бяо, Хун Цзюнем, которые занимали сравнительно либеральную позицию в политике, проявляли интерес к истории, археологии и географии, в частности к «варварскому» северо-западному Китаю. Сам Цзэн Пу тоже напечатал ряд работ о китайских окраинах.

Как и другие литераторы конца XIX – начала XX века, Цзэн Пу по-настоящему ощутил слабость своей страны во время японо-китайской войны 1894–1895 годов. Подобно герою «Цветов в море зла» Цзинь Вэньцину, он понял, что человек, оторванный от проблем современной жизни, не может принести пользу родине. Но совершенный им шаг был гораздо смелее, чем у Цзинь Вэньцина. Оставив должность, обладатель двух ученых степеней решил вновь стать учеником и в 1895 году поступил на французское отделение Школы переводчиков при правительственной Палате внешних сношений [2].

Хотя школа была основана еще в 1862 году, китайская интеллигенция, изрядно зараженная национализмом, не жаловала ее своим вниманием. Специальная группа для чиновников, в которую приняли Цзэн Пу, просуществовала всего восемь месяцев. Однако Цзэн продолжал изучать язык и на третий год уже смог прочесть в подлиннике тетралогию «Современная история» Анатоля Франса.

Вскоре после распада группы Цзэн Пу хотел перейти в Палату внешних сношений, однако планам его воспрепятствовал главный экзаменатор, который недолюбливал Вэн Тунхэ, покровителя Цзэн Пу. Впечатлительный молодой человек принял эту историю так близко к сердцу, что тут же уехал в Шанхай, решив навсегда оставить мысль о государственной службе. Обстоятельства жизни свели его на юге с реформаторами Тань Сытуном, Линь Сюем, Тан Цайчаном и другими, которые ратовали за давно назревшие преобразования в общественной и культурной жизни Китая. Это движение положило начало «ста дням реформ» 1898 года, когда под покровительством молодого либерального императора Гуансюя реформаторы попытались осуществить свою программу. Конец реформам положил реакционный переворот вдовствующей императрицы Цыси, тетки Гуансюя, которая отстранила молодого императора от власти и заточила на островке в дворцовом парке.

Реформаторы свели Цзэн Пу с генералом Чэнь Цзитуном – судостроителем, знатоком французской литературы и популяризатором китайской культуры во Франции. Женатый на француженке Чэнь Цзитун с 1886 по 1891 год служил секретарем китайского посольства в Париже. Там он выпустил книги о китайском театре, о быте и социальной структуре Китая, переводы китайских сказок и пьес. Эти работы получили известность и даже привлекли внимание Анатоля Франса. Цзэн Пу полагал, что выдающийся европейский писатель был дружен с Чэнь Цзитуном. Франс таких сведений не дает, зато существует его рецензия на собранные Чэнем сказки.

Популяризируя национальную культуру, Чэнь Цзитун в то же время понимал, что она отстала от западной, и с горечью говорил Цзэн Пу о том, что за исключением Вольтера и некоторых синологов европейцы относятся к Китаю презрительно. «Он рассказывал мне о Ренессансе, об отличиях классицизма от романтизма, о натурализме, символизме и других свободно развивающихся течениях нового времени, давал мне читать множество европейских книг», – вспоминал Цзэн Пу. Среди этих книг были произведения Рабле, Ронсара, Монтеня, Расина, Мольера, Буало, Вольтера, Руссо, Гюго, Виньи, отца и сына Дюма, Флобера, Золя, Мопассана, Тэна, Франса, Лоти, французские переводы из итальянских, испанских, английских и немецких авторов. Все это Цзэн Пу проглотил за три-четыре года, даже заболел от перенапряжения. Итак, в годы создания своего центрального романа писатель уже был знаком с самыми разными течениями европейской литературы.

Принять участие в столичных «ста днях реформ» Цзэн Пу помешал традиционный трехлетний траур по отцу (1897–1899). Однако на родине, куда ему пришлось вернуться, он, вопреки сопротивлению консерваторов, открыл начальную школу, поселил у себя преподавателя-японца, организовал курсы японского языка и сам изучал его наравне со студентами. Менее активными оказались следующие два-три года (1899–1902), когда Цзэн Пу был прикован болезнью к постели. Впрочем, для литературных занятий, особенно переводов с французского, это обстоятельство, по-видимому, сыграло положительную роль.

Едва оправившись от болезни, Цзэн Пу попробовал свои силы в шелковом производстве, но не выдержал иностранной конкуренции. Через год (1904) он вместе с земляками основал более успешное предприятие – издательство «Лес прозы», а затем (1907) и одноименный журнал. Если главным редактором издательства был сравнительно умеренный литератор Сюй Няньцы, то в редакцию журнала вошел революционный публицист и поэт Хуан Жэнь. Сотрудничали с редакцией известные переводчики Бао Гунни и Чэнь Цзялинь, а также близкий к революционерам драматург У Мэй. Важной вехой в деятельности издательства и журнала была публикация «Цветов в море зла».

Кроме пяти глав романа, Цзэн Пу опубликовал в журнале незаконченный перевод «Королевы Марго» и подробную «Биографию Дюма-отца». Ему же, видимо, принадлежали небольшие заметки о Дюма и Гюго. Интересна информация о выходе народных рассказов Л. Толстого, которого Цзэн Пу вполне определенно называет великим. Уже одна эта последовательность имен европейских писателей очень характерна: от приключенческих произведений Дюма к романтике Гюго и далее к реализму Толстого. Однако полного перехода к реализму Цзэн Пу не совершает даже в своих переводах. Впоследствии он как бы сознательно задерживается на середине – на Гюго.

* * *

Замысел и фабулу главного произведения своей жизни Цзэн Пу позаимствовал у известного поэта Фань Цзэнсяна, который в 1899–1900 годах опубликовал первую часть написанной им «Поэмы о Цайюнь». Сюжет ее почти целиком совпадает с последующим романом Цзэн Пу. Пожилой ученый, прельстившийся юной гетерой, взял ее в наложницы, а затем, став дипломатом, повез за океан. В Европе и на родине наложница пользуется шумным успехом, вступает в многочисленные любовные связи и словно бы мстит мужу за ту женщину, которую он обрек когда-то на самоубийство.

В начале XX века теми же фактами заинтересовался революционер Цзинь И, который нередко подписывался псевдонимом Ревнитель свободы. Он сотрудничал в журнале известного реформатора Лян Цичао «Новая проза», в революционном «Вестнике национального достояния» и журнале «Цзянсу», который был таким же печатным органом китайских студентов в Японии, как «Прибой Чжэцзяна», где начал печататься молодой Лу Синь. В 1903 году Цзинь И сам стал издавать журнал «Зеркало для женщин», ратуя за женскую эмансипацию, в следующем году выпустил перевод произведения японского революционера Миядзаки Торадзо «Тридцатитрехлетний сон» (о деятельности Сунь Ятсена) и книгу «Кровь свободы», которая тоже использовала японский материал и представляла собой историю русского освободительного движения от декабристов до эсеров. Здесь едва ли не впервые на китайском языке рассказывалось о деятельности Герцена, Тургенева, Чернышевского, Бакунина, Софьи Перовской, народницы Геси Гельфман, названной Гофман (как и у Цзэн Пу, сохранившего эту фамилию в своем повествовании). Отсюда можно заключить, что сведения о революционерах, особенно иностранных, Цзэн Пу почерпнул в значительной мере из переводов Цзинь И.

В журнале «Цзянсу» Цзинь И опубликовал две главы своего произведения, которому дал название «Цветы в море зла» (октябрь 1903 года). Через год он послал их в Шанхай, издательству «Лес прозы», вместе с еще четырьмя главами, среди которых был и отрывок о сторонниках Сунь Ятсена. Цзэн Пу заинтересовался присланным, однако рекомендовал теснее связать историю ученого и гетеры с политическими событиями. Кроме того, художественный уровень этой прозы, с его точки зрения, оставлял желать лучшего. Цзинь И оказался самокритичным и попросил Цзэн Пу взять роман на себя.

Составленный Цзэн Пу план романа предусматривал довести повествование до событий 1900 года, когда вспыхнуло боксерское восстание и войска восьми держав [3], под предлогом его подавления, вторглись в Пекин. В то время гетера Сай Цзиньхуа (выступающая в романе под именем Фу Цайюнь) стала фавориткой командующего «союзной армией» Вальдерзее и спасла многих соотечественников. В дальнейшем писатель намеревался показать победу грядущей революции. Полностью замысел этот не был осуществлен, однако в пределах описываемых двух десятилетий до реформ 1898 года Цзэн Пу создал широкую картину жизни, обрисовал большое число своих современников.

В романе свыше двухсот персонажей, почти все они – реальные исторические лица, как правило, наделенные вымышленными именами. Скажем, ученый Хун Цзюнь назван Цзинь Вэньцином, под именем князя Сурового (диктатора Севера) выведен наместник столичной провинции Ли Хунчжан, за министром Гун Пином скрывается либеральный сановник Вэн Тунхэ, в Хэ Тайчжэне можно узнать «генерала, пробежавшего весь Ляодун», – печально знаменитого У Дачэна, который проявил себя большим трусом во время японо-китайской войны. Настоящие имена сохранены только за некоторыми второстепенными героями.

В центре романа – пятеро друзей, сдававших государственные экзамены: Цзинь Вэньцин, Цянь Дуаньминь, Лу Жэньсян, Хэ Тайчжэнь и Цао Ибяо; они постепенно, кроме провалившегося Цао Ибяо, становятся видными чиновниками. Наиболее интересен из них Цзинь Вэньцин, прообразом которого послужил известный ученый Хун Цзюнь (1840–1893), названый брат отца Цзэн Пу. Как и герой романа, Хун Цзюнь занял первое место на дворцовых экзаменах, затем стал подниматься по чиновной лестнице, но в 1884 году был вынужден оставить службу из-за смерти матери. По окончании трехлетнего траура он отправился посланником в Россию, Германию, Австрию и Голландию, взяв с собой молодую наложницу. В 1890 году вернулся на родину, где его сделали помощником военного министра (едва ли не единственный факт, не нашедший отражения в романе) и ввели в Палату внешних сношений.

Во время пребывания в Европе Хун Цзюнь раздобыл иностранную карту Памира, которая в 1890 году была издана в Китае в виде атласа. Кроме того, Хун Цзюнь известен трудами по истории эпохи Юань (XIII–XIV века). Он продолжил дело Гун Цзычжэня, Вэй Юаня и других китайских просветителей начала XIX века, питавших интерес к северным народам. В то же время в Хун Цзюне видны черты появившихся несколько позднее сторонников «европеизации» – тех, кто стремился использовать новые идеи Запада лишь для того, чтобы сохранить старые феодальные устои.

Этот двойственный характер ученого отображен и в романе, но по-своему, с ощутимым креном в область частной жизни, с обличительным заострением и одновременно усложнением образа. Например, увлечение Цзинь Вэньцина историей монголов позволяет высмеять дипломата, который, зарывшись в ученые трактаты, не видит того, что творится у него под носом: любовных похождений Цайюнь со слугой Афу и с немецким лейтенантом Вальдерзее. Политическая консервативность героя хорошо подчеркнута сценами, где он с ужасом говорит о русских «нигилистах», то есть о народниках.

Известно, что в 1891 году, во время Памирского инцидента, маньчжурское правительство обвинило Хун Цзюня в неверном составлении атласа, в том, что из-за него Китай якобы потерял полосу шириной в восемьсот ли [4]. Ученый был так потрясен этим вымышленным обстоятельством, что заболел и вскоре умер.

Цзэн Пу использует названные факты для обличения невежественных маньчжурских чиновников (включая Цзинь Вэньцина, который не знал как следует, что он копировал) и обожаемых ими интриг (заместитель начальника Палаты внешних сношений Чжуан Хуаньин решил таким образом отомстить Цзинь Вэньцину за личную «обиду»). Было бы неверно думать, будто упоминание об этом инциденте в романе дает хоть малейший повод к каким-либо домыслам о пограничном вопросе. Цзэн Пу сам заявил, что китайские дипломаты тогда же «связались с английским и русским правительствами и, опираясь на авторитет Англии, восстановили истинную пограничную линию». Исторические источники также свидетельствуют, что дипломаты маньчжурской империи не обнаружили в решении этого вопроса никакого криминала.

Болезнь и смерть Цзинь Вэньцина автор рисует с большим психологизмом, как человеческую трагедию. Он в известной мере сочувствует увлеченности героя научными исследованиями, его служебной щепетильности, его мучениям из-за «невольной ошибки» с картой. Страдая от измены Цайюнь, Цзинь все-таки прощает ее: любовь одерживает верх над его приверженностью старой морали. В то же время уязвленное самолюбие побуждает его забыть о справедливости: он выгоняет Афу из дома за проступок, которого тот не совершал.

Похожи на Цзинь Вэньцина, хотя и схематичнее обрисованы, его друзья. Цянь Дуаньминь и Цао Ибяо сравнительно либеральны. Цао наряду со схоластическими сочинениями хвалит работы прогрессивных китайских ученых конца XVII – начала XIX века, а одно из любимых занятий Цянь Дуаньминя – чтение книг антиманьчжурских просветителей XVII века. Лу Жэньсян более консервативен, зауряднее Цянь Дуаньминя (это сказывается в сцене их спора с Цайюнь), но не менее человечен. Если Цянь помогает товарищу уладить досадный инцидент, то Лу Жэньсян пытается лечить больного друга, – правда, без успеха. В последнем случае писатель прибег к грустному юмору, присоединившись к критикам традиционной китайской медицины.

Можно сказать, что каждый из друзей Цзинь Вэньцина является как бы носителем отдельных его качеств: Цянь Дуаньминь образован и умен, Лу Жэньсян консервативен и наивен, Цао Ибяо любвеобилен, Хэ Тайчжэнь самонадеян. Подобное разделение черт, иногда совмещающихся в одном человеке, умело использовалось еще авторами героических китайских романов XIV–XVI веков, но в данном случае приобретает оригинальную «веерообразную» форму и особенно оправдано, поскольку речь идет о друзьях. Кстати, веер смог получиться только потому, что для него имелся стержень: многосторонний характер Цзинь Вэньцина.

Описанию главного героя не уступает в яркости образ Фу Цайюнь, хотя автор не нарисовал ни трудной юности гетеры, ни ее жизни во время боксерского восстания. Эту задачу выполнил известный драматург Ся Янь в пьесе «Сай Цзиньхуа» (1936).

Некоторые критики жалеют о незавершенности романа, но фактически повествование закончено. Просто из характера реальной гетеры автор взял (может быть, под влиянием французской литературы) не столько ее деловитость, сколько живость, легкомыслие, которые сказываются даже при встречах героини с немецкими монархами. Эти типично женские черты делают образ Цайюнь вполне достоверным.

Иногда устами Цайюнь автор обличает слабости главного героя:

«Ты с утра до вечера, обнявшись со старыми книжками, бормочешь на тарабарском наречии какие-то двуслоги, трехслоги, четырехслоги!.. Накуришь так, что голова раскалывается! А свои прямые дела откладываешь, по неделям к ним не прикасаешься. Не то что пядь китайской земли (Цайюнь высмеивает только что сказанные Цзинь Вэньцином слова), даже если тебя самого унесут, ты и то не заметишь! Выяснишь, как звучали какие-нибудь географические названия во времена династии Юань, ну и что? Прибавится что-нибудь к землям Цинской династии? Не понимаю я этого. Сберег бы лучше деньги для собственных удовольствий!..»

В этих речах различимы и слабости Цайюнь: ее чрезмерное эпикурейство, любовь к деньгам. Иногда гетера способна на заведомо жестокие поступки, как в эпизоде, где она колет уховерткой свою служанку.

Параллельно с жизнеописаниями Цайюнь, Цзинь Вэньцина и его друзей автор повествует о судьбах многочисленных ученых, чиновников, «кандидатов» в ученые или чиновники, простолюдинов. Когда система схоластических государственных экзаменов уже, казалось, была достаточно разоблачена, Цзэн Пу неожиданно вернулся к ней. Снедаемый тревогой за судьбу национальной науки, мыслями о превосходстве знаний, идущих с Запада, он дал царящей в этой области рутине убедительную отповедь. В одной из первых редакций романа государственные экзамены были названы «самым вредоносным приемом, который использовали самодержцы для оглупления соотечественников».

В отличие от У Цзинцзы – автора знаменитого романа «Неофициальная история конфуцианцев» (XVIII век), – Цзэн Пу редко показывает мучительный процесс получения степеней, сравнительно мало интересуется злоупотреблениями, царящими в экзаменационной системе, направляя свое основное внимание на повседневную жизнь китайских ученых: их занятия, разговоры, характерные привычки, любовные приключения. Внешне, как заметил один критик, эти ученые не несут в себе мещанского духа чиновников из «Неофициальной истории конфуцианцев», не столь корыстолюбивы, как бюрократы из «Нашего чиновничества» Ли Баоцзя (роман начала XX века), но фактически обладают и тем и другим. В то же время просвещенные беседы и утонченные развлечения героев Цзэн Пу по-своему интересны. Обилием подобных сцен «Цветы в море зла» напоминают «ученые романы» XIX века, однако социальной критики у Цзэн Пу больше.

Писатель обличает не только псевдоученых или чиновников, но и высших правителей. В публицистическом отступлении из первой редакции романа он нападал чуть ли не на всех императоров, кроме легендарных Юя и Хуанди, однако из многочисленных зол он выбирал меньшие, поэтому иноземные поработители (монголы, маньчжуры) у него обличаются резче, нежели китайские монархи, а консервативная императрица Цыси – гораздо злее, чем ее либеральный племянник Гуансюй. Устами своих героев Цзэн Пу рассказывает, как Цыси пустила на строительство Летнего дворца деньги, предназначенные для создания флота (это явилось одной из причин поражения Китая в войне с Японией), принимала от своих подданных взятки. Есть в романе и очень опасный для того времени намек на близкие отношения вдовствующей императрицы с главным «евнухом» Лянем: в девятой главе загипнотизированный слуга вспоминает о развратной средневековой правительнице У Цзэтянь [5], а гипнотизер пугается вдруг «нежелательных аналогий» и поспешно прекращает свой психологический опыт.

Ненавидя реакционеров, Цзэн Пу не слишком жаловал и либералов, особенно непоследовательных. Примечательна в этой связи одиннадцатая глава, где воспроизводится беседа «просвещенных» сановников. С одной стороны, их не устраивают консерваторы вроде Лу Жэньсяна, а с другой – чрезмерные радикалы типа Тан Юхоя. Им хочется провести такие реформы, которые бы по возможности не меняли старых порядков. Вот почему Цзян Бяо и Мяо Пин, предлагающие половинчатые меры, удостаиваются со стороны министров всяческих похвал.

Конечно, Цзян Бяо не является настоящим сторонником народовластия, о котором он с пафосом говорит. Но автору его сентенции все-таки нужны и для разоблачения приспособленчества, и для косвенного утверждения прогрессивных общественных идеалов. Не случайно упомянутый отрывок созвучен рассказу русского ученого Бешкова о социалистических теориях на Западе.

В восемнадцатой главе романа Цзэн Пу излагает взгляды известных дипломатов, близкие идеям реформаторов и его собственным воззрениям. Писатель «собирает на беседу» китайских сановников с международным опытом, и те смело высказываются «о том положительном, что есть в иноземных государствах, и о пользе, которую приносит общение между странами всего мира». Совсем еще недавно ставить подобные вопросы, «чрезмерно почитать западных варваров» означало измену. Теперь же, отмечают собеседники, не возбраняется подражать иностранцам, даже «появляться на приемах в европейском платье». Они отважно судят, нужен ли Китаю договор о взаимопомощи с Японией; выдвигают дерзкую мысль о том, чтобы двинуть флот к Корее без согласования с Палатой внешних сношений; критически комментируют рассказ Цзинь Вэньцина о миролюбивом отношении к Китаю со стороны русского царя Александра Третьего. Герои говорят о необходимости переустройства армии, флота, финансов, о развитии торговли, промышленности, сельского хозяйства. По их мнению, нужно ввести Китай в орбиту действий международного права, учреждать китайские консульства, создавать национальные банки, строить железные дороги; следует обновить систему образования, создать ходовую письменность… Устами собеседников Цзэн Пу очерчивает широкий круг животрепещущих проблем обновления китайского общества, его экономики и культуры. Не удивительно, что тогдашние читатели романа жадно впитывали эти открыто провозглашавшиеся идеи, новое отношение к «Цветам в море зла».

Убедительно изображает Цзэн Пу трагедию страны, распадающейся под ударами чужеземцев. В романе довольно подробно описаны франко-китайская и японо-китайская войны. Кроме живых образов Хэ Тайчжэня, князя Сурового, чиновников Чжан Цяня и Вэць Динжу, которые «превратили место наслаждения женщинами и вином в комнату для разработки секретных планов», у Цзэн Пу есть специальный рассказ «Пекин 1894 года», где едва ли не острее, чем в романе, изображен позор страны, высмеяны китайские консерваторы, привыкшие смотреть на Корею как на вассала и не ожидавшие, что Япония способна захватить ее.

При обрисовке «батальных» сцен автор касается и местных, и центральных правителей. Когда читаешь, как министр Гун Пин и канцлер Гао Янцзао, вместо того чтобы предпринимать реальные шаги в борьбе против японцев, слушают пустые призывы императорского историка Вэнь Динжу к «искоренению варваров с Восточного океана» или сентиментально вздыхают об улетевшем журавле, испытываешь не только желание посмеяться над сановниками, но и боль за обманутый народ. Кроме того, у Цзэн Пу несравненно шире, чем у других китайских писателей того времени, показаны иностранные государства, их сила. В романе упоминаются германские монархи, русский император, западные дипломаты, японские политические деятели и многие другие. Писатель довольно свободно оперирует фактами из европейской истории; рассуждая о жестоких монархах, называет не только китайских деспотов, но и Юлия Цезаря, Людовиков XIV и XVI, – а это уже само по себе было незаурядным явлением для Китая начала XX века, где о Западе по-прежнему знали мало.

Правда, иностранцы в романе не совсем похожи на иностранцев. Иногда они церемонничают, точно старые китайские книжники. Однако эти церемонии чувствуются преимущественно в тех местах, где персонажи (германская императрица, Вальдерзее, Бешков) разговаривают с китайцами и вынуждены приспосабливаться к китайскому этикету. Гораздо чаще Цзэн Пу прибегает к возвышенным национальным образам, которые ни до, ни после него для обрисовки иностранцев почти не применялись.

В революционных сценах его повествования следует выделить прежде всего яркий образ «нигилистки» Саши, очевидно целиком вымышленный автором, хотя по своей судьбе героиня близка многим революционеркам России, отчасти и самым передовым китайским женщинам начала XX века типа поэтессы и революционерки Цю Цзинь, сложившей голову на эшафоте.

Русские революционеры разных направлений были для Цзэн Пу чем-то единым; недаром он собрал их вместе: Короткевича, Луизу, Кранца, Борму, Сашу. Все они – заклятые враги деспотизма, люди редкой смелости, преданные друзья. Мысли о личном счастье беспощадно отбрасываются ими в сторону. Читатели являются свидетелями чистого чувства, возникшего между Кранцем и Сашей, героиня жертвует своей любовью во имя того, чтобы передать партии богатство жандармского полковника и проникнуть во дворец.

Впрочем, из эпизодов, связанных с «нигилистами», лучше всего воссоздана не революционная борьба, не отношения Кранца и Саши (эти сцены были слишком новы для китайской литературы), а неожиданная свадьба героини с полковником, умелое кокетство девушки, очень напоминающее уловки Цайюнь. И хотя жандарм сделан почти театральным злодеем («во взгляде его таился огонь, а в смехе нож»), в какой-то момент веришь, что ему оставалось только предложить девушке руку.

Отрывок о китайских революционерах в романе начат весьма интересным публицистическим отступлением о героях и обывателях, о тайных антиманьчжурских обществах, создававшихся в Китае с середины XVII века, о «двух подводных течениях», идущих из Европы и Америки. Тем самым намечается как национальная база сторонников Сунь Ятсена (в романе – Сунь Вэнь), так и их тесная связь с Западом.

Писатель подчеркивает энергию Сунь Вэня, несколькими штрихами рисует его портрет, довольно увлекательно изображает похищение революционера Чэнь Цина тайным Обществом братьев. В последнем эпизоде, как и в обрисовке Кранца, использованы приемы детективно-рыцарской прозы.

В методе Цзэн Пу сплетаются самые разнородные элементы от просветительства до нереалистических течений конца XIX – начала XX века. Последние едва успели повлиять на японскую литературу и были абсолютно новы для китайской. Но основой метода писателя представляется синтез романтизма и реализма. При этом мы наблюдаем довольно четкое распределение красок: образы Цайюнь, революционеров и некоторых других героев окрашены преимущественно в романтические тона, а чиновников и ученых – в реалистические. Правда, это не столько критический, сколько просветительский реализм, свойственный многим китайским писателям начала XX века.

Из художественных достижений Цзэн Пу еще Лу Синь отметил «искусную композицию и красочный язык». Эта красочность выражается в более щедром, чем у других китайских романистов того времени, использовании элементов древнего стиля, поэтических сравнений, четырехсловных «устойчивых оборотов», ритмических повторов. Иногда это помогает создать патетическую атмосферу, например: «Каждый, сжимая кулаки и гневно сверкая глазами, клянется отомстить за позор родины. Пусть пройдет несколько столетий, сменится десяток эпох, но всегда найдутся люди, которые…»

Возвышенный стиль Цзэн Пу порой использует иронически, например в отрывке о князе Суровом, который отдал Аннам Франции и которого следует «благодарить за это в веках». Однако чаще подобные средства употребляются в позитивном плане: при передаче авторских размышлений, при описании обаятельного женского облика, волнующего пейзажа.

* * *

В 1907–1908 годах, выпуская радикальный журнал «Лес прозы», Цзэн Пу присоединился к конституционно-монархическому движению, руководимому сановником Чжан Цянем, а в 1909 году стал служить у реакционного генерал-губернаторa Дуань Фана. Эти факты показывают, как зыбка порою грань между революционностью и консерватизмом, помогают уловить, почему Цзэн Пу прервал работу над романом. Однако на двадцать первой – двадцать пятой главах, которые автор успел написать в 1907 году, его поправение абсолютно не отразилось: в них изображены болезнь и смерть Цзинь Вэньцина, история проходимцев Юй Миня, Юй Банли и Чжан И, основные эпизоды японо-китайской войны.

В период революции 1911–1913 годов Цзэн Пу отошел от Дуань Фана, но с Чжан Цянем продолжал сотрудничать: вступил в возглавляемую им Республиканскую партию, долгие годы работал членом управления провинции Цзянсу. В то же время он поддерживал связь с прогрессивным тогда Гоминьданом и помогал тем, кто выступил против самозваного императора Юань Шикая. Именно такая позиция, наверное, побудила писателя на перевод драмы В. Гюго «Анджело – тиран падуанский».

В 1919–1920 годах Цзэн Пу начинает писать «Очерк истории французской литературы», занимается изучением буддизма и постепенно вновь отходит от государственной службы (1926 год). Вместе с сыном Цзэн Сюйбаем писатель решил открыть издательство «Правда, красота, добро» и переехал в Шанхай. Одни критики рисуют это как бегство от революции 1925–1927 годов, другие – как нежелание сотрудничать с милитаристами. Последний взгляд представляется более правдоподобным.

В 1929 году издательство «Правда, красота, добро» выпустило книгу «Любовь» – первую часть нового романа Цзэн Пу «Мужчина». Эта книга во многом автобиографична, близка европейской литературной традиции и вместе с тем знаменитому китайскому роману XVIII века «Сон в красном тереме». Центральное место в произведении занимает любовь между юными героями. В последней части романа герою – Лу Наньцзы – уже пятьдесят лет. Он разочаровался в чиновничьей службе, усомнился и во всесилии любви, однако по-прежнему называет ее главной для себя, особенно «любовь к родине» и «любовь к семье». В первой части романа юноша приходил к весьма пессимистическому выводу: «Я считаю, что вечность любви – только в смерти; разлука – укрепление любви, а брак – ее гибель». Теперь герой с не меньшей грустью думает о разобщенности своей родины, но в этом пессимизме есть нечто очень важное. Попытку гоминьдановцев объединить Китай жестокими методами Лу Наньцзы считает бесполезной.

Ясно, что даже в последний период жизни (Цзэн Пу умер в 1935 году) писатель, перейдя на умеренные позиции, все же тяготел к передовой китайской литературе. 8 июля 1934 года он записал в дневнике: «Прочел „Дикие травы“ Лу Синя. Явный прогресс. „Клич“ и „Блуждания“ – всего лишь новая „Неофициальная история конфуцианцев“, а этот сборник совсем в другом духе. „Путник“ и „Осенний лист“ особенно печальны, хочется декламировать. Я бы отнес их к символическому импрессионизму».

Как видим, «Клич» и «Блуждания» Цзэн Пу недооценил, но признал значительность других произведений Лу Синя. В свою очередь, отношение младших современников к Цзэн Пу видно из весьма сочувственного отзыва о «Цветах» в лусиневской «Краткой истории китайской прозы» и из воспоминаний писателя Юй Дафу, который познакомился с Цзэн Пу в конце двадцатых годов. Юй и Цзэн оживленно беседовали о французских романтиках, о «Цветах в море зла», о просветителе Чэнь Цзитуне. Юй Дафу был восхищен разносторонними познаниями Цзэн Пу, его красочной речью и назвал его «настоящим мостом между новой и старой китайской литературами», «крупнейшим предшественником новых писателей».

На рубеже двадцатых-тридцатых годов в Цзэн Пу видели преимущественно знатока французской литературы. Он готовил китайское издание полного собрания сочинений Гюго, в 1928 году опубликовал статью о Мольере, в следующем году участвовал в переводе «Таис» А. Франса, однако главным делом его жизни оставалась работа над «Цветами в море зла».

Прежде всего автор постарался частично завершить историю Цайюнь, в результате чего героиня превратилась в одного из самых психологичных персонажей китайской прозы начала XX века. К эротическим сценам, связанным с Цайюнь, писатель добавил еще более яркую, несущую определенный антиманьчжурский смысл историю любви поэта начала XIX века Гун Цзычжэня. Не менее важна сцена женитьбы императора Гуансюя, вскрывающая самые интимные подробности жизни цинского двора.

Одновременно Цзэн Пу сокращал роман, снял ряд публицистических отступлений, риторических вопросов и прочее. Правда, оставленные за пределами повествования последние пять глав содержали немало интересного, но написаны они в общем слабее, чем предыдущие, не воспринимаются как бесспорно необходимые. Хорошо, что писатель проявил требовательность к себе и отказался от них. Тем самым он, кстати, сохранил оптимистическое звучание революционных сцен, не завершил их изображением наступившей вскоре реакции.

Переработка «Цветов» была безусловно плодотворной. Слова о том, что она «не имела никакого влияния на литературную жизнь», звучат не очень убедительно, если вспомнить большое число статей о Цзэн Пу, появившихся в тридцатых – начале сороковых годов, обращение драматурга Ся Яня и других писателей к подлинной биографии Сай Цзиньхуа, попытки ряда литераторов продолжить роман до шестидесятой главы. В наши дни «Цветы в море зла» также не утратили актуальности и своими достоинствами превосходят многие китайские сочинения. Недаром Цзэн Пу получил заслуженное признание не только в Китае, но и далеко за его пределами.

В. Семанов

Глава первая. Волны, ринувшись на сушу, в одно мгновение затопляют остров Радость рабов. Автора просят описать судьбу цветка свободы, отразив ее в событиях тридцати лет

Забыты песни рек и гор,
страна удручена,
Рыдают чистые сердца,
не находя исхода.
Увы! Срединная земля
уже обречена,
Растоптана, умерщвлена
былых времен свобода!
Любимцы Золотых дворцов!
Мудрейшие мужи!
С красавицами, что живут
в веселых заведеньях,
Вы углубились в Южный сад,
и там, в немой тиши,
Проходят многие часы
в любовных развлеченьях.

А вы, неверные послы,
на дальний Запад мчась,
Вдали от родины своей
забыли долг священный
И, тайно преступив закон,
признали вражью власть,
Продав себя и не стыдясь,
увы, такой измены!

* * *

В море зла окунулась страна!
За великие прегрешенья
Предыдущего перерожденья
Наказание терпит она!
На дорогах драконы
Вступают в ночные сраженья [6],
Вы ж, вельможи, средь белого дня
Веселитесь за кубком вина!..

Мир трепещущих душ
Лишь забвеньем и страхом объят,
Всполошились в испуге
Тигровые стражи у трона,
Распахнулись врата
Императорских тайных палат,
Входят в них иностранцы —
Словно входят в Китай покоренный!

Поражения в тысячах дел!
Не скрывая упрека,
С горькой грустью на варваров
Смотрит Небесное око [7],
Скорбно думают люди:
«Печален отчизны удел!»

А Богини свободы цветок улетел,
Подгоняемый ветром с востока…

Вы, конечно, захотите узнать, кто такая Богиня свободы? При какой династии она была канонизирована? Где стоит ее изваяние? Рассказывать об этом пришлось бы слишком долго. Поэтому сначала я поведаю вам о стране рабства, которая обладала лишь самой примитивной свободой. Она находилась за пределами пяти великих океанов земного шара, куда не проникли еще ни Колумб, ни Магеллан. Там простиралось огромное море, называвшееся Морем зла, и среди этого моря затерялся остров Радость рабов [8]. Он находился под тридцатью градусами северной широты и ста десятью градусами восточной долготы. Его горы и реки были прекрасны, цветы и деревья ласкали взгляд красотой. Но уже долгое время небо стояло низко над островом, сквозь темные тучи никогда не проглядывало солнце, воздух здесь был тяжелым. Подумайте, если обитателям этого острова не хватало даже свежего воздуха, без которого не может обойтись ни один человек, то как мало у них было свободы! Они жили хуже собак, но за жизнь цеплялись. Отсюда и родилась у них потребность почитать сильных, заискивать перед иностранцами и из рода в род передавать суеверные легенды о грехах и возмездии.

По умению приспосабливаться жителей острова можно было сравнить только с Фэн Дао [9] и Цянь Цяньи [10], а по ловкости – с Ян Сюном [11] и Чэнь Цзыаном [12]. Стоит ли удивляться, что цари их деспотичностью походили на Циньшихуана [13], Юлия Цезаря, Чингисхана, Людовика Четырнадцатого, а тупостью – на Янди [14], Ли Юя [15], Чарльза Первого и Людовика Шестнадцатого?

Издревле этот остров не имел никаких сношений с соседними странами, поэтому в других государствах даже не знали его названия. С самой глубокой древности не дышали здесь вольным воздухом. Жители считали, что обладать едой, жильем, ученой степенью, женой и детьми – это и есть высшая радость свободы. Но недаром в старину говорилось: «Лучше смерть, чем неволя». Настал смертный час и для населения, которое вдоволь насладилось своей примитивной, рабской свободой. Пятьдесят лет тому назад (примерно в середине XIX века) вокруг острова Радость рабов неожиданно поднялись огромные волны. Остров был потрясен до самого основания, море уже готовилось захлестнуть его.

Но народ по-прежнему жил словно в полусне. Люди целыми днями плясали и веселились, предаваясь разврату. Они играли на лютнях под названием «свобода», пили «вольное вино» и любовались на цветы, которые тоже назывались «цветами свободы». Год за годом неудержимо текло время, лунные затмения сменяли солнечные. И вот наконец в 1904 году рухнуло небо, раскололась земля, раздался оглушительный треск, и Радость рабов погрузился в пучину Моря зла.

Можете ли вы себе представить, что остров Радость рабов находился совсем близко от Китая? На севере он граничил с Песчаным морем, на востоке – с Желтым морем, на западе – с Синим морем и на юге – с Южно-Китайским морем [16]. Едва о гибели острова стало известно, как в первом китайском порту, открытом для торговли [17], Шанхае, где жили представители различных стран мира, все в один голос заявили, что это редчайшее явление. Дни наполнились сплошными дебатами и поисками причин исчезновения острова. Было истерто до основания несколько дюжин перьев, изведен не один фунт бумаги и чернил для того, чтобы описать сие знаменательное событие. Некий юноша по прозванию Ревнитель свободы специально приехал в Шанхай, желая получить достоверные сведения об острове Радость рабов. Однако к кому обратиться с расспросами, он себе не представлял.

Когда он прогуливался по улице, в глазах у него рябило от множества прохожих. Здесь были и жирные компрадоры, связанные с иностранными фирмами, и ловкие сторонники реформ, способные украсть даже солнце, и щеголяющие в европейских костюмах субъекты с обрезанными косами [18], выдающие себя за революционеров, и корреспонденты газет, с языка которых всегда готов сорваться поток лжи. Казалось, их абсолютно ничто не тревожило. Они преспокойно играли в кости, забавлялись гетерами, распивали чай в «Жилище покоя» и слушали певичек в «Гнезде небесного блаженства». Вокруг сновали экипажи, запряженные роскошными лошадьми, вино лилось рекой, а дым разврата поднимался до небес. Словом, жизнь била ключом, и Ревнитель свободы удивился, как слабо эти люди реагировали на трагическое событие. Несколько дней он провел как во сне. Но однажды, когда он сидел в зале одного из ресторанов, туда вбежал какой-то человек с искаженным от ужаса лицом и закричал:

– Беда! Беда! Между Японией и Россией началась война! Три восточные провинции [19] под угрозой.

Один из посетителей презрительно усмехнулся:

– Разве только три? По-моему, все восемнадцать давно уже потеряны.

Заслышав эти слова, Ревнитель свободы вздрогнул и подумал, как быстро все переменилось в такой совсем недавно спокойной стране. Он машинально встал и направился к выходу. Оказавшись на улице, он долго шел, не зная куда. Неожиданно взору его представилась обширная равнина. Горы вокруг отливали золотистым цветом, вода в реке казалась прозрачной, как ароматная роса; несколько десятков богатых зданий утопали среди пышных деревьев. Это был благодатный край, и его чудесные картины, словно вышитые шелком на парче, не могли не вызвать восторга. Но кругом было пусто и тихо – ни души.

Сердце юноши дрогнуло: ему показалось, будто он когда-то уже бывал здесь. Он бродил взад и вперед, не в силах расстаться с этим волшебным местом, и вдруг заметил невдалеке маленькую хижину. Повинуясь какому-то безотчетному влечению, Ревнитель свободы приблизился ко входу и уже совсем готов был переступить порог, как путь ему неожиданно преградила занавеска из нитей жемчуга. Юноша заглянул через нее внутрь и увидел посреди хижины нечто похожее на вазу с цветком необыкновенной красоты. «Уж не цветок ли это из красной яшмы, который, по преданию, принадлежал суйскому императору Янди? – подумал он. – Или, может быть, это цветок с яшмового деревца престолонаследника Чэня [20]…»

От цветка исходила весенняя свежесть; неземной аромат пробивался сквозь занавеску.

«Поглядеть бы вблизи!..» – мелькнула мысль у Ревнителя свободы.

Он набрался храбрости, откинул занавеску и шагнул вперед. Никакого цветка не было. Перед ним стояла женщина неописуемой красоты с высоким лбом, тонкими изогнутыми бровями, персиковыми щеками и вишневым ротиком! Юноша в смущении попятился, но красавица позвала его:

– Сын свободы! Ты, кажется, хотел разузнать о необыкновенном случае с островом Радость рабов?

Заслышав название острова, Ревнитель свободы сразу вспомнил, зачем он приехал в Шанхай. Глубоко склонившись перед женщиной, он спросил:

– А вы знаете что-нибудь об этом острове?

Красавица рассмеялась:

– Ты, наверное, сошел с ума! Ведь острова Радость рабов никогда не существовало!

– Неужели? – изумился Ревнитель свободы.

Женщина снова улыбнулась.

– Вообще-то на свете много мест, которые можно назвать островами Радость рабов!

С этими словами она вынула свиток бумаги и подала его пришельцу. Еще не понимая, что все это должно означать, Ревнитель свободы развернул свиток. Перед ним было интереснейшее историческое сочинение. Пробежав его глазами, юноша задумался: у него возникло чувство, будто и в Китае происходят такие же удивительные события. Многое из написанного он запомнил сразу, но, опасаясь, что со временем все это сотрется из памяти, решил записать содержание свитка. Он уже принялся за работу, как вдруг с досадой отбросил кисть и воскликнул:

– Я совсем перестал соображать. Ведь мой друг по прозванию Больной из Восточной Азии [21] гордо называет себя королем прозы, он занимается переводами и сочинениями романов. Я расскажу ему содержание прочитанного, а он напишет на основе этого роман. Таким образом мне удастся сберечь немало кистей и туши!

Он взял листок, который успел исписать, вышел из хижины и направился прямо в «Лес прозы» [22]. Отыскав там своего друга, он рассказал все, что с ним приключилось, и попросил опубликовать эту удивительную историю.

По мере того как Ревнитель свободы говорил, Больной из Восточной Азии записывал. Так получилась книга, в которой отразились многие кровавые события, происшедшие за тридцать лет, и выражалась надежда, что четыреста миллионов соплеменников [23] вступят на Берег пробуждения. Что же было в этой книге? Не сочтите за труд, прочитайте – вам обо всем расскажут последующие главы.

Глава вторая. Лу Жэньсян посещает роскошный пир в Сучжоу. Цзинь Вэньцин, возвращаясь домой, остается погостить в Шанхае

Как известно, Великая Цинская династия вступила на престол по воле Неба и распространила свою власть на все уголки страны. Она действовала испытанными методами, подражая национальным китайским династиям, а поэтому, как говорится, и ветер ей благоприятствовал, и дождь приходил в указанный срок. Государство наслаждалось миром, а народ – спокойствием. Просвещенные государи сменяли один другого непрерывной чередой. Воистину народу было за что воспевать заслуги и добродетель монархов, ибо они походили на солнце, дающее тепло, и облака, посылающие дождь. Только при императоре Сяньфэне [24] вспыхнуло восстание в Цзиньтяне [25], которое на известное время возмутило спокойствие страны. Однако династия, как всегда, оперлась на своих преданных генералов, вышедших из цзюйжэней, цзиньши и академиков [26]; пятнадцать лет они трудились в поте лица, срубили несколько десятков тысяч голов и стерли с лица земли всех бунтовщиков.

К моменту описываемых событий шел пятый год правления Тунчжи [27]. Мятежи были подавлены, и жители Поднебесной на все лады восхваляли Великую Цинскую династию. Мудрый монарх Тунчжи со своей стороны повелел в каждой провинции, округе и уезде, где местные войска и ополчения с особенной доблестью подавляли мятежников, добавить по нескольку новых вакансий для сюцаев, а в местах, больше всех потерпевших от волнений, снизить налоги. Кроме того, всемилостивейше было разрешено облегчить налоги за перевозку зерна по каналам в области Сучжоу и других, где они были особенно тяжелы. Население Сучжоу было растрогано до слез.

Через год подошел срок столичных государственных экзаменов [28]. Даже в период военных событий книжники не переставали заниматься уставными сочинениями [29], готовясь к дворцовым экзаменам, – так что же говорить о времени веселых плясок и прославления мудрого государя! Словно тучи понеслись они на экзамены. Когда вывесили список прошедших испытание, невыдержавшие забрали свои пожитки и, горько рыдая, покинули столицу. Зато получившие степень цзиньши чувствовали себя как растения после обильного дождя или народ, оправившийся после бедствия. Они благодарили своих учителей, поздравляли друг друга, устраивали складчины и пили до умопомрачения.

Потом прошли дворцовые экзамены. Через три месяца стало известно, кто оказался избранным. Третьим выдержал экзамен Хуан Вэньцзай, второе место завоевал Ван Цыюань. А кто оказался первым, лауреатом? Им стал Цзинь Вэньцин родом из уезда Усянь провинции Цзянсу.

Я думаю, что граждане, незнакомые с системой экзаменов, вряд ли поймут всю ценность звания лауреата. Такое звание дается только в Китае, и то один раз в три года. Счастливец получает его лишь в том случае, если его предки в течение ряда поколений вершили одни добрые дела, если вид женщины никогда не будил в нем дурных мыслей, если у него имеются прочные связи в столице и, конечно, если его сочинение написано мастерски. Такого человека называют бессмертнейшим из небожителей, учеником самого Сына Неба. По таланту и уму он в три раза превосходит Су Ши и Ли Бо [30], не говоря уж об англичанине Бэконе или французе Руссо.

Но оставим эту тему. Расскажем лучше о чайной «Собрание изысканных», находящейся рядом с даосским храмом Источник мироздания в самом центре города Сучжоу.

Однажды в этом заведении сидели трое людей и попивали чай. Одного из них, бородатого старика, звали Пань Цзэнци; он был видным человеком в Сучжоу. Другого – средних лет, с вытянутой, как у дракона, головой – звали Цянь Дуаньминь; он славился своим искусством каллиграфии. Последний – Лу Жэньсян, с маленьким круглым лицом, добился высокого мастерства в экзаменационных сочинениях.

Они считались знаменитостями в Сучжоу. Так, Лу Жэньсян выдержал провинциальные экзамены, а Цянь Дуаньминь был даже избран в императорскую академию «Лес кистей» [31]. В описываемый момент все трое были увлечены разговором.

– С нами, сучжоусцами, никто не сравнится, – говорил Пань Цзэнци. – С тех пор как при Цинской династии была восстановлена система экзаменов, звание лауреата получило девяносто семь человек, и из них пятьдесят пять уроженцы нашей провинции Цзянсу. А из этих пятидесяти пяти пятнадцать жили непосредственно в нашем городе. Теперь первое место на дворцовых экзаменах занял Цзинь Вэньцин из переулка Круглый пик. Молодец, не посрамил земляков!

– Земли, о которых вы говорите, в прошлом принадлежали Восточному У – государству, где процветала литература, – подхватил Цянь Дуаньминь, – не удивительно, что из Сучжоу выходят лауреаты! Но, на мой взгляд, это относится не только к нашему городу, но и к судьбам всей страны.

– Прошу пояснить, – удивленно сказал Пань Цзэнци.

– Известно, что наивысшего расцвета наша династия достигла при императоре Цяньлуне [32], и тогда лауреатов из Сучжоу было больше всего, – ответил Цянь Дуаньминь. – Четверо из них стали академиками всего лишь за две сессии. В этот же период появился и Цянь Сянлин, который сумел завоевать все высшие ученые степени, хотя и не в два приема, а в три. При императоре Цзяцине было двое лауреатов. В шестнадцатом году его правления, когда снова подошел срок экзаменов, лауреатов из Сучжоу не оказалось, но зато второе, третье и четвертое места заняли сучжоусцы. Это тоже можно считать славной страницей в истории нашего города. При Даогуане был только один лауреат, который еще поддержал на некоторое время славу предков и посеял семена учености. А потом положение страны из года в год становилось все хуже. Я помню, при императоре Сяньфэне государственные экзамены проводились пять раз, но их никто не сдавал, так как в стране царила сумятица [33]. – Цянь Дуаньминь сокрушенно покачал головой. – С тех пор как мой дядя Пань Цзунъинь завоевал третье место, Сучжоу забыл о лауреатах, как забыл мир мелодию «Прогулка на широком холме» после смерти Цзи Кана [34]. Сейчас наш мудрый Сын Неба снова направил страну к процветанию, и судьба, надеюсь, будет улыбаться ей миллионы лет. Поэтому я заранее был уверен, что на нынешних экзаменах звание лауреата получит уроженец Сучжоу!..

– Ваши слова, господин, мудры, как гадания на основе Инь и Ян [35], – поддакнул Лу Жэньсян. – Я ведь учился вместе с Цзинь Вэньцином и знаю, какими редкими способностями он обладает. Не говорю уж о стиле его сочинений, но все исторические трактаты он просто знает наизусть! Например, в прошлом году я видел, как он в своем кабинете сверял «Историю династии Юань» [36] и твердил всякие диковинные монгольские слова. Я ничего не понимал, а он читал так бегло, что мне казалось, будто я слышу настоящую заморскую речь!

Пань Цзэнци строго посмотрел на него:

– Опомнись! Это не заморский язык. Говорят, монголы – те же маньчжуры. Разве ты не знаешь, что все родственники императора тоже носят всякие диковинные имена?

Он хотел продолжить свою мысль, но тут Цянь Дуаньминь выглянул в окно и крикнул:

– Смотрите, Го Чжаотин!

В чайную вошел стройный, худощавый человек, за которым следовал прелестный юноша с белым, словно выточенным из яшмы лицом, длинными бровями и красивыми глазами. Лу Жэньсян встал, поклонился и воскликнул, обращаясь к юноше:

– Как, Хэ Тайчжэнь тоже пожаловал?!

– Мы встретились случайно и, зная, что вы здесь, решили заглянуть, – улыбаясь, пояснил Го Чжаотин. – Сегодня вечером Се Цзефу устраивает для вас прощальный ужин у гетеры Лян Пиньчжу. Вы не забыли?

Лу Жэньсян кивнул:

– Еще рано.

Цянь Дуаньминь не расслышал, о чем говорили его компаньоны, и уловил только слова «прощальный ужин». Тогда он спросил Лу Жэньсяна:

– Куда ты собрался ехать? Почему мне ничего не известно?

– Всего лишь в Шанхай, – ответил Лу. – На днях я получил письмо от Цзинь Вэньцина. Он испросил отпуск для свидания с родителями, по дороге заехал в Шанхай и поселился в гостинице «Слава и богатство». Приглашает меня провести с ним день-другой. Я несколько раз проезжал через Шанхай, когда ездил в столицу на экзамены. Говорят, сейчас его не узнать. Туда переехали из Сучжоу две труппы куньшаньской драмы [37], которые зарабатывают довольно недурно. Есть там два великолепных театра столичной драмы [38]. Открылись рестораны со столичной и аньхойской кухнями. В некоторых ресторанах можно попробовать английские и французские блюда. И ни в одном из этих мест я еще не бывал!

– Шанхай, конечно, расцвел, но это не более как проходной двор, – возразил Хэ Тайчжэнь. – Там собрались главным образом странствующие знаменитости вроде каллиграфа Мо Ючжи и художника Тан Сюньбо. Ими увлекаются, слава их гремит, но мне кажется, на их произведениях лежит отпечаток торгашества. Все это значительно примитивнее старинного уставного почерка, древних письмен или картин нашего земляка Жэнь Фучана.

– В Шанхае печатают книги каким-то «литографским» [39] способом, – заметил Цянь Дуаньминь. – Позавчера мне попался сборник самых знаменитых каллиграфов Чжили [40]. Бумага прекрасная, иероглифы четкие – очень нарядное издание! Все дело в оттисках. Когда книга отпечатана на хорошей бумаге и удачно оформлена, на нее и смотреть приятно, независимо от содержания.

Пань Цзэнци, слушавший оживленную беседу молодых людей, не выдержал и, подняв похожую на разрезанный арбуз пиалу с чаем, вмешался в разговор:

– Да, Шанхай теперь – средоточие богатства и роскоши. Но я слышал, что улица публичных домов проходит по самому кладбищу канцлера Сюй Да [41]. Он был пионером, проложившим дорогу для западной цивилизации, а после открытия шанхайского порта власти не смогли сохранить даже его склеп! Кто-то сложил стихи, полные сочувствия канцлеру:

Гуляют ватаги друзей
Вдоль улицы Баошань,

Здесь туфелек женских следы,
Здесь пудр и духов ароматы,

Но прежнего канцлера где
Покоится ныне душа?

Полкладбища – черни жилье,
Полкладбища – храмы разврата!

Разве это не прискорбно?!

– Цзинь Вэньцин возвратился из Пекина по суше или пароходом? – спросил Го Чжаотин.

– На пароходе американской компании «Рассел и К°», – отвечал Лу Жэньсян.

– Кстати, в позавчерашней газете было помещено расписание морских рейсов, – вставил Пань Цзэнци. – Корабли названы в основном по различным местам Китая, но один из пароходов, который ходит по Янцзы, называется «Конфуций»!

С минуту длилось удивленное молчание, потом раздался дружный смех.

Пока они разговаривали, солнце медленно ушло за горизонт и наступили сумерки.

– Господин Лу Жэньсян, вы пойдете к Лян Пиньчжу? – спросил Го Чжаотин. – Если хотите успеть, то уже пора!

Лу Жэньсян задорно поглядел на собеседников:

– Жаль, что Цянь Дуаньминь и Хэ Тайчжэнь никогда не нарушают своего обета, а то нам было бы еще веселее!

– О, они большие моралисты, – заметил Го Чжаотин. – Хорошо еще, что они не стремятся вас поучать, а вы хотите их соблазнить.

Хэ Тайчжэнь очень увлекался неоконфуцианской философией, с Цянь Дуаньминем его сближали общие стремления. Верные конфуцианскому морализму, они никогда не бывали у гетер, поэтому, немного посмеявшись вместе с друзьями, распрощались и ушли.

Го Чжаотин и Лу Жэньсян тоже вышли из чайной, решив пройтись пешком. Недалеко от храма Гуаньди [42] и моста Иволги их обогнал паланкин. Друзья посторонились, уступая дорогу, но из паланкина вдруг выглянула миловидная женщина, которая обратилась к ним на сучжоуском наречии:

– Господа Го и Лу! Господин Се уже у меня. Прошу и вас поскорее!

Это была гетера Лян Пиньчжу.

Паланкин в одно мгновение исчез, словно унесенный ветром.

Вскоре друзья добрались до дома, где жила гетера. Действительно, Се Цзефу был уже там. Увидев гостей, он поспешно поднялся и приветствовал их.

– Я вижу, Великий благотворитель преисполнился милосердием и решил спасти несчастную девушку! – воскликнул со смехом Го Чжаотин.

Как вы думаете, почему он назвал Се Цзефу Великим благотворителем? Дело в том, что Се был весьма богат и любил помогать бедным; упомянутое прозвище дали ему жители Сучжоу, поэтому слова Го Чжаотина вызвали общий хохот.

Тем временем в комнату вошла хозяйка дома, неся на блюдце тыквенные семечки. Лу Жэньсян наклонился к гетере и тихо прошептал ей на ухо:

– Волнуешься?

Лян Пиньчжу увернулась и, поставив блюдце на стол, опустилась в кресло.

– Что за шутки? Я не понимаю!

А Лу Жэньсян уже заметил в глубине комнаты дородного и невысокого человека лет сорока с круглым блестящим лицом, на котором, казалось, была написана сама искренность. Увидев Го и Лу, он расплылся в улыбке и поклонился.

– Это господин Чэн Мушэн, – представил его Се Цзефу. – Только вчера приехал из Шанхая.

Когда церемония знакомства была закончена и все уже собрались снова садиться, появился слуга и доложил:

– Его превосходительство господин Бэй!

Лу Жэньсян вскинул голову – на пороге стоял знакомый ему Бэй Юцзэн. В прошлом он занимал должность судьи в столичной провинции и во время сожжения Юаньминъюаня [43] сделал немало для того, чтобы заключить перемирие. Сейчас он почему-то вышел в отставку и поселился в Сучжоу.

Пока все знакомились, был накрыт стол, и Лян Пиньчжу попросила гостей выбрать себе девушек. Каждый из мужчин назвал по одной.

– А кого желает господин Бэй Юцзэн? – осведомился Се Цзефу.

– Я слышал, здесь есть девушка по фамилии Чу, ее зовут, кажется, Айлинь, – промолвил Бэй. – Она недавно приехала из Ханчжоу.

Се Цзефу записал.

– Эта Чу Айлинь немного со странностями, – задумчиво произнес Лу Жэньсян. – Мне рассказывали, что у нее масса музыкальных инструментов: двенадцатиструнная цитра, лютня, свирель, флейта; множество эстампов, каллиграфических прописей, книг, картин – на некоторых из них печати знаменитых мастеров. Есть и другие редкие вещи вроде яшмовой печатки, принадлежавшей наложнице ханьского императора. По-видимому, эта девушка из благородной, но разорившейся семьи, а может быть – бежавшая конкубина!

– Уж не печать ли это красавицы Чжао Фэйянь? [44] – предположил Го Чжаотин. – Она хранилась в коллекциях господина Гун Цзычжэня [45], и в его сочинениях есть даже стихотворение, посвященное ей.

– Перед отъездом из Шанхая я встретился с сыном Гун Цзычжэня – Гун Сяоци, – сказал Чэн Мушэн.

– Не говорите об этом человеке! – вскричал Бэй Юцзэн. – Он продался иноземцам.

– Как же он мог так поступить? – удивился Се Цзефу. – Может быть, иноземцы посулили ему огромные богатства, раз он согласился служить им?

– Да нет, – возразил Бэй Юцзэн, – просто характер у него странный, вечно говорит какую-то ерунду. Он считает, что лучше подарить Поднебесную иноземцам, чем оставлять ее под нынешней династией. Как вам это нравится?!

– Рассуждения его папаши тоже были весьма странными, – сокрушенно покачал головой Се Цзефу. – Недаром древняя пословица говорит: «Если отец грабитель, сын станет убийцей».

– Если таких людей не уничтожать, они нанесут непоправимый вред нашей династии! – убежденно проговорил Чэн Мушэн.

– Конечно! – подхватил Бэй Юцзэн. – Счастье, что во время войны начала шестидесятых годов Пекин защищал князь Мудрый, отличающийся дальновидностью. Тогда я был в столице и почти ежедневно встречался для переговоров с английским послом Томасом Вейдом. Только удача, которой мы пользуемся благодаря добрым деяниям наших предков, помогла нам добиться, чтобы англичане отвели свои войска от Пекина и согласились на контрибуцию и открытие нескольких наших портов для торговли. Иначе вы только представьте себе: столица оказалась бы захваченной, в провинциях бесчинствовали бы длинноволосые [46]. Трудно вообразить большую смуту. Мне было очень нелегко склонить князя Мудрого на перемирие. Но теперь, когда я вижу, как спокойно и счастливо живет наш народ, я понимаю, что ради этого стоило потрудиться.

– Иными словами, – заключил Се Цзефу, – вы, господин Бэй, оказались достойным слугой династии!

– Что вы, что вы! – смущенно забормотал Бэй Юцзэн.

– А мне кажется, хотя в Поднебесной установился мир, особенно надеяться на него не приходится, – молвил Чэн Мушэн. – Силы иностранных держав растут, техники у них все прибавляется. Мы же ничего не делаем для строительства пароходов, железных дорог, электрических линий и производства пушек. Разве мы сможем устоять перед ними?!

Пока он говорил, в комнату вошли девушки. Мужчины принялись весело пить, ощущая чудесную мелодию музыки, теплоту женских улыбок и пьянящий аромат косметики. Чу Айлинь действительно оказалась очень приятной девушкой. Было ей лет двадцать, держалась она непринужденно, но когда ее попросили рассказать о своей жизни, она скромно улыбнулась. Мужчинам удалось узнать лишь, что она живет вместе с подругой и что обе они приехали из Ханчжоу. Гости быстро договорились, что после ужина отправятся к ней.

Лу Жэньсяну, который уезжал в Шанхай, нужно было собирать вещи, поэтому он вызвал носильщиков паланкина, распрощался со своими собеседниками и уехал. Но о нем пока говорить не станем.

Расскажем лучше о Цзинь Вэньцине, который, выдержав дворцовые экзамены, испросил отпуск для свидания с родителями. На пароходе, не уступавшем в скорости морскому коньку, он доехал до Шанхая, где поселился в гостинице «Слава и богатство». Здесь ему пришлось нанести визиты мэру Шанхая и другим высшим чиновникам; не обошлось, конечно, без взаимных угощений, приглашений в рестораны и театры. Кроме того, Цзинь Вэньцина постоянно навещали земляки.

В один из этих дней слуга принес Цзиню визитную карточку и добавил, что его превосходительство Фэн желает нанести ответный визит. Увидев на карточке три иероглифа: «Фэн Гуйфэнь», – Цзинь поспешно поднялся и сказал:

– Проси!

Слуга подошел к дверям, встал в стороне и откинул занавеску. На пороге показался старик лет шестидесяти, с белой бородой, немного сгорбленный, но с живым, блестящими глазами. Увидев Цзинь Вэньцина, он довольно засмеялся. Цзинь бросился вперед и, назвав гостя дядей, низко поклонился ему.

Когда церемонии были окончены, хозяин с гостем уселись, и коридорный внес чай. Поговорив немного о достопримечательностях столицы, старик принялся поздравлять Вэньцина.

– Твоя карьера подобна взлету дракона, – сказал он. – Ныне наступила эпоха, когда установлены связи между государствами на всех пяти материках. Прежние знания, основанные лишь на умении писать сочинения и выуживать цитаты из классических книг, теперь стали недостаточны. В свое время Конфуций перевел поздравления, представленные китайскому двору ста двадцатью иноземными государствами. Мне кажется, сейчас, как никогда раньше, необходимо изучать иностранные языки, чтобы узнать, в чем причины богатства и силы иноземцев, проникнуть в тайны звука, света, химии и электричества, производства кораблей, винтовок и пушек. Только научившись всему этому у иностранцев, мы придем к процветанию! Я слышал, что в марте прошлого года в столице открыли Школу переводчиков и набрали туда способных молодых людей. Если исходить из принципа: «Незнание даже одного предмета – позор для конфуцианца», – открытие Школы следует считать правильным. К сожалению, придворные сановники мешают ее деятельности и подают императору доносы; студентов Школы переводчиков презрительно именуют заморскими цзюйжэнями и цзиньши! Даже Во Лянфэн – наиболее крупный моралист нашего времени, – и тот выступил против. Один столичный чиновник переписал его доклад и прислал мне. Я никак не могу согласиться с ним!

Цзинь Вэньцин одобрительно кивнул.

– Ты достиг высокого положения. Тебя можно считать одним из первых людей Китая, – продолжал старик. – Но если бы ты знал иноземные государства и хорошо разбирался в современных событиях, разве ты не поднялся бы еще на одну ступень?! Я знаком с господином Сюй Сюэчэнем – великим конфуцианцем, необыкновенная ученость которого признается как у нас, так и на Западе. Его сын Сюй Ин – твой ровесник, но он не копается в сборниках сочинений для государственных экзаменов, а целыми днями изучает западные науки.

Цзинь Вэньцин собирался ответить, как вдруг появился коридорный и сообщил, что прибыл Лу Жэньсян. Когда он вошел, все обменялись несколькими вежливыми фразами: «Когда вы выехали?», «Когда прибыли?», «Где остановились?».

– Очень хорошо, что вы здесь, – заметил Фэн Гуйфэнь. – В саду английского консульства открылась выставка цветов, которая по традиции устраивается в апреле каждого года. Там представлены самые удивительные и редкие растения стран Запада. Стоит посмотреть! Приглашаю вас послезавтра сходить туда вместе со мной.

Он отхлебнул два глотка чаю, встал и распрощался. Проводив Фэн Гуйфэня, Цзинь и Лу вернулись в комнату и продолжили беседу. Сначала они говорили о разных пустяках, затем стали думать, как бы получше развлечься.

– Я уже был в кумирне Тишины и в саду семейства Сюй, – сказал Цзинь Вэньцин. – Ничего интересного. Городской сад лучше. Давай перекусим и отправимся туда!

Лу Жэньсян согласился.

Цзинь Вэньцин приказал накрыть на стол и одновременно нанять легкую коляску. Не успели они умыться и прополоскать рот после еды, как коридорный доложил:

– Экипаж подан.

Цзинь Вэньцин переоделся в новое платье и захватил с собой веер. Пропустив Лу Жэньсяна вперед, он запер дверь и сказал несколько слов слуге и коридорному. Затем он отдал ключ портье и вышел к воротам, где их ждала коляска. Кучер рванул поводья, арабский скакун светло-желтой масти сверкнул копытами, и они вихрем понеслись к реке Хуанпу. Свернув на набережную, они поехали прямо на север. Ни одной пылинки не поднималось из-под колес; перед глазами лежала гладкая, как зеркало, поверхность реки, над которой вздымался лес мачт. Вскинув голову, друзья увидели медную статую Гордона [47], грозно нависшую над набережной. Вскоре перед коляской промелькнул высокий каменный монумент, в котором они узнали памятник, воздвигнутый в честь подавления тайпинского восстания.

Цзинь Вэньцин с Лу Жэньсяном еще продолжали оживленно болтать, как вдруг коляска остановилась. Друзья вошли в ворота сада. Внутри оказались просторные беседки, павильоны и множество удивительных растений. Цзинь и Лу присели в одной из беседок и принялись наблюдать за гуляющими, среди которых были европейцы в коротких сюртуках с твердыми воротничками; китайцы в легких рубашках и длинных халатах, перетянутых тонкими поясами, с веерами в руках; китайские и европейские женщины с насурьмленными бровями в праздничных одеждах. Неожиданно перед ними появился иностранец в сопровождении китайца лет сорока, черноглазого, с реденькой каштановой бородкой. Они также уселись в беседке и заговорили между собой на иностранном языке.

Между тем солнце склонилось к западу, деревья потемнели. Друзья медленно вышли из сада, подозвали извозчика и снова поехали по набережной Хуанпу. Выехав на главную улицу, они сделали круг к Четвертой авеню, вдоль которой строились здания европейского типа, но тут навстречу им попался слуга Цзинь Вэньцина с пригласительным билетом в руках.

– Его превосходительство Сюэ просит господина немедленно прибыть в ресторан «Изысканные блюда», восьмой кабинет!

Цзинь Вэньцин понял, что его приглашает Сюэ Фужэнь из Уси, и кивнул в знак согласия. Лу Жэньсян, которому нужно было вернуться в гостиницу, вышел из коляски на Шахматной улице.

Оставшись один, Цзинь Вэньцин проехал по Шахматной, свернул на восток и остановил коляску у подъезда ресторана «Изысканные блюда». Его тут же провели в кабинет. Сюэ Фужэнь был уже там и при появлении Цзинь Вэньцина поднялся навстречу. За столом сидело еще пятеро гостей, хозяин представил их прибывшему. Один из них – Люй Цаншу – подал в свое время длинный прожект двору и даже вызвал этим милостивый императорский указ. Впоследствии он был послан в провинцию Цзянсу кандидатом на должность начальника уезда. Трое – Ли Баофэн, Ма Чжунцзянь и Ван Гунсянь [48] – слыли знатоками китайских и западных наук. Последний – Сюй Ин – тоже, несмотря на свою молодость, осваивал западные науки.

Выразив сожаление, что они не знали друг друга раньше, все уселись за стол. Официант принес меню, и гости принялись выбирать блюда. Сюэ Фужэнь приказал открыть бутылку шампанского. Вдруг за окном послышался скрип сапог. Цзинь Вэньцин поднял голову и заметил, что китаец с иностранцем, которых он видел в саду, входят в ресторан.

– Кто-нибудь знает этого человека? – указывая на китайца, спросил Сюэ Фужэнь.

Все ответили, что не знают.

– Это ведь Гун Сяоци! – промолвил Сюэ.

– Сын господина Гун Цзычжэня?!

– Совершенно верно. Когда Томасу Вейду захотелось почитать «Историю династии Хань» [49], он велел пригласить китайского учителя, но никто не решался заниматься с ним. Только Гун Сяоци осмелился, хотя не знал английского языка, и постепенно вошел в большое доверие к Вейду. Говорят, даже Юаньминъюань был сожжен по его совету.

– А этот иностранец, как мне известно, из консульства, но имени его я не знаю, – добавил Ма Чжунцзянь. – Гун Сяоци имел двух наложниц, они были его любимицами и заправляли всем домом. Когда Сяоци писал, одна из них растирала тушь, другая графила бумагу. В общем, жилось ему недурно. Кто мог ожидать, что в январе этого года обе наложницы сбегут?! До сих пор их ищут, но никаких следов. Удивительный случай, не правда ли?

Пока гости весело болтали, в подъезд ресторана зашел какой-то человек и послал в их кабинет свою визитную карточку. В связи с этим можно привести следующие стихи:

Нынче в гости щеголи
Шли по приглашению,

Встретились у берега
Все мужи известные.

Широта озерная,
Быстрых рек стремление, —

О, такие люди
В этом мире редкостны!

Если вы хотите знать, кто был пришедший, прочтите следующую главу.

Глава третья. Английское консульство устраивает выставку цветов. Гун Сяоци рассказывает о красавице Си Линьчунь

Вы помните, что Цзинь Вэньцин по приглашению Сюэ Фужэня приехал в ресторан «Изысканные блюда». Во время беседы какой-то человек прислал свою визитную карточку, после чего пришельца пригласили войти. Гости поднялись, уступая вновь вошедшему место. Во время знакомства выяснилось, что его зовут Юнь Хун и что он ожидает вакансии на должность старшего помощника начальника области. Юнь Хун производил впечатление знающего человека, во всяком случае речь его была необычной. За едой снова разгорелась оживленная беседа главным образом о политике, о науках в западных государствах. Цзинь Вэньцин сидел в стороне и молчал. Чувствуя себя абсолютным профаном в этих вопросах, он буквально сгорал от стыда. «Вот, занял на экзаменах первое место, считал, что прославился на всю Поднебесную, – думал он, – а стоило попасть сюда, как со всех сторон посыпались на меня заморские термины, о которых я и не слыхал! Теперь я вижу, что полагаться на полученные знания нельзя. Надо непременно изучать западные науки, побольше узнать об иноземных государствах, поработать с иностранцами – скажем, на какой-нибудь должности в Палате внешних сношений, – лишь тогда можно будет на что-то рассчитывать!»

Цзинь настолько углубился в свои размышления, что не заметил, как официант поставил перед ним пудинг, и очнулся только тогда, когда его окликнули. Он быстро съел пудинг и принялся за кофе. Официант принес счет, господин Сюэ Фужэнь подписал его, и гости, извиняясь перед хозяином за причиненное беспокойство, начали расходиться.

В гостиницу Цзинь Вэньцин вернулся на извозчике. Войдя в вестибюль, он увидел посреди него груду чемоданов. Двое людей, похожие на управляющих, на пекинском диалекте отдавали распоряжения слугам. Цзинь зашел к портье, взял у него ключ и спросил, кто хозяин этих вещей.

– Он из столицы, – доложил портье, – кажется, хочет ехать за границу, а это его сопровождающие.

Цзинь Вэньцин промолчал и возвратился в свою комнату. Больше в этот вечер не произошло ничего, о чем бы стоило рассказывать.

На следующее утро Цзинь поднялся, намереваясь в свою очередь пригласить на ужин Сюэ Фужэня и остальных. Умывшись и причесавшись, он отправился к Лу Жэньсяну и поехал вместе с ним за гостями. Вечером в ресторане «Вечная весна» был устроен ужин. После этого еще несколько дней продолжались взаимные угощения; гости посещали публичные дома, побывали в японском чайном домике и дважды посмотрели цирк Челлини.

Наконец наступил день открытия цветочной выставки, которую устраивало английское консульство. Цзинь Вэньцин и Лу Жэньсян отправились туда в коляске. Снова проехав набережную Хуанпу, они свернули в одну из улиц и оказались у ворот сада, перед которым разгуливали четверо полицейских. На траве стояло несколько десятков экипажей. К друзьям подошел иностранец, Цзинь и Лу дали ему два доллара, получили пропуска и не торопясь вошли в сад.

Ноги их ступали по нежно-зеленой траве, затянувшей землю, словно облако. По обе стороны росли низкие деревья с густо переплетенными ветвями. Сделав несколько поворотов, Цзинь Вэньцин и Лу Жэньсян внезапно увидели перед собой высокое европейское здание с поднятыми на окнах жалюзи. Множество китайцев и иностранцев с интересом заглядывали в окна первого этажа. У входа в дом, за железными перилами, покрытыми черным лаком, стояли велосипеды. По мягкому французскому ковру друзья вошли в дом, и взору их предстало множество редких цветов самых причудливых форм, собранных из разных стран. Цветы стояли в разноцветных фарфоровых горшках на ступенчатых подставках, и под каждым из них была надпись на иностранном языке. На самом высоком месте красовался огромный розовый цветок, который можно было сравнить только с божественной Ян-гуйфэй [50]. Длинные тычинки свисали как бахрома; гигантские листья напоминали размером тележное колесо. Цветы, стоявшие рядом, казалось, заискивающе улыбались большому цветку, признавая его превосходство. Когда Цзинь и Лу обратились с расспросами к соседям, кто-то, знающий иностранные языки, объяснил им, что этот цветок называется Виктория в честь английской королевы.

После этого Цзинь Вэньцин и Лу Жэньсян направились к павильону китайских цветов. Лучшим из них оказался большой красный пион из Янчжоу [51]. На выставке было представлено более десятка его разновидностей. Далее шли орхидеи, розы и прочее. Целый отдел занимала японская вишня, отличавшаяся нежностью и изяществом.

За ступенчатыми подставками друзья заметили винтовую лестницу. Поднявшись по ней, они очутились в зале, где множество посетителей ели европейские сласти и пили кофе. Ли Баофэн и Ма Чжунцзянь также были здесь. Они сидели за столиком вместе с двумя стариками и каким-то иностранцем и беседовали, но, завидев Цзинь Вэньцина и Лу Жэньсяна, тотчас поднялись, уступая друзьям места. Во время знакомства выяснилось, что иностранца зовут Фрайер и он прекрасно говорит по-китайски.

Не успели друзья сесть, как откуда-то послышалась органная музыка. Звуки то приближались, то удалялись; подхватываемые ветром, они неслись куда-то далеко-далеко. Один из стариков спросил Фрайера, будет ли сегодня танцевальный вечер.

– Консул уже разослал приглашения, – ответил Фрайер. – Должно присутствовать более ста человек. Из ваших соотечественников приглашены начальник Шанхайской области, заведующий отделом строительства и один ханчжоуский богач. Кроме того, ожидают еще сановников Чжи Гана и Сунь Цзягу, которых ваш император посылает за границу для переговоров со всеми странами, имеющими договоры с Китаем. Они выедут вместе с американским посланником Паркером из Гонконга, посетят Японию и через Тихий океан отправятся в Америку. Это первые дипломатические представители, которых ваша страна отправляет за границу! Позавчера они прибыли в Шанхай, а в июне, наверное, тронутся в путь.

«Оказывается, чиновники, которых я видел в гостинице, едут за океан!» – подумал Цзинь Вэньцин и втайне позавидовал им.

Пока они говорили, уже стемнело, и все разошлись.

Время текло быстро, словно вода. Прошел праздник начала лета [52], и Цзинь Вэньцин вместе с Лу Жэньсяном отправились в Сучжоу. Когда человек возвращается домой в парчовых одеждах, это становится большим событием в его жизни, поэтому в семье Цзинь Вэньцина давно вывесили фонари и красивые шелковые ленты, громко играла музыка. Чиновники под балдахинами разных цветов, указывающих на их ранги, родственники и друзья в паланкинах и колясках прибывали один за другим. Вся улица была запружена ими и походила на человеческое море. Едва показался Цзинь Вэньцин, как люди, толкая друг друга, устремились к нему. Некоторые, совершенно незнакомые с ним раньше, выдавали себя за его близких друзей; те, кто прежде холодно относился к нему, сейчас перед ним заискивали. Вряд ли Чуский гегемон [53] в битве при Гайся был окружен так плотно, как Цзинь Вэньцин! Наконец ему удалось вырваться из этого кольца и, добравшись до главного флигеля, увидеть свою мать и жену. Разумеется, домашние искренне радовались его прибытию, лица их сияли от радости.

Не успели они рассказать Цзинь Вэньцину, что произошло за время его отсутствия, как вошел старый слуга и доложил:

– Господа Цянь Дуаньминь, Хэ Тайчжэнь и Цао Ибяо ждут вас во дворе.

Услышав о приезде друзей, Цзинь очень обрадовался и приказал слуге провести их в его кабинет.

Следует сказать, что Цзинь Вэньцин с Цао Ибяо сблизились еще десять лет назад в трудную для обоих минуту. Вместе с Цянь Дуаньминем и Хэ Тайчжэнем их называли тогда «неразлучными друзьями».

Как вы думаете, откуда пошло это прозвание?

В конце правления императора Сяньфэна, во время событий 1860–1861 годов, когда был заключен договор о мире, Сын Неба, желая успокоить людские сердца, повелел устроить в столице государственные экзамены. Сучжоу и Чанчжоу находились в руках тайпинской армии, которая не на жизнь, а на смерть вела борьбу с Великой Цинской династией. Ученые мужи и знатные люди этих областей разбежались кто куда и долго скитались на чужбине. Но ведь ученая степень – воздух для книжника. Поэтому едва ученые мужи услыхали радостную весть, как все они, невзирая на таящуюся кругом опасность, бросились в столицу, чтобы испробовать свои кисти. Среди них был и Цзинь Вэньцин.

Семья его в это время спасалась от беспорядков в Шанхае. Тем не менее он внял наставлениям матери и отправился в столицу на экзамены. Главная трудность заключалась в том, что по суше дорога была закрыта, а пароходы еще не ходили, только иностранные грузовые суда, занимавшиеся перевозкой товаров, соглашались брать на борт пассажиров. Цзинь Вэньцин потратил немало сил, прежде чем попал на одно из таких судов. Там он неожиданно встретил Цянь Дуаньминя, Хэ Тайчжэня и Цао Ибяо.

Разговорившись, они выяснили, что являются земляками. К этому следует добавить, что все они были молоды, способны и во взглядах их обнаружилось много общего.

В дороге будущие ученые столкнулись с разными неприятностями, но они помогали друг другу и, естественно, сошлись еще ближе. Тут же, на корабле, они поклялись в вечной дружбе.

Добравшись до Пекина, молодые люди завязали еще несколько знакомств и вместе с новыми друзьями создали литературное общество под названием «Убежище талантов». Занимались они в нем главным образом упражнениями в восьмичленных сочинениях, собираясь каждый месяц в условленное время. Сначала они рассматривали это только как подготовку к экзаменам и стремились вдохновить друг друга. Они не думали, что после подавления тайпинского восстания литература придет в упадок и их молодые таланты произведут на столицу столь сильное впечатление. Едва кто-нибудь из них заканчивал очередное сочинение, как оно тут же переписывалось во многих экземплярах. Слава друзей росла день ото дня, даже высокопоставленные чиновники и знаменитые ученые стремились подражать им. Особенно выделялся среди членов общества «Убежище талантов» Цао Ибяо. Он не применял современных выражений, когда писал о современном, а использовал цитаты из древних классиков, историков и философов. Таким образом он поверг в прах принципы всех традиционных школ и утвердил на их развалинах свое знамя. Порою его стиль был прост и резок, как надписи на камнях, порою – красочен и возвышен, словно изречения на надгробных плитах. Когда министр Гун Пин прочитал одно из его сочинений, он хлопнул ладонью по столу и восхищенно вскричал:

– Вот уж не думал, что стиль, царивший при прежних императорах, возродится снова!

И он стал убеждать членов общества публиковать свои рукописи. С этих пор сочинения из «Убежища талантов» полились рекой и наводнили всю Поднебесную, подобно стихам Лю Юна [54]. Повсюду декламировали их произведения. Не было человека, который не знал бы имени Цао Ибяо.

Прошло несколько лет, и члены общества сделали блестящую карьеру. Все они получили высшие ученые степени, лишь Цао Ибяо оказался обиженным. Он до сих пор оставался студентом училища «Сыны отечества» [55], так как на экзаменах его сочинений не оценили. Впрочем, он не придавал значения этим неудачам. Ему было неприятно только одно: что он не оправдал надежд матери, – поэтому каждый раз, когда устраивались экзамены, он постоянно принимал в них участие. Услышав, что Цзинь Вэньцин с победой приехал в отпуск на юг и вскоре вместе с Цянь Дуаньминем, Хэ Тайчжэнем и своими родственниками уезжает в столицу, Цао Ибяо захотел снова погулять по Пекину. Тогда он приехал из Чанчжоу в Сучжоу, желая поздравить Цзинь Вэньцина с успехом, а заодно условиться о совместной поездке, ведь чем больше спутников, тем веселее.

Цзинь Вэньцин радостно встретил друзей, а когда они поздравили его с успехом, смутился и произнес несколько скромных фраз. Цянь и Хэ видели Цзинь Вэньцина сравнительно недавно, в то время как Цао Ибяо не встречался с ним уже много лет. Гости вспомнили о старых временах, после чего Цзинь Вэньцин пригласил всех сесть и велел слуге принести чай.

Внимательно разглядывая Цао Ибяо, Цзинь Вэньцин заметил, что друг по-прежнему полон; лицо его сохранило свой розовый цвет и округлость, а глаза – живость. Хотя Цао Ибяо было уже более тридцати лет, он еще не отпускал бороды. Одетый в халат из потертого белого шелка и синюю шелковую куртку, он держал в руках расписной веер из птичьих перьев и белую яшмовую табакерку, из которой непрерывно нюхал табак. Его ноздри и верхняя губа были испещрены пятнышками, словно тигровая шкура.

– Высоко тебя занесло, Вэньцин! – улыбаясь, сказал Цао Ибяо. – Воистину, не только друзей порадовал, но и родные места прославил. Когда мы получили весть о твоем успехе, даже сон потеряли от счастья!

– Не подтрунивай надо мной, Ибяо, – остановил его Цзинь. – Что касается учености и умения писать, то среди нас четверых тебя можно сравнить с головой дракона, а меня только с хвостом! На свете часто бывает наоборот: Лу Чжаолиня поставили после Ван Бо [56]; ты, равный Лю Фэну [57], не выдержал экзамена, а мне дали ученую степень! Как видишь, я не первый среди бесстыдных! – Тут он обернулся к Цянь Дуаньминю. – Не думай, что я злопыхательствую, но, по-моему, твои недавно опубликованные сочинения при всей своей популярности не годятся в подметки трудам Цао Ибяо!

– Конечно! Никто из занимающихся сейчас восьмичленными сочинениями не может тягаться с нашим другом, кроме его учителя! – подтвердил Цянь Дуаньминь.

Завязалась оживленная беседа. Разговор коснулся истоков восьмичленных сочинений, которые ведут свое начало еще от Ван Аньши [58] и Су Ши. Далее друзья перешли к их многочисленным последователям.

– Нынче все желают показать свою просвещенность и бранят восьмичленные сочинения, называя их авторов «восьмичленными одержимыми», – сказал Цао Ибяо. – В действительности же эти сочинения являются одним из прозаических жанров. Разве можно его сбрасывать со счетов?! Труды знаменитых мастеров не менее убедительны и блестящи по мысли, чем творения философов эпох Чжоу и Цинь [59], а по глубине чувства они подобны произведениям малых форм эпох Вэй и Цзинь [60]. Разве они уступают в чем-нибудь ханьским одам, танским стихам, сунским романсам или юаньским драмам?!

– Я помню, – молвил Хэ Тайчжэнь, – что при императоре Даогуане некто Лян Чжанцзюй по примеру бесед о стихах [61] написал книгу «Сборник бесед о восьмичленных сочинениях», в которой чрезвычайно подробно рассматривал истоки этого жанра и различные течения внутри него, а Цянь Мэйси [62] в подражание «Жемчужинам танской прозы» составил сборник лучших восьмичленных сочинений в ста томах, назвав его «Толкования классиков». К сожалению, перечисленные книги так и не были изданы. Однако взгляды их авторов полностью совпадают с точкой зрения Цао Ибяо!

– Все говорят, будто начало восьмичленным сочинениям положил Ван Аньши, – вставил Цянь Дуаньминь. – В действительности же эта честь принадлежит Хань Юю [63]. Если вы сомневаетесь, прочтите еще раз его сочинение «Разрушение основ»…

Но не успел он договорить до конца, как в комнату быстрыми шагами вошел Лу Жэньсян.

– Вы, я вижу, заболели настоящей манией исследований! – вскричал он. – Даже восьмичленные сочинения, которые годятся только для ученой карьеры, пытаетесь ввести в литературу! Поди, уже успели забыть, что сегодня мы у Чу Айлинь отмечаем приезд Цзинь Вэньцина.

– Ой! – воскликнул Цянь Дуаньминь. – Это встреча с Цао Ибяо навела нас на разговор о восьмичленных сочинениях. Если б не ты, мы бы наверняка забыли!

На лице Цзинь Вэньцина появилось удивленное выражение.

– Друг мой, Дуаньминь, ведь ты и Тайчжэнь раньше никогда не ходили к гетерам. Давно ли вы стали следовать общей моде?

– Раньше я тоже смотрел на гетер с презрением, – промолвил Цао Ибяо. – А потом узнал, что Чу Айлинь не проститутка, которая является по первому зову. Она неплохо поет оперные арии и сочиняет стихи, совсем как героиня из «Записок у моста Баньцяо» [64]. К тому же в ее доме полным-полно древних картин, сосудов, тушечниц – настоящий антиквар в юбке. Не удивительно, что Дуаньминю и Тайчжэню захотелось на нее поглядеть.

– Этот вечер мы устраиваем вчетвером, желая отметить твой приезд, – добавил Хэ Тайчжэнь. – Больше никого не приглашаем.

– Уж не та ли это Чу Айлинь, которая сбежала от Гун Сяоци? – спросил Цзинь Вэньцин. – Ты, кажется, еще в Шанхае мне о ней говорил… Она живет в переулке Трех хижин?

Лу Жэньсян кивнул.

– Тогда я обязательно пойду! – воскликнул Цзинь. – Сейчас вы пообедаете у меня и отправитесь туда. Мне же придется подождать, пока разойдутся гости.

С этими словами он приказал слуге накрыть отдельный стол в кабинете и, предоставив приятелям есть все, что им заблагорассудится, отправился занимать гостей. Вскоре четверо друзей пообедали и пустились в путь.

Солнце уже спускалось за горы, когда Цзинь Вэньцину наконец удалось проводить родственников и знакомых. Он сел в маленький паланкин и направился в переулок Трех хижин.

Сойдя с паланкина, он увидел ворота, на которых была наклеена красная полоска с большими иероглифами: «Квартира господина Вана из Ханчжоу». Дом отнюдь не походил на жилище ученого, поэтому Цзинь в нерешительности остановился, но оказалось, что его уже ждет слуга с фонарем. Узнав имя Цзинь Вэньцина, он ввел его в ворота. Они шли по извилистой, выложенной камнем дорожке, едва видной в вечернем сумраке. По бокам маячили клумбы, окруженные причудливыми камнями. На них росли кусты, травы, цветы. Цзинь понял, что попал в сад. Вскоре дорожка кончилась, и перед ним выросло одноэтажное здание из трех комнат с двумя флигелями. В окнах ярко горели лампы и свечи, из дома доносились оживленные голоса.

Следуя за слугой, Цзинь Вэньцин подошел к дверям средней комнаты. Внутри раздался возглас, извещающий о приходе гостя, дверная занавеска откинулась, и навстречу Цзиню, вся светясь улыбкой, вышла молодая женщина лет двадцати в простом, но красивом наряде. Это была Чу Айлинь. Цзинь Вэньцин взглянул на нее и остолбенел: лицо показалось ему знакомым, – а Чу Айлинь тем временем нежно пропела:

– Прошу вас пройти в комнату, господин Цзинь!

Звук ее голоса еще больше смутил Цзинь Вэньцина. «Где я видел эту женщину?» – мучительно думал он, перешагивая порог. В комнате было необыкновенно чисто, мебель отличалась исключительным изяществом. В глубине виднелся богато убранный кан [65], над которым висело изображение феи Дун Шуанчэн [66], принадлежавшее кисти безвестного художника, но поистине замечательное. У стен красовались стулья и столики, вырезанные из корней дерева, причудливо сплетавшихся между собой. Посредине стоял стол со столешницей из красного дерева, в которую была вделана плита из юньнаньского мрамора. На нем было разложено множество альбомов с картинами, изделий из бронзы и яшмы. Цянь Дуаньминь, Хэ Тайчжэнь, Цао Ибяо и Лу Жэньсян, сбившись в кружок, с интересом рассматривали и перебирали эти редкости.

– Вэньцин, иди сюда, погляди, – промолвил Хэ Тайчжэнь. – Неплохие вещицы! Видишь, кубок и чаша времен династии Шан!..[67] А как великолепно сохранились надписи на треножнике!

– Смотрите, это жертвенный сосуд и треножник периода династии Хань, – воскликнул Цянь Дуаньминь. – Как они искусно и тонко сделаны!

– А мне нравятся отпечатки с каменных стел эпох У, Цзинь, Сун и Лян! [68] – проговорил Цао Ибяо. – О них ни в одной книге не упоминается.

Цзинь Вэньцин бросил взгляд на предметы.

– Как видим, тонкость хозяйского взора осчастливила и наши глаза! – произнес он.

Усевшись в большое кресло, стоявшее возле окна, перед гладко отполированным письменным столом, Цзинь Вэньцин машинально взял в руки тушечницу, на которой были изображены крошечные фениксы, порхающие среди листвы. Но глаза его были по-прежнему устремлены на Чу Айлинь.

– Ну как, наша хозяйка не хуже, чем твоя знакомая из Яньтая? – с улыбкой спросил его Лу Жэньсян.

Чу Айлинь обворожительно усмехнулась.

– Ах, господин Лу, что вы говорите! Ставить меня рядом с Синьянь так же нелепо, как сравнивать куриный помет с синевой неба. Не правда ли, господин Цзинь?

Цзинь Вэньцин покраснел до корней волос, сердце его екнуло.

– Вас зовут Фу Чжэньчжу? Да? Как вы попали в Сучжоу и почему носите имя Чу Айлинь?

– У вас отличная память, господин Цзинь. Ведь уже полгода прошло после нашей встречи, – промолвила женщина, – и я вас с трудом узнала. Ну как, Синьянь счастлива? Не зря она страдала!..

– Она приезжала как-то в Пекин, – смутился Цзинь Вэньцин, – но я тогда был очень занят, не видел ее. Потом она вернулась домой и с тех пор не подавала о себе вестей.

– Разве вы не взяли ее к себе после того, как выдержали экзамен? – удивленно спросила Чу Айлинь.

Цзинь Вэньцин побледнел.

– Давайте не будем вспоминать прошлого. Вы еще не рассказали мне, почему переменили имя и фамилию. Говорят, вы сбежали от Гун Сяоци? Я вижу, все редкости, которые здесь расставлены, из его дома!

Чу Айлинь печально опустилась возле Цзинь Вэньцина.

– Другому бы я не призналась, но вам скажу откровенно: я действительно ушла от Гун Сяоци. И все же люди напрасно меня обижают, говоря, будто я убежала с вещами. На самом деле Гун Сяоци просто обеднел и был вынужден скрепя сердце отпустить меня. А эти вещи он подарил мне на память. Подумайте, господин Цзинь, если бы я действительно украла эти редкости, разве я решилась бы выставлять их напоказ?!

– Но почему Гун Сяоци вдруг сразу до такой степени обеднел? – спросил Цзинь Вэньцин.

– Все из-за своего странного характера. Люди видели, что он живет на широкую ногу, сорит деньгами, вот и решили, что он богат. А на самом деле Гун Сяоци просто непутевый сын, промотавший все, что у него было. Из-за каких-то научных вопросов рассорился со своим отцом и перестал бывать у него. Есть у него старший брат, но он не поддерживает с ним связи; о жене и сыне тоже не заботится, хотя из дому не берет ни гроша. Целые дни он либо путается с проститутками, либо учится у варваров монгольскому и тангутскому языкам да устраивает с ними скачки. Деньгами его ссужал старый друг. После смерти друга ему снова повезло: встретился с английским посланником Томасом Вейдом, стал его советником и еще несколько лет сорил деньгами. Но недавно, не знаю из-за чего, разругался с ним. Вот денег у него и не стало, начал распродавать книги, картины, антикварные вещи – тем и жил. Он даже придумал себе прозвище: Пол-отношения. Дескать, ни одного из пяти отношений [69] он не соблюдает, а так как я ему наложница, а не жена, можно считать, что он выполняет только пол-отношения. Кто знал, что он и этой половины не сможет соблюсти!

Глаза у Чу Айлинь покраснели.

– Раз он всем пренебрег и переметнулся к Вейду, значит, он сделал это из-за денег, – сказал Цзинь Вэньцин. – Но почему он с ним поссорился?

– Одни считают его изменником, другие – революционером, но Гун Сяоци уверял, что все эти люди неправы и что он подал мысль сжечь Юаньминъюань только для того, чтобы отомстить за своего отца.

– А кто обидел его отца? – удивился Цзинь Вэньцин.

Чу Айлинь придвинула стул поближе и, наклонившись к уху Цзиня, зашептала:

– Я расскажу вам то, что он сам говорил, и вы сразу поймете. Однажды – это было за месяц до моего ухода – сидел он дома в четырех стенах, без единой монеты. Характер у него совсем испортился: то колотит рукой по постели, то ругает все на свете. Но я к этому привыкла, думаю: пусть себе буянит. Вдруг к вечеру ускользнул он в свой кабинет и притих: даже дыхания не слышно. Я встревожилась, подошла на цыпочках к двери, слышу какой-то странный стук и бормотанье. Потом снова стук и снова бормотанье. Думаю: в чем дело? Не стерпела, вбежала в комнату, гляжу, а он серьезный сидит за письменным столом. Перед ним раскрытая тетрадь с черными клетками, вся испещренная иероглифами. Рядом с тетрадью – табличка предков [70], которую он вытащил из шкафа. В одной руке – кисть с красной тушью, в другой – линейка. Он уже замахнулся линейкой на табличку, но увидел, что я вошла, обернулся и спрашивает:

– Тебе что нужно?

– Да вот услышала у тебя стук, – отвечаю я, смеясь, – никак не могла понять, чем ты занимаешься, а ты, оказывается, табличку бьешь. Чья она?

– Папашина.

– Как же ты можешь бить табличку своего отца?! – испуганно спрашиваю я.

– Мой папаша не был похож на других отцов, – отвечает Гун Сяоци. – Он создал себе громкое имя обманным путем. Я-то презираю папашу, но у него повсюду сохранились почитатели. Для них его вонь лучше всякого аромата, а его старческий бред они готовы воспринимать как самые сокровенные мысли. Сейчас мне приходится составлять собрание его сочинений, и я вижу, как много в них глупостей, лжи и ошибок. Вот и корнаю его всеми силами, чтобы других не сбивать с толку. В свое время он правил мои сочинения и не раз меня поколачивал. Теперь очередь моя: око за око – времена меняются! Видишь, вытащил его табличку? Как встречу какую-нибудь глупость, так ему линейкой по башке; если ложь – два раза, если ошибка – три. Смотришь, хоть в какой-то степени да сквитаюсь за старые обиды!

– Разве может сын мстить отцу?! – спрашиваю я.

Он смеется:

– За его большую обиду я уже отомстил, поэтому мою крохотную шутку он примет с радостью!

– За какую обиду отца ты отомстил? – удивилась я.

– А ты думаешь, мой отец умер своей смертью? – говорит он очень серьезно. – Его отравили маньчжуры. Папаша страдал той же слабостью, что и я: очень с женщинами любил возиться. Каких только баб не было в его любовной истории: начиная от гаремных красавиц и кончая нищенками. Когда он секретарствовал в приказе по делам членов императорской фамилии, начальником приказа был князь Мин Шань – необыкновенно талантливый человек. Его наложница Си Линьчунь тоже отличалась талантами и красотой. Об их дружной жизни ходили целые легенды. Говорили, например, что если Мин Шань слагает стихи «Песнь дровосека в Западных горах», то Си Линьчунь вторит ему «Песней рыбака с Восточного моря». Так они предавались просвещенным занятиям и развлечениям и заявляли, что не уступят в супружеском согласии даже Чжао Мэнфу [71] с женой.

На пирах у Мин Шаня моего папашу всегда сажали на почетное место, но хотя князь спьяна и обещал написать заглавие к сборнику его стихов, он никогда не смотрел на отца как на равного. Однажды в приказе что-то стряслось, а Мин Шань был как раз в Западных горах [72]. Мой отец поехал за ним. В тот день шел густой снег, и отец вдруг встретил Мин Шаня с Си Линьчунь, выезжавших рядышком на конях из леса. Си Линьчунь была в дорожном наряде, на плечи накинут красный плащ, резко выделявшийся на снегу. Едва отец увидел ее веселое, смеющееся личико и грациозную фигурку, у него даже дух захватило. С тех пор он днями и ночами думал о ней и готов был умереть, но добиться ее любви.

К сожалению, отцу не с кем было передать о своих намерениях, а он сам был недостаточно знатен, чтобы постоянно бывать у Мин Шаня, и ему оставалось лишь скрывать свое чувство. Впрочем, на дурные дела всегда удача, и вскоре ему представился подходящий случай. Как-то во время одного из храмовых праздников отец вдруг встретил наложницу князя. Смотрит, Мин Шаня нет, набрался храбрости, подошел к ней и произнес несколько фраз по-монгольски. Си Линьчунь с улыбкой ответила. На прощанье женщина как бы невзначай бросила ему такие слова: «Завтра, после полудня, в чайной за Восточными воротами». Отец догадался, что она назначает ему тайное свидание, и обрадовался невероятно. На следующий день без особых размышлений он отправился к Восточным воротам. Действительно, не сделал он и ста шагов от городской стены, как перед ним оказалась маленькая ветхая чайная. Отец вошел, выбрал место, крикнул половому, чтобы тот заварил ему чай, и приготовился ждать хотя бы вечность. Внезапно половой, подошедший к нему с чайником, тихо спросил его: «Вы не господин Гун?» «Да», – ответил отец. Тот провел его внутрь. Здесь за столом сидел человек в войлочной шляпе, с густыми бровями и большими глазами, похожий на кучера. Увидев отца, он почтительно пригласил его сесть. «Кто ты такой?» – спросил отец. Человек скорчил загадочную мину: «Вам не нужно этого знать. Выпейте чаю, потом поговорим!»

От долгой ходьбы отца обуяла жажда: он и сам хотел промочить глотку, поэтому взял чашку и выпил больше половины. Внезапно земля и небо закружились у него перед глазами, в голове помутилось, и он тяжело повалился на пол…

Не успела Чу Айлинь договорить, как Цянь Дуаньминь, стоявший возле стола с редкими вещами, воскликнул:

– Неужели Гун Цзычжэнь так глупо попался на удочку и был отравлен?

– Не спешите! – остановила его Чу Айлинь. – Послушайте, что я расскажу дальше!

Содержание этой главы может быть изложено в следующих стихах:

Утвердил он свое направленье и школу,
Круг маститых поэтов им возглавляется.

Но, быть может, погиб он, великий ученый,
От жестокой руки знаменитой красавицы?

Если вы хотите знать, остался ли Гун Цзычжэнь жив, прочтите следующую главу.

Глава четвертая. Ночью в своем дворце княжна предлагает себя мужчине. Мальчик-актер вымаливает у луны счастье для невыдержавшего экзамен

В предыдущей главе Чу Айлинь рассказала, как Гун Цзычжэнь выпил чай и свалился замертво. Цянь Дуаньминь прервал ее нетерпеливым вопросом, но Чу Айлинь попросила не забегать вперед. Сказав, что Гун Цзычжэнь был отравлен не в этот раз, она уже хотела продолжать, как вдруг Хэ Тайчжэнь обратился к другу:

– Дуаньминь, неужели ты не читал сочинений Гун Цзычжэня? В предисловии, посвященном губернатору провинции Гуанси, Гун Цзычжэнь указывает, что служил в княжеском приказе в тысяча восемьсот тридцать седьмом году. Через год после этого он составил «Сборник надписей на ритуальных сосудах династий Шан и Чжоу», тем самым дополнив словарь «Толкование знаков» ста сорока семью древними иероглифами. Моя работа «Древние иероглифы в словаре „Толкование знаков“» была создана под влиянием Гун Цзычжэня. Стало быть, до тысяча восемьсот тридцать девятого года он никак не мог умереть!

– Его знаменитые «Триста пятнадцать стансов, сочиненных в год Ихай» [73] также были написаны спустя два года после того, как он расстался с княжеским приказом, – присовокупил Цао Ибяо.

– Ладно, оставьте ваши исследования и не прерывайте рассказа! – остановил их Цзинь Взньцин. – Айлинь, продолжайте скорей!

– Так вот, – снова начала Чу Айлинь, – он сказал: «Мой папаша, упав без сознания, ничего уже не помнил, а когда очнулся, почувствовал себя разбитым и не мог шевельнуться. Открыл глаза – кругом темным-темно. Отец не знал, где находится, но понял, что это не мрачная темница, а скорее обиталище бессмертных. Под головой у него была расшитая подушка, а под одним одеялом с ним лежало маленькое очаровательное существо в тонкой шелковой рубашке. Теплый пьянящий запах, исходивший от красавицы, дурманил голову. Отец осмелел, протянул руку и стал ласкать женщину, не встречая сопротивления; его пальцы скользили по гладким бархатистым формам. Тут мой старик подумал: „Говорят, в столице есть таинственные черные повозки, которыми частенько пользуются гаремные красавицы и знатные женщины для входа во врата наслаждений. Неужели Си Линьчунь тоже выкинула со мной такую штуку? Что за женщина лежит возле меня? Не Си Линьчунь ли это?“ Не выдержав, он несколько раз тихонько окликнул ее, но ответа не последовало. Сказал несколько фраз по-монгольски – по-прежнему молчание. Тут он почувствовал прикосновение нежной яшмовой ручки, женское тело, сладострастно изогнувшись, прильнуло к нему, и оба, потеряв над собой власть, сыграли небольшую любовную пантомиму. Наконец они сладко уснули, не выпуская друг друга из объятий. В минуту самого невыразимого блаженства до слуха отца вдруг донесся петушиный крик. „Плохо дело!“ – подумал он и испуганно вскочил. Протер глаза, внимательно огляделся вокруг и застыл в изумлении: он находился в собственном кабинете. „Неужели это был просто сон? – пронеслось в его мозгу. – Чайная, обитель бессмертных, парчовое одеяло, красавица – сон?!“

В волнении он позвал слугу и спросил, когда он вчера вернулся. Слуга ответил, что господина всю ночь не было дома и лишь на рассвете повозка из дворца князя Мин Шаня привезла его сюда – такого пьяного, что его пришлось на руках принести в комнату и уложить в постель.

После слов слуги папаше стало ясно, что ночное приключение – проделки Си Линьчунь. Он был, разумеется, очень доволен и не понимал только одного: как он мог заснуть словно убитый и как его доставили домой. Чем больше он думал над этим, тем больше запутывался, а Си Линьчунь казалась ему одновременно пленительной и страшной. Прошло несколько дней, отец как-то бродил по Люличану [74] и вдруг снова наткнулся на Си Линьчунь. Увидев его, молодая женщина еле заметно улыбнулась. Отец внимательно осмотрелся: при ней не было никого, кроме девочки-горничной. Совершенно ясно, что она пришла сюда специально, чтобы встретиться с ним.

Однако вид у нее был еще более строгий и неприступный, чем прежде. Отец набрался смелости, шагнул вперед и, произнеся по-монгольски несколько туманных фраз, намекнул на недавнее происшествие. Линьчунь засмеялась, но не ответила. Только после того, как отец поставил вопрос прямо, она промолвила:

– А если это была я, что тогда?

– Тогда я счастлив, словно небожитель! – воскликнул отец. – Только волшебством своим вы вознесли меня на самые облака, даже страшно становится!

Молодая женщина улыбнулась:

– Если боишься – не приходи.

– Я готов прийти, даже если это грозит мне смертью!

Посмеявшись, Си Линьчунь наконец сжалилась над отцом и условилась встретиться в саду княжеского дома в ночь на девятое июня, когда Мин Шань будет в отъезде.

На эту встречу Си Линьчунь явилась прекрасная, как богиня, и еще больше привязала к себе отца. С тех пор они виделись постоянно, деля свое уединение лишь с луной и цветами. И вдруг однажды старый слуга приносит моему отцу маленький, плотно запечатанный пакет. Папаша раскрыл его, заглянул: внутри оказалось письмо. На бумаге изящным мелким почерком Си Линьчунь было набросано всего несколько строк:

„Наша связь раскрыта. Меня заточат. Немедленно бегите на юг, иначе может случиться беда. Посылаю вам яд, который убивает безо всяких следов. Если положить его в воду, вода станет голубоватой, сладкой на вкус и приобретет резкий запах. Остерегайтесь этих признаков! Возможно, кое-кто попытается вас отравить. Другой мешочек – с ароматным порошком – носите на груди. Это противоядие, спасающее от любого зелья. Прощайте. Берегите себя!“

несколько лет, с отцом ничего не случилось, и он забыл об осторожности. Как-то он отправился в Даньян и в уездном управлении встретил одного человека, с которым вместе служил в княжеском приказе и часто играл в азартные игры. Тот охотно пошел навстречу желаниям отца, и они проиграли с ним два вечера подряд. Вернувшись домой, отец почувствовал себя плохо. Он вспомнил, что у вина, которое он только что пил, был резкий запах, и понял, что его отравили. Перед смертью он подробно рассказал мне обо всем и велел отомстить. Хотя он относился ко мне и неважно, но все-таки был мне отец, поэтому с тех пор я воспылал непримиримой ненавистью к маньчжурам. В шестьдесят первом году, когда я служил у Томаса Вейда, мне очень хотелось свергнуть Цинскую династию и своей рукой перерезать всех потомков Мин Шаня. Этого мне сделать не удалось, но я отчасти выполнил свой долг тем, что посоветовал сжечь дворец Юаньминъюань. Пусть люди говорят, что я изменник или революционер, – мне все равно!»

Это мне говорил сам Гун Сяоци и, я думаю, вполне искренне. Характер у него странный, однако к людям он относится справедливо. Если он и выпроводил меня, то лишь потому, что другого выхода у него не было. К тому же он отказался не только от меня, но и от второй наложницы по фамилии Ван, она сейчас тоже здесь. Он подарил нам много вещей и часто присылает письма, справляясь, как мы живем. У Ван есть деньги, поэтому она не принимает гостей, а у меня нет ничего, вот и приходится позорить Гун Сяоци. Прежнее имя – Фу Чжэньчжу – я приняла по фамилии своей содержательницы в Яньтае. Чу – моя настоящая фамилия. Айлинь – детское имя [75], а настоящее имя – Ваньсян. Люди клевещут на меня, будто я скрылась с вещами! Ах, господин Цзинь, как горька моя судьба!

Цзинь Вэньцин с улыбкой обратился к гостям:

– Недаром пословица гласит: «Под одним одеялом не рождается двух мнений». Вы только послушайте, как она защищает Гун Сяоци!

– Гун Сяоци не стоит подражать, но его суждения весьма своеобразны, – заметил Цянь Дуаньминь. – Здесь, безусловно, сказывается отцовская наследственность.

– Гун Цзычжэнь сделал немало для развития современной науки, – подхватил Цао Ибяо. – Я часто говорю, что Цинская династия в науках превзошла династии Тан, Сун, Юань и Мин. Только она сумела обобщить идеи всех предшествующих ученых и привести их в стройную систему. Если тщательно проанализировать этот процесс, то прошедшие двести с лишним лет можно разделить на три периода: первый – начальный – период представлен именами великих конфуцианцев Гу Яньу, Янь Жоцзюя, Хой Дуна и Дай Чжэня [76]. Они внесли в науку метод доказательств. Согласно этому методу, что бы ни являлось предметом изучения – человеческая личность или явление природы, – суждение можно выносить только на основе неопровержимых доказательств. Даже классические книги и сочинения древних мудрецов они не принимали слепо на веру, проверяя достоверность каждого факта. Второй период – систематизация – охватывает время царствования императоров Цяньлуна и Цзяцина. Ученые этого времени сверили и дополнили сочинения классиков, историков и философов, в результате чего древние книги, не поддававшиеся толкованию, стали ясными и понятными. Третий период можно считать началом подлинного изучения. Ученые углубились в книги, уже приведенные в систему предшественниками, поэтому и смогли появиться люди типа Вэй Юаня и Гун Цзычжэня, которые создали самостоятельные теории и высказали поразительные суждения. Но, на мой взгляд, это только первые шаги в раскрытии истинного смысла классических книг. Пройдет еще несколько лет, и, пожалуй, возродятся горячие споры, которые в свое время велись в Цзися и Лишани [77]. Наука царствующей династии встанет в один ряд с наукой Чжоу и Цинь и превзойдет обе династии Хань, не говоря уже о Вэй и Цзинь!

– Раньше при изучении надписей на камне и бронзе занимались исключительно названиями предметов и стилями иероглифов, а теперь с помощью метода доказательств ученые стали исследовать даже обычаи древнего общества! – добавил Хэ Тайчжэнь.

Тем временем был накрыт стол. Цзинь Вэньцина, конечно, посадили на почетное место, а остальные расселись по возрасту. Пока чайник с вином трижды обошел по кругу, пришлось несколько раз подрезать фитили у свечей. Вначале гости говорили о современном, сокрушались о минувшем и рассказывали различные удивительные истории, но когда все опьянели, серьезный разговор уступил место шуткам, анекдотам, сплетням. Наконец время истекло, вино кончилось, и гости разошлись.

Но вернемся к Цао Ибяо, который, как мы уже говорили, приехал в Сучжоу специально для того, чтобы отправиться в столицу вместе с друзьями. Когда на следующий день они встретились, Цао Ибяо рассказал Цзинь Вэньцину о своих намерениях, и тот, конечно, сразу же их одобрил. Зная, что Цао хочет попасть на очередные провинциальные экзамены в окрестностях Пекина и должен прибыть туда не позднее августа, Цзинь Вэньцин простился с родителями и вместе с женой тронулся в путь. Цянь Дуаньминь и Хэ Тайчжэнь также поехали с семьями. Свободнее всех чувствовал себя Цао Ибяо, у которого было с собой только двое слуг и очень немного вещей.

Добравшись до Шанхая, приятели сели на пароход. Путешествие по морю промелькнуло незаметно. Не прошло и десяти дней, как они оказались в Пекине. Го Чжаотин тоже был там. Друзья часто собирались вместе и оживленно беседовали. Ведь большинство из них впервые прославились в обществе «Убежище талантов», и вот сейчас они, много повидавшие, возмужавшие, снова встретились в столице. Да и знания у них были уже не те, что прежде. Традиционные словечки, которыми пестрят восьмичленные сочинения, они давно выбросили из головы и, встречаясь, говорили либо о непризнанных философах и историках, либо о поэзии и древней стилистике. Вместе они оценивали старинные издания и собирали древние надписи. Здесь Цзинь Вэньцину удалось впервые прочесть «Краткое описание стран мира» Сюй Шоу, «Сведения о заморских странах» Чэнь Цзычжая, «Описания и карты заморских стран» Вэй Юаня [78], и он начал постепенно разбираться в иностранных делах.

Власти с большим уважением относились к друзьям. Их земляки – министры Пань Цзунъинь и Гун Пин – всячески их расхваливали и во всем оказывали содействие, благодаря чему друзья познакомились со множеством известных людей своего времени.

Прошло два года, и Лу Жэньсян наконец получил звание лауреата, добившись такой же славы, как Цзинь Вэньцин, и тоже перевез семью в столицу. Только один Цао Ибяо дважды принимал участие в экзаменах и по-прежнему проваливался. Он уже хотел вернуться на юг, но Цзинь Вэньцин отговорил его, посоветовав просто купить чиновничью должность в министерстве церемоний. Цао Ибяо не стремился к славе, которую приносят с собой богатство и высокое положение, но любил своих друзей и с радостью остался вместе с ними. Как и другие, он посещал театры, ночевал у гетер и был вполне доволен жизнью, протекавшей в развлечениях и праздности. Но не будем говорить о пустяках.

Наконец наступила пора новых осенних экзаменов. Как-то вечером в начале августа Цзинь Вэньцин сидел один в своем кабинете. Занавеска колыхалась от легкого ветерка, несущего с собой густой аромат коричного дерева. Цзинь поднял голову, увидел холодную луну, которая только что показалась над макушками ив, и вдруг вспомнил, что сегодня у Цао Ибяо торжественный день. Зная его бесшабашный характер, Цзинь и подумал, что, поскольку Цао Ибяо живет один, некому побеспокоиться даже о том, чтобы у него были все вещи, необходимые для экзамена.

Цзинь Вэньцин очень тепло относился к Цао, поэтому он тотчас же собрал тушь, кисти, бумагу, велел жене приготовить печенья и закусок, сел в повозку и отправился со всем этим к Цао Ибяо. Подъезжая к воротам гостиницы, он еще издалека заметил щегольскую коляску, запряженную рыжей лошадкой с подстриженной гривой. Из дверей грациозной походкой вышел юноша лет пятнадцати-шестнадцати в яркой, красивой одежде. Вскочив в коляску, он опустил занавески, кучер прикрикнул на лошадь, и коляска стремительно понеслась.

Цзинь не успел разглядеть лица юноши, но внешностью тот напоминал актера. «Кто же мог позвать его? – пронеслось в мозгу Цзинь Вэньцина. Но он тут же одумался. – Нет, нет! Разве сегодня у Цао Ибяо есть время развлекаться с актерами? Ха! Да ведь это красавчик Айюнь из труппы „Радостное согласие“. Еще больше он известен под прозвищем „Жена Цао“! Друзья прозвали так Айюня, узнав о его связи с Цао Ибяо. Наверное, он заезжал к Цао пожелать удачи перед экзаменом!»

Продолжая размышлять, Цзинь Вэньцин вылез из повозки и вошел в гостиницу. Коридорный хотел доложить о его появлении, но Цзинь сказал: «Не надо!» – и прошел прямо в номер, который снимал Цао Ибяо.

Еще на пороге он крикнул:

– Ибяо, а ты, оказывается, обманываешь друзей и веселишься тут в одиночку!

Цао Ибяо, накинув на себя холщовую рубашку и сунув ноги в туфли, медленно вышел из спальни.

– Чего ты кричишь? Откуда ты взял, что я здесь веселюсь?

– А кто только что вышел от тебя? – засмеялся Цзинь Вэньцин.

– Скажите на милость, какую он тайну раскрыл! – захохотал в ответ Цао Ибяо. – Ты говоришь об Айюне? Так я этого не утаиваю.

– Почему же ты не пригласишь и меня повеселиться в его компании? – накинулся на него Цзинь Вэньцин.

– Не спеши, погоди, пока закончу экзамены. Тогда, конечно, приглашу…

– В таком случае придется поздравить тебя и Жену Цао сразу с двумя событиями: победой на экзаменах и свадьбой! – хитро улыбнулся Цзинь Вэньцин.

– Ну вот, ты знаешь даже историю прозвища Жена Цао, а еще винишь меня в обмане! Об экзаменах ты, конечно, хватил, а вот насчет свадьбы совершенно прав. Когда я сказал, что приглашу тебя, я и имел в виду, что ты придешь выпить на свадьбе Айюня.

– А разве у него уже истек срок обучения? – притворяясь непонимающим, спросил Цзинь Вэньцин. – Кто благодетель, который его выкупает? Он же ему и жену нашел?

Цао Ибяо усмехнулся и помедлил немного.

– «Обычаи рождаются из чувств, но чувства ограничиваются этикетом» [79]. На свете нет людей, подобных Бо Я [80]. Исключение составила лишь Чжан Чучэнь [81], которая ушла к Ли Цзину.

– Итак, ты оказываешься настоящим покровителем слабых существ, Ибяо! Разумеется, на предполагаемое торжество я приду без всяких церемоний, но пока речь не об этом. Ведь завтра спозаранку надо отправляться на экзамены. Я приехал специально, чтобы помочь тебе собраться: ты никогда не умел заниматься подобными вещами. Письменные принадлежности хоть приготовил? Смотри, перед самым уходом окажется, что чего-нибудь не хватает! Давай я тебе помогу, не хуже твоих слуг сделаю. Да вот еще моя жена наготовила тебе разных печений и закусок…

С этими словами он велел слуге внести небольшую корзинку для продуктов. Цао Ибяо несколько раз поблагодарил его, а затем приказал слугам принести сундучок с экзаменационными принадлежностями и плетенный из камыша чемодан, чтобы показать их Цзинь Вэньцину.

– Я уж тут собрался кое-как. Прошу тебя, проверь!

Цзинь Вэньцин раскрыл чемодан и увидел в нем книги, маленькую печурку [82], занавеску на двери, одеяло, тюфяк, подушку, гвозди, молоток и прочее. В сундучке, разделенном на три части, нижнее отделение было занято кистями, тушью, бумагой, ножичками для соскабливания ошибок и клеем; в среднем лежали изысканные сласти и закуски, а верхнее было до отказа набито рисом, солью, бутылочками с соевым соусом и уксусом, куриными яйцами и прочим провиантом. Абсолютно все необходимое было предусмотрено.

– Кто это тебе наготовил? – изумился Цзинь Вэньцин.

– Кроме Айюня, некому. Он сегодня провозился целый день, все сласти и закуски собственными руками сделал. Ну, как? Ведь не назовешь его бестолковым? Но, наверное, зря он старался: все равно что-нибудь напутал…

– Как тебе не стыдно! – вскричал Цзинь Вэньцин. – Да ведь он всю душу в тебя вложил. Никогда бы не подумал, что он из красавчиков актеров. Даже лучшие из его предшественников, несмотря на свою прелесть, не делали ничего так просто и любовно. Завидую твоему счастью! Ради подобного я был бы согласен каждый раз проваливаться на экзаменах!

Цао Ибяо рассмеялся. Цзинь Вэньцин уложил обратно в сундучок вынутые им при осмотре экзаменационные принадлежности и добавил к ним кисти и тушь, которые привез с собой. Было уже поздно, а ему хотелось, чтобы Цао Ибяо пораньше лег спать, поэтому он распрощался с другом, договорившись встретиться с ним сразу после окончания экзаменов.

В течение нескольких дней – во время всего срока экзаменов – Цзинь Вэньцин не появлялся у Цао Ибяо. Случайно повстречав Го Чжаотина, он рассказал ему о том, кого видел возле гостиницы.

– Айюнь – ученик знаменитого Мэй Хойсяня. Он тоже родом из нашего Сучжоу. Этот маленький развратник всегда задирал нос и не слишком считался с другими. Месяц назад один уездный начальник, приехавший из провинции, давал его учителю тысячу монет за то, чтобы переспать с ним ночь. Учитель согласился, но мальчишка ни в какую: обругал чиновника и скрылся. За это ему здорово попало от учителя. Потом я слышал, что его кто-то выкупил. Не думал, что это сделал Цао Ибяо! Впрочем, ничего удивительного здесь нет. Ибяо терпел неудачи на экзаменах, вот ему и понадобилось красивое и любящее существо, способное возместить эту потерю!

Оба вздохнули.

Быстро прошла середина осени. Цзинь Вэньцин посчитал на пальцах: сегодня как раз последний день экзаменов. Дождавшись вечера, он зашел к Го Чжаотину, и они вместе отправились в гостиницу, где жил Цао Ибяо.

Знакомой коляски перед воротами не было. Цзинь наклонился к Го и тихо сказал:

– Боюсь, он не приедет встречать Ибяо. Посмотри: его коляски нет.

– Он не может не прийти! – воскликнул Го Чжаотин.

Так, перебрасываясь короткими замечаниями, они вошли в ворота. Привратник, видя, что перед ним хорошие знакомые Цао Ибяо, не стал их задерживать. Приятели оказались в квадратном дворике. Яркая луна озаряла макушки каштанов, возвышавшихся над крышей. Половина дворика, залитая лунным светом, походила на серебряное море, в то время как в другой половине шевелились черные тени листьев. Здесь, под деревьями, стоял чайный столик, на котором горели две красные свечи [83] и ароматные палочки в курильнице. Перед столиком виднелась трогательная фигурка человека: он стоял на коленях и что-то бормотал.

Вглядевшись внимательнее, друзья заметили длинную черную косу, заплетенную в три пряди, розовый шелковый халат, поверх которого была накинута синяя парчовая куртка с белой каемкой. На ногах виднелись расшитые зеленые туфли на тонкой подошве.

– Смотри, – указал на незнакомца Го Чжаотин, – ведь это Айюнь!

Цзинь Вэньцин сделал ему предостерегающий знак рукой:

– Тсс… Не шуми! Послушаем, о чем он молится!

Воистину:

Оба мужа ученых стремились спросить,
Как идет в Лучезарных палатах экзамен,

А случилось, что самый порочный из всех
Самым первым предстал пред глазами!

Если вам интересно узнать, о чем молился Айюнь, прочтите следующую главу.

Глава пятая. Устраивается пир, чтобы утвердить вечную любовь. Трудно прикрыть этажеркой прелюбодеяние чистой девы

Итак, Цзинь Вэньцин увидел, что Айюнь стоит коленопреклоненный на коврике и тихо бормочет молитву. Он сделал знак Го Чжаотину, прося не шуметь. Но его слова спугнули юношу: он торопливо вскочил. Даже слуга, находившийся в доме, выбежал им навстречу с возгласами приветствия.

Цзинь и Го познакомились с Айюнем уже давно, на одном из пиров. Го Чжаотина юноша знал особенно хорошо, поэтому, завидев друзей, подошел к ним и почтительно поклонился каждому. Айюнь оказался под лунным светом, и Цзинь Вэньцин внимательно оглядел его. Действительно, это был очень красивый юноша, обладавший прелестью яшмы и теплотой жемчужины. Сердце Цзинь Вэньцина невольно сжалось, когда перед его взором возникло нежное личико, на которое страшно было даже дунуть: ясные глаза, проникающие в самую душу, темные, близко сдвинутые брови, розовые щеки с ямочками и маленький ротик, похожий на только что расколовшийся плод граната. «Кто бы мог ожидать, что Цао Ибяо, не сумевший сделать карьеру, окажется настолько удачлив! – подумал Цзинь. – А я, хоть и считаюсь литературным корифеем, не смог приобрести такого прелестного спутника жизни!»

Пока Цзинь Вэньцин предавался этим размышлениям, Го Чжаотин взял Айюня за руку и со смехом спросил:

– Ты для кого это так чистосердечно куришь фимиам небу? За кого молишься?

Айюнь покраснел и улыбнулся.

– Ни за кого. Во время Праздника середины осени [84] я забыл возжечь курения Луне. Вот сейчас и хочу наверстать.

– Господин Го! – вмешался слуга, стоявший на ступеньках. – Не верьте ему! Он молит, чтобы наш хозяин занял первое место на экзамене! «Учеными заведуют на Луне, – говорит он. – Стоит только У Гану [85] отрубить своим яшмовым топором ветку или хотя бы полветки от кассии и подарить ее нашему господину, как тот сразу получит степень. Недаром про успешно выдержавших экзамен говорят, что они „сорвали ветку кассии в Лунном дворце“». С тех пор как хозяин ушел на экзамены, Айюнь каждый день совершает здесь поклоны Луне и уже набил себе шишку величиной с драконов глаз [86]. Если не верите, поглядите сами!

Айюнь бросил негодующий взгляд на слугу и повел Го Чжаотина с Цзинь Вэньцином в комнату.

– Не слушайте эту обезьяну, господин Го, – произнес он. – Наш хозяин еще утром вернулся с экзаменов и сразу лег спать. Посидите немного в кабинете, а я пойду разбужу его.

Го Чжаотин, осклабившись, нагнулся к Айюню.

– С каких это пор ты присвоил себе Цао Ибяо? Ни дать ни взять – Мэн Гуан, что окрутила Лян Хуна! [87] А я ничего не знал!

Актер понял, что сболтнул лишнее, и сердито возразил:

– Я просто продолжал слова слуги. Если господин Го будет придираться ко мне, я больше не раскрою рта!

Они вошли в гостиную. Го Чжаотин давно уже не бывал здесь, поэтому он окинул комнату внимательным взглядом и сказал Цзиню:

– Смотри, в каком порядке содержатся книги, картины и домашняя утварь! Совсем непохоже на тот ералаш, который вечно царил у Цао Ибяо. Это заслуга Айюня.

– Интересно, сколько Ибяо пришлось потрудиться, чтобы добыть себе такую замечательную жену! – со смехом подхватил Цзинь Вэньцин.

Айюнь сделал вид, будто не слышит и, вместо того чтобы пойти за Цао Ибяо, начал рыться в ящиках стола.

– Почему ты не разбудишь хозяина? – спросил Цзинь.

– Я хочу показать вам его экзаменационное сочинение.

– Нечего показывать, мы и так знаем, что Цао Ибяо написал хорошо, – заметил Го Чжаотин.

– Тут дело сложнее. Каждый раз, когда хозяин говорит, что написал недурно, он не выдерживает экзамена. А стоит ему обрадоваться своим успехам, получается еще хуже: тогда его сочинение даже первой проверки не проходит. Сегодня он был очень недоволен; сказал, что написал отвратительно. Я думаю, если ему сочинение показалось плохим, оно как раз придется по вкусу господам экзаменаторам, и тогда можно на что-то надеяться. Поэтому я и хочу попросить вас прочесть.

Сказав это, он протянул Цзинь Вэньцину бумагу с красными клетками. Внезапно из спальни послышался кашель.

– Айюнь, с кем это ты там шушукаешься?

– Господа Го и Цзинь пришли навестить вас, – откликнулся юноша. – Вставайте, они уже давно здесь!

– Попроси их посидеть, а сам иди сюда, у меня к тебе дело есть.

Актер взглянул на Цзинь Вэньцина и Го Чжаотина, засмеялся и исчез в спальне. Некоторое время оттуда доносился шорох одежды и тихий разговор, затем в гостиную вышел улыбающийся Айюнь, позвал слугу и вместе с ним исчез из комнаты.

Через мгновение из спальни появился Цао Ибяо – гладко причесанный, в новом белом шелковом халате, усеянном крупными пионами. Поклонившись друзьям, он промолвил:

– Извините, что заставил вас долго ждать!

– А мы как раз оценивали твое творение, – ответил Цзинь Вэньцин. – Странно: и ты научился говорить этими глупыми штампами!

Цао Ибяо вырвал сочинение из рук Цзиня и бросил его в корзинку.

– Не будем вспоминать об этой осточертевшей дряни. Договоримся лучше с Цянь Дуаньминем, Хэ Тайчжэнем и Лу Жэньсяном и вместе отправимся к Айюню!

– А зачем мы к нему пойдем? – поинтересовался Го Чжаотин.

– Нет, нет, правильно! – воскликнул Цзинь Вэньцин. – Несколько дней назад мы с ними условились поздравить Айюня!

– Ах да, у Айюня истек срок обучения! – молвил Го Чжаотин. – Как называется его труппа? Где она находится?

– Своей труппы он еще не создал, и сегодня мы соберемся у его учителя Мэя, – ответил Цао Ибяо.

С этими словами он написал три записки, позвал слугу и велел разнести их по адресам, попутно приказав нанять пролетку.

– Нанимать не нужно, – сказал слуга. – Лошадь и коляска Айюня оставлены для вас в задней конюшне. Сам он отправился пешком.

Цао Ибяо кивнул и обратился к Цзинь Вэньцину и Го Чжаотину:

– Ну, тогда поехали, там поболтаем!

Друзья сели в коляску и вскоре прибыли к дому, где помещалась труппа «Радостное согласие». Зал был убран роскошно, в воздухе плыл аромат коричных цветов и орхидей. Над головами висели шелковые фонари причудливых форм с изображениями парящих фениксов. Пол устилал мягкий ковер, на котором были вышиты два дракона, резвящиеся в воде. Стены были увешаны картинами придворных художников династии Северная Сун [88]. На специальной подставке теплилась бронзовая курильница времен минского императора Сюаньцзуна [89]. Вся мебель была вырезана из красного и желтого дерева руками знаменитых мастеров. Посреди зала возвышался стол, полный самых изысканных яств, которые когда-либо производили море и суша. Здесь же стояла тонкая посуда из расписного фарфора времен императора Канси [90] и синего фарфора, прославившегося при императоре Цяньлуне. Цянь Дуаньминь и Хэ Тайчжэнь уже были на месте, один Лу Жэньсян запаздывал. Пришлось сесть за стол, не дожидаясь его. Айюнь, по обычаю, поднес каждому гостю вина и сел рядом с Цао Ибяо. Друзья вызвали мальчиков, несмотря на то что Цянь Дуаньминь и Хэ Тайчжэнь для приличия попытались возражать. Нарядные, надушенные юноши, звон чашек с вином, громкая музыка лишили мужчин самообладания, а от выпитого вина сильнее забурлила кровь. Словом, гости вволю насладились тем, что рисуют на стенах беседок, и тем, что изображено в «Записках у моста Баньцяо». Когда мальчики ушли, Айюнь, улучив момент, подошел к выбравшему его гостю. Один потчевал другого, и постепенно разговор зашел о знаменитых людях того времени.

– Древние говорили, что столица – это людское море, – заметил Цянь Дуаньминь. – И, по-моему, говорили правильно. Какую бы науку ни изучать, всегда найдешь человека, с которым можно посоветоваться.

– Да, это так, – согласился Цзинь Вэньцин. – Мне кажется, с тех пор как мы перебрались в столицу, нам удалось приобрести обширные знакомства: мы видели и высоких сановников, и знаменитых ученых. Но кто же из них первый? Ради забавы мы можем сравнить их достоинства!

– Нельзя ко всем подходить с одной меркой, – возразил Цао Ибяо. – На мой взгляд, сравнивать можно только по специальностям. В каллиграфии первенство, безусловно, принадлежит Гун Пину. Из любителей древних надписей самым выдающимся является Пань Цзунъинь, а что касается стихов и прочих жанров, то здесь свою эпоху прославил Ли Чжиминь. Познания его настолько обширны, а эрудиция так глубока, что его даже нельзя отнести к какой-либо одной школе. Лишь северянин Чжуан Чжидун[91] может тягаться с ним, да и то только в смысле воздействия на своих земляков.

– Ну а как вы относитесь к Чжуан Юпэю и Чэнь Шэню? – спросил Го Чжаотин.

– Острота их стиля приводит в трепет, это литературные таланты, совсем недавно проявившие себя, – с чувством произнес Цянь Дуаньминь. – Но, кроме них, есть еще Хуан Лифан и Ван Сяньци, имена которых также широко известны.

– Среди маньчжуров наибольшего внимания достоин Чжу Пу, – вставил Цао Ибяо.

– А Чэн Юй? – возразил Цянь Дуаньминь.

– В изучении географии северо-запада самую громкую славу стяжал Ли Дяньвэнь, – сказал Цзинь Вэньцин.

В разговор вмешался Хэ Тайчжэнь:

– Из этих людей я ценю только двух Чжуанов, ибо их таланты по-настоящему полезны для современников. Широта, сила, образность Чжуан Чжидуна, несомненно, помогут ему создать самостоятельное направление в науке. У него есть лишь один недостаток: он слишком честолюбив. Иное Чжуан Юпэй. Он кропотлив, но смел, благодаря чему способен вершить большие дела. К сожалению, он немного вспыльчив!

В самый оживленный момент беседы в комнату вошел новый гость. Это был Лу Жэньсян. Все встали, чтобы приветствовать его.

– Вы слыхали, что двор назначил на послезавтра экзамены для ученых, занимающих должности? – спросил Лу.

– Это правда?! – изумленно и обрадованно вскричали гости.

– Сегодня президент академии «Лес кистей» сказал мне, что об этом будет издан императорский указ. Наши академики давно уже не брали в руки кистей и ослепли от старости. Они, поди, обделаются от страха, услыхав такую весть. Вот увидите, завтра на рынке Люличан вздорожают тушь и бумага, ведь ученые действуют по поговорке: «Пока гром не грянет, никто не припадет к стопам Будды!»

Все засмеялись, но предстоящий экзамен вызывал беспокойство, поэтому гости вскоре простились с Цао Ибяо и разошлись.

На следующий день действительно был издан императорский указ, призывающий всех ученых, занимающих должности, явиться во дворец на экзамены. Цзинь Вэньцин, разумеется, рассказал об этом своей жене, и они вместе начали готовить все необходимые письменные принадлежности. Жена Цзинь Вэньцина, урожденная Чжан, была очень умной и энергичной женщиной. Она тотчас пополнила недостающее, исправила сломанное, и в мгновение ока все было готово. Цзинь Вэньцин сам отобрал несколько кистей из барсучьего волоса, к которым привык, и старательно натер целый пузырек туши.

Надо сказать, что умение натирать тушь было самым большим искусством ученых Цинской династии, так как богатство и положение достигались главным образом с помощью туши. Если она была натерта как следует, иероглифы получались красивыми и жирными, и экзаменатор немедленно клал сочинение в свой портфель. Если же тушь была плохой, знаки выходили неровными, с перерывами. Тогда вы всю жизнь оставались бедным книжником, так и не получая возможности выдвинуться. Поэтому ученые растирали тушь с таким же священным трепетом, с каким премьер-министры добавляли специи в суп императора. Но не будем отвлекаться от темы.

В день экзаменов Цзинь Вэньцин еще до рассвета направился к Внутреннему городу [92]. Добравшись до Восточных ворот, он сошел с коляски и, положив на плечо сундучок с экзаменационными принадлежностями, быстро зашагал к залу Охраны спокойствия. Все экзаменующиеся были уже на местах. Цзинь расставил складной столик и устроился в освещенном солнцем восточном углу зала. Оглядываясь вокруг, он стал искать знакомых. У противоположной стены он увидел Цянь Дуаньминя, Хэ Тайчжэня и Го Чжаотина. Лу Жэньсян оказался почти рядом с ним. Перед каждым на столике лежала чистая тетрадь, которую владелец старательно заслонял рукой от соседей, словно боясь, что те могут подсмотреть. Склонив головы над столами, все что-то писали.

Едва Цзинь Вэньцин успел поздороваться с друзьями, как раздался крик:

– Господин Чжидун! Прошу вас, садитесь здесь. – Подняв голову, Цзинь увидел крохотного человечка с хитрым обезьяньим лицом, черной бородкой и короткими густыми волосами. Он выглядел очень странно в своем новом длинном шелковом халате. За плечами у него виднелась квадратная тростниковая корзина. «Да ведь это Чжуан Чжидун!» – подумал Цзинь Вэньцин. А карлик тем временем пробрался в восточный угол зала, огляделся вокруг и поставил свою корзину во втором ряду, около благообразного молодого человека с квадратным лицом и большими ушами.

– Юпэй, я сяду возле тебя!

Цзинь Вэньцин вгляделся внимательнее и узнал Чжуан Юпэя. Справа от него сидел Чжу Пу. «Ну вот, теперь трое знаменитостей оказались вместе!» – подумал он.

Вскоре были объявлены темы, установленные самим императором. Все что-то забормотали. Одни чесали в затылке, другие грызли ногти, третьи раскачивались на стульях, четвертые ходили взад и вперед мимо своего столика. Множество людей сгрудилось вокруг Чжуан Чжидуна, добиваясь консультации, и тот, горячо жестикулируя, что-то им объяснял. Когда солнце миновало зенит, у большинства была уже готова почти половина сочинения, и только у Чжуан Чжидуна на бумаге не было ни одного иероглифа.

– Сколько вы написали, Чжидун? – поинтересовался Чжу Пу.

– Ничего, вдохновение не приходит! – вздохнул тот.

Чжу Пу рассмеялся:

– Если вы будете ждать вдохновения, чего доброго, стемнеет и вам придется подать чистую тетрадь, как на прошлых экзаменах!

Цзинь Вэньцин чуть не прыснул, но продолжал упорно писать. Через некоторое время он услышал, что кто-то уже сдает сочинение. Поднял голову: это оказался Чжуан Юпэй, который собрал свои пожитки и, довольный, вышел.

Цзинь Вэньцин тоже кончил, оставалось только придумать эпиграф. Цзинь торопливо сочинил его, переписал: стихи показались ему неплохими. В этот момент Цянь Дуаньминь и Хэ Тайчжэнь, сдав сочинения, направились к выходу.

– Подождите меня, я только исправлю одно место! – крикнул им вдогонку Лу Жэньсян.

– Хочешь, я тебе помогу? – предложил Цянь Дуаньминь.

– Хорошо! – согласился тот.

Цянь Дуаньминь подчистил ошибку. Цзинь Вэньцин, стоявший рядом, не мог скрыть своего восхищения:

– Брат Дуаньминь, ты изумительно исправляешь. Настоящая одежда бессмертного, без швов!

Тут подошел Го Чжаотин. Все четверо вместе вышли из зала и вдруг увидели Чжуан Чжидуна, который шагал по крыльцу и что-то невнятно бормотал. Заметив Цзинь Вэньцина, он влетел прямо к нему в объятия и, крепко ухватив за руку, воскликнул:

– Вэньцин, посмотри скорей, что я написал!

В этот момент вышел Чжу Пу, только что сдавший свою работу.

– Чжидун, в зале уже темно, а ты все еще не идешь писать! – проговорил он.

Услышав это, Чжуан Чжидун заволновался и воскликнул, обращаясь к Цзинь Вэньцину и его друзьям:

– Помогите мне как-нибудь закончить!

Друзьям пришлось возвратиться в зал, несмотря на то что сочинения они уже сдали, и приступить к работе. Один графил бумагу, другой растирал тушь; Цянь Дуаньминь подчищал ошибки, Лу Жэньсян держал подсвечник, а Чжуан Чжидун торопливо писал. Когда все было кончено, в зале уже зажглись фонари. Друзья вышли через Восточные ворота Внутреннего города и отправились по домам.

Спустя несколько дней вывесили список с результатами экзаменов. Первое место занял Чжуан Юпэй, второе – Цзинь Вэньцин, третье – Цянь Дуаньминь. Все остальные оказались в низшей категории. Чжуан Юпэй получил должность старшего лектора академии «Лес кистей», Цзинь Вэньцин – просто лектора, Цянь Дуаньминь был назначен толкователем классических книг [93]. Чжуан Чжидуна уже повышали в должности, поэтому экзамены не принесли ему позора, хотя и не увеличили его славы.

Узнав, что Цзинь Вэньцин получил повышение, земляки и приятели, разумеется, начали устраивать в его честь угощения, и в этой суете прошло несколько дней. Когда стало немного спокойнее, Цзинь вдруг вспомнил, что еще не нанес ответного визита Чжуан Юпэю, навестившему его позавчера. Велев заложить коляску, он отправился к нему домой. Цзинь был хорошо знаком с Чжуаном, поэтому привратник провел его прямо в дом. Чжуан Юпэй сидел в своем кабинете и что-то строчил. Увидев Цзинь Вэньцина, он поспешно бросил написанное в ящик письменного стола и с улыбкой поднялся навстречу. Хозяин и гость заговорили о недавних экзаменах. Не успели они как следует посмеяться над треволнениями Чжуан Чжидуна, как подошло время обеда.

– Дорогой Вэньцин, оставайтесь у меня поесть! – пригласил Чжуан Юпэй.

Увлеченный интересным разговором, Цзинь Вэньцин тотчас согласился. Вдруг Чжуан Юпэй побледнел и, сославшись на какую-то причину, вышел. Найдя управляющего, он тихо сказал ему несколько слов и вернулся в кабинет. Вскоре после возвращения хозяина Цзинь Вэньцин увидел, как управляющий прошел к воротам, держа в руках какой-то узелок, но не обратил на это особого внимания, потому что в животе у него давно урчало от голода.

Ждать больше было невозможно, однако обеда все еще не несли. Чжуан Юпэй оживленно болтал, и Цзинь Вэньцину через силу приходилось ему отвечать. Наконец около трех часов дня показался слуга с чашками и палочками для еды. На стол были поставлены четыре тарелочки с закусками. Чжуан Юпэй пригласил гостя сесть. Цзинь Вэньцин не стал церемониться и принялся уплетать за обе щеки, несмотря на то что еда оказалась холодной и недоваренной. Внезапно у ворот послышались крики и ругань. Физиономия Чжуан Юпэя покрылась красными пятнами.

Цзинь Вэньцин спросил, в чем дело, но тот не успел ответить.

– Думаете, вы чиновники, так я вас испугаюсь? – донесся снаружи пронзительный голос. – Даже принц должен платить за съеденный рис!

Как вы думаете, кто это скандалил у ворот? Оказывается, Чжуан Юпэй задолжал хозяину продуктовой лавки за целых два месяца. Приказчик каждый день приходил требовать долг, но ему все отказывали под разными предлогами. Теперь он не вытерпел и учинил скандал.

Вы скажете, что это просто абсурд: Чжуан Юпэй, старший лектор императорской академии, не может заплатить за рис! А знаете ли вы, что он рос сиротой? Родители не оставили ему никакого наследства, и он сызмала воспитывался в семье двоюродного брата. К счастью, Чжуан оказался способным в учении, на экзаменах ему неизменно везло. Еще молодым он попал в академию, женился и взял богатое приданое. Однако характер у него был гордый – Чжуан Юпэй не любил зависеть от других. Он решил, что теперь уже сам встал на ноги, – есть еще капитал жены, – а поэтому смело отказался от помощи брата, переехал с женой в столицу и зажил своим домом. Неожиданно судьба изменила ему: не прошло и года после переезда в Пекин, как жена его скончалась. Сам Чжуан Юпэй не умел хозяйничать. Он быстро спустил все, что у него было, и вскоре его имущество оказалось заложенным или распроданным. Но идти на попятный и снова просить двоюродного брата о помощи было уже неудобно. В последнее время Чжуан жил чуть ли не впроголодь. Когда он получил повышение, начались неизбежные визиты, которые нанесли еще больший урон его финансам. Сказать и то стыдно: уже трое суток в его доме варили одну жидкую рисовую кашу. Слуги постепенно разбрелись, остались лишь двое из тех, кто приехал вместе с ним из родного уезда. Целыми днями Чжуан Юпэй роптал на судьбу. Сегодня утром он встал, выпил полчашки жидкой похлебки, разумеется, не наелся и подумал с гневом:

«На кой сдалась мне эта чумная должность?! Ведь столичные министры и провинциальные губернаторы никакими талантами не отличаются. Только голова у них похитрее, руки подлиннее да совесть почернее – вот они и ездят в колясках да обжираются мясом! Чем я хуже их? Черт знает, до чего обеднел: даже есть нечего. Слишком несправедливо ко мне небо!»

В раздражении он вдруг вспомнил, как недавно ему рассказывали о генерал-губернаторе провинций Чжэцзян и Фуцзянь, который добыл свою должность за взятку, о губернаторе провинции Гуйчжоу, присвоившем себе чужое жалованье, и генерал-губернаторе провинции Чжили Ли Хунчжане [94], растратившем крупную казенную сумму на собственные нужды!

Гнев, вызванный ощущением острого голода, подступил к самому горлу. Чжуан Юпэй решил воспользоваться своим положением и подать императору жалобу, вскрывающую все эти злоупотребления. «Злобу на них свою сорву, а заодно покажу, что я их не боюсь! Пусть меня смещают с должности, но слава о моем поступке распространится на всю Поднебесную, и тогда уже нечего будет опасаться, что мне не принесут чашки риса. Все лучше, чем даром подыхать с голоду!»

Решение было принято, и он начал строчить подробную жалобу. В этот-то момент и пришел Цзинь Вэньцин. Было время обеда, и у Чжуан Юпэя с языка нечаянно сорвалось приглашение. Кто мог подумать, что Цзинь сразу же его примет! Делать было нечего: пришлось отдать последний шелковый халат управляющему и заложить его за десять связок медных монет. На эти деньги в ресторане было куплено несколько закусок, разрешивших проблему. Трудно было предположить, что нескромный кредитор явится к нему домой и учинит скандал.

– Мерзкая тварь! – налившись кровью, прохрипел Чжуан Юпэй. – Ведь знает, что у меня сейчас временные затруднения, поэтому я и задолжал ему. Я вовсе не собирался пользоваться своим положением и разговаривал с ним по-хорошему. Но он не оценил моей доброты, напротив, еще пришел скандалить. Порядочные люди так не поступают!

Произнеся эту тираду, он громко закричал:

– Эй, сюда!

Когда управляющий, которому было поручено заложить халат, подошел, Чжуан Юпэй выпучил глаза и заорал:

– Свяжи негодяя, посмевшего требовать с меня долг! Я пошлю его со своей визитной карточкой к квартальному, там его хорошенько накажут. Посмотрим, что он будет делать после этого!

Управляющий нерешительно поддакнул, но, отвернувшись, презрительно улыбнулся.

Цзинь Вэньцин подумал, что ему нельзя оставаться в стороне.

– Друг Юпэй, – примирительно сказал он, – не сердись! Конечно, этот человек поступил отвратительно. У кого не бывает временных затруднений, что за важность задолжать несколько монет, ты ведь не отказываешься отдать! Если все так начнут поступать, нам, столичным чиновникам, никакой жизни не будет. Его надо строго наказать! Но мне кажется, что сейчас, когда ты добился столь большого успеха, не стоит расправляться с простолюдином из-за безделицы, могут пойти разговоры!

Он обернулся к управляющему:

– Иди и скажи этому человеку, что, если он не перестанет кричать, господин Чжуан не только не даст ему денег, но и пошлет к квартальному! Ты видишь, я с большим трудом уговорил господина пока не делать этого! А за деньгами пусть приходит ко мне. Я уплачу долг господина Чжуана. Вот и все.

– Слушаюсь! – ответил управляющий и вышел.

– Брат Вэньцин, я восхищен твоим благородством, – растроганно молвил Чжуан Юпэй. – По-моему, все-таки следовало хорошенько попугать этого скота и денег ему не отдавать. Но раз уж ты готов расплатиться за меня, будь уверен, я непременно верну тебе все сполна!

– Смешно говорить об этом, – остановил его Цзинь Вэньцин. – Какое имеет значение, вернешь ты мне деньги или нет.

Пока они говорили, еда кончилась, а приказчик продуктовой лавки ушел. Цзинь распрощался и вернулся домой. Этим вечером с ним больше ничего не произошло.

На следующее утро, когда Цзинь Вэньцин поднялся, слуга принес ему «Столичную газету»; в ней сообщалось, что старший лектор академии «Лес кистей» Чжуан Юпэй подал доклад его величеству.

Цзинь Вэньцин не обратил особого внимания на эту заметку. Но прошел еще день, и в газетах появился длинный императорский указ, в котором говорилось, что некто разоблачил преступления генерал-губернатора провинций Чжэцзян и Фуцзянь, губернатора провинции Гуйчжоу, а также генерал-губернатора столичной провинции Ли Хунчжана.

Указ был составлен в строгих выражениях и сообщал, что дело передано на расследование генерал-губернатору соседних провинций Цзянси и Цзянсу. Ниже старший лектор академии Чжуан Юпэй приглашался на аудиенцию. Тут только Цзинь Вэньцин понял, что все это дело рук Чжуан Юпэя, и предположил, что бумага, которую писал тот вчера во время его прихода, могла действительно быть жалобой. Он отложил газету и вышел из дому.

В этот день люди повсюду говорили об одном Чжуан Юпэе. Суждений была масса, и они всколыхнули всю столицу.

По дороге Цзинь Вэньцин заглянул к Хэ Тайчжэню, и тот сказал ему, что аудиенция, на которую был приглашен Чжуан Юпэй, длилась целых два часа и в конце ее Сын Неба отозвался о Чжуане в весьма лестных выражениях.

– Да, теперь фортуна улыбнется Чжуан Юпэю! – промолвил Цзинь Вэньцин. Он сказал это в шутку, однако жалоба, поданная Чжуаном, и в самом деле тотчас вызвала повышение его в чине. Это, естественно, обрадовало Чжуан Юпэя, а так как делать ему все равно было нечего, он принялся каждый день строчить доклады трону: сегодня разоблачит губернатора, завтра – судью провинции, послезавтра нападет на Шесть министерств, через два дня – на Девятерых сановников [95]. Слова легко лились из-под его кисти, поражали ни с чем не сравнимой остротой и невольно привлекали к себе внимание. Князь Благонамеренный, вельможи Гао Янцзао и Гун Пин, состоявшие при Тайном совете, всячески поддерживали Чжуан Юпэя, поэтому император прислушивался к его словам.

За каких-нибудь полгода кистью Чжуана было сброшено немало красных шариков [96], все придворные косились на него, но побаивались – при нем никто не смел и пикнуть. Даже в тех местах, где он не бывал, только тихо шушукались, словно у Чжуан Юпэя всюду были уши. Впрочем, Чжуан и в самом деле оказался человеком опасным: какими-то неведомыми способами он узнавал даже о кулуарных разговорах. В результате его стали бояться пуще самого черта.

Но удивительное дело: чем сильнее его боялись, тем больше это ему нравилось. Ни о пище, ни о деньгах Чжуан Юпэй уже заботы не знал. У него появились роскошные лошади и экипажи, красивая одежда. Свою старую хижину он сменил на высокий, просторный дом. Стоило ему произнести слово, как кругом раздавались сотни подобострастных голосов. Авторитет его затмил небо. Сановники выбегали к нему навстречу, не успев даже надеть туфли. С утра до вечера у его ворот пылили коляски. Цзинь Вэньцин много раз пытался повидаться с Чжуан Юпэем, но постоянно получал отказ. Воистину, мы часто забываем о том, что было вчера! Чжуан Чжидун, Хуан Лифан, Чжу Пу, Хэ Тайчжэнь, Чэнь Шэнь также делали себе карьеру, примазавшись к Чжуан Юпэю, и в столице их прозвали «шестью героями партии бескорыстных». Каждое утро – жалоба государю, каждый вечер – тайный донос. Они добились того, что даже петухи и собаки перестали чувствовать себя спокойно. Черные тучи сгустились над чиновниками. Одним словом, путь свободному изъявлению мыслей был открыт, честные подданные наводнили землю, повсюду разворачивались идеальные картины просвещенного правления. Но об этом мы пока говорить не будем.

Расскажем лучше о том, как у Хуан Лифана умерла мать и он устроил в ее честь грандиозную панихиду. Хуан был одним из членов «партии бескорыстных», поэтому в столице не нашлось ни одного знатного человека, который бы решился не прийти почтить память покойной. Непрерывным потоком прибывали экипажи с чиновниками в парадных платьях и шапках. Цзинь Вэньцин тоже приехал; отойдя в сторонку, он беседовал со знакомыми. Вскоре показались Чжуан Чжидун с Чжу Пу. Все рассматривали траурные надписи в стихах и давали им свою оценку.

Вдруг Чжуан Чжидун воскликнул:

– Посмотрите на эти стихи, принадлежащие кисти Чжуан Юпэя. Как великолепно они написаны!

Цянь Дуаньминь вытащил яшмовую табакерку и понюхал табак, затем подошел поближе и увидел две парные надписи на длинных полосах белого шелка, висевшие вертикально по обе стороны главного входа.

Он стал медленно читать их вслух:

Ты с Фаня [97] брал пример:
Был тем прославлен он,
Что ревностно служил,
Оберегая трон.
И, гордая тобой,
Недаром молвит мать:
«Мне, сына воспитав,
Не страшно умирать!»

Ты, словно Чжан Цзюйчжэн [98],
Не потерял лица:
Не бросил службу он,
Похоронив отца!
И если б не тебе
Подобные мужи, —
Ну как бы наш народ
Стал в Поднебесной жить?

Цянь Дуаньминь покачал головой:

– Первая половина написана хорошо, но во второй он слишком превозносит Хуан Лифана. Так не годится, не годится!

Чжу Пу, стоявший за спиной Цянь Дуаньминя, со вздохом поддакнул:

– Чжуан Юпэй никакой меры не знает! Подобными выражениями можно только вызвать недовольство. Я чувствую, недалек тот час, когда «бескорыстных» постигнет беда!

На друзей зашикали, требуя замолчать. В зале стало совсем тихо. Из толпы вышли четверо чиновников, ведавших похоронами, и встали в ожидании на крыльце. Цзинь Вэньцин и его друзья сразу поняли, что едет канцлер. Дело в том, что в столице панихиды проводились по определенным правилам: князя и канцлера должны были встречать четверо чиновников, министра и его помощника – двое, а всех остальных – один.

Однако, ко всеобщему изумлению, они увидели шапку с сапфировым шариком [99] и полное безусое лицо прогремевшего по всей стране Чжуан Юпэя. Он быстро прошел в зал. Дрожащие чиновники растерянно приветствовали его. Чжуан еле заметно кивнул в ответ. Три раза ударила колотушка, возвещающая о прибытии сановника. Чжуан приблизился к гробу, совершил необходимые церемонии, вышел и переоделся в парадную одежду. Оглянувшись, он увидел Цзинь Вэньцина и его друзей, сбившихся в кучку, подошел к ним и сделал общий поклон.

– Поздравляю. Я только что из дворца. Для всех вас есть радостные вести.

Друзья удивленно смотрели на него, не зная, в чем дело. Чжуан Юпэй вынул из-за голенища маленький конверт, достал оттуда сложенную пополам бумагу и передал ее Цзинь Вэньцину. Все стали читать. В бумаге говорилось: «Такого-то числа получен указ Его величества: послать Цзинь Вэньцина учебным инспектором в провинцию Цзянсу, Цянь Дуаньминя – учебным инспектором в провинции Шэньси и Ганьсу, Хэ Тайчжэня – учебным инспектором в провинцию Чжэцзян…» Ниже следовал еще ряд лиц, но они не имели к друзьям отношения, поэтому дальше читать не было смысла.

Чжуан Юпэй обратился к Чжуан Чжидуну:

– По поводу тебя издан особый указ. Ты назначен губернатором провинции Шаньси.

– Что ты говоришь?! Не может быть! – изумленно воскликнул Чжуан Чжидун.

Лицо Чжуан Юпэя приняло серьезное выражение.

– Сын Неба проявил к тебе такое благоволение, которое оказывают раз в тысячелетие! Отныне, брат Чжидун, сбудутся твои мечты, и ты сможешь отплатить императору за его милость. Это назначение радует не только меня, но и весь народ Поднебесной!

Чжуан Чжидун произнес несколько самоуничижительных фраз.

– Сегодня при дворе я узнал еще одну новость, – продолжал Чжуан Юпэй. – Франция захватила большую часть Аннама. Король Аннама обратился к нашему двору с мольбой о спасении, и его величество думает выслать солдат на помощь!

– Ведь Франция совсем недавно пережила бедствия прусской войны [100], и силы ее еще не восстановлены. Как она смеет лезть на рожон и помышлять о захвате нашей вассальной территории?.. – возмутился Цянь Дуаньминь. – Это просто глупо! Если не воспользоваться моментом и не показать нашу силу, разве мы сможем в дальнейшем управлять варварами?!

– Ты не прав! – возразил Цзинь Вэньцин. – Франция по территории не уступит Англии, и народ там необыкновенно воинственный. Несколько десятилетий назад во Франции появился монарх Наполеон, которого боялись все государства. Он был действительно грозен. И хотя недавно Франция была разбита Германией, мы должны вести себя с ней осторожнее, чтобы не понести ущерба, как раньше.

– В прошлых поражениях виноваты мы сами, не стоит о них вспоминать, – промолвил Чжуан Чжидун. – Ведь мы собственными руками привели тигра в дом. Что же касается событий шестьдесят первого года, то война тогда началась очень неожиданно, у нас в стране в это время бушевал мятеж, и мы не могли действовать сразу на два фронта, поэтому иностранцы и одержали победу. Однако с тех пор они еще больше зазнались и норовят во всем нас притеснять. Надо воспользоваться моментом, пока они ослеплены гордыней, и припугнуть их. Нужно показать им мощь нашего государства, чтобы они не смели больше рыскать в ночи, словно волки!

– Браво! Браво! – захлопал в ладоши Чжуан Юпэй. – Хоть военные силы у нас сейчас не в полной готовности, зато есть несколько старых талантливых генералов, прошедших через сотни сражений, вроде Фэн Цзыцая и Су Юаньчуня. Как мне известно, Франция по территории не превышает двух-трех наших провинций и возможности ее ограничены. Несколько привыкших к походам ветеранов устроят среди французов настоящее побоище, вновь вознесут авторитет нашей страны и сохранят ей все вассальные территории. Тогда другие страны не посмеют на нас даже глаз поднять. Что вы скажете, господа?

Все, конечно, были вынуждены согласиться с ним. Закончив свою тираду, Чжуан Юпэй сослался на дела и первым покинул зал. Цзинь Вэньцин тоже вскоре уехал.

Подъезжая к дому, Цзинь увидел целую толпу попрошаек, которые приветствовали его нестройными возгласами:

– Поздравляем вашу милость с повышением! Блестящей вам карьеры!

Посоветовавшись с женой, Цзинь Вэньцин щедро одарил пришедших, а затем написал благодарственное письмо императору, испрашивая указаний, – короче говоря, сделал все, что полагалось в таких случаях. Не обошлось, разумеется, без прощальных пирушек и проводов. Можно представить себе, как он был занят.

Наконец наступил день отъезда. Рано утром Цзинь Вэньцин пошел попрощаться к Цао Ибяо и застал его поспешно собирающим вещи. Оказывается, Айюнь правильно оценил сочинение, которое сам Цао считал никуда не годным: Цао Ибяо получил ученую степень. Но неоднократные неудачи на экзаменах, прогулки по опавшим осенним листьям и печальные раздумья заставили Цао понять, что он вовсе не создан для яшмовых палат и богатых разъездов. «Я вольный литератор, призванный бродить по скалам и гордо распевать в предутренней дымке», – подумал он и проникся смелой мыслью вернуться на юг. Почти все его друзья получили назначение в провинцию, поэтому он еще тверже решил пуститься в далекий путь и расстаться с шумной жизнью в столице. Увидев Цзинь Вэньцина, он поведал ему о своем намерении.

– Раз уж мы вместе прибыли сюда, вместе и уедем, – сказал Цзинь Вэньцин. – Но как ты бросишь Айюня?

– С каждого пира надо расходиться, – возразил Цао Ибяо, – однако приятные воспоминания останутся навсегда. Подумай, какой смысл, если мы пробудем вместе сто лет и доживем до седых волос?

Он вытащил альбом для стихов с картиной «Полнеба в красной заре» [101] на обложке и попросил Цзинь Вэньцина что-нибудь написать.

– Пусть даже в тоскливом уединении у меня останется память о тебе!

Цзинь Вэньцин написал в альбом четверостишие. Они попросили друг друга больше заботиться о своем здоровье и расстались.

На обратном пути Цзинь остановился у ворот Чжуан Чжидуна, через слугу передал ему свою визитную карточку и приказал сообщить, что он приехал принести Чжуану свои поздравления. Вскоре у повозки Цзинь Вэньцина появился другой слуга, который, поклонившись, молвил:

– Господин дремлет, но еще с утра он велел, если вы приедете, просить вас расположиться в его кабинете. Хозяин хочет о чем-то поговорить с вами!

Услышав это, Цзинь сошел с коляски. Слуга высоко поднял визитную карточку и по извилистой дорожке провел Цзинь Вэньцина в кабинет, состоящий из двух комнат. Первая комната была очень просторной и имела большие застекленные окна, выходящие на юг. Возле одного из окон стоял полированный письменный стол, а рядом с ним резные стулья. В северной стене также было три двухстворчатых окна, затянутых тонкой тканью. Под ними раскинулся просторный кан с отделкой из красного сандала, окруженный удобными стульями, инкрустированными агатом. На восточной стене висела полка с книгами, под которой стояла деревянная кушетка из фиолетового вяза с резьбой на сюжет «Опьяненная Ян-гуйфэй». У противоположной стены возвышались два шкафа со множеством антикварных безделушек. Рядом виднелась чуть приоткрытая маленькая дверца; Цзинь Вэньцин решил, что она ведет в спальню. На полу лежал пестрый ковер с изображениями цветов. Комната выглядела изумительно.

Цзинь остановился.

– Прошу господина пройти внутрь! – сказал слуга и откинул занавеску. Цзинь Вэньцин переступил порог, и глазам его предстала картина еще более изысканная, чем в первой комнате. Он сел за маленький письменный столик из красного дерева. Слуга ушел, своего сопровождающего Цзинь также отпустил отдохнуть.

Прошло некоторое время, но Чжуан Чжидун не появлялся. Цзинь Вэньцину стало скучно сидеть в одиночестве. Он начал перелистывать книги, лежащие на столе, и наткнулся на каталог, который, как он знал, был составлен Чжуан Чжидуном еще в бытность его учебным инспектором провинции. Едва Цзинь раскрыл каталог, как из книги выпал листок бумаги. Наверху стояло заглавие: «Приказ Юань Сюя, выступающего против Цянь Лэнси».

Удивленный Вэньцин прочел следующее:

Иди сюда, собака Цянь!
Передо мной, собака, встань!
Я буду говорить с тобой,
Смиренно слушай, молча стой,
Внемли тому, что говорю:
Собачье брюхо я вспорю,
Потом его распотрошу,
Тебя, собаку, сокрушу,
Ты в конуре не спрячешь хвост.
Так будь же осторожней, пес!

Цзинь Вэньцин едва сдержался от смеха. Он вспомнил, что когда Чжуан Чжидун служил учебным инспектором провинции, у него под началом находились ученый Юань Сюй и зять министра Гун Пина Цянь Лэнси, которые вечно вели между собой борьбу за расположение Чжуан Чжидуна, результатом чего и явилась эта стихотворная шутка.

Вскоре ожидание надоело Цзиню. Он хотел было выйти, как вдруг маленькая дверца в соседней комнате скрипнула, послышался смех и двое людей, по всей видимости, мужчина и женщина, с топотом пробежали к письменному столу, который стоял у окна. Потом по звуку шагов Цзинь Вэньцин определил, что один из них направился к двери, а другой уселся на стул и тихо произнес:

– Не убегай! Иди сюда!

– Ну да! – топнув ногой, возразила женщина. – Здесь кто-то есть!

– Зачем ты явилась сюда, безглазая черепаха? А ну, убирайся скорей! – повысил голос мужчина.

Сердце Цзинь Вэньцина дрогнуло. Прильнув к занавеске, он увидел, что слуга, который принимал у него визитную карточку, по-прежнему держа ее в руках, лениво идет к воротам, а из маленькой двери выглядывает размалеванная большеногая [102], но кокетливая женщина лет тридцати с небольшим. Мужчина нагло улыбнулся женщине, обхватил ее руками и, подталкивая, подвел к кушетке с изображением «Опьяненной Ян-гуйфэй».

Цзинь Вэньцин, скрытый от них книжной полкой, не видел, что там творилось. Он несколько раз собирался выйти из своего убежища, но его все время охватывало смущение, как будто он сам делал что-то дурное. Сердце сильно колотилось, Цзинь сдерживал дыхание и не смел даже шевельнуться. Снова послышался приглушенный смех. Наконец женщина, задыхаясь, воскликнула:

– Господин!.. Твои книги!.. Берегись… они сейчас упадут!

Она еще не закончила своих слов, как раздался грохот и книги, лежавшие на полке, полетели на кушетку.

Воистину:

Разве строгие нравы мешают мужчине
От уступчивой женщины требовать дани?

А хранилища книжные были издревле
Местом самым удобным для нежных свиданий!

Если вы хотите узнать, на кого же посыпались свалившиеся книги, дайте мне перевести дух, и я вам все расскажу.

Глава шестая. Искусно балансируя на канате, девушка рассказывает о боевых подвигах Черных знамен [103]. Слушая звуки флейты, герой стремится к местам, которые некогда посетил Бо Цзюйи [104]

Мы оставили Цзинь Вэньцина в кабинете Чжуан Чжидуна в тот самый момент, когда он услышал прерывающийся шепот женщины. Затем послышался грохот: книги с полки рухнули на кушетку. Воспользовавшись этим, женщина поднялась и со смехом полетела к маленькой дверце. Мужчина тоже захохотал и, кое-как подобрав книги, бросился за ней. В комнате сразу стало тихо. Цзинь поспешил выйти из кабинета, однако на пороге столкнулся со слугой. Тот, смущенно покраснев, извинился за хозяина:

– Господин все еще не проснулся. Завтра он сам нанесет вам визит!

Цзинь Вэньцин засмеялся, кивнул и направился к коляске. Кучер в одно мгновение домчал его до дома. Цзинь, конечно, не преминул рассказать обо всем своей супруге, и оба они вволю посмеялись.

Цзинь Вэньцин решил во время следующей встречи с Чжуан Чжидуном как следует расспросить его обо всем, что он видел. Но осуществить свое намерение ему не пришлось: хлопоты по отъезду из столицы так захватили его, что о другом некогда было и думать.

Прошло несколько дней, и назначенные на должность один за другим покинули Пекин. Цянь Дуаньминь направился в Шэньси и Ганьсу, Чжу Пу – в Чжэцзян, а Цао Ибяо вернулся на свою родину в Чанчжоу и стал жить отшельником. Цзинь Вэньцин тоже выбрал счастливый день, выехал вместе с домашними и вскоре добрался до Тяньцзиня.

В то время американская пароходная компания «Рассел и К°» была куплена китайским правительством за три миллиона серебряных лян и переименована в «Коммерческую пароходную компанию» [105]. Сделано это было руками Чэн Мушэна, с которым мы уже встречались на ужине у гетеры Лян Пиньчжу. Покупка компании явилась крупной вехой в истории китайской торговли. В момент описываемых событий Чэн Мушэн служил начальником тяньцзиньской морской таможни. Давно питая дружеские чувства к Цзинь Вэньцину и узнав, что тот покинул столицу, он забронировал для него на пароходе лучшую каюту, и путешествие для Цзиня, опекаемого самим начальником таможни, прошло исключительно удобно. Вскоре герой наш прибыл в Шанхай, но, поскольку с ним была служебная печать, он не решился задерживаться там надолго. Пересев на речной пароход, курсировавший по Янцзы, Цзинь Вэньцин добрался до Цзюцзяна. Здесь он сошел на берег и сушей отправился прямо в центр провинции – город Наньчан.

Приняв дела и вступив в должность, он провел необходимую подготовку и, по обыкновению, объявил о начале провинциальных экзаменов. Цзинь впервые занимал крупную должность, к тому же провинция Цзянси была родиной восьмичленных сочинений, где еще сохранился дух ученых прошлого, поэтому Цзинь Вэньцин оценивал работы с особой тщательностью и серьезностью.

За всевозможными событиями незаметно приходили весны и уходили осени, быстро промелькнуло два года. Как раз в это время шла франко-аннамская война [106]. Кормило власти находилось в руках князя Благонамеренного. Ему помогали канцлер Бао Цзюнь, министр чинов Гао Янцзао и министр работ Гун Пии – все они были знаменитыми и авторитетными сановниками своего времени. Правда, североаннамские области Сондай и Бакнин одна за другой пали, и государственному престижу был нанесен немалый урон, но это произошло только потому, что губернаторы провинций Гуанси и Юньнань легкомысленно доверились своим помощникам. Разгневанная вдовствующая императрица, конечно, сместила обоих губернаторов с должностей и предала их суду. Даже князь Благонамеренный, сановники Бао, Гао и Гун – короче говоря, весь состав Государственного совета – оказались в связи с этим отстраненными от управления. Во главе нового Государственного совета был поставлен князь крови Верный.

Для руководства военными действиями на границу были посланы другие сановники. Войска трех провинций – Гуандун, Гуанси и Юньнань – повели совместное наступление, рассчитывая восстановить прежнее положение. Таким образом, можно было считать, что боевой дух страны поднят.

Однако после падения Бакнина французы шаг за шагом продолжали продвигаться вперед, морская граница также была ими блокирована. Тогда в провинцию Фуцзянь в качестве подмоги был послан Чжуан Юпэй на должность командующего береговой обороной. Хэ Тайчжэнь с той же целью был послан на север, а Чэнь Шэнь – на юг. Почти все захваченные этим чрезвычайным указом чиновники принадлежали к «партии бескорыстных». Большинство из них состояло при императоре и занималось только литературой, поэтому, когда их постиг такой неожиданный взлет, все были очень удивлены.

Цзинь Вэньцин радовался, что его сверстники получили такие важные назначения. Он горячо желал, чтобы все они совершили невиданные подвиги и прославили ученое сословие. Но вместе с тем его душу мучила какая-то беспричинная тревога, словно древнего жителя Цзи, все время боявшегося, что на него свалится небо. Цзинь Вэньцин опасался, что они только на бумаге умеют рассуждать о стратегии, а практически ни в чем не разбираются и нанесут государству ущерб. Мог ли он предполагать, что его друзья еще окажутся сравнительно на высоте положения и что больше всех «отличится» не кто иной, как Чжуан Юпэй?

В июле пришла весть о полном разгроме мавэйской [107] эскадры. Каждый по-своему комментировал это событие: одни говорили, что Чжуан Юпэй сдался, другие – что он погиб, но все оказалось неверным. На самом деле Чжуан, прибыв в Фуцзянь, по-прежнему задирал нос и напускал на себя высокомерие процветающего столичного сановника и апломб знаменитого ученого. На генерал-губернатора и губернатора он даже смотреть не хотел. Между тем они были на редкость хитры и с удовольствием спихнули ему на плечи непосильную ношу. Чиновник, ведавший верфями, лишь внешне держался с ним корректно. Генералов Чжуан Юпэй не знал, солдаты не питали к нему никаких чувств, но он забыл об этом, захватил всю власть и, выдумав что-нибудь, кажущееся ему чрезвычайно умным, во что бы то ни стало добивался своего. Трудно было предвидеть, что французский адмирал Курбе столь бесцеремонно воспользуется его неподготовленностью и откроет огонь из корабельных орудий по портам во время сильнейшей бури!

Чжуан Юпэй думал-думал, но хоть кисть у него была и остра, а все-таки против винтовок не устояла; хоть блестящих теорий у него было и много, а все-таки пушки отразить ими он не мог. И пришлось ему улепетывать под дождем босым, не заботясь о том, сколько кораблей потоплено и сколько солдат убито. Отступил он на целых двадцать ли и укрылся в буддийской кумирне.

Лишь на четвертый или пятый день удалось выяснить обстановку и доложить о ней трону. Двор пришел в ярость, сместил Чжуана с должности и отправил в ссылку.

Когда Цзинь Вэньцин узнал об этом, его охватили сложные чувства: «В течение нескольких лет Чжуан Юпэй находился в зените славы, и вот – такое падение. Не захотел спокойно служить в академии, пожелал совершать подвиги, творить большие дела, а в результате стал предметом насмешек! Правительство тоже должно было внимательнее относиться к людям, а не бросаться ими. Совершенно очевидно, что Чжуан Юпэй мог бы принести пользу как справедливый чиновник, честно говорящий о злоупотреблениях трону. Так нет, надо было пренебречь его достоинствами и использовать его там, где он оказался слаб! А в результате пострадал не только Чжуан Юпэй, но и интересы государства!»

После описанного разгрома положение в стране еще более обострилось. На море был потерян Цзилун, на суше – Лангсон [108]. Если бы не генерал Фэн Цзыцай, который сумел при заставе Чжэньнань разбить французскую армию, уничтожить несколько десятков тысяч французских солдат, в течение восьми дней вернуть часть захваченных городов и сбить с французов спесь, невозможно даже представить себе, что сталось бы с Китаем. К сожалению, диктатор Ли Хунчжан, всеми силами стремившийся к перемирию, не сумел использовать победы, одержанной Фэн Цзыцаем, и принудил двор подписать позорный договор, который был составлен еще в период поражения Китая. Аннам был буквально подарен Франции. Хорошо еще, что собственной землей не пришлось поплатиться и без контрибуций обошлось, – уже одно это можно считать величайшим подвигом, за который китайцы должны славить Ли Хунчжана в веках!

Но не будем подробно распространяться об этом. Скажем только, что после подписания договора многие граждане, понимавшие, что такое престиж страны, горестно вздыхали и возмущались глупостью дипломатов. Что же касается прославленных чиновников и знати, живших словно в чаду, то они радовались договору и веселились от счастья.

Одним из таких людей был губернатор провинции Цзянси Да Син. Он происходил из богатой чиновничьей семьи и получил высокую должность без малейшего усилия, благодаря заслугам своих предков. Кроме пресмыкательства перед высшими и презрения к низшим, он знал еще толк в театральных развлечениях. Лишь в дни траура по императору в его управлении не гремели гонги и барабаны, не слышались звуки свирелей и песен. Дочь его была одновременно первой и по красоте, и по легкости поведения, и по любви к театральным развлечениям. В то время из всех подчиненных отца ей особенно старался угодить один начальник уезда по имени Цзян Ичэн. Не пожалев денег, он объездил чуть ли не всю Поднебесную и собрал на женские роли самых знаменитых актеров [109]. Тогда его пригласили в провинциальный центр, и здесь, в губернском управлении, он начал заниматься исключительно устройством спектаклей для губернатора, не помышляя ни о каких государственных делах. В городе даже сочинили стихотворение, высмеивающее его, в котором говорилось:

Ни вина, ни красавиц
Не чуждается он,
И вином и любовью
Наслаждается он.

Покупает улыбки, и стремится к веселью,
И весь день погружен
В сладкий сон…

Видя драму на сцене,
Восхищается он,
Слыша арии опер,
Восторгается он,

За игру Сы Цзюданя
Первым призом почетным
Был не раз награжден!

Шуаилинь с Шуанфэном
Неземное вершат:
У людей в небеса
Улетает душа!

Даже по этим стихам можно представить, как привольно ему в то время жилось!

Когда Цзинь Вэньцин приехал в Цзянси и увидел, что творится в провинциальном управлении, ему стало не по себе. Однако губернатор Да Син, слышавший о нем как о вожде литераторов и знаменитом ученом, всячески старался с ним сдружиться. Чтобы не навлечь на себя недовольства сослуживцев, Цзинь был вынужден отвечать на приглашения и через силу создавать видимость хороших отношений.

Однажды, когда Цзинь Вэньцин только что вернулся из области в центр провинции, к нему пришел с визитом Цзян Ичэн. Зная, что он любимец губернатора, Цзинь поспешил принять его. Едва они встретились, как Цзян вытащил красный конверт и сказал, что его специально прислал губернатор. Цзинь Вэньцин вскрыл конверт, в нем оказалось приглашение на обед, который должен был состояться на следующий день.

Подозревая, что у начальника какое-то торжество, Цзинь спросил:

– А что будет завтра у губернатора?

– Ничего особенного. Просто устраивается развлечение, – ответил Цзян.

– Развлечение? Какое?

– Из западной части провинции Гуандун прибыла цирковая труппа. Там есть две девушки мяо [110] из провинции Юньнань, которые великолепно ходят по канату, могут прыгать на нем, плясать и выделывать разные штуки. Но самое удивительное, что они не только танцуют на канате, но и поют песню под названием «Хуагэ». Ее сочинила какая-то знаменитость по поручению наложницы генерала Лю Юнфу. Хуагэ – детское имя этой наложницы. В песне говорится о малоизвестных событиях франко-аннамской войны, вам стоит послушать ее!

Услышав, что в песне рассказывается о подвигах предводителя Черных знамен Лю Юнфу, Цзинь заинтересовался и ответил, что обязательно приедет.

На следующий день, задолго до указанного срока, он был уже в провинциальном управлении. Губернатор встретил его очень радушно, собственными руками распахнул ворота и провел Цзинь Вэньцина в приемную. В начале беседы губернатор не преминул выразить сочувствие Цзиню, которому, по его словам, пришлось много поработать во время выезда в области, затем рассказал о событиях в столице и, наконец, коснулся предстоящего развлечения.

– Вчера чиновник Цзян передал мне, что ваше превосходительство любезно приглашает меня посмотреть на канатоходцев. Я слышал, что это большие мастера, но не знаю, откуда они прибыли, – проговорил Цзинь Вэньцин.

– Это моя дочь, капризный ребенок, умолила господина Цзяна пригласить их из провинции Юньнань, – рассмеялся губернатор. – Сам хозяин труппы гуансиец, но у него есть две девушки племени мяо. Как рассказывают, они спаслись после разгрома отрядов Черных знамен, поэтому и знают песню «Хуагэ». Хуагэ была их наставницей.

– Не думал, что со старым воином Лю Юнфу могут быть связаны какие-либо пикантные истории! – произнес Цзинь Вэньцин.

– Эта песня, вероятно, сложена одним из сподвижников Лю Юнфу или Фэн Цзыцая, – продолжал губернатор, – так как в ней воспевается не столько любовь, сколько военные подвиги. Но, по-моему, автор песни вложил в нее и какой-то иной смысл! Между прочим, у актеров есть переписанный текст. Представление сейчас начнется. Прошу вас пройти в зал, где вы сможете получить текст, и ваш просвещенный взгляд сразу все установит!

С этими словами он повел Цзинь Вэньцина в сад, находившийся к востоку от провинциального управления. Здесь был большой павильон, внутри которого стояло несколько рядов стульев. Почти все видные чиновники провинции и местная знать уже явились. Заметив Цзинь Вэньцина, они поднялись и стали его приветствовать. Начальник уезда Цзян, расплывшись в улыбке, подскочил к Цзиню и, забросав его любезностями, усадил в середину первого ряда. Губернатор также сел рядом с ним.

Справа Цзинь Вэньцин увидел занавеску, за которой проступали очертания нарядных женских фигур. Знаменитая губернаторская дочь, вероятно, тоже была там. Канатоходцы расположились вне павильона. Между двумя деревянными треногами натянули толстый канат, и представление началось.

На канате стояла девушка лет семнадцати-восемнадцати с белым лицом, тонкими бровями и красивыми глазами. Она была одета в зеленую, цвета озерной воды, курточку с мелкими пуговицами, белый шелковый платок и узкие розовые штаны, из которых выглядывали крохотные ножки. В руках она держала обвитый белыми шелковыми нитями шест с двумя шарами, украшенными черной бахромой. Девушка ходила по канату, то опускаясь, то взлетая вверх, подобно плывущему дракону или испуганному лебедю. Зазвучала скрипка, и актриса, грациозно покачиваясь на канате, нежным протяжным голосом запела.

К Цзинь Вэньцину подошел начальник уезда Цзян и почтительно вручил ему тоненькую книжечку в синем полотняном переплете. На красной полоске заглавия стояло три иероглифа: «Песня Хуагэ». Следя за текстом, Цзинь Вэньцин слушал, как девушка поет на чистом пекинском диалекте:

Я девушка-канатоходец —
Скольжу в пространстве, словно невидимка,
Командовала я отрядом
В чернознаменной армии когда-то.
Как много лет я шла, не уставая,
Сквозь войны, сквозь кровавые сраженья,
С моим супругом, смелым генералом,
Чье имя всем известно – Лю Юнфу!

О, Лю Юнфу!
О, генерал наш славный!
Из всех, рожденных в округе Шансы [111],
Он самый необычный человек.
Длинноволосым быть не захотел он,
Мятежником прослыл он в Поднебесной,
Прорвался сквозь Чжэньнаньскую заставу
И вышел на аннамские просторы.

Князь Хэ в то время
Правил в Баотане,
Людей косил он, как траву косарь,
И нарушал спокойствие границы.
Расправился с его трусливым войском
И стал хозяином
В его владеньях!

Как тигр, бесстрашен
Смелый генерал,
Стремительны солдаты,
Словно барсы,
Они внезапным смерчем налетают,
В прах разнося противника отряды!
Могущество чернознаменных войск
В страх обращало всех людей на свете!

…По воле Франции король Нгуен
Был вынужден открыть пришельцам порты,
Была Сайгона участь решена! [112]
Но, этим не довольствуясь, французы
Решили перейти реку Хумху [113].
Что генерал Гарнье хитер и ловок,
Давно известно было всем и всюду.
Купив придворного Хоанга Туай Ана,
Посеял он в стране раздор и смуту:

Им были сформированы в Ханое
Желтознаменной армии [114] отряды,
Сплотившей более десятка тысяч
Отчаянных головорезов.

Так неожиданно затмилось и поблекло
Былое счастье короля Нгуена.
И вот, стремясь приблизить Лю Юнфу,
Нгуен гонцов своих к нему направил.
Он думал: «Пусть войска чернознаменцев
В прах обратят желтознаменных силы».

Стал Лю Юнфу по воле короля
Командующим армией Аннама!

Сверкают сталью грозные винтовки,
Стремительны орудья на колесах!
Желтознаменной армии бойцы
Обучены сражаться по-заморски —
Как могут перед ними устоять
Чернознаменники, в руках которых —
Мечи, секиры, копья и кинжалы?
Как могут устоять они, держа
Столь старое, отжившее оружье?

Но мудрым оказался генерал,
Заранее он войско подготовил
И в армию включил канатоходцев,
Назвав отряд Летящим в облаках.
Отряд наш мог взвиваться над землею,
Летать как небожители святые —
Так ловко женщины-канатоходцы
На сотни чжанов поднимались вверх!
С тех пор меня назвали Хуагэ,
Была сильна я телом и руками, —
И командиром выбрали меня
Отряда женского канатоходцев…

…Две сотни ли прошли мы в эту ночь.
Не вынимая кляпов изо рта
И следуя за нашим генералом,
Добрались до района Дьенгуан!
Здесь на отвесной каменной скале
Разбил походный лагерь неприятель,
Десятки тысяч спрятались палаток
В безлунном мраке, в тишине ночной…

Вдруг генерал
Позвал меня и молвил.
С улыбкою погладив по плечу:
«Коль совершишь ты
Этой ночью подвиг —
Пусть нас считают
Мужем и женой!»

Когда приказ я этот получила —
Из всех приказов самый необычный, —
Я поняла, что буду героиней,
Вступив с врагом в смертельное сраженье!
Меч бросил отблеск на мое лицо —
Смутилась я, румянец залил щеки,
Но радостным огнем зажглись глаза:
Я приняла условье генерала!..

Вокруг скалы во мраке темной ночи
Вся армия в засаду залегла —
Я повела отряд к скале отвесной,
К шатрам врагов, объятых крепким сном…
Три сотни им неведомых красавиц,
Шесть сотен смерть несущих женских рук,
Цепочкой, как серебряная змейка,
Отряд уполз в туман полночных гор…

Клич боевой нарушил тишину,
И пламя факелов взметнулось к небу,
Казался горный лагерь ослепленным
Внезапным появлением красавиц.
Меч феникса обрушился как гром —
И покатились головы врагов…
Враги винтовки вскинуть не успели
И к пушкам фитили не поднесли!

И вырос вдруг, сошедший словно с неба,
Сам генерал верхом на жеребце!
Со всех сторон любимец окружен
Толпою тесной воинов-героев.
Француз Гарнье убит [115],
Бежал Хоанг!
Был генерал неистов в этой битве!
Все позади…
Пора сойти с коня.

Условье генерала было свято —
И стала я второй его женой [116].
На поле брани мы сражались вместе
И вместе шли в далекие походы,
И не было такого дня, когда бы
Угасла наша ненависть к французам.

Увы, – недолговечным было счастье!
Недобрая мне выпала судьба.
Когда прошли мы полпути к победе,
Зять короля, злодей Хоанг Да Вьем,
Вдруг завистью проникся к генералу;
Он с иноземцами связался тайно
И короля Аннама обманул!
Путем интриг и заговоров темных
Он отстранил от власти Лю Юнфу,
Не разрешил ему крушить врагов
И рвать опущенные их знамена!

Немало лет опальный генерал,
Став стражем верным у ворот Аннама
И укрепив китайские границы,
Удерживал Сондай и Баотан.
А ненависть французов все росла —
Так началась Великая война!

Война! Война! Война!
Бои в Аннаме
Три южные провинции Китая —
Юньнань, и Гуанси, и Гуандун —
Как будто грозным громом потрясли!
О, низкий человек Хоанг Да Вьем!
О помощи взывая к генералу,
Он в то же время в лагере французов
Брал деньги за предательскую службу!
Шесть раз он перебрасывал войска
В ущерб Аннаму на руку врагам,
Но генерал обману не поддался.
Всем севером Китая в это время
Всевластно правил грозный Ли Хунчжан,
А в южные провинции владыкой
Цзэн Гоцюань [117] назначен был двором.
Ли ратовал за умиротворенье,
А Цзэн считал, что нужно воевать.
Послал он Тан Цзинсуна в край далекий,
Чтобы, пройдя тысячеверстный путь,
Он встретился с аннамским генералом.

И Тан Цзинсун поведал генералу,
Что впереди открыто три пути.
Путь первый: захватить Намзяо
И встать под знамя Цинского двора;
Второй – коль первый неприемлем будет —
Сражаться и без помощи Китая:
Не тем ли ханьский генерал Бань Чао [118]
Прославился за рубежом отчизны?
И третий путь – он хуже первых двух:
Удерживать напрасно Баотан,
Врагу отдав на растерзанье войско…

Обрадовался генерал совету
И дал присягу Цинскому двору [119].
А после пораженья под Цзикеу
Лишились иноземцы превосходства,
И собственной рукою Лю Юнфу
Был обезглавлен генерал Ривьер! [120]
Внезапно умер государь аннамский,
И мать его взяла бразды правленья.
Хоанг Да Вьем вошел в преступный сговор
С советником дворцовым Нгуен Тетом:
На милость Франции они сдались
И договор позорный подписали,
Надеясь, что коварный этот шаг
Погубит генерала Лю Юнфу.

Как раз в то время вспомнил обо мне
Мой первый муж, одноплеменник мой.
Как волк свиреп и как лиса хитер,
Продался тайно он Хоанг Да Вьему
И в лагерь наш пришел под видом друга.
Уж много лет прошло, как мы расстались,
И все же, повстречавшись в этот день,
Взволнованы, казалось, были оба…
Когда остались мы наедине,
Напомнил он про старую любовь
И попросил, чтоб в штабе генеральском
Возвыситься я помогла ему.

Мне генерал поверил, принял мужа
И лагерным начальником назначил.
Кто б догадаться мог, что он предатель,
Что он врагам откроет наши двери!
Однажды он завлек меня в шатер
И выпить с ним вина уговорил,
И так случилось, что хмельное зелье
Меня, доверчивую, с ног свалило…

Изменник смог предупредить французов —
В ту ночь они напали на Сондай,
И лагерь запылал со всех сторон!
Косила смерть солдат незащищенных,
Рубились в клочья Черные знамена,
Но генерал, вскочив на жеребца,
Из окруженья вырвался и скрылся.

…Когда очнулась я – перед глазами
Все было залито огнем багровым!
Так, веря чувствам и забыв о долге,
Я стала жертвой низкого коварства.
Злодей меня принудил с ним бежать,
Отбиться от него не удалось,
Он привязал меня к седлу веревкой…

На полпути нам встретился отряд.
Командовал им генерал Пань Ин,
Сражавшийся под руководством Фэна
С французскими войсками за Аннам.
Предатель схвачен был и умерщвлен.
Так я спаслась и стала вновь свободной.
Спросил меня Пань Ин, кто я такая,
Я честно все поведала ему.
Он был не против передать меня
Гонцу из лагеря чернознаменных войск,
Но знала я, какое преступленье
Свершила в доме близких мне друзей,
И не могла считать себя достойной
Женою быть героя-генерала!

Ведь я сгубила лучшие отряды,
Которые в сраженьях многолетних
Наш генерал учил и закалял!
Я погубила славу генерала,
Героя чести воинской лишила,
Ведь он из-за меня отдал врагу
Сондай сначала, а потом Бакнин,
Из-за меня Тан Цзюна с Сюй Яньсюем
Сместили с должностей, предав суду!

Я виновата в том, что Ли Хунчжан
На генерала жалобу составил.
Когда бы не поддержка Цэнь Юйина,
Когда бы Пэн Юйлинь не заступился,
В сраженьях помогая генералу
И армию снабжая провиантом, —
Ужель достиг бы он такой победы
В боях при Дьенгуане и Ламтао?

И вот себя сочла я недостойной
Вернуться в лагерь войск чернознаменных,
Решив в передовой колонне биться
Плечом к плечу с бойцами Фэн Цзыцая,
Чтоб в граде пуль, в пороховом дыму
Горячей кровью смыть пятно позора!..

Семидесятилетний Фэн Цзыцай
Повел десятитысячное войско,
Чтоб защитить Чжэньнаньскую заставу.
В то время на реке Сонма в Аннаме
Огню предали судна…
Пал Лангсон…
Морские и наземные войска
Терпели всюду-всюду пораженья…
И Фэн Цзыцай, бывалый генерал,
С войсками до конца стоять поклялся.
Ван Сяоци, что в арьергарде шел,
И шедший в авангарде Ван Дэбан —
Все были начеку и ждали только,
Когда противник ринется в атаку.

И вот, собрав все силы боевые,
Враги в атаку двинули отряды.
Загрохотали, загремели пушки,
Свистя, снаряды небо пронизали.
Был Фэн Цзыцай недвижим, как скала,
Он передал войскам команду ждать,
А тех, кто, повернув, бежать пытался,
Разил клинок, не ведавший пощады…

И вдруг шатер высокий распахнулся,
И знамя на ветру заколыхалось,
Тогда, разгладив бороду густую,
«За мной!» – воскликнул громко генерал
И ринулся вперед, врагам навстречу,
Два сына генерала мчались рядом…

Бежала я, как ловкая мартышка,
Быстрее легкой ласточки летела,
Я вырвалась стремительно вперед!
Над головою пролетали ядра,
Их было столько, сколько в небе звезд,
Но я мечом сразила пушкарей
И подавила линию огня!

Тут, руки вознеся над головой,
Вскричал Пань Ин…
И громкий этот клич
Поднял сто тысяч барсов-храбрецов,
Способных повергать на землю горы!
А впереди них мчался Сяоци,
В пылу сраженья жизни не щадя.
Обрушиваясь с фланга, словно лава,
Бесстрашно в бой вступил герой Дэбан.
Стремительным ударом мы прорвали
Центральные позиции врага.
Десятки тысяч рук поднялись вверх,
Снимая шлемы.
Белые знамена
Сияли серебром над головами.
Но мы оружия не выпускали,
Мечи свои не вкладывали в ножны…

…Гнались мы восемь суток за врагом,
Две сотни ли осталось позади:
Виньен вернули, заняли Лангсон
И возвратили все другие земли,
Захваченные недругами за год.
Поистине, торжественный и быстрый,
Победный марш вселял в сердца отвагу!
Нам верилось: еще одно усилье,
И будет весь Аннам освобожден!

Но стоило лишь вести о победах
До слуха Ли Хунчжана донестись,
Как, позабыв, что дважды два – четыре,
Он настоял на мирном соглашенье!
Мы кровь свою напрасно проливали!

А после окончания войны,
Описывая подвиги свои,
И обо мне поведал Фэн Цзыцай,
Канатоходку, к счастью, не забыл он!
Хотя и велика моя вина,
Мне кажется, заслугами в боях
Я искупила до конца ее.
И в песне, что пою под звон литавр,
Теперь могу о чувствах рассказать
И сердце наболевшее открыть:
Хочу просить супруга Лю Юнфу
Вновь даровать мне старую любовь!

Едва песня кончилась, в зале раздались дружные возгласы одобрения, которые, словно гром, всколыхнули воздух. Белоснежное серебро дождем посыпалось на красный ковер и осталось лежать на нем блестящими каплями. Когда все разошлись, Цзинь Вэньцин бросил певице двадцать серебряных долларов. Девушка тотчас спрыгнула с каната и, грациозно подойдя к губернатору и Цзиню, поблагодарила их.

– Кто научил тебя так хорошо петь? – поинтересовался Цзинь Вэньцин.

– Эта песня очень распространена в наших краях, – скромно отвечала девушка, – почти каждый знает ее. К тому же в ней говорится о том, что я сама испытала, поэтому исполнять ее совсем нетрудно.

– Ты действительно служила в войсках Черных знамен? – осведомился губернатор.

Девушка кивнула.

– Значит, Хуагэ была твоей начальницей, – промолвил Цзинь Вэньцин. – Когда же вы расстались?

– После поражения в Сондае «Отряд летающих на облаках» был распущен.

– Где же сейчас Хуагэ? – продолжал губернатор.

– Я слышала, генерал Лю снова взял ее к себе.

– А Хуагэ способнее тебя? – лукаво прищурился Цзинь Вэньцин.

Девушка рассмеялась:

– Вы просто шутите! Ведь она всех нас выучила, как же можно нас с ней сравнивать?! Лучшим в войске Черных знамен был Полк щитоносцев, а самые отборные его воины входили в Отряд летающих на облаках. Хуагэ была командиром этого отряда. Пожалуй, не только среди нас, но и во всем мире не найдется ей равной. Поэтому генерал Лю и не смог расстаться с ней.

Пока длились эти расспросы, в зале уже были накрыты столы. Один стол оказался в центре, два слева и два справа – для женщин. Губернатор пригласил Цзинь Вэньцина сесть на почетное место у центрального стола, вместе с провинциальным судьей, начальником области и начальником округа.

Вскоре замелькали чаши с вином, начались застольные игры, завязался непринужденный разговор. Губернатор предложил гостям отведать устриц и попросил их говорить только о любви и свиданиях. Когда половина вина была выпита, снова начались выступления канатоходцев. На этот раз на сцену вышла другая девушка, одетая словно Красный ребенок [121]. На двух канатах она выделывала различные трюки: то стремительно летела вперед, то медленно и плавно скользила, то вставала на голову, то делала сальто. Порою она напоминала бабочку, порхающую вокруг цветов, порою – попугая, висящего на ветке вниз головой. Все номера она проделывала с таким блеском, что дочь губернатора, не выдержав, показала из-за занавески свой прекрасный и строгий лик. С точки зрения Цзинь Вэньцина, в акробатических номерах не было ничего интересного, поэтому, отведя глаза от каната, он невольно устремил их в сторону занавески.

Вскоре пир окончился: хозяин и гости повеселились вволю. Лишь в сумерках Цзинь Вэньцин распрощался и вернулся к себе. Отдохнув несколько дней, он снова отправился проводить экзамены в округ Цзюцзян, что заняло у него больше месяца.

Когда экзамены закончились, было уже начало осени. Цзинь Вэньцин внезапно вспомнил о краснеющих листьях клена, головках камыша, которые делают таким неповторимым осенний ландшафт реки Синьцзян, и ему страстно захотелось взглянуть на все это. Наняв лодку, он договорился с несколькими сослуживцами поплыть к Беседке лютни, где некогда бывал знаменитый Бо Цзюйи.

В начале следующего месяца они уже плыли по реке. Поднимая бокалы с вином, Цзинь Вэньцин и его коллеги весело беседовали о древнем и современном.

Внезапно ветерок донес до их слуха то звонкие, то замирающие звуки флейты.

– Странно! – воскликнул Цзинь. – Кто это глубокой ночью на пустынной реке предается таким просвещенным забавам?

Он встал и открыл окошко каюты. Перед ним была бескрайняя серебристо-белая поверхность, в которой колебалось отражение горы, точно готовое расколоться на множество кусков.

– Отчего это ветра нет, а на воде волны? – удивились чиновники.

– Ничего странного: здесь глубоко, – пояснил Цзинь Вэньцин.

Через некоторое время он вдруг указал на реку и вскричал:

– Смотрите, смотрите! К нам плывет маленькая лодочка. Слышите, как скрипят весла? Это оттуда доносятся звуки флейты.

Он наклонил голову и прислушался:

– Играет!

Пока он говорил это, лодка подплывала все ближе. Когда между ними осталось расстояние, не превышающее полета стрелы, путешественники услышали, как чей-то голос поет:

Земли и небес
Бесконечны просторы,
И облако мчится по ветру
Дорогой далекой.
Прекрасные реки!
Прекрасные горы!
Луна!
Для кого ты зажглась на Востоке?

С нефритово-белой
Малюткой-красоткой
Скитаемся
В дальних краях.
Зеркальная озера гладь,
Млечный Путь в небесах
И ветер осенний —
Он нежный и кроткий…
Куда ж мы плывем в этой маленькой лодке?..

– Прекрасная песня, и мелодия новая! – воскликнул Цзинь Вэньцин. – Нет, вы послушайте!

А человек продолжал петь:

Как мне горько, что я
Бесталанен, незнатен,
Что ходить не судьба мне
В дворцовом халате.
Где-то терем нефритовый,
Где-то яшмовый дом,
Я ж окутан туманом,
Я промок под дождем…

В черном бедном халате
Я хожу до сих пор,
Я живу среди рек,
Средь пустынных озер.
Задремал я хмельной
И проснулся хмельной,
В лампе меркнет фитиль —
Друг единственный мой…
Я как прежде румян,
Жаль, что седоволос,
Лютня песню поет,
В песне – тысячи слез…

– Судя по песне, это какой-то опальный чиновник, недовольный судьбой и миром! – заключил Цзинь Вэньцин. – Но кто именно?

В этот момент лодка подошла к ним вплотную. Фонарь на ней не горел, и Цзинь при лунном свете с трудом различил, что в лодке сидят двое: мужчина и женщина. Он приготовился слушать дальше, но тут мужской голос произнес:

– Надоело петь. Налей-ка мне лучше вина!

По выговору Цзинь Вэньцин понял, что перед ним пекинец. Голос показался ему знакомым, но он еще не решился сделать окончательный вывод, когда мужчина, словно желая облегчить ему задачу, громко продекламировал:

Из императорского дома
Мужи в войсках восьмизнаменных,
Как на лугу трава, росли!

А в лодках Девяти фамилий
Прелестных дев цветет не меньше,
Чем в чистом поле конопли!

– Какая еще конопля?..[122] А ну тебя! – услышал Цзинь Вэньцин голос женщины.

Ее спутник рассмеялся:

– Если бы передо мной не было твоего очаровательного личика, я бы никогда не смог сложить такой парной надписи!

Сгорая от любопытства, Цзинь Вэньцин высунул голову из каюты, намереваясь хорошенько рассмотреть прибывших. Мужчина в этот момент тоже распахнул окошко и высунулся, так что они едва не столкнулись лбами.

– Да ведь это Вэньцин?! – закричал вдруг мужчина.

– О! Какая удивительная встреча! – воскликнул в свою очередь Цзинь. – Каким образом ты попал сюда?

– Это трудно передать в двух словах. Давай я перейду к тебе на лодку, и мы поболтаем!

Цзинь Вэньцин приказал остановить лодку, и мужчина одним прыжком перескочил в нее. В связи с этой встречей уместно привести следующие стихи:

Затосковали
По южным цветам вы,
Бросили службу,
Отшельник, скитались вдали…
Только уйдя из столицы за тысячу ли,
Вдруг зарыдали
По северным травам…

Если вас интересует, что это был за человек, прочтите следующую главу.

Глава седьмая. Прелестная девушка ловко разыгрывает любовную историю. На разукрашенной лодке происходит знакомство с королевой красавиц

Мы остановились на том, что, плывя по реке Синьцзян к древней Беседке лютни, Цзинь Вэньцин неожиданно встретил какого-то человека, который перепрыгнул к нему в лодку. Кто же это был? Внимательно вглядевшись, Цзинь узнал Чжу Пу, родственника императорской фамилии, который сейчас служил учебным инспектором в провинции Чжэцзян. Чжу Пу успешно справлялся со своей должностью, каким же образом он вдруг оказался в провинции Цзянси? Уж не заговорился ли я? Не спешите, уважаемые господа, сейчас я расскажу вам все по порядку.

Дело в том, что Чжу Пу был человеком дальновидным, но очень заносчивым. Прочитав несколько древних книг, он вообразил себя знаменитым ученым маньчжурской империи и уже не хотел повторять то, что говорили все остальные. Поэтому он сошелся в столице со сторонниками Чжуан Юпэя и стал многозначительно воспевать верность и долг. Однако в сущности он, как и все маньчжуры, был весьма хитер. Увидев, что Чжуану грозит падение, словно подтаявшей ледовой горе, он не захотел быть погребенным под ее обломками. На счастье, как раз в это время его назначили учебным инспектором в провинции Чжэцзян. Чжу Пу страшно обрадовался, так как ему представлялся случай порвать с «партией бескорыстных», а кроме того, его давно соблазняло знаменитое озеро Сиху и чудесные южные пейзажи. Чжу Пу поспешно выехал из столицы. Едва оказавшись на юге, он увидел красивые горы, живописные реки, и его охватило такое чувство, будто он попал в обитель бессмертных. Подумайте сами, ведь он был потомком кочевников, питавшихся одним овечьим сыром и спавших в войлочных юртах! Мог ли он устоять перед вкусными овощами и сладкими окунями юга? Разумеется, глаза его разбежались, а сердце растаяло. Он жалел лишь о том, что как чиновник обязан блюсти этикет и не может ходить по следам Маленькой Су [123].

Дело в том, что за воротами Цяньтан города Ханчжоу, куда попал Чжу Пу, протекала река под названием Цяньтанцзян. По ней постоянно курсировали особые лодки, именовавшиеся прогулочными. Путник, желавший попасть в соседние провинции, неизбежно должен был пользоваться их услугами. На каждой лодке он встречал прелестных девушек лет семнадцати-восемнадцати, считавшихся родственницами владельца, но фактически служивших приманкой для купцов. Старые путешественники, знавшие обычаи, пользовались этой возможностью развеять дорожную скуку, если у них, конечно, было настроение. Подобно тому как это делалось на «веселых лодках», они заказывали себе вино, девушек и отделывались при этом только косынками [124]. Но если на судно попадали неопытные господа, из них выколачивали деньги всевозможными способами. Занимались этим ремеслом прибрежные жители, да и то лишь члены определившихся девяти семейств. Другие семьи не имели права конкурировать с ними. Поэтому лодки назывались не только прогулочными, но и «девятифамильными». Но не будем говорить о пустяках.

Начнем рассказ с того дня, когда Чжу Пу собрался в округ Яньчжоу для проведения экзаменов. Он нанял несколько лодок и сел в самую большую и нарядную из них. Чжу Пу не знал ни истории этих лодок, ни заведенных на них правил. Машинально поднявшись по трапу, он вступил на широкую палубу, в середине которой была просторная каюта, размером более квадратной сажени. По бортам тянулись невысокие перила, к которым выходило шесть застекленных окон. Внутри каюты было очень уютно и чисто, здесь стояли кан, кровать, столики и стулья. Рядом были еще каюты, в одной из которых жил владелец судна со своей семьей.

Чжу Пу осмотрел все судно и остался доволен. «Недаром говорят, что на небе есть рай, а на земле – Сучжоу и Ханчжоу, – подумал он. – Даже лодки здесь не похожи на северные, очевидно, поэтому Лу Гуймэн [125] и предпочитал жить в подобном плавучем доме. Оказывается, они очень удобны!»

Заполучив к себе господина учебного инспектора, хозяин лодки, естественно, изо всех сил старался угодить ему: чай и сладости текли непрерывным потоком, одно за другим подавались мокрые горячие полотенца, и Чжу Пу чувствовал себя на седьмом небе. Лодка еще не проплыла и нескольких десятков ли, как он вышел из спальни на палубу, приказал слуге открыть окно и принести плетеное кресло, сел около перил и стал любоваться речным пейзажем. Он не мог оторвать восхищенного взора от берега, как вдруг что-то ударило его по лицу. Чжу Пу повернулся и увидел на полу мандариновую корку. Хотел было рассердиться, но в этот момент заметил у входа в соседнюю каюту очаровательную девушку лет семнадцати-восемнадцати, которая сидела на скамеечке и чистила мандарин. Она как будто не заметила, что попала коркой в Чжу Пу, и, не поднимая головки, продолжала свое занятие.

Уже смеркалось, и лучи заходящего солнца золотили волосы девушки. Чем больше Чжу Пу смотрел на нее, тем красивее она ему казалась. Но очаровательное личико девушки было скрыто, и ему оставалось только досадовать, почему она не поворачивается в его сторону. Внезапно в голове Чжу Пу созрел план, он поднял лежащую на полу мандариновую корку и бросил ее в девушку. На счастье, ему удалось попасть. «Что она теперь будет делать?!» – подумал Чжу Пу. Но в этот момент с кормы раздался нетерпеливый голос старухи:

– Чжуэр, Чжуэр!..

Девушка откликнулась, встала и поправила платье. Перед уходом она обернулась, бросила кокетливый взгляд на гостя и, рассмеявшись, упорхнула на корму.

Чжу Пу немного повидал на своем веку и никогда еще не встречался с южными красавицами. Разве мог он устоять против подобного заигрывания? От восторга у него чуть не вылетела душа. Он лишь негодовал на старуху за то, что она отняла у него такое сокровище. Не в силах думать ни о чем другом, он неподвижно сидел, словно пригвожденный к месту.

Приближался Новый год, смеркалось рано, вскоре зажгли фонари. Слуга явился звать Чжу Пу к ужину. Только тогда он вернулся в свою каюту, машинально проглотил что-то и на цыпочках прошел в спальню послушать, что говорят за стеной хозяева. Там было темным-темно: ни огонька, ни звука, лишь с кормы доносился смех, плач ребенка, стук игральных костей; эти звуки смешивались с шумом ветра и плеском воды. Мысли Чжу прыгали, и он не знал, на что решиться. Долго ворочался он на постели, как вдруг заметил тоненький луч света, пробивавшийся через щелочку в стене из соседней каюты. Чжу Пу обрадовался и поднялся с кровати.

– Господин инспектор, наверное, спокойно спит! – послышался тихий голос старухи.

– Давно уже: смотри, света нет, – ответила девушка.

– А он красивый, – продолжала старуха, – белое лицо, черная борода. Я слышала, он родственник императора, настоящий отпрыск дракона!

– Мама, ты знаешь, он еще и скромен, – проговорила девушка. – Совсем не кичится своим высоким происхождением.

– Вот как? Ты, оказывается, и характер его уже узнала!

Девушка засмеялась.

– Я сегодня случайно попала в него мандариновой коркой. Но он не рассердился, а даже улыбнулся!

– Э, худо дело! – проворчала старуха. – Ты, наверное, приглянулась господину!

Девушка промолчала.

Затем послышался шорох одежды. Женщины разделись и легли. Постель девушки находилась как раз у перегородки, за которой лежал Чжу Пу, и до него доносилось ее дыхание.

«Как жаль, что между нами перегородка, – подумал он, – а то мы лежали бы, по существу, на одной кровати!»

Время от времени он слышал, как девушка вздыхала, и это еще больше разжигало его страсть.

Так прошла ночь.

Еле дождавшись рассвета, Чжу Пу поднялся. Вся лодка спокойно спала, только двое матросов работали веслами. Чжу взял тазик и вышел из спальни под предлогом того, что ему нужна вода для умывания. Когда он проходил мимо соседней каюты, дверь тихонько отворилась, и перед ним предстала Чжуэр в красной, плотно облегающей тело кофточке. Молча улыбаясь, она остановилась на пороге.

Чжу Пу не ожидал ее появления и несколько смутился.

– Сегодня холодно! – ласково промолвила девушка. – Почему бы господину не поспать еще немного?

– Не спится мне на вашей лодке, – улыбнулся Чжу Пу. С этими словами он приблизился к девушке и ущипнул ее за плечо. – Вы так легко одеты! Неужели не холодно? Я ведь знаю, вы тоже не спали всю ночь.

Чжуэр покраснела и оттолкнула руку Чжу Пу.

– Будьте осторожны, господин! – тихо произнесла она и, указав на каюту, добавила:

– А то еще мама увидит!

– Принеси мне воды, – сказал Чжу Пу.

– Столько слуг на лодке, а вы просите меня! – усмехнулась девушка, взяла таз и вышла.

Чжу вернулся к себе. Вскоре девушка, грациозно покачиваясь, вошла в его каюту с тазиком в руках.

Чжу Пу одним прыжком подскочил к двери и захлопнул ее. Можете себе представить, что последовало за этим. Когда любовников уже невозможно было отделить друг от друга, раздался чей-то громкий голос:

– Хорошенькими вещами вы занимаетесь!!

Чжу поспешно обернулся и увидел старуху, которая с округлившимися от ярости глазами раздвигала полог. Перепугавшись, он уже хотел было соскользнуть с кровати, но старуха крепко ухватила его обеими руками:

– Погоди! Дай я погляжу на тебя, грязный поросенок, возмечтавший родить слона; ворона, собравшаяся превратиться в феникса! Морда у тебя гладкая, речи красивые, вроде бы похож на человека, а на самом деле – просто ублюдок! Стыда у тебя нет! Выслужился и позоришь мою плоть и кровь. Я не побоюсь, что ты родственник императора, учебный инспектор. Думаю, тебя не погладят по головке за то, что ты насилуешь простых девушек. Пусть о моем позоре станет известно, но уж тебя-то я отправлю в квартал – там рассудят!

Чжу Пу, которого отнюдь не устраивала подобная перспектива, стал умолять старуху отпустить его:

– Придумайте мне какое угодно наказание, только честь поберегите!

Чжуэр также стала упрашивать мать сжалиться. Старуха помедлила минуту.

– Даже если я соглашусь, отец вас все равно не помилует!

– Отец спит, – промолвила Чжуэр. – Не говори ему, и все.

Старуха холодно засмеялась.

– Да ты понимаешь, что несешь? Это не так просто!

– Я готов сделать все, что вы прикажете, – повторил Чжу Пу.

Старуха задумалась.

– Ладно, если выполнишь три моих условия, буду молчать.

– Не только на три, на триста согласен! – поспешно воскликнул Чжу.

– Ну так вот. Раз ты мою дочь опозорил, ты обязан на ней жениться. Есть у тебя жена или нет, а моя дочь должна считаться старшей женой, а не наложницей.

– Это можно, – согласился Чжу Пу. – Моя жена недавно умерла.

– Далее, – продолжала старуха, – если хочешь, чтоб дело не получило огласки, ты должен выложить четыре тысячи серебром. И, наконец, кормить и одевать меня и моего мужа до самой смерти. Если согласен на эти три условия, я тебя отпущу и постараюсь выгородить вас перед стариком.

– На все готов, – сказал Чжу Пу, – только отпустите скорее.

– Ну это еще рано, – возразила старуха. – Вам, чиновникам, стоит лишь отвернуться, как человека не признаете. Но меня не проведешь – пиши расписку!

– Да вы отпустите меня, как же я могу писать?!

Старуха разжала руки, и Чжу Пу, потеряв равновесие, чуть не полетел на пол. Воспользовавшись этим, Чжуэр выскользнула из спальни, словно дымок на ветру.

Чжу медленно оделся и, понукаемый старухой, написал брачное свидетельство на вечные времена. Старуха взяла его и, довольная, удалилась.

Матросы слышали, как старуха ругалась с инспектором, и, несмотря на то что подобные истории происходили на лодках довольно часто, Чжу Пу не удалось урезонить болтунов. Когда экзамены закончились и Чжу вместе с Чжуэр вернулся в Чанчжоу, поднялось еще больше пересудов – теперь уже решительно все знали, как господину инспектору всучили в жены проститутку с прогулочной лодки, и многие любители посплетничать слагали на эту тему язвительные стишки. Чжу Пу оставалось лишь делать вид, что он ничего не замечает. Нужно, однако, сказать, что Чжуэр, как всякая женщина легкого поведения, была весьма искусна и в любви, и в пении, и в игре на музыкальных инструментах. Чжу Пу чувствовал себя счастливым и не раскаивался в случившемся.

Получив в один прекрасный день известие о военном поражении и ссылке его покровителя Чжуан Юпэя, он вспомнил, что в свое время многим насолил, а теперь у людей был повод злословить на его счет, и они вряд ли его пощадят! Чем доставлять радость врагам и допускать, чтобы они строчили доносы, не лучше ли честно заявить о своих проступках? По крайней мере, он заслужит репутацию человека, не считающегося с мирскими предрассудками. Приняв такое решение, Чжу Пу составил доклад трону, в котором подробно описал, как он, забыв о своем служебном положении, сблизился с гетерой. Разумеется, тотчас последовал указ о смещении его с должности, и Чжу погрузился в беззаботное существование. Дождавшись своего преемника, он захватил Чжуэр и отправился с ней в прогулку к Шести мостам и Индийской горе. Побывал у Приюта диких гусей, на Небесном плоскогорье, затем по реке Цяньтан добрался до дворца Тэнского князя [126]. Отсюда он свернул в район Цзюцзян, собираясь поехать на пароходе в Шанхай и Пекин. Он никак не ожидал, что во время прогулки по реке Синьцзян, развлекаясь с Чжуэр пением и игрой на флейте, встретит Цзинь Вэньцина!

Цзинь уже слышал кое-что об истории, приключившейся с Чжу Пу, но сейчас, когда тот пересел к нему в лодку, стал расспрашивать о ней подробно, и Чжу изложил ему все от начала до конца.

Слушая его рассказ, Цзинь Вэньцин не переставал вздыхать.

– Да, выдающихся людей обуревают сильные чувства, – сказал он. – Никто из нас не минует заставы страстей и моря желаний. Счастлив только тот, кто может породниться с любимым человеком, а от славы, богатства и знатности пользы, как от чучела собаки! Надо выпить за вас полную чашу вина!

Чжу Пу обрадовался и стал играть с Цзинем и его сослуживцами в угадывание пальцев [127]. Они веселились до тех пор, пока луна не скрылась за зубцы гор и лодка не причалила к берегу.

Тут они увидели слугу с пакетом в руках, который быстрыми шагами направился к лодке. Цзинь Вэньцин удивленно спросил, откуда депеша.

– Из Наньчана, – ответил слуга.

Цзинь вскрыл пакет и прочел:

«Начальник области Цзюцзян имеет честь передать учебному инспектору господину Цзиню следующее: из Сучжоу получено известие о том, что 13 августа в шесть часов вечера скончалась ваша матушка, госпожа Чжао. Вас просят срочно вернуться для исполнения необходимых церемоний».

Цзинь Вэньцин был поражен этими строками словно громом и, не стесняясь присутствия людей, громко разрыдался. Чжу Пу и сослуживцы наперебой принялись успокаивать его, прося «поберечь себя для отечества».

Цзинь пожелал в ту же ночь выехать в Наньчан; никакие уговоры не помогали. Что же касается Чжу Пу, то он, распрощавшись с Цзинь Вэньцином, провел еще несколько дней в безделье, а затем сел вместе с Чжуэр на пароход и поплыл в Шанхай.

В Шанхае он полюбовался на иностранные дома и поехал в Пекин, чтобы по-прежнему играть роль знаменитого ученого маньчжурской империи. Здесь наше повествование раздваивается: мы будем рассказывать о Цзинь Вэньцине, который спешно вернулся в Наньчан и подал двору прошение о траурном отпуске [128]. Двор, конечно, тотчас прислал человека ему на замену.

Цзинь Вэньцин привел в порядок свои служебные дела и вместе с семьей ночью выехал в Сучжоу. Здесь он устроил пышные похороны: церемония длилась целых два месяца. Вряд ли необходимо говорить о том, что все траурные обряды были соблюдены до конца. По прошествии ста дней он вышел из дому, чтобы выразить благодарность людям, принесшим ему соболезнования. Кроме того, он предполагал навестить старых друзей и родственников. Таким образом, хотя Цзинь Вэньцин вернулся на родину богатым и знатным, он по-прежнему хранил благоговейное уважение к родным тутам и кипарисам. Это было одним из его достоинств.

С тех пор как Цзинь получил степень и съездил в отпуск домой, прошло уже свыше десяти лет. Горы и холмы остались прежними, но старшее поколение друзей уже вымерло. Он вспомнил, как в прошлый его приезд старый дядя Фэн Гуйфэнь дал ему полезное напутствие. Слова дяди еще звучали в ушах Цзинь Вэньцина, а на могиле старика уже выросли деревья в человеческий обхват. Конечно, за эти годы, следуя дядиному совету, он узнал о многих странах, познакомился с существующими между ними отношениями, но ему так и не удалось применить то, чему он научился, отплатить родине за все ее благодеяния и успокоить старого друга, покоящегося в земле. При этих мыслях Цзинь Вэньцин невольно вздохнул.

С древности говорится: «Когда тебе весело, сетуешь, что ночь коротка, но когда пребываешь в печали, досадуешь, что она слишком длинна». Цзинь Вэньцин привык к обществу: частые беседы с друзьями-чиновниками, визиты к знакомым и пиры отвлекали от скуки. Отсюда понятно, как тяжело для него было одиночество сейчас, когда ему приходилось безвылазно сидеть дома. Только старый земляк Пань Цзэнци, «великий благотворитель» Се Цзефу да Бэй Юцзэн изредка приходили, чтобы развеселить его. Но поистине: во тьме зарождается свет, а в покое рождаются мысли. Так случилось и с Цзинь Вэньцином: тоскливые мысли вызвали переворот в его жизни подобно тому, как на опущенный полог ветер приносит пушинки ивы или как пишущая кисть оставляет за собой следы – иероглифы.

Но не будем говорить загадками. Скажем лучше, что первая, самая тяжелая часть траурного срока наконец истекла. Настал день поминовения усопших, когда ласково светит солнце и дует нежный ветерок. Согласно установившемуся обычаю, каждый год во время трех крупнейших праздников [129] в окрестностях Сучжоу устраивались гуляния, на которые валом валили разодетые жители. Большое озеро площадью более десяти ли сплошь покрывалось расписными лодками. Всюду царило веселье.

В этот день Цзинь Вэньцин одиноко сидел в своем кабинете и скучал, как вдруг пришел Се Цзефу. Цзинь поспешно поднялся ему навстречу. Пока они беседовали, один за другим показались Бэй Юцзэн и Пань Цзэнци.

– Сегодня за городскими воротами необыкновенное оживление, – сказал Бэй Юцзэн. – Почему бы тебе не сходить туда и не рассеяться?

– Я с детства насмотрелся на все это, даже вспоминать не хочется! – ответил Цзинь Вэньцин.

– Ты ведь больше десяти лет не видел подобных зрелищ, – возразил Пань Цзэнци, – а за это время пруд стал еще чудеснее, да и люди стараются украсить пейзаж. У некоторых лодки с разноцветными фонарями, убранные просто на удивление. Фейерверки замечательные…

– Тем более что на сегодня я нанял лодку у старого Чэня, – вставил Се Цзефу, не дожидаясь, пока его друг закончит. – Хочу пригласить тебя, Вэньцин, покататься с нами. Ну как, согласишься почтить меня своим присутствием?

– Но ведь я в трауре, – промолвил Цзинь Вэньцин. – Вроде бы неудобно…

Тут Бэй Юцзэн подмигнул Се Цзефу.

– Девушек не будем звать, – начал Се Цзефу. – Со старым Чэнем мы договорились только потому, что его лодка удобнее других и на ней лучше кормят. Разве зазорно повеселиться в праздник?

Все снова принялись уговаривать Цзинь Вэньцина. «В конце концов, это ведь обыкновенная прогулка», – подумал Цзинь и согласился.

Поднявшись на борт, они увидели, что лодка со всех сторон украшена разноцветными шариками и свежими цветами. В каюте сидело прелестное существо с лютней в руках.

– Брат Вэньцин, а ведь мы затащили тебя в самый омут! – захохотал Бэй Юцзэн.

Цзинь Вэньцин собрался что-то ответить, но Се Цзефу опередил его:

– Не слушай глупых шуток! Это хозяйка судна. Разве можно возжигать куренья в монастыре, выгнав оттуда монаха? Одна она ничего не изменит!

– Без девушек все настроение испортится, – возразил Пань Цзэнци. – Пусть Вэньцин не зовет их, раз хочет до конца выполнить свой долг перед матерью, а мы здесь ни при чем!

Цзинь Вэньцину было трудно идти против общего желания. «Я ведь тоже не особенный моралист, – подумал он. – Стоит ли ради соблюдения внешних приличий лишать людей удовольствия?» И он не стал больше возражать. Все обрадовались, и каждый вызвал себе по девушке.

Когда лодка уже собиралась отчаливать, на борту появился еще один гость, который заглянул в каюту и поздоровался с Цзинь Вэньцином.

Это был Куан Чаофэн, сослуживец Цзиня, недавно ездивший в отпуск домой. Увидев, что вся каюта заполнена изумительными созданиями в бирюзе и жемчугах, он обратился к присутствующим:

– У всех есть спутницы. Почему же мой старший коллега обречен на одиночество? – Не дожидаясь ответа, Куан кивнул:

– А! Понимаю, понимаю. Он первым выдержал экзамен, поэтому его способна удовлетворить только первая красавица! Сейчас мы что-нибудь придумаем! – Куан Чаофэн запрокинул голову, закрыл глаза и неожиданно всплеснул руками:

– Есть! Есть такая!

– Кто? – заинтересовались все.

– Очаровательное существо с красотой женщины и умом мужчины, словно созданное самим небом для господина Цзиня! И вы еще не можете догадаться?!

Гости окончательно были сбиты с толку, Цзинь Вэньцин оторопел, даже девушки не понимали, кого имеет в виду новый гость. Вдруг Куан Чаофэн показал жестом на берег:

– Вон, видите паланкин? В нем сидит Фу Цайюнь из квартала Даланцяо, только что увенчанная лаврами первой красавицы.

Цзинь Вэньцин невольно повернул голову и… Если бы он не сделал этого, быть может, не произошло бы многих событий, описанных в книге! Но он обернулся и увидел, что в паланкине сидит девушка лет четырнадцати-пятнадцати, не слишком высокая и не слишком низкая, не полная, но и не худая, с овальным лицом, похожим на дынное семечко, и кожей, напоминающей цветок персика. Ее тонкие брови были чуть нахмурены, красивые глаза полузакрыты.

Цзинь Вэньцину показалось, что они уже где-то встречались. Фигура девушки была полна невыразимого очарования, а лицо неудержимо притягивало к себе. Сердце Цзиня прыгало, словно олененок. Странно, но девушка, завидев Цзинь Вэньцина, тоже прильнула к стеклу паланкина и смотрела на него не отрываясь. Наконец паланкин скрылся из глаз, и оба потеряли друг друга из вида.

Все улыбнулись, глядя на растерянное, словно завороженное лицо Цзинь Вэньцина. Куан Чаофэн хлопнул своего сослуживца по плечу:

– Ну, какова красотка?!

Цзинь испуганно вздрогнул.

– А вблизи она еще лучше! – с лукавой усмешкой прибавил Се Цзефу.

Взяв лист дорогой почтовой бумаги, он тут же написал на нем приглашение и приказал лодочнику подождать с отплытием, пока не явится Цайюнь.

Цзинь Вэньцин был настолько потрясен, что предоставил друзьям возможность действовать и не произносил ни слова.

Через некоторое время в каюту вбежал Куан Чаофэн.

– Выходите скорее смотреть на новую лауреатку!

Цзинь поднял голову и увидел девушку, которая величественно и грациозно сошла с паланкина, опираясь на плечо красивой служанки. Она медленно поднялась на лодку.

Итак:

Есть в мире девушка одна,
Таланты чьи непревзойденны,

На всех пяти материках
Соперниц нет у ней достойных.

Когда в канун весенних дней
Она плыла на корабле,

Влекомы к юной красоте,
Плескались лебедями волны.

Если хотите знать, действительно ли это была Цайюнь, прочтите следующую главу.

Глава восьмая. Стремясь избежать пересудов, лауреат тайно соединяется с королевой красоты. Благодаря императорскому указу наложница временно занимает место жены

Пока Цайюнь в сопровождении служанки поднималась на лодку, Куан Чаофэн сделал всем знак молчать.

Служанка Цайюнь хотела спросить у сидящих в лодке, кто пригласил ее госпожу, но та оборвала ее на полуслове, с улыбкой подошла к Цзинь Вэньцину и села на изогнутый стул, стоявший подле него. Все зашумели.

– Странно! – воскликнул Се Цзефу. – Они словно заранее сговорились!

– Да, – подтвердил со смехом Пань Цзэнци, – не иначе как они сделали это еще в предыдущей жизни!

Куан Чаофэн, улыбаясь, продекламировал:

Увы, нет фениксовых крыльев
на теле у нее,
Но в сердце есть единорога
волшебное чутье!

Цзинь Вэньцин понимал толк во встречах под луной [130]. В шутливых разговорах о любви он никому обычно не уступал, но на этот раз, при виде Цайюнь, сердце его запрыгало, точно десять тысяч коней и тысяча обезьян. Он был и встревожен, и обрадован. Слова Пань Цзэнци о том, что они условились о встрече еще в предыдущей жизни, отвечали самым сокровенным его мыслям. Цайюнь тоже, сама не зная почему, едва ступив на лодку, не стала ни о чем спрашивать и направилась прямо к Цзинь Вэньцину. Теперь, когда гости стали подшучивать над ними, она смутилась и, опустив голову, молча теребила платочек.

– Нам, наверное, пора ехать? – наконец выдавил из себя Цзинь Вэньцин.

Се Цзефу приказал отчалить и приготовить угощение. Поскольку в каюте нужно было устанавливать столы и стулья, гости поднялись и отправились на нос. Некоторые, усевшись на перила, разглядывали проплывающие мимо лодки, другие нашептывали на ухо девушкам разные нежные слова. Цзинь Вэньцин тоже хотел выйти, как вдруг Цайюнь тихонько потянула его за полу одежды, прошла в соседнюю каюту и села на край постели. Цзинь Вэньцин послушно следовал за ней. Они сидели рядом, плотно прижавшись, и им казалось, что они должны высказать друг другу много задушевного. Однако он смотрел на нее, она на него, и оба лишь улыбались, как завороженные.

После долгого молчания Цзинь Вэньцин неожиданно спросил:

– Ты знаешь, кто я?

Цайюнь вздрогнула:

– Ваше лицо мне очень знакомо, только я не могу вспомнить фамилии и имени!

Цзинь Вэньцин подробно рассказал ей о себе. Цайюнь задумалась.

– Моя содержательница знает вас.

– Сколько тебе лет? – спросил Цзинь.

– Пятнадцать.

На лице Цзинь Вэньцина отразилось напряжение. Он взял Цайюнь за руки, внимательно вгляделся в нее, и вдруг жгучие слезы брызнули у него из глаз.

Тогда считал я пустяком
свои деянья,
А после охватило вдруг
меня раскаянье! —

продекламировал он.

Цайюнь испуганно взглянула на Цзиня и своим платочком начала утирать ему слезы.

– Почему вы плачете? – спросила она, но сердце ей вдруг кольнуло что-то вроде неясного воспоминания, и она чуть сама не разрыдалась.

Снова окинув Цайюнь взглядом, Цзинь Вэньцин тихо произнес:

Тосковали мы, и с нами вместе
и земля, и небеса тужили,
А теперь друг друга не узнали,
повстречались как совсем чужие!

– Ты не представляешь, Цайюнь, как мне тебя жаль!

Девушка ничего не могла понять.

– Зачем печалиться? – прошептала она, прильнув к Цзинь Вэньцину. – Когда прогулка кончится и все разойдутся, мы с вами увидимся. Я очень многое хочу у вас спросить!

Цзинь Вэньцин кивнул. Внезапно за дверьми раздался голос Куан Чаофэна:

– Скорее идите к нам, еще успеете наговориться!

Цзиню и Цайюнь пришлось выйти. Столы уже были накрыты. Се Цзефу, разливавший вино, просил гостей садиться. Те скромничали и уступали друг другу самые лучшие места. В конце концов по общему решению Бэй Юцзэна посадили на почетное место как приезжего, Пань Цзэнци сел на второе место, а Цзинь Вэньцин – на третье.

Мелькали браслеты и заколки, нежно щебетали женщины, чаши с вином поднимались и снова наполнялись. Тем временем лодка подплыла к Дамбе господина Бо [131] и остановилась под тенью ив, возле могилы Маленькой Су. Вечернее солнце, красное как румяна, медленно опустилось за Тигриный холм. Разом зажглись разноцветные шелковые фонари, и лодка стала походить на Город, не знающий ночи [132]. Гости играли в выбрасывание пальцев, отгадывали загадки. В самый разгар веселья Куан Чаофэн сказал:

– Мы сегодня встретились как будто специально для того, чтобы соединить двух лауреатов: в литературе и в красоте. В связи с этим я придумал новые правила застольной игры, которые позволят нам выпить побольше вина за их счастье!

Все стали просить скорее рассказать об этих правилах.

Куан Чаофэн указал на Цайюнь:

– В честь королевы красоты я называю их «Правилами Цайюнь»! Каждый играющий должен сочинить по стихотворению, в котором использовались бы названия арий, строки из «Пионовой беседки» [133] и «Книги песен». Если стихотворение получится без рифмы, автор его пьет три штрафных чарки. Придумавшего удачную рифму каждый поздравляет, выпивая одну чарку. Для завершения стиха нужно вспомнить фразу танского поэта, в которой встречались бы иероглифы «цай» и «юнь» [134]. Затем начинаем считать слова этой фразы в том порядке, в каком сидим. Те, на кого упадут слова «цветной» и «облако», пьют по чарке. Последний продолжает игру.

– Великолепно! – зашумели гости. – Только уж слишком трудно.

– Для чего вам понадобилось склонять мое имя? – попробовала возразить Цайюнь.

– Это уж наше дело, – сказал Куан Чаофэн. – Правила застольной игры так же строги, как военный приказ. А ты ведь знаешь: кто нарушил приказ, наказывается!

Цайюнь рассмеялась и, опустив голову, умолкла.

– Ну, я начну первый, – сказал Куан Чаофэн и продекламировал:

Даже в лунном дворце
Хорошо ли гостям от зари вдалеке?
А не лучше ли в лодку собраться,
И плыть по реке,
И скитаться бесцельно в тиши?..

Стихотворение было встречено возгласами одобрения.

– И ко времени, и к месту! – вскричал Бэй Юцзэн. – Мы с радостью выпьем за тебя. Говори теперь концовку!

Куан Чаофэн произнес:

На радужное облако взирая,
Чтобы на нем увидеть Сяоши! [135]

Начали считать. Пить пришлось Цзинь Вэньцину и Бэй Юцзэну.

– Прошу бессмертного Сяоши выпить за себя и свою подругу, – промолвил Куан Чаофэн, наливая вина Цзинь Вэньцину, – сил прибавится, а то еще, путешествуя в облаках, свалитесь со спины своего дракона!

Цзинь Вэньцин уже хотел поднять чарку, но Цайюнь схватила его за руку:

– Нечего пить за такие вещи!

Куан Чаофэн захохотал:

– Смотрите, как они быстро привыкли друг к другу!

– Ладно тебе! Дай продолжить игру! – остановил его Бэй Юцзэн и продекламировал:

На пышных кудрях —
Украшений сиянье,
Сколь радостно это свиданье!
Ты мужу сулишь долголетье…

– Красиво и в то же время предсказывает счастье! – заговорили гости. – Надо поздравить его.

– Пейте скорее! – воскликнул Бэй Юцзэн. – Осталась еще последняя фраза.

И он произнес:

Хотел бы, на флейте играя,
В цветных облаках полететь я!

Слово «цветных» упало на Цзинь Вэньцина, а «облаках» – на Куан Чаофэна.

– Еще поздравительного вина не выпили, а от меня нового стихотворения требуете, – заворчал Чаофэн. Все осушили свои бокалы. – Вот придумал игру на свою голову… На этот раз Цзянь Янь истощился [136].

– Раз не можете придумать, пейте штрафные! – воскликнула Цайюнь.

Куан Чаофэн пожал плечами.

– Ладно, есть. Вот послушайте, а то помедлишь немного, и уже заставляют штрафные пить! С вами опасно!

– Ну говори же, – засмеялся Цзинь Вэньцин.

Куан произнес:

Вчерашней ночью с облаков
Донесся аромат густой,
Упряжкой управлял святой,
Он в терем мчался золотой,
Кричали фениксы: «Сой-сой!..»

Последнее двустишие было:

Гляжу: цветные облака
Плывут над головой…

Выпить пришлось Бэй Юцзэну и Цзинь Вэньцину. Ему же полагалось продолжать игру.

– Стихотворение Куан Чаофэна предсказывает, что Вэньцину суждено отправиться в столицу и получить повышение, – молвил Се Цзефу. – Скорей налейте вина: надо его поздравить!

– Все время заставляете меня пить, – запротестовал Цзинь Вэньцин. – Это просто надувательство!

– Я выпью за тебя! – прошептала Цайюнь и, подняв чарку, одним глотком осушила ее. Все восторженно захлопали в ладоши.

– Вы дурака валяете или играете? – притворно нахмурился Цзинь Вэньцин и начал следующее стихотворение:

Боюсь, что с облаком уйдут дожди,
Прекрасная Нянь Ну! [137]
С тобой до смерти б жить!

– Учти, Цайюнь, господин Цзинь обещает прожить с тобой до самой смерти! – начали подшучивать гости.

Цайюнь отвернулась, сделав вид, будто ничего не слышит.

Ты улетишь, как облако цветное,
А мне останется тужить! —

с улыбкой закончил Цзинь Вэньцин.

– Если вас это беспокоит, найдите крепкую веревку и привяжите ее за подол, – улыбнулся Куан Чаофэн. – Посмотрим, куда она тогда улетит!

Цайюнь бросила на него сердитый взгляд.

– Се Цзефу и Бэй Юцзэн должны выпить, – сказал Вэньцин.

– Опять мне начинать! – закряхтел Бэй Юцзэн. – Вот что я скажу:

Взмыла в небо над морем она,
Словно луна
Обходя облака,
Жаль, что дорога на родину
Так далека!
Время проходит —
Она еще странствует где-то…

– Что это ты вдруг заговорил о чужих краях? – воскликнул Пань Цзэнци. – Неужели ты не боишься, что Цайюнь продует морским ветром? Тогда господин Цзинь умрет с тоски!

– А ты разве не знаешь, как хорошо Вэньцин разбирается в иностранных делах? Может статься, вскоре его назначат послом за границу! Это великолепное предсказание!

Все стали торопить Бэй Юцзэна с последней фразой.

– В танских стихах, пожалуй, уже не осталось ни одной строчки, в которых были бы иероглифы «цай» и «юнь»! – отнекивался тот. Наконец после долгого раздумья он произнес:

– Нашел!

…И разноцветное облако вздрогнуло,
Песня лазоревой лютни пропета!

Цзинь Вэньцин посчитал про себя и увидел, что очередь снова падает на него. Не дожидаясь, пока Бэй Юцзэн кончит, он поднял бокал.

– У меня готово заключение! – сказал он, выпивая вино.

Муж и жена на лазоревом облаке,
Как на картине, красивы их ликов черты,
Встали на башне,
Глядят с высоты:
Ветер и дождь,
Непроглядная мгла…

Для последней строки он выбрал фразу:

Ветру не трудно цветные раздуть облака,
Ломка, хрупка
Броня из стекла.

– Вэньцин, – сказал Куан Чаофэн. – Таким печальным стихом нехорошо кончать игру. К тому же Цзэнци еще ни разу не говорил. Попросим его завершить.

– Я уже разучился, пощадите! – взмолился Пань Цзэнци.

– Давай скорее кончай свои церемонии и говори последнее стихотворение! – потребовал Се Цзефу.

Пань Цзэнци понял, что ему не отвертеться. Подумав, он начал декламировать:

Дождя и облаков следы
Только что пропали,
И вот уже весна цветет
В яшмовом зале.
Веселый разговор и смех —
Развеяна тоска…

И добавил последнюю строку:

…Красавицы проходят через мост,
Их платья как цветные облака…

Все осушили чарки.

– Мы уже изрядно выпили, – проговорил Цзинь Вэньцин, – пора приступать к горячим закускам!

Куан Чаофэн извлек из-за пазухи золотой брегет и нажал на кнопку. Часы прозвонили десять раз.

– Да, – подтвердил он, – нужно проводить наших лауреатов домой. Пусть лодочник поворачивает назад, а то они упустят самое приятное время. Это не шутки!

Цайюнь, притворившись рассерженной, ткнула в него пальцем:

– Я вижу, вы очень красноречивы, господин Куан, а поэтому поручаю вам уговорить господина Цзиня прийти сегодня ко мне. Если он не придет, я с вас спрошу!

– За это я согласен отвечать! – воскликнул Куан Чаофэн. – Я ручаюсь не только за то, что он придет, но и за то, что ты будешь у него.

– Где я буду? – переспросила Цайюнь.

– В доме господина Цзиня, что находится в переулке Круглый пик, – уточнил Куан.

Цайюнь фыркнула. Под разговоры и смех пир незаметно кончился, и лодка причалила к пристани, где гостей ждали паланкины. Служанка Цайюнь, поддерживая свою госпожу, повела ее к трапу. Вдруг Цайюнь обернулась и крикнула Цзинь Вэньцину:

– Господин Цзинь, идите сюда, я хочу вам кое-что сказать.

Но когда тот подошел, девушка оглядела его, помедлила мгновение и рассмеялась.

– Нет, не буду ничего говорить. Дома все скажу!

С этими словами она села в паланкин и уехала.

– Однако эта девчонка знает толк в людях! – прищелкнул языком Куан Чаофэн. – Едва успела увидеть вас, как влюбилась без памяти и даже не скрывает своих чувств. Вы уж не обманите ее надежд!

Цзинь Вэньцин еле заметно улыбнулся, поблагодарил Се Цзефу и сошел на берег.

Как вы думаете, могли ли Цзинь Вэньцин и Цайюнь после описанной встречи не увидеться снова? А когда Цзинь пришел к ней, могла ли Цайюнь не оставить его ночевать? Возле богатой занавески под роскошным пологом они поведали друг другу самое сокровенное. Ведь когда Вэй Чжуан [138] был еще не стар, он без памяти влюбился в Юйсяо, а Ду My [139], возвратившись в Янчжоу, видел не один сон с Цзыюнь. Не стоит и говорить о том, что сердца первого ученого и первой красавицы слились воедино: на шкатулке с драгоценностями они дали друг другу клятву в вечной любви [140].

Между тем Куан Чаофэн, рекомендовавший девушку Цзинь Вэньцину, увидел, как сильно она ему понравилась, и был уверен, что Цзинь не упустит случая побывать у нее. На следующее утро Куан отправился в квартал Даланцяо и проник в дом Цайюнь с черного хода. Привратник хотел доложить о приходе гостя, но Куан знаком приказал ему молчать, тихонько поднялся по лестнице и толкнул дверь в комнату. На кане одевалась служанка, которая только что встала. Увидев Куан Чаофэна, она тихо произнесла:

– Господин Куан, почему вы так рано?!

– Тише, – поспешно остановил ее Куан Чаофэн. – Я только хотел спросить тебя: господин Цзинь здесь?

Служанка указала губами на дверь, ведущую в спальню, и улыбнулась:

– Они еще спят!

Куан Чаофэн присел за письменный стол, стоявший возле окна. Служанка встала и пошла за чаем. Скосив глаза, Куан увидел на столе лист розовой бумаги, на котором четким почерком были написаны четыре стихотворения:

Среди гор и цветов —
Расписные нарядные лодки,
Там, за дамбою Бо,
Травы буйные все зеленей…
Как блаженно звучал
Флейты праздничной голос далекий!
Как сверкали на озере
Десять тысяч вечерних огней!

Мы всю ночь до рассвета
Осушали заздравные чаши,
Скоро свечи погаснут,
И весна станет сказочным сном.
Так задернем же пологом
Ложе брачное наше —
Пусть луна одиноко
Плывет в этом небе ночном!..

Мерно лодки качаются,
Гладь речную слегка потревожив,
Отчего, отчего же
Пыль окутала брачное ложе?
У моста Сыбайцяо
До утра мы гуляли
И у лотосов чистых
Лепестки обрывали…

* * *

Чиста Сучжоуская дева,
Подобна чистому ручью,
Как Чжан Чучэнь, она красива,
И, как Сюэ [141], она умна…
Задернул полог темной ночью,
Достал огня, зажег свечу,
И низошла на наше ложе
В любовном облаке весна!

Пером я сделал первый росчерк,
И кровью ложе обагрил,
Под дробный грохот барабана
Я смял в своих руках бутон.
Но вспомнил, как в былые годы
Другую деву я любил, —
И вдруг нахлынувшей волною
Меня объял яньтайский сон! [142]

* * *

Посаженная мною конопля
С двойными листьями растет все выше,
А на бобах, воскресших к новой жизни,
Поныне плети старые свежи.
В четвертом месяце у заводи Хэнтан
Кукушки гулкий голос я услышал,
Друзья меня уговорили утром
Уплыть на лодке с юною Си Ши [143].

Хань Чжун в прошедшей жизни клятву дал,
А в этой жизни сам ее нарушил,

И с этих пор во сне к нему приходит
Цзыюй [144] – печальна, как ночная тень.
Теперь осталось только горевать.
Но разве горе выскажешь, заглушишь?
И, опершись на гладкие перила,
Играю на свирели целый день…

* * *

Флейта-феникс тихо плачет,
Челн летит волнам навстречу,
На луну с земли взирая,
К небу тянутся цветы.
Слезы – капли дождевые —
Окропили твой подсвечник,
Слезы зеркало омыли,
Слезы не удержишь ты…

В башню, в келью Сяоцяо [145],
Вдруг проник восточный ветер [146].
На халате синем сохло
Много одиноких слез,
Но надежду не развеял
Красной свечки теплый пепел:
Этот пепел жив, покуда
Не сковал его мороз!

От мелодий южных песен,
От любовных нежных песен
Стал угрюм я и печален,
Я большой тоской объят…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Сноски

1

Опиумные войны – военные конфликты на территории Китая в XIX веке между западными державами и Империей Цин. Одной из основных причин военных действий были разногласия о торговле с Китаем, в первую очередь опиумом, откуда войны получили свое название. Итогом стало заключение ряда договоров, по которому Китай лишался своих крупных территорий в пользу европейских держав. – Прим. ред.

Тайпинское восстание – крестьянская война 1850–1864 гг. в Китае против маньчжурской Цинской империи и иноземных колонизаторов. Предводителем восстания был религиозный деятель Хун Сюцюань, основавший «небесное царство» – Тайпинское государство, появившееся на терреториях, которые заняли восставшие.

Франко-китайская война – война между Францией и империей Цин в 1884–1885 годах. Ее основной причиной было желание Франции владеть территорией Вьетнама, номинально находившегося в вассальной зависимости от Китая.

Японо-китайская война – война Японии против маньчжурской империи Цин в 1894–1895 годах с целью установления господства в Корее, номинально находившейся в вассальной зависимости от Китая.

Боксерское восстание (1898–1901) – восстание ихэтуаней («отряды гармонии и справедливости») против вмешательства иностранцев во внутреннюю политику, экономику и религиозную жизнь Китая.

Вернуться

2

Палата внешних сношений учреждена в 1861 г. (до этого дипломатические связи с зарубежными государствами находились в ведении министерства церемоний). В 1901 г. преобразована в министерство иностранных дел. – Здесь и далее, если не указано иное, прим. перев.

Вернуться

3

Великобритания, Франция, Германия, Австро-Венгрия, Япония, США, Россия и Италия. – Прим. ред.

Вернуться

4

Ли – мера длины, используемая для измерения больших расстояний. Примерно равна 500 м. – Прим. ред.

Вернуться

5

У Цзэтянь – императрица VII–VIII вв., известная своей развратностью.

Вернуться

6

Имеются в виду патриотические народные восстания.

Вернуться

7

Намек на иностранную агрессию, которая получила в Китае особый размах со времени опиумных войн, то есть с середины XIX века.

Вернуться

8

Подразумевается Китай.

Вернуться

9

Фэн Дао – литератор и государственный деятель IX–X вв., который пережил пять императоров и при всех занимал высокие посты.

Вернуться

10

Цянь Цянъи – поэт и чиновник XVI–XVII вв., перешедший на службу к маньчжурам.

Вернуться

11

Ян Сюн – поэт I в. до н. э. – I в. н. э., усердно воспевавший императора.

Вернуться

12

Чэнъ Цзыан – поэт VII в., долгое время оставался безвестным, но затем сумел распространить свои сочинения, пригласив на пир видных литераторов.

Вернуться

13

Циньшихуан – император III в. до н. э., известный своим деспотизмом.

Вернуться

14

Янди – император VII в., отличавшийся развратом и тупостью.

Вернуться

15

Ли Юй – император X в.; известен также как поэт.

Вернуться

16

Перечисленные моря (так в древности назывались не только моря, но и пограничные провинции) являются окраинами Китая: Песчаное море (Ханьхай) – древнее название пустыни Гоби; Синее море (Цинхай) – озеро Кукунор.

Вернуться

17

До XIX в. феодальное маньчжурское правительство, опасавшееся за свое господство, проводило политику искусственной изоляции страны от внешнего мира. В дальнейшем под давлением вооруженных сил интервентов (Англии, США, Франции, Германии и др.) оно было вынуждено открыть некоторые порты, в частности Шанхай, для внешней торговли.

Вернуться

18

Мятежники; во время маньчжурской династии Цин (1644–1911) всему мужскому населению Китая в знак подчинения маньчжурам полагалось носить косы.

Вернуться

19

Старое название Северо-Восточного Китая.

Вернуться

20

Официальное имя Чэнь Шубао, сына императора Сюаньди (I в. до н. э.).

Вернуться

21

Дунъя бинфу – псевдоним Цзэн Пу.

Вернуться

22

Издательство, основанное Цзэн Пу.

Вернуться

23

Приблизительная численность населения Китая на рубеже XIX и XX вв.

Вернуться

24

Император Сяньфэн правил с 1851 по 1862 г.

Вернуться

25

Деревня на юге Китая, где началось великое тайпинское восстание (1851–1864 гг.).

Вернуться

26

Ученые степени в феодальном Китае присуждались на специальных государственных экзаменах. Выдержав уездные и областные экзамены, претендент получал степень сюцая, выдержав провинциальные – степень цзюйжэня, а для получения степени цзиньши нужно было выдержать дополнительно к этому столичные и дворцовые экзамены. Ученые степени давали преимущественное право для службы в академии «Лес кистей» и занятия чиновных должностей.

Вернуться

27

Тунчжи – император, правивший в Китае с 1862 по 1874 г.

Вернуться

28

Провинциальные, столичные и дворцовые экзамены устраивались один раз в три года.

Вернуться

29

В программу государственных экзаменов входило преимущественно знание древних конфуцианских канонов. При маньчжурской династии сочинения должны были состоять из восьми разделов и насчитывать до семисот иероглифов.

Вернуться

30

Су Ши (XI–XII вв.) и Ли Бо (VIII в.) – великие китайские поэты.

Вернуться

31

Академия «Лес кистей» (Ханьлинь) была основана в начале XVIII в. и представляла собой высшее научное учреждение империи. В ее обязанности входило комментирование императору конфуцианских классиков, составление государственной истории, биографий знаменитых сановников, различного рода книг, эпитафий.

Вернуться

32

Цяньлун (1736–1795), Цзяцин (1799–1820), Даогуан (1821–1850) – маньчжурские императоры.

Вернуться

33

Имеется в виду тайпинское восстание.

Вернуться

34

Цзи Кан – знаменитый поэт и музыкант III в.

Вернуться

35

Инь – женское (отрицательное), темное начало; Ян – мужское (положительное), светлое начало; основные понятия древнекитайской натурфилософии.

Вернуться

36

Юань (XIII–XIV вв.) – династия, установленная в Китае монголами.

Вернуться

37

Театральный жанр, господствовавший на китайской сцене с XVI по XVIII в. и возрожденный в наши дни.

Вернуться

38

Классическая форма музыкального театра, популярная до сих пор.

Вернуться

39

Литография – распространилась в Китае с середины XIX в. под влиянием европейцев.

Вернуться

40

Чжили – название столичной провинции в Китае.

Вернуться

41

Китайский канцлер XIV в., завоеватель областей, находящихся к западу от Китая.

Вернуться

42

Гуаньди (Гуань Юй) – канонизированный национальный герой периода Троецарствия (III в.).

Вернуться

43

Юаньминъюань – императорский дворец-парк в старом Пекине. В 1861 г., во время третьей опиумной войны, был разграблен и сожжен объединенной армией во главе с Англией и Францией.

Вернуться

44

Чжао Фэйянь – любимая наложница ханьского императора Чэнди (I в. до н. э.), ставшая впоследствии императрицей.

Вернуться

45

Гун Цзычжэнь (1792–1841) – китайский поэт-патриот.

Вернуться

46

Так называли в официальных кругах участников восстания тайпинов, которые не желали по приказу маньчжуров заплетать косу и брить спереди голову.

Вернуться

47

Чарльз Джордж Гордон (1833–1885) – английский генерал, участвовал в войне Великобритании и Франции против Китая.

Вернуться

48

¹ Под этим именем в романе выступает Хуан Цзуньсянь (1848–1905) – знаменитый поэт и дипломат, активный участник реформаторского движения в конце XIX в.

Вернуться

49

«История династии Хань» – сочинение известного литератора и полководца Бань Гу (I в.).

Вернуться

50

Ян-гуйфэй («драгоценная наложница Ян») – знаменитая красавица, наложница танского императора Сюаньцзуна (VIII в.).

Вернуться

51

Янчжоу – округ в китайской провинции Цзянсу.

Вернуться

52

Праздник начала лета отмечается в пятый день пятого месяца по лунному календарю.

Вернуться

53

Чуский гегемон (Сян Юй) – правитель могущественного древнекитайского княжества Чу. В 206 г. до н.  э. под Гайся был окружен и разбит полководцем Лю Баном, основавшим новую династию Хань.

Вернуться

54

Лю Юн – поэт XI в.

Вернуться

55

Училище «Сыны отечества» (Гоцзыцзянь) было основано в эпоху Цзинь (III–V вв.) для представителей знати. При маньчжурах там проводились лишь жертвоприношения в честь Конфуция и столичные экзамены. Упразднено в 1906 г.

Вернуться

56

Ван Бо, Лу Чжаолинь – известные поэты эпохи Тан (VII–X вв.); Лу Чжаолинь считается лучшим.

Вернуться

57

Лю Фэн – талантливый танский чиновник, который убеждал императора казнить евнухов, захвативших власть при дворе. Впоследствии евнухи помешали ему получить ученую степень.

Вернуться

58

Ван Аньши – крупный поэт и государственный деятель XI в.

Вернуться

59

Чжоу (XI–III вв. до н. э.), Цинь (III в. до н. э.) – династии, в период правления которых в Китае наблюдался расцвет философии.

Вернуться

60

Вэй (III в.), Цзинь (III–V вв.) – династии, при которых получили распространение эстетские стихи в прозе.

Вернуться

61

Беседы о стихах (шихуа) – жанр литературно-критических сочинений, появившийся в эпоху Тан.

Вернуться

62

Цянь Мэйси – чиновник и компилятор XVII в.

Вернуться

63

Хань Юй – знаменитый поэт, прозаик и публицист VIII–IX вв., возглавивший литературное движение «За возврат к древности».

Вернуться

64

«Записки у моста Баньцяо» – популярное эротическое сочинение Юй Хуая (XVII в.).

Вернуться

65

Кан – широкая лежанка, обогреваемая изнутри и занимающая значительную часть комнаты.

Вернуться

66

Дун Шуанчэн – служанка Царицы Запада, богини Сиванму. Обычно изображается сидящей на священном аисте с нефритовой флейтой в руках.

Вернуться

67

Династия Шан (Инь) – XVIII–XII вв. до н. э.

Вернуться

68

У, Цзинь, Сун, Лян – династии, правившие с III по VI в.

Вернуться

69

Пять отношений – основная категория конфуцианской этики, включает в себя отношения между государем и подданными, отцом и сыном, мужем и женой, между братьями и между друзьями.

Вернуться

70

Таблички предков – деревянные планки с именами умерших, перед которыми обычно устраивались жертвоприношения.

Вернуться

71

Чжао Мэнфу – знаменитый художник XI в.

Вернуться

72

Западные горы (Сишань) – живописное место к северо-западу от Пекина.

Вернуться

73

В старом Китае летосчисление велось с помощью так называемых циклических знаков. Существовало два их ряда: из двенадцати знаков и из десяти. Каждый временной цикл включал в себя шестьдесят лет, причем каждый год этого цикла обозначался двумя циклическими знаками (один брался из первого, другой – из второго ряда). Примером может служить приведенный здесь год Ихай, который соответствует 1839 г. по европейскому летосчислению.

Вернуться

74

Люличан – знаменитый книжный рынок в Пекине.

Вернуться

75

Детское имя в Китае зачастую весьма отличается от взрослого. Женщина раньше имела имя преимущественно в девичестве. Выйдя замуж, она обычно принимала имя мужа, и ее звали просто: «жена такого-то». Восстанавливая свое девичье имя, гетеры подчеркивали этим свою независимость.

Вернуться

76

Гу Яньу, Янь Жоцзюй, Хой Дун, Дай Чжэнь – крупные ученые и философы XVII–XVIII вв.

Вернуться

77

Цзися и Лишань – названия древних мест в провинции Шаньдун. По преданию, в эпоху Борющихся царств (VIII–V вв. до н. э.) вельможа Люй Бувэй собрал здесь ученых и поручил им составить летопись. Впоследствии Цзися и Лишань стали синонимом расцвета науки и свободного обмена мнениями.

Вернуться

78

Сюй Шоу, Чэнь Цзычжай, Вэй Юань – ученые-просветители начала XIX в., первые в Китае популяризаторы западных наук.

Вернуться

79

Фраза из древнейшего памятника китайской народной поэзии «Шицзина» («Книги песен», XI–VI вв. до н. э.).

Вернуться

80

Бо Я – талантливый музыкант эпохи Весен и осеней (VIII–V вв. до н. э.). Очень любил играть на лютне перед своим другом Чжун Цзыци. Когда Чжун умер, Бо Я сломал лютню, тем самым нарушив конфуцианский этикет, не позволявший открыто выражать свои чувства.

Вернуться

81

Чжан Чучэнь – первая наложница основателя танской династии Ли Цзина. По преданию, Ли, еще будучи простым человеком, как-то появился в доме вельможи Ян Су; одна из служанок вельможи – Чжан Чучэнь – влюбилась в Ли Цзина и той же ночью бежала с ним.

Вернуться

82

Во время сдачи государственных экзаменов каждого экзаменующегося обычно запирали в отдельную каморку, где он должен был в течение нескольких дней написать сочинение.

Вернуться

83

Красный цвет – символ счастья.

Вернуться

84

Праздник середины осени справляется в ночь полнолуния девятой луны по китайскому лунному календарю, то есть приходится на конец сентября – начало октября. Праздник урожая, воспевающий также красоту луны и ночи.

Вернуться

85

У Ган – популярный персонаж китайских мифов. По преданию, вечно рубит растущее на луне дерево кассию, но не может срубить его полностью, так как за ночь оно снова отрастает.

Вернуться

86

Драконов глаз – небольшой белый плод с твердой кожурой, распространенный на юге Китая.

Вернуться

87

Мэн Гуан (Восточная Хань, I–III вв.) была просватана за свинопаса Лян Хуна. Зная о ее безобразной внешности, Лян в течение целой недели не являлся за ней, тогда Мэн Гуан нарядилась и сама пошла к нему в дом.

Вернуться

88

Династия Северная Сун – X–XII вв.

Вернуться

89

Минский император Сюаньцзун правил в начале XV в. Китайские бронзовые изделия этого времени славятся своей красотой и изысканностью.

Вернуться

90

Император Канси правил с 1662 по 1722 г.

Вернуться

91

Под этим именем в романе выступает Чжан Чжидун (1837–1909) – известный сановник и ученый. Примыкал к реформаторам, но в 1895 г. перешел на сторону реакции.

Вернуться

92

Внутренний (или Запретный) город – центральная часть Пекина, окруженная стеной. Там находился императорский дворец.

Вернуться

93

Поскольку академия «Лес кистей» предназначалась прежде всего для обслуживания императора, названия должностей в ней отражали характер этих услуг.

Вернуться

94

Ли Хунчжан (1823–1901) – крупный маньчжурский сановник, один из палачей тайпинского восстания, сторонник капитулянтской политики по отношению к иностранным державам.

Вернуться

95

Шесть министерств – министерства чинов, налогов, церемоний, наказаний, работ, военное министерство. Были основаны при династии Суй (VI–VII вв.). Система Девятерых сановников (министр просвещения, военный министр, министр земледелия и т. д.) существовала еще до нашей эры.

Вернуться

96

Чиновничьи должности в феодальном Китае делились на девять рангов, каждому из которых соответствовал определенный цвет шарика на шапке: прозрачный красный (рубиновый), матовый красный (коралловый), прозрачный синий (сапфировый), матовый синий (ляпис-лазуревый) и т. д. Красный шарик являлся отличительным знаком чиновника высшего ранга.

Вернуться

97

Фань (Фань Пан) – чиновник II в. Ревностно боролся со взяточничеством, в результате чего был оклеветан и погублен придворными.

Вернуться

98

Чжан Цзюйчжэн – сановник XVI в., славился усердием в делах.

Вернуться

99

Сапфировый шарик – отличительный знак чиновника третьего ранга.

Вернуться

100

Имеется в виду франко-прусская война 1870–1871 гг., которая закончилась падением Второй империи во Франции и победой Пруссии.

Вернуться

101

«Полнеба в красной заре» – игра слов: первые два иероглифа из актерского имени Айюня (Чжу Сяфэнь) означают «Красная заря».

Вернуться

102

Не бинтующая ног.

Вернуться

103

Черные знамена – тайпинские отряды, которые после разгрома восстания ушли в Аннам и оказали в конце XIX в. помощь местному населению в борьбе против французских колонизаторов.

Вернуться

104

Бо Цзюйи – великий китайский поэт VIII–IX вв.

Вернуться

105

«Коммерческая пароходная компания» была основана в 1872 г. и до 1909 г. находилась в ведении генерал-губернатора столичной провинции Чжили.

Вернуться

106

Франко-аннамская война 1884–1885 гг. – кульминационный пункт агрессивной политики Франции в Индокитае. По просьбе аннамского двора Китай выступил на помощь Аннаму, но потерпел поражение.

Вернуться

107

Мавэй – порт на юге Китая, в провинции Фуцзянь.

Вернуться

108

Лангсон – город в северном Вьетнаме.

Вернуться

109

Женские роли в китайском классическом театре обычно исполнялись мужчинами.

Вернуться

110

Мяо – народность, проживающая на юге Китая и во Вьетнаме.

Вернуться

111

Округ Шансы находится в провинции Юньнань, граничащей с Вьетнамом.

Вернуться

112

Город Сайгон был захвачен французскими колонизаторами в 1859 г.

Вернуться

113

Красная река во Вьетнаме.

Вернуться

114

Желтознаменная армия – остатки тайпинской армии, использованные французами для борьбы против Черных знамен и национального аннамского войска.

Вернуться

115

Это произошло 21 декабря 1873 г.

Вернуться

116

Наложница.

Вернуться

117

Цзэн Гоцюань (1824–1890) – крупный сановник и милитарист, политический соперник Ли Хунчжана.

Вернуться

118

Бань Чао – знаменитый полководец II в. до н. э., боровшийся с гуннами.

Вернуться

119

Впервые маньчжурское правительство решило использовать Лю Юнфу для борьбы с французами в 1879 г., когда Аннам обратился к Китаю за помощью. В дальнейшем генералу было обещано сохранить войска, если он вернется в Китай. Но когда Лю Юнфу сделал это (1885), ему позволили оставить лишь 1200 солдат вместо 5000 обещанных.

Вернуться

120

Это произошло 19 мая 1883 г.

Вернуться

121

Красный ребенок – персонаж знаменитых китайских фантастических романов XVI в. «Путешествие на Запад» и «Удел бессмертия».

Вернуться

122

Это слово по-китайски одновременно означает «рябой». Здесь шутливый намек на то, что девушка рябая.

Вернуться

123

Посещать «веселые дома». Маленькая Су (Су Сяосяо) – знаменитая гетера V в., неоднократно воспетая танским поэтом Бо Цзюйи. До сих пор в г. Ханчжоу сохранилась ее могила.

Вернуться

124

В древности с танцовщицами и гетерами расплачивались кусками шелка, которыми девушки повязывали себе голову.

Вернуться

125

Лу Гуймэн – известный поэт и отшельник эпохи Тан.

Вернуться

126

Шесть мостов – мосты, соединяющие дамбы и берега озера Сиху в г. Ханчжоу; с них открывается изумительный вид на озеро и близлежащие горы. Индийская гора в том же городе получила свое название по находящимся на ней буддийским храмам: Верхний индийский, Средний индийский и Нижний индийский. Приют диких гусей – горы в провинции Чжэцзян, знаменитые своими скалами, ущельями, пещерами. Небесное плоскогорье – гора в этой провинции. Дворец Тэнского князя – беседка, в которой пировал танский князь Юань Ин (Тэнван); известна по одноименному стихотворению поэта VII в. Ван Бо.

Вернуться

127

Угадывание пальцев – популярная застольная игра.

Вернуться

128

Траур по родителям в старом Китае обычно длился три года. В течение этого времени чиновник не нес государственной службы и почти безвыходно сидел дома.

Вернуться

129

Имеются в виду Праздник поминовения усопших (5–6 число 4-го месяца по лунному календарю), Праздник начала лета (5-й день 5-го месяца) и Праздник середины осени (в ночь полнолуния в конце сентября – начале октября).

Вернуться

130

Символ любовных свиданий.

Вернуться

131

Дамба господина Бо названа в честь поэта Бо Цзюйи, который, по преданию, соорудил ее, когда был правителем округа Ханчжоу.

Вернуться

132

Так назывался город в древнем княжестве Ци, где якобы никогда не заходило солнце.

Вернуться

133

«Пионовая беседка» – знаменитая пьеса драматурга XVI–XVII вв. Тан Сяньцзу.

Вернуться

134

«Цай» означает «цветной», «юнь» – «облако».

Вернуться

135

Сяоши – имя бессмертного.

Вернуться

136

Поэт и литератор эпохи Шести династий (III–VI вв.) Цзянь Янь в конце жизни почти ничего не писал, и современники пришли к выводу, что талант его иссяк.

Вернуться

137

Нянь Ну – знаменитая гетера VIII в.

Вернуться

138

Вэй Чжуан – известный поэт IX–X вв.

Вернуться

139

Ду My – крупный поэт IX в., о любовных похождениях которого сложено множество легенд.

Вернуться

140

Согласно легенде, таким способом император Сюаньцзун клялся в верности своей любимой наложнице Ян-гуйфэй.

Вернуться

141

Сюэ (Сюэ Тао) – знаменитая танская гетера; прекрасно играла на музыкальных инструментах и писала стихи.

Вернуться

142

Здесь Цзинь Вэньцин раскаивается, что когда-то бросил гетеру, влюбившуюся в него в Яньтае. По замыслу автора, Цайюнь является перевоплощением этой женщины: она родилась пятнадцать лет назад, как раз в тот момент, когда умерла гетера.

Вернуться

143

Си Ши – знаменитая красавица эпохи Весен и осеней (VIII–V вв. до н. э.).

Вернуться

144

Цзыюй – героиня одной из новелл Гань Бао (сборник «Записки о поисках духов», IV в.), тщетно мечтавшая выйти замуж за юношу Хань Чжуна. С горя повесилась и затем являлась своему возлюбленному во сне.

Вернуться

145

Сяоцяо – известная красавица, жена полководца Чжоу Юя (III в.).

Вернуться

146

Восточный ветер – весенний ветер, символ любви.

Вернуться