Сказки города Н.
Детектив-нуар в 2-х частях
Елена Соколова

Издание 2-ое, дополненное

Корректор Соколова Наталия

Дизайнер обложки Нейросеть Kandinsky 2.2

Редактор Бурова Белисса

© Елена Соколова, 2025

© Нейросеть Kandinsky 2.2, дизайн обложки, 2025

ISBN 978-5-0065-9294-0

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Часть первая. ПО КРОМКЕ ЗЛА

Все персонажи и события в этой книге —

чистейший авторский вымысел.

Все совпадения – не более чем совпадения,

они произвольны и носят совершенно случайный характер.

С уважением.

Е.С.

1. ЛИДА И МИР ВОКРУГ

Она терпеть не могла праздники. Особенно – Новый Год. Сколько Лида себя помнила, его всегда отмечали по обязанности. Всё было дежурным: ёлка, мандарины, салаты, открытки от родственников и особенно – открытки родственникам. Когда в быт вошел интернет, вся семья вздохнула с облегчением и перестала заполнять яркие поздравительные картонки убористым почерком, втискивая в крошечное пространство максимум вежливых вопросов и новостей. Забытые адресаты незамедлительно откликнулись тем же. Связь оборвалась.

Подарки друг другу тоже дарили по необходимости, а не из желания порадовать – потому радости они и не вызывали. Став старше, она научилась баловать себя сама, без помощи окружающих, на которых, впрочем, в её понимании, не стоило полагаться даже и в менее ответственных случаях.

За твёрдый характер, несгибаемое упрямство и редкостное здравомыслие её уважали, но не любили. Боялись, надо полагать. Детская трепетная душа была запрятана так глубоко и надёжно, что даже сама Лида позабыла о её существовании.

Ей нравилось помогать другим. И как в детстве она приходила на выручку к тем, кто забывал вещи, уроки и нужные слова, так теперь старалась поддержать больных, уставших, тех, кто хотел, но не мог, или мог, но боялся. Нерешительных, отчаявшихся, брошенных. И только влюблённым она никогда не помогала. И советов не давала. И не выслушивала. И вообще – всю эту публику близко не подпускала.

Сердце у неё было – кремень. И влюблённые обходили её стороной, не задаваясь, даже чисто теоретически, вопросом, а знает ли она вообще, что такое любовь? И так было понятно, что нет, не знает. И даже без «вообще». Просто – не знает и всё.

На самом деле, она, конечно же, знала, но здравомыслие подсказывало, что если не сложилось, значит – не судьба, и тогда лучшее, что можно сделать, это молчать о неудачах и как можно реже ковыряться в ранах – и в своих, и в чужих.

Почему не складывалось – было неясно. Она была крупной и красивой. Яркой. Одевалась броско, много шила и вязала, сама придумывала фасоны и расцветки, пока бродила по окрестностям небольшого сонного городка на берегу залива, в котором прожила всю жизнь и откуда всё время порывалась уехать – безрезультатно, впрочем.

Город считался миллионником, но не производил серьёзного впечатления. Он был растянут по берегу залива длинной узкой дугой и только в одном месте глубоко вдавался в сушу. Там, если смотреть на карту, в районе «поясницы полумесяца», отрастал такой большой нарыв-пузырь и утыкался в болотистые леса, прорезанные множеством хаотично раскиданных речушек и шоссейных дорог. Там не так сильно дули ветра, местность шла чуть вверх; там было посуше, чем на побережье, но и поглуше – не так оживленно и пафосно. Ни панорам тебе, ни пляжей. Задний двор усадьбы, если можно так выразиться, черная лестница, непарадный вход. Там жили, те, кому некогда было тусить по местным клубам, плевать в облака, лежа на пирсе в теплую погоду, и, прищуриваясь на закат, по-мещански бескультурно тыкать пальцами в сторону пристаней, обозначая отрывистыми матюгами место дислокации недавно купленного катера или яхты.

После смерти родителей, в большой просторной Лидиной квартире, где всегда были только необходимые вещи, поселились «ненужные предметы» – думки и подсвечники, плетёные коврики и салфеточки, фигурки сказочных героев, подушечки для иголок, картинки в рамочках, коробочки без назначения и вазочки без цветов.

Всё это жило и множилось вопреки здравомыслию, но зато в полном согласии с её фирменным упрямством и твёрдостью характера. Впрочем, Лида была уверена, что её здравомыслие настолько велико, что при необходимости вполне сможет подвести теоретическую базу под любое хозяйкино безумство.

Соседки и приятельницы, побывавшие у неё дома, уверяли друг друга, что это копится на продажу, а самые отъявленные сплетницы передавали, будто Лида планирует всё завещать местному музею, причем с условием, чтобы музей открыл свой филиал прямо в её квартире. Тем самым, заверяли они, Лида рассчитывает навсегда войти в историю города и быть похороненной за его счет на самом лучшем участке местного кладбища – в том его квадрате, что стоял закрытым последние лет пятьдесят, и прятался от солнечный лучей и трескучих морозов под кронами огромных елей и лип. Конечно, для такого нужны связи – но связи у неё есть, твердили они, недаром она обшивает всю районную администрацию.

Быстрые, тихие шепотки достигали ушей Лиды, и она звонко смеялась.

– Делать им нечего, старым калошам, придумывают Бог знает что!

Связи её с администрацией ограничивались тем, что некоторые из сделанных ею подушечек, вязаных капоров, рукавичек, а особенно муфточек, с удовольствием брали с рук чиновные модницы. «Руки» принадлежали Лидиной бывшей однокласснице Тамаре, работавшей в этой же администрации кем-то вроде завхоза. Однако бывшая товарка по классу никогда не раскрывала клиенткам имя мастерицы, чтобы не остаться без приварка, поэтому сотрудницы были уверены, что это её работы, и что они делают доброе дело, помогая коллеге выживать на скромную зарплату. Поэтому они всегда дарили ей небольшие презенты и заверяли в готовности помочь с решением насущных вопросов. Тома оставляла презенты себе, а Лиде передавала приветы и – изредка – обещания посодействовать. Но Лида пока ни в чём таком не нуждалась, так что проверить всё это на прочность случая не было.

Какие-то вещицы она делала по своим задумкам, какие-то на заказ; одни были простенькие, но бывали и сложные, дорогие – ей было одинаково интересно и то, и другое. Сама она очень любила капоры и муфты; она делала их из кусочков натурального меха, комбинировала с кожей и войлоком, украшала вышивкой или сделанными из атласных лоскутков аппликациями. Товарка обычно приносила ей детальное описание заказа, подробные размеры и пожелания. Как правило, этого хватало. Она, если честно, и сама не очень рвалась общаться с заказчиками. Ей нравилась дистанция и ей совсем не хотелось ставить себя в позу официанта; ей думалось, что в каком-то смысле, пока она не сталкивается лицом к лицу с теми, кто покупает её работы, она от них не зависит. Разумеется, это была иллюзия, но очень лестная для самолюбия. К тому же, в её понимании эта анонимность вполне уравновешивалась более чем демократичной ценой. О том, что для покупателей называемые ею цифры взлетали в полтора, а то и в два раза – она не знала. И узнать об этом – ей пока не случалось.

Одиночество не тяготило нашу героиню, но когда становилось очень тоскливо, она начинала разговаривать вслух. С думками и подсвечниками, с фигурками и картинами в рамочках. Они внимательно выслушивали её, соглашались, а если и спорили, то мало и недолго. Всё-таки хозяйкой в доме была именно она и именно от неё зависело, сколько раз в неделю с тебя будут смахивать пыль и где будет твоё место, твоё личное пространство – на столе, на диване, на гвоздике, заботливо вбитом в стенку, или где-нибудь на жёсткой скамейке в районе плинтуса, а то и вовсе в наглухо запертом шкафу, где нечем дышать и где свет, отражаясь в стеклянных дверцах, приносит только беспокойство и усталость.

Она была слишком здравомыслящей, чтобы кому-нибудь рассказывать о таком, да ей бы никто и не поверил – по той же причине. Сама она, впрочем, задумывалась порой – в своём ли она уме, но каждый раз упрямство и здравомыслие выручали её. До тех пор, пока ты задаёшь себе этот вопрос, – снисходительно объясняли они ей, – ты в своём уме. Вот когда ты перестанешь это делать, тогда пиши пропало.

Эта странная привычка была для неё необременительной и удобной. Правда, раньше Лиде всё же приходилось следить за собой на людях, но с появлением гарнитур Bluetooth это перестало быть проблемой. Теперь, когда ей надоедало сдерживаться на публике, она просто надевала на ухо гарнитуру – и всё. Мимо неё пробегали такие же занятые сверх меры, спокойные, смеющиеся или плачущие. Все они разговаривали в голос, вслух, но с собой или с кем-то – это далеко не всегда можно было определить с первого взгляда. А дома звучание её голоса разгоняло тишину, оживляло долгие вечера. Тревожные и тягостные мысли не успевали пустить корни, сложные вопросы решались легче – если она проговаривала варианты вслух.

Одиночество отступало, давая дорогу мужеству и фантазии. Лицевые мышцы, натренированные постоянным общением с самой собой, держали овал и помогали противостоять переменам. И Лида вполне справедливо полагала, что есть много людей с гораздо более вредными привычками – не только для них самих, но для планеты в целом, так что корить себя или стыдиться ей было нечего и незачем.

Жила Лида на окраине, в том самом «пузыре на пояснице». Район был рабочим, ни крупных торговых центров, ни особых развлечений здесь не водилось. Маленькие кафешки, баньки-сауны; даже магазины здесь остались почти точно такими, какими были и тридцать-сорок лет назад, только ассортимент и кассовые аппараты сменились, да краску на стенах и полы подновили за эти годы. Народ здесь в основном ложился рано, к полуночи улицы пустели и затихали. Соседки провожали её взглядами и сокрушались, что у такой статной, красивой женщины нет ни семьи, ни детей. В старинных романах кто-нибудь обязательно произнес бы сакраментальное: «Милая, да вы просто созданы для материнства!» Теперь всё было проще и не столь учтиво: «А ты чё детей-то не заводишь? Больная, что ли? Или не от кого?»

Детей для себя Лида не хотела. Для детей нужна семья, а семьи у неё не было. И чтобы ей не задавали вопросы ещё и по этому поводу – она отшучивалась, говорила, терпеть детей не могу, так же как и праздники. Публика от таких заявлений терялась и умолкала. Но Лида действительно детей не любила. Она не знала, что с ними делать. Квохтать над ними она не умела, мешало то самое здравомыслие, которое никак не могло взять в толк, с чего бы взрослому, образованному человеку умиляться несмысленному¹лепету того, кто пока ничего действительно достойного внимания из себя не представляет и ничего вразумительного ни сказать, ни сделать не может. Потом из кряхтящих свертков вылуплялись крикливые существа, не видевшие вокруг никого и ничего кроме себя, эгоисты, не знающие пока ни правил, ни пределов. Здесь не было их вины, Лида признавала это, но мириться – не желала. А позже… позже, когда они начинали ходить и разговаривать – они бесили её ещё больше. И вновь это была не их вина. Они были плохи, потому что плохи были их родители. Потому что больным, – считала Лида, – было само общество, с его порочным отношением к воспитанию и взрослых, и детей.

Лида была человеком строгих взглядов – ближе к викторианству, нежели к современности и вполне в духе знаменитой байки о Сократе, заявившем матери трёхдневного сына, что «вы опоздали ровно на три дня», когда она спросила его, с какого возраста нужно начинать воспитывать детей. Её бесили мамаши, которым было наплевать на всех и вся, включая собственного ребёнка. Мамаши, которые рожали, потому что так надо – для скидки по ипотеке, для получения квартиры или материнского капитала. Чтобы остаться на работе при сокращении, чтобы пересидеть неугодного начальника, чтобы заполучить богатого мужа, просто чтобы заполучить мужа. Либо – и это было для неё вершиной «наплевизма» – просто потому что так вышло. Они садились в машину рядом с мужем, садились на пассажирское сиденье, справа от водителя, и сажали себе на колени годовалого ребенка. То, что среди водителей это сиденье именуется «местом смертника», потому что при угрозе столкновения почти сто процентов сидящих за рулем инстинктивно поворачивают руль так, чтобы между ними и летящей на них машиной оказалось как можно большее расстояние, и, соответственно, подставляют удару именно правую сторону автомобиля – их не волновало. Им такие мысли даже в голову не приходили. Чадолюбивые папаши делали ещё проще. Они ставили на это сиденье кресло с малышом, намертво пристёгивали – и стартовали. «Мой паровоз, вперёд лети….»

Войдя в супермаркет, молодая мамаша расстёгивала пальто, снимала шапку и перчатки – чтобы было удобно и не так жарко. Однако ей даже в голову не приходило распаковать младенца в коляске, и он исходил отчаянным криком, краснел лицом и тряс коляску. Люди рядом морщились, отворачивались, а заботливая мама стоически изучала ленту новостей в смартфоне и, изредка встряхивая коляску, приговаривала «тише, тише», не отводя глаз от экрана. Дети постарше шлёпали до магазина по снегу, лужам, и пыльному асфальту, а потом «продвинутые» мамаши и папаши усаживали их с ногами (и грязными сапогами), прямо в продуктовые тележки на колесиках, в тележки, которые никто после этих юных «инвалидов» не мыл и не протирал. Делать замечания было бесполезно. Взрослые хамили и могли ударить. Дети – те просто не понимали, что происходит. Им делают замечание. А что это? И кто это? И как посмел? Да-да, маленькие человечки, трёх-пяти лет от роду смотрели на рискнувшего, как на наглеца. Они ещё не умели себя вести, не умели думать, не умели даже толком говорить, но смотреть на взрослого человека, как на вошь, они уже умели. И за это тоже нужно было благодарить их родителей.

Адептов современного воспитания, пафосно призывавших к детству, свободному от замечаний, ограничений и наказаний, она ненавидела, ибо справедливо полагала, что «неприученный к повиновению и повелевать не сможет». Лида ничуть не сомневалась, что из этих маленьких «смешариков», кишмя кишевших вокруг, в конечном итоге, вырастут самые настоящие «кошмарики», которые всенепременно и очень наглядно продемонстрируют своим воспитателям все прелести и последствия избранной ими некогда методы.

Может быть, именно от этого Лида так плохо относилась к влюблённым. От несчастной любви не было никакого проку, а от счастливой – рождались дети. Куда ни кинь – везде клин.

Любой умный, проницательный человек, взглянув со стороны, сказал бы, что Лида не терпит влюблённых и детей не потому, что искренне их не приемлет, а от горечи несложившегося. Так легче ей держать в отдалении всё, что когда-то желалось, но так и не случилось с ней самой, и потому, приближаясь, теперь способно причинять лишь боль, растравливая скрытые ссадины и раны. И он был бы прав, потому что иногда она всё-таки скучала. По теплу объятий, прохладе щеки, прижатой к твоей собственной, по влажному жару потрескавшихся от поцелуев губ, по смеху невпопад, по смущенным уклончивым взглядам первых свиданий и по робким первым признаниям.

Не сложилось – не значит, не нужно было совсем. Но если радость любовной близости ещё могла открыться Лиде, то вот дети… теперь это был предмет скорее умозрительный. Надо было бы, но… но теперь было уже поздно. Но иногда – иногда всё-таки хотелось. Уже не столько детей, сколько действий: любить, учить, лелеять, ждать, встречать. Того или ту, что всегда – именно всегда! – будет твоей частичкой, сколько бы вёрст и времён не пролегло. Она плакала порой, когда была уверена, что никто не слышит. Но судьбы слышат всё, просто им нужно время, а нам – не нужно им мешать.

Истинное блаженство жизни Лиды состояло в тишине. Ей повезло, и не только в том, что дом был на окраине, но и в том, что её квартира на втором этаже небольшой пятиэтажки, построенной в самом начале 70-х, была очень удачно расположена. Дом одним торцом утыкался в трамвайную остановку на пустынном, полузаброшенном проспекте, где дальше были только ещё не заселённые новостройки, гаражи, а потом – лес, смыкавшийся с длинной лентой заболоченных озёр. Другой торец выходил на пустырь. Летом там гоняли в футбол и пили дешёвое вино под чахлыми кустами сирени. Зимой пустырь укрывало ровным слоем снега, и собачники со своими питомцами протаптывали в сугробах под грязно-жёлтым огнем редко расставленных фонарей узкие дорожки, смотревшиеся издалека, словно сеть марсианских каналов. И, как на Марсе, в округе было пустынно – звуки рассеивались, таяли в воздухе.

Её подъезд был последним, самым дальним, если считать от остановки. На этаже было три квартиры. Однушка, трёшка и Лидина четырёхкомнатная, ещё один объект недовольства сплетниц. В однокомнатной жила набожная бабулька, скользившая по дому тихой мышкой. Она так редко выходила на улицу, что Лида дивилась порой – неужто соседке продукты через окно передают, в ночи, пока никто не видит? Не может же она совсем ничего не есть! Но верная своему одиночеству и правилам невмешательства, она не задавала вопросов. Да и как задашь, если человек не выходит? Не в дверь же ему звонить – вы ещё живы? Что едите, что пьёте? В трёшке, напротив Лиды, жила толстая Валентина, заядлая сплетница, которая ревностно блюла тишину, ибо иначе ей было не слышно, что происходит вокруг.

В четырёхкомнатной квартире ниже этажом никого не было. Она стояла закрытая, погруженная в сонную тишину, как дворец Спящей Красавицы. Хозяева, муж и жена Гольцы, Камилла Эдуардовна и Матвей Ефимович, умерли в самом начале девяностых, почти одновременно, день в день, а дети, Марк и Катя, наглухо закрыли шторами и решётками окна, врезали навороченные замки в старенькую, но ещё прочную входную дверь, и первое время изредка наведывались, чтобы сделать капитальную приборку в квартире.

Гольцы всю жизнь коллекционировали антиквариат. Это не было профессией, это было для себя, как говорится, для души. Они ничего не перепродавали, и очень редко продавали однажды купленное. Они всё берегли, и это копилось, заполняло пространство, прирастало пылью и глухими скрипами. Тяжеловесные дубовые шкафы, пузатые комоды с гнутыми ножками, зеркала, чьи рамы напоминали вязь морозных узоров на стекле, бронзовые подсвечники в патине, ларчики и коробочки, старые открытки и старые фотографии. Огромный рояль в гостиной скалил жёлтые, словно прокуренные, зубы-клавиши. Пластинки слоновой кости, которые их покрывали, много где потрескались и отлетели, из-за этого сколы смотрелись как провалы в огромной яме щербатого чёрными клавишами рта. На рояле громоздились старые издания оперных партитур и сборники романсов. Тут же лежали перламутровые веера, разной степени поломанности. Оставшаяся без пары перчатка из тонкой лайки, небрежно обвившая один из вееров, когда-то, вероятно, была белой, но с тех пор изрядно посерела, и стала похожа на сброшенную змеиную кожу. В пузатой лакированной шкатулке горой были навалены разных размеров пряжки и заколки для волос; бусы вперемешку с браслетами выхлёстывали на чёрную полировку и растекались по ней. Ценности почти никакой они не имели, но выкинуть – у наследников рука не поднялась. В детские годы оба они, и брат и сестра, обожали возиться с этими безделушками. Их пригоршни становились то пиратской добычей, то волшебным кладом. В один вечер это могло быть сокровищем дракона, в другой – приданым сказочной принцессы.

Когда-то Лида играла вместе с ними, но дружба оказалась недолгой. Как детям хозяев, им причитались важные роли, а ей доставалось изображать слуг, носильщиков, боцманов или простых матросов. Даже коварного дракона, или главаря злых разбойников – этих смертельных врагов пиратов и принцесс – ей ни разу так сыграть и не удалось. Впрочем, она уже тогда была очень рассудительна и сделала всё, чтобы им даже в голову не пришло, будто она чем-то обижена. Она записалась в кружок кройки и шитья и вначале ходила туда мало и ненадолго – скорее, чтобы отучить их звать её каждый раз, когда по сценарию нужно было нести поклажу, чем ради самого рукоделия. Но потом тонкости шитья увлекли её так сильно, что она совсем забыла о товарищах по играм. Они, кстати, не очень и возражали – Лида с малолетства была существом настолько разумным и последовательным, что в её присутствии они всегда чувствовали себя неловко. Возможно, этим частично объяснялся характер предлагавшихся ей ролей – они были компенсацией за испытываемый дискомфорт.

Однако, теперь именно эти её черты оказались ими высоко оценены – к ней пришли чуть ли не с поклоном и просили стать кем-то вроде смотрителя в музее, хранителем ключей. Ещё её просили стирать пыль и проветривать комнаты – хотя бы раз в неделю. Кроме того, Лиду попросили иногда пить на кухне или в комнатах кофе или чай – создавать, что называется, жилую атмосферу и страховать, тем самым, квартиру от возможных краж, да и просто любопытных носов, ушей и глаз.

Возможно, проще было бы сдать жильё – но мешал весь этот старый хлам. Он не имел особой ценности, да и трудности перевозки сильно занижали стоимость, однако выкинуть всё равно было жаль. Сдавать кому-то со стороны – представлялось опасным, сдавать своим пришлось бы со скидкой. Дорого сдавать тоже не получалось – как драть три шкуры за жильё, в котором и без постороннего присутствия толком не повернёшься? Просто запереть и оставить как есть – было страшновато, водопровод, и отопление были сильно изношены, за их состоянием следовало хотя бы присматривать, коли уж ремонт в планы хозяев не входил. Отсюда и родилась идея пригласить Лиду в смотрительницы. И может быть, именно эта её роль как раз натолкнула злоязыких соседок на мысль, что Лида хочет устроить из своей квартиры музей. Получалось-то как по заказу: и подъезд – крайний, и застройки рядом нет, пустырь только этот, но он прямо просится парковку машинную из него сделать. И обе квартиры – мало что торцевые, так ещё и друг над другом, прямо музей и получится, даже двухэтажный, а то и трёх-, если дядя Коля вдруг свою тоже решит продать под это дело, сдавать-то у него не очень получается, вон, стоит пустая по половине года.

Те из сплетниц, что не были вовсе лишены оптимизма и добрых чувств к окружающим, поддерживали идею – может, тогда ремонт в подъезде сделают, всё польза. А может, ещё и территорию благоустроят, скамейки новые поставят, а может, и качели, или вот клумбы разведут. Те, что позлее – ругались и на Лиду и на наивных товарок. Дуры, твердили, вы что, впрямь думаете для вас что-то станут делать?! Фигушки! Вот увидите, выселят всех, дом разберут, территорию продадут. А начнется всё с этого музея, с Лиды этой чёртовой, которая ходит тут, как палку проглотила, ни с кем не здоровается, никого к себе не подпускает.

Конечно, последнее было неправдой. Злые языки преувеличивали. Она и здоровалась, и с соседями была обходительна и дружелюбна. И пусть в дом к себе не звала и тесной дружбы не водила, но всегда останавливалась, если обращались, выслушивала и старалась помочь – если просили. В душу – да, не пускала, и секретами не делилась – ни своими, ни чужими, и вот как раз это ей простить не могли. Собственные Лидины секреты мало кого интересовали, она вся была как на ладони, но она знала многое о других. Знать знала, а рассказывать не хотела, в этом-то и состояло преступление.

«Недаром фамилия у неё – Белокрыльская, – шептались сплетницы. – Знает, а говорить не хочет. Мы говорим, а она – нет. Выше нас хочет быть, крылья белые свои марать не желает. Мы, значит, грязь, а она – святая. Ага! Держи карман шире!»

Ещё её ненавидел Николай, которого все соседи называли дядя Коля – он жил прямо над ней, этажом выше. Просторную квартиру когда-то занимала его большая семья – он сам, жена и двое пацанят, которые вечно носились по комнатам, гогоча и топоча, никто им был не указ, никто не мог их урезонить – ни мать, ни отец. Стихали они только после девяти вечера, предварительно отсмотрев очередную порцию мультиков на ночь. Просмотр длился минут двадцать-тридцать, но зато громкость они выкручивали на полную. Лида, если была не в настроении и погода позволяла, просто одевалась, выходила на улицу, и шёпотом благодарила Всевышнего, что эти оторвы ещё малы, и это просто полчаса мультиков, а не полтора-два часа какого-нибудь тупого боевика или сериала. Когда старший пошёл в школу, к детским воплям прибавилась ругань родителей. Правописание вколачивалось в юный ум едва ли не в прямом смысле слова. Мать грудью вставала на защиту лентяя, ибо он именно ленился, способности-то были, отец рвался продолжать воспитание. Семейные ссоры плавно стали перерастать в мордобой, и в один морозный февральский день, дядя Коля, придя с работы, не обнаружил дома… никого. То есть, совершенно. Жена забрала детей и уехала к матери в далёкий сибирский город, куда билет на самолёт в одну сторону стоил как пол-дядиколиной зарплаты, а поездом туда нужно было ехать чуть не две недели, и билеты были не многим дешевле. Где она взяла деньги – осталось неизвестным, но уйти им удалось без всяких подозрений. Соседи не заметили ничего необычного. Мать и дети вышли из дома, она с сумкой, с которой всегда ходила в магазин, большой, кожаной, прочной, в такой отлично умещались, в дополнение к обычному набору ключей, очков и кошельков, литровый пакет молока или кефира, хлеб и пара пачек масла или творога. У детей были рюкзачки за плечами – вполне обычные, к слову сказать, и одеты они были как всегда. Ну разве что, вспоминали потом соседки, шли тихо, сосредоточенно так. Но и здесь не приметили тогда ничего странного, может, торопились куда-то, мало ли что. А теперь оказалось, что и впрямь торопились – на поезд или самолёт. Телефоны мобильные были тогда ещё не у всех поголовно, у дяди Коли его как раз и не было. Сначала он не взволновался, ну ушли и ушли, странно, что записки не отставили, но вернутся, куда они денутся? К ночи, естественно, разнервничался, начал по соседям бегать. Но никто ничего вразумительного сказать не мог, а тут ещё машина подъехала, дорогая, по ней видно было, аж бока лоснились, и вся она была такая чёрная, вальяжная. Выпорхнула из неё мадам в каракулевом пальто, стильном аж до не могу, и в залихватской папахе из такого же новорождённого барашка. Кожа белая-белая, брови в ниточку, губы алым прорисованы – чистая Марлен Дитрих, и выражение лица такое же, отстранённое. Поднялась на третий этаж, в дверь дяде Коле позвонила. Он с матюгами открыл – думал, пропажа его вернулась. Увидел, от неожиданности как начал орать – да ты кто, да чего припёрлась? А дамочка плечом пожала, конверт в руки сунула. «Ваша жена передать велела», – и вниз, не прощаясь. Он за ней, а она повернулась и отчеканила: ничего, мол, не знаю, работаем вместе, письмо мне оставила, просила передать вам лично в руки, да ещё сказала, что, мол, пока не надо, а она, жена ваша, сообщит, когда этот момент настанет. «И вот сегодня, – продолжила гостья, – в начале рабочего дня, мне позвонили и попросили приехать сюда вечером, после двадцати трёх ноль ноль и отдать конверт. На работу супруга ваша не вышла – в полдень стало известно, что уволилась накануне вечером, одним днём».

Более, сказала дама, ей сообщить нечего, и прошу не задерживать, в машине водитель ждёт, а дома – супруг. Другими словами, тронешь – мало не покажется. Дядя Коля пытался что-то спрашивать, шёл за ней, но дама не оборачивалась. Выпорхнула из подъезда ласточкой, и только там уже остановилась, обернулась, и назидательно уперлась наманикюренным ноготком в конверт, который дядя Коля держал в руке.

– Вы письмо-то прочтите, – произнесла она чуть насмешливо. – Может, там все ответы на ваши вопросы уже имеются.

Села в машину, и та сорвалась с места, и исчезла за углом дома, пыхнув на прощанье кровавыми стоп-сигналами.

Какие ответы были в письме, и были ли – осталось тайной, но через полгода Николай стал разведённым мужчиной с большой жилплощадью. Перспективным женихом. С чего он решил, что стоит предложить себя Лиде – неизвестно, но ухаживать он начал рьяно, и долго не мог понять – почему она так упорно отказывает такому замечательному ему. «У нас всё хорошо будет…» – гудел он у неё над ухом при встрече, – «…у нас дети будут, мы с тобой будем у меня на третьем этаже жить, а они будут носиться у тебя на втором. А на первом всё равно никто не живет, так что пусть бегают. Они, когда набегаются, спят хорошо и не мешают взрослым делами заниматься». И похотливо усмехался, и потел, и норовил обнять пониже талии.

Лида предполагала, что, возможно, нелюбовь к любви, детям и влюблённым была заложена в неё с самого начала. Так бывало, история и литература хранят тому немало примеров, и возможно, поэтому и не складывались у неё эти самые личные отношения. Но в чём она была уверена абсолютно, так это в том, что финальный аккорд во всей этой симфонии неприятия был именно на совести Николая. Быть избавленной, наконец, от двух, бешено скачущих и вопящих над её головой существ, чтобы тут же, самой, нарожать собственных, возможно столь же шумных? Родить их от того, кто посмел поднять руку на жену, на женщину, на мать своих детей?! Или он всерьёз считает, что если она живет этажом ниже – то она ниже его по уму и статусу? Он что, полагает, будто если он ходит по квартире у Лиды над головой, это означает безусловную для неё необходимость подчинения и она от этого грязь под ногами и второсорт, и с ней можно разговаривать как со скудоумной побирушкой? Любое из этих предположений было чистый бред, но судя по поведению Николая, как-то так он и видел мир. Ничем иным объяснить его упорное нежелание принимать её вежливые отговорки и отказы, и вообще всё это наиглупейшее сватовство и идиотство – она не могла. Ей не хотелось его обижать – в конце концов, до сей поры он ей ничего плохого не делал, наоборот, пару раз даже кран в ванной чинил, за спасибо причём, и денег не взял и от бутылки вина отказался. Поэтому она очень старалась сдерживаться, но всё равно закончилось всё печально, ибо однажды, доведённая до предела его непрошибаемым панибратством, Лида, неожиданно даже для себя, просто в голос послала его в «пешее эротическое путешествие». Причем коротко и ясно. В трёх словах.

Он понял, наконец. Вначале оторопел, но пришёл в себя почти тут же, ничего не сказал, только скрипнул зубами вслед. И возненавидел всеми фибрами души. Плевал ей под ноги при редких встречах, дышал угрожающе, норовил пройти мимо и толкнуть как бы нечаянно. Устраивал несколько раз буйные вечеринки, типа, чтобы ей жизнь мёдом не казалась, Но тут вступились соседи – вызвали участкового, а у того на дядю Колю было малость компромата, так что в итоге разошлись полюбовно. Ты, Николай, сидишь тихо и не отсвечиваешь, а я – бумажкам ходу не даю. Тут, конечно, мелочь административная, чепуховина всякая, но потаскаю я тебя знатно, и на работу ещё позвоню, предупрежу, чтобы за тобой там присматривали. Этого Николай не хотел совсем, ибо был, увы, несколько нечист на руку. Он в автосервисе работал, ну а там, знаете, как бывает – левые клиенты, левые детали… Естественно, никому там пристальное внимание слуг закона к сотрудникам на фиг не нужно, особенно когда объект интереса по уши вовлечён во всякие «леваки»… Пришлось дяде Коле дать задний ход, но самолюбие уязвлённое в покое не оставляло. Места в квартире для одного было слишком много, приборкой заниматься он терпеть не мог – не мужское это дело, а денежки требовались – на девиц да на гулянки. Так что Николай решил сдавать квартиру. Себе он придумал снять комнатку у какой-нибудь бабки, рядом с работой, чтобы не тратить время на дорогу, а разницу между тем и этим – класть в карман или даже откладывать, может быть. Может, даже и на машину, а то глупо получается – работает в автосервисе, права есть, а машины – нет. И поначалу всё вроде удачно складывалось, жильцы попадались приличные, платили вовремя, не безобразничали. Была, правда, одна закавыка – семейных он не хотел, а одиноким было дорого оплачивать лишние комнаты. Николай подумал-подумал, и нашёл-таки выход из положения. Он предлагал будущему жильцу самому выбрать в какой из комнат жить, и только в одной или, может быть, в двух (в двух было выгоднее для него, потому что подороже), а невыбранные – говорил он, пожимая плечами – мы просто запрём на замок, и всё. Покоренные его непринуждённостью и обходительностью, будущие жильцы, как правило, брали две. Снимать одну комнату в пустой четырёхкомнатной квартире – психологически это было всё равно, что жить в прихожей; появлялось ощущение, что ты не полноправный жилец, а какой-то сторож при чужом имуществе. И мало того, что ты это чужое сторожишь, так ты не то что бесплатно это делаешь, ты ещё ежемесячно сам за это и платишь. Выходил полный сюрреализм, и посему половина квартиры в этих условиях смотрелась гораздо более справедливым разделом.

Выгоды нового положения постепенно перевесили горечь неудачного сватовства. Николай отъелся, приоделся, при редких встречах с Лидой начал даже бурчать ей отрывисто что-то типа «здрасте». Лицо у него при этом было всё равно набыченное, но по крайней мере, теперь она могла не опасаться злых действий с его стороны – толчка, плевка, рывка за руку. Она вздохнула свободно, перестала шарахаться от громких звуков и теней в подъезде. Немалую роль в этом сыграла, кстати, её соседка по этажу, та самая самозабвенная сплетница Валентина, открывшая Николаю глаза на плюсы провального жениховства.

– Дурень ты! – сказала она ему. – Ну, чего ты ерундой занимаешься! Чего на неё злишься? Что отказала? Ну, так сам виноват, она тебе и так и эдак намекала – не хочу, мол, а ты пёр тупым танком, она и не выдержала, в конце концов. Ну, а как ещё объяснить, если человек понимать вежливо не хочет? Довёл бабу – она тебе и ответила. А что – ты, если тебя довести приставаниями, ты бы до последнего реверансы отвешивал, а напоследок взял бы ручку с бумажкой, да написал бы вежливо – сударь милостивый, простите меня окаянного, никак не могу вашу просьбу исполнить, а потом пошёл бы, да повесился – чтобы больше не приставали?

– Да я бы сразу послал!! – прогудел сбитый с толку Николай.

– Вот видишь. А она сколько терпела, сколько тебе объясняла…. А ты всё своё!..

– Ну, сказала бы прямо – не хочу!..

– Так она и говорила!

– Не, она как-то… юлила. Я думал, заманивает.

Валя засмеялась.

– Ну, так ты спасибо скажи, что заманивала, да не заманила. Смотри, какая у тебя теперь жизнь! И в холе, и в тепле, и костюм, и мокасины кожаные…. Вон, даже запонки купил.

– Так вчера с Алкой в ресторан ходили, дорогой, зараза, но вкусно.

– А были бы у тебя запонки с ресторанами, если бы Лида тебе не отказала? То-то же! И никаких Алок тоже не было бы, Лида бы тебя в такой оборот взяла, ты бы последнее ей отдал. Нет, так как сейчас – не в пример лучше. Скажи ей спасибо, что послала. Сам видишь, как всё обернулось.

Как-то Лида уехала в командировку. Надолго. Почти на три месяца. Она, собственно, работала в том самом местном музее, которому сплетницы уже практически завещали её квартиру. Музей был краевым, этнографическим, Лида работала там художником-реставратором. Рисовала она с детства, а кружок кройки и шитья плавно продолжаясь, привел её, в конце концов, в училище художественных ремёсел. Практику она проходила как раз в музее, да так в нём и осталась, приглянувшись искусными руками и редкой понятливостью тогдашнему главному художнику-реставратору, бабе Люсе, Людмиле Мелентьевне – строгой, а порой и жёсткой, если не сказать жестокой в своих принципах и высказываниях даме, с пышным начесом седых волос, увенчанных испанским гребнем, в неизменных черепаховых очках и длинной нитке полированных агатов, каждый из которых сам по себе был отдельным произведением искусства. Кстати, Лидины монологи вслух и в никуда зародились как раз благодаря музею – в ту пору, когда ей начали поручать делать доклады не только в родных стенах, но и в других городах. Лида, очень боявшаяся публичных выступлений, по совету бабы Люси стала работать над собой, проговаривая тщательно, вслух, все тексты, все возможные вопросы и все варианты своих ответов. Она расхаживала по комнатам, заучивая доклад наизусть, перебивала сама себя вопросами и сама себе на них отвечала. Баба Люся, в ответ на замечания окружающих про Сизифов труд, ибо всего не предусмотришь, меланхолично отвечала, что, да, не предусмотришь, но воспитаешь в себе волю и умение не пасовать перед нападками. А главное – прищуривалась она на возражающих, – актёрство это дает такую свободу владения материалом, которая совершенно бесценна для лектора – и Лида, опробовав этот метод несколько раз, целиком и полностью с ней согласилась. Постепенно она начала использовать его для решения и других, волновавших её вопросов, а потом эти беседы вошли в привычку. Когда она, расхрабрившись, призналась в своём грехе Людмиле Мелентьевне, та, пожав плечами, сказала небрежно: «Деточка, да я всю жизнь так живу». И добавила: «А чего тут стесняться? Всегда приятно поговорить с умным человеком – разве нет?»; и воздев палец, торжественно провозгласила: «Себя нужно баловать!»

И рассмеялась лукаво.

Вернувшись из поездки, Лида обнаружила, что Николай опять сменил жильцов. Он их именно менял, когда они ему надоедали. Когда его утомляло бегать проверять – не текут ли краны, и не взломал ли жилец замки на запертых комнатах, тогда он начинал вредничать и придираться по пустякам. Он начинал ходить к ним как на работу, и в урочное время и в неурочное. Они возвращались с работы или из гостей, и заставали его пьющим чай на оплаченной ими кухне, или спящим в одной из неиспользуемых ими комнат. Иногда он даже приводил с собой дружков или подружек – ненадолго, впрочем, не так, чтобы потом сьемщики отказались платить при выселении, ради которого, собственно, это всё и затевалось. Однако на Николая желание вернуться в свою квартиру нападало нечасто и нерегулярно, чего нельзя было сказать о нынешней его подруге Алке, которую на самом деле звали Ларисой – но он всё равно звал её Алкой, когда набирался до белых глаз. У Ларисы это был воистину идефикс², ей смерть как хотелось обосноваться в квартире любовника и хозяйничать там, сколько влезет. А то, может, и замуж за него выйти да прописаться и оттяпать себе кусок, или даже всё целиком – вон он как пьёт! Сдохнет, неровен час, а жилплощадь тю-тю, поминай, как звали. О том, что в квартире, кроме Николая, могут быть прописаны и другие люди, Лариса не задумывалась. Он не рассказывал – она не спрашивала. Каждый из них придумывал себе свою реальность и знать не хотел ничего о том, что могло бы её разрушить. Черта эта была вполне общечеловеческой, только в их случае глупость, вкупе с горячительными напитками, крайне усугубляла ситуацию.

Поползновения любовницы, в конце концов, стали настолько очевидны, что они всерьёз разругались и Николай выставил Ларису вон из комнатки, которую снимал, а потом напился до полной отключки. Утром следующего дня, охая аки при смерти и дрожа коленками, он дополз до маленькой кухоньки, где согнулась над кастрюлей горячего бульона хозяйка квартиры – Александра Митрофановна, которую все звали баба Саня.

– Супчику, милок? – прогудела она неожиданно простуженным басом. – Супчик, перво дело, когда с похмелюги…

– Давай, – согласился дядя Коля. – А то в глазах все зелёным отсвечивает.

Баба Саня налила ему супа в миску, сунула в руки деревянную ложку. Он изумлённо уставился на щербатое дерево, а старуха ухмыльнулась краем заросшего старческой щетиной рта.

– Ты, милок, ешь. Дерево, оно свою силу имеет. Поможет, не сомневайся.

На самом деле, секрет деревянной ложки был прост. Бабкин муж тоже пил когда-то, с перепою и умер. Но пока не стал совсем плохой, ложка ему и впрямь помогала, выручала по утрам тем, что была деревянная, нелакированная, и волей-неволей заставляла концентрироваться – и непривычно, и вдруг рот занозишь. Человек собирался, как-то подтягивался весь, и похмелье отступало быстрее.

– Поругались? – участливо вопросила бабка.

– Квартиру мою хочет себе забрать, шалава, – буркнул Николай. – Типа, давай поженимся, будем жить-поживать, я за тобой ухаживать буду, дом охорашивать…. Ага, сейчас! Сначала женись, потом пропиши, а потом – пожалуйте вон, Николай Степаныч, размечталась, корова сивая, как же, как же….

– Ну, ты не спеши костерить, она, может, и правда к тебе с душой, нельзя сразу так… надо посмотреть-проверить…

– Да чё проверять, она вся как на ладони, ехидна зубатая….

– А ты всё ж не торопись. Ты и сам не слишком добёр к людям… вон, жильцы твои – они тебе и денег платят и квартиру блюдут, а ты с проверками да подставами к ним ездишь. Ты к людям со злом, и к тебе другие так же. А вот если кому доброе сделаешь, то и тебе прибудет.

Николай махнул рукой досадливо, не удержался на табурете, и свалился в проход между стеной и столом.

– А ты не махай мне тут, – вскинулась бабка. – Ишь, махальщик выискался. Не веришь? А вот увидишь – так оно и будет. Надо только добро это не за спасибо делать, а просто потому, что хочется…. От души оно идти должно, от нутра…..

С Ларисой Николай помирился, но ссору ту в уме всё равно держал. Поэтому и устроил очередной скандал своим жильцам, вдруг они с Лариской уже о чём-то сговорились? И снова развесил объявления, не особо, впрочем, надеясь на скорый улов. Шёл январь, только что отгремели девять выходных, народ был без средств и готовился быть без оных, как минимум, до середины марта. Но на выплаты бывшей жене у Николая деньги были отложены, причём аж на полгода вперёд и он мог позволить себе подождать. В конце марта на его объявление, наконец, откликнулись.

Отсюда и началась та странная история, которая в итоге сделала Николая не только богатым, но и хорошим человеком.

2. ЛИДА, СВЕТА, ИРАИДА. СТОЛКНОВЕНИЯ

Со Светой, «девочкой-веточкой», как называли её за глаза – столь хрупкой и тоненькой она была – Лида познакомилась в супермаркете на проспекте, куда все жители окрестных домов ходили за продуктами и хозяйственной мелочью. Несмотря на гордую приставку, магазин был невелик, а ассортимент в нём – скромен; чуть подальше располагался его собрат, размерами побольше и товаром побогаче, но тот район считался уже как выезд из города, рядом проходила окружная дорога, и добраться туда можно было только на машине. Было, впрочем, два автобуса, но оба были круговыми, объезжали весь их район, останавливаясь буквально у каждого столба, поэтому ждать их приходилось чуть не вечность. Народу в них в часы пик было – не продохнуть, а вечером, после девяти, они и вовсе прекращали движение. Но в любом случае, даже если туда, к этому супер-магазину, и можно было доехать на общественном транспорте, то обратно, с котомками и сумками (изобилие на полках неукоснительно соблазняло понабрать что надо и чего не надо) – обратно приходилось вызывать такси. И получалось что выгоднее всё-таки ходить в урезанный, так сказать, формат.

Дело было летом, улицы и магазины кишмя кишели родителями и их детьми. Летом Лида ходила в магазин исключительно после девяти вечера, но сегодня, около полудня, позвонила баба Люся, сказала, что заедет – обсудить очередную совместную статью, и Лиде пришлось бежать на проспект. Её собственная выпечка, которую она предпочитала любой другой, была съедена накануне подчистую, печенье, найденное под пакетами с пшеном и рисом, оказалось тверже камня, и чая у неё тоже не было. Кончился. Пришлось отправляться. Она решила, пользуясь случаем, взять ещё что-нибудь из молочки – йогуртов каких-нибудь или творожков. По штучке, чтобы не скисли, пока она пойдёт обратно, от магазина к дому.

Было что-то около трёх дня. Касса работала всего одна. Перед Лидой в очереди оказалась полная, одышливая тётка лет сорока, она толкала перед собой продуктовую тележку на колёсиках, там лежали печенье, пакет молока, бутылка минералки, коробка сухих завтраков, пара упаковок с конфетами и батон. Девочка лет пяти, помогала маме выкладывать продукты на прикассовую ленту, сидя в этой же тележке, на корточках внутри неё, прямо посреди раскиданной по дну еды. На ногах у девочки были сандалии на толстой, грубо отстроченной подошве. Лида не выдержала.

– Вы бы хоть сандалии с ребенка сняли, раз уж с ногами его в продуктовую тележку запихнули.

Ответом ей был затравленный взгляд кассирши, в котором читались одновременно благодарность, смирение перед судьбой, и осознание полной безысходности.

Тётка угрожающе развернулась, но увидев, что Лида выше её на голову и куда лучше сложена, струсила и попыталась оправдаться:

– А у неё сандалии, между прочим, чистые, – застрекотала она на весь магазин, – они совершенно чистые, она не пешком, между прочим, сюда пришла….

– Да что вы! Вы её на руках, что ли, принесли? – не сдержалась Лида, смерив рыхлую фигуру взглядом оценивающе, и засмеялась.

– Нет! – выкрикнула тётка. – Она на самокате сюда приехала! Вот! Ну, что молчите? Язык съели?

Лида и впрямь оторопела от этой несусветицы. Непонятно даже, чего тут было больше – наглости, тупости, отчаяния?

И тут кто-то у неё за спиной рассмеялся в голос. Она обернулась. Девушка с пушистыми светлыми волосами стояла за ней, лицо она закрыла тонкими, в серебряных кольцах, пальцами и смеялась самозабвенно.

Лида тоже начала хохотать. Тётка побагровела. Девочка притихла и волчонком уставилась на взрослых. А потом вдруг схватила с ленты-транспортера йогурт в баночке, причем не свой, а как раз Лидин, и швырнула его об пол. Полетели брызги, попали Лиде на голые ноги (слава Богу, что юбку надела, а не джинсы, как хотела вначале), – и тут кассирша обрела голос и потребовала от матери убрать и себя, и дитя из магазина, иначе ей придется вызывать директора и составлять акт.

– Скажите спасибо, что женщина ещё не оплатила покупку, а то пришлось бы вам ей деньги отдавать! – заявила она тётке.

К месту происшествия уже торопились охранник и уборщица.

Тётка вытащила дочь из тележки и, заслонив её своим телом, отругивалась, оплачивая покупки. Угроза вызвать администратора подействовала как хлыст, спустя пару минут их и след простыл. Кассирша начала извиняться, сама даже хотела пойти за новым йогуртом, но Лида махнула рукой.

– Хорошо, что стаканчик маленький. – сказала она, – вот была бы хохма, если бы я взяла тот, который хотела вначале, трёхсотграммовый.

И снова засмеялась. Девушка, стоявшая сзади, покачала головой.

– Хорошо, что она до моей кучки не дотянулась.

Лида и кассир посмотрели на ленту. Там лежали два литровых «животика» – один с кефиром, один с молоком, двухсотграммовая банка сметаны, такая же – с ацидофилином, и пластиковая ёмкость с неплотно закрытой крышкой, из кулинарного отдела, с холодцом. Да, уж, любую выбирай – не ошибёшься.

Отсмеявшись, благо народу в магазине почти не было, да и вторая касса открылась, Лида и девушка вместе вышли на улицу.

– Светлана, очень приятно. – девушка протянула руку и улыбнулась виновато. – Не сердитесь, что я вот так, лезу со знакомством…

Лида пожала тонкие пальцы, покачала головой.

– Не смущайтесь, право, это не страшно. Я – Лида, живу неподалёку, вон в том…

– А я знаю, – перебила её девушка, и смутилась. Какая интересная улыбка у неё, виноватая, но она так украшает, она словно освещает лицо, и что-то детское проглядывает, незамутнённое. – Я вас знаю, вижу часто.

Лида вздёрнула брови непонимающе. Девушка заторопилась объяснить.

– Я на дому работаю, я что-то вроде журналиста, но не по новостям, я о музыке пишу, о театре…. Я вас из окна часто вижу.

Лида нахмурилась, недоумевая, где может жить эта Светлана, лицо ей было не знакомо.

– Что-то я не соображу…

– Я у Николая живу, над вами. Сняла у него две комнаты, недавно, с месяц назад.

– Те две, что с балконами?

– Нет. Ту, что у кухни, и другую, просто с окном которая, без балкона.

– Странно. Он всем втюхивает балконные. Они и получше…

– …и подороже, – закончила за неё Светлана. – Он и мне предложил, но я отказалась, я боюсь в таких комнатах спать. И жить в них боюсь.

– Почему?

– Не знаю. Страшно.

– Так третий же этаж, никто не полезет.

– Я не этого боюсь.

Лида притормозила, взглянула с интересом. А ей, похоже, к сорока, она только на вид девочка девочкой, а глаза вон какие измученные… и морщинки под глазами, и на лбу…. И руки. Ну да, ни маникюра, ни макияжа, серебро на пальцах и в ушах – вот ничто внимания и не привлекает, но если присмотреться – возраст всё же виден.

– Значит, не чужих боитесь…..

– Свои хуже чужих, – тень улыбки скользнула по лицу Светланы, волосы, рассыпавшись, закрыли бледное, чуть не прозрачное лицо. – Я и себя боюсь… иногда…

«Ну, вот, – подумала Лида. – Они меня как специально находят. А у неё что случилось? Чем я ей помогу? Впрочем, неважно, я привыкла. Чем смогу, как говорится, только бы не любовь, но на любовь вроде не похоже…».

Она коснулась плеча новой знакомой.

– Будет страшно – приходи. Где живу – знаешь. И не стесняйся. Вечерами я дома всегда, так что твоя главная задача – дотянуть до вечера. А сейчас, прости, я тебя брошу, вон моя начальница идёт – ко мне в гости. Пойду встречать. А ты не унывай. Увидимся.

Вообще говоря, появление Светланы в их доме было странно в первую очередь для самого Николая. Он не рассматривал семейные пары и одиноких девиц в качестве квартирантов. Первых – потому, что воспоминания собственные до сих пор давили на психику, а вторые редко бывали настолько щедры, чтобы поддаться на его уловки с двумя комнатами, а если и велись на них, то почти никогда не были действительно одинокими, и выходило, что в квартире, сданной одному человеку, поселялись двое, и к ним ещё и начинали ходить гости.

А тут – как затмение нашло. Свету Николай, если честно, просто пожалел – как жалеют увечных больных детей, когда что бы ты ни сделал, ничто всерьёз муки не облегчит, разве только чуть утешит. «Сделай хотя бы это», – говорят в таких случаях. Вот и дядя Коля сделал, что мог – сдал две комнаты практически по цене одной. Пожалел. И альтернатив на тот момент особо не было, и комнаты она просила не большие, с балконами, а маленькие. Большие категорически не хотела, сказала, высоты боится, хотя какая тут высота, и при чём она вообще – можно же на балкон и не выходить. А с другой стороны, зачем брать с балконом, если туда не ходить – где логика? И он подумал вдруг, что может и хорошо – эти две, балконные, постоят, отдохнут от жильцов, а эти две, закрытые, наоборот, проветрятся, Светлана их приберёт, обиходит. А то и впрямь получается – две всё время в пользовании, в износе, а две другие пылью зарастают. Надо иногда менять их местами.

Гостей Светлана обещала не водить, шумных вечеринок не затевать, сказала, что не пьёт, не курит – по здоровью. Сказала, что сердце больное. По ней похоже, тонкая – дотронуться страшно, вдруг переломится; и кожа бледная, ровно у покойницы. Волосы только хороши – светлые, пушистые, как гало, вкруг головы. Красивые волосы.

Лариса пыталась возражать вначале, а потом, когда, наконец, увидела новенькую – это случилось в день поминок мужа Ираиды Львовны, величественной дамы, жившей этажом выше над Николаем, тоже в четырёхкомнатной, так только рукой махнула. «Блаженненькая она, жиличка твоя, – сказала она Николаю, – такие долго не живут».

И накаркала – года не прошло, как Светлана погибла. Выпала из окна маленькой комнаты, той, что рядом с кухней. Правда, потом сказали, что умерла она ещё до того как упасть на землю – от сердечного приступа. Вроде как, когда он начался, она к окну бросилась, чтобы воздуха глотнуть, раму открыла настежь, лето, душно было, она её рванула, высунулась, вроде как не в уме была, не понимала, что делает, ну и не удержалась, рухнула вниз. В полёте и умерла. Упала уже мёртвая.

– Довела девку Ираидка, карга злобнючая! – прошипела сплетница Валя, узнав о несчастье. – Чтоб тебе пусто было, чёрная вдова, горе ходячее, королева тьмы, тьфу тебе на голову!

И перекрестилась истово.

Лиды в тот год в городе почти не было. Она уехала в очень долгую командировку, в Сибирь, на самую границу с Монголией. Её давно влекли к себе древние раскосые куклы и шаманские культы из тех пределов, и когда появилась возможность поработать в одном из музеев – она бросилась бить челом бабе Люсе. Людмила Мелентьевна за годы беспорочной службы связями обросла могучими, крепости невиданной, поэтому, хоть городок их и был несколько в стороне от магистральных путей и благ цивилизации, но имя её много в научном мире значило, ей пошли навстречу.

Уезжала Лида ранней осенью, стоял сентябрь, тихий, напоённый ароматами поздних трав и цветов. Было всё ещё жарко днём, и мелкая речушка, обвивавшая тонкой вязью границы пустыря, ещё гнала поверх песка да камней лёгкую, чуть тёплую волну.

Они со Светланой долго бродили вдоль речки в один из последних перед Лидиным отъездом дней, сидели на отлогом берегу, болтали ногами в воде. Света была грустна, её явно печалил отъезд соседки.

– Не унывай. Я ж не навсегда.

– Я знаю.

– Как там звезда наша, Ираида Львовна, прилично себя ведёт?

– После твоего вмешательства – да. Притихла. Ходит только ещё тяжелее. Наверное, специальные какие-то тапки купила. На чугунной подошве.

Лида засмеялась.

– Хочешь совет? Попроси у Николая как-нибудь ключ от какой-нибудь из закрытых комнат. Скажи, что убраться хочешь, ну, мол, они давно закрыты, пыль насела, и вообще. Хочешь хорошее что-нибудь сделать для него, типа доход от твоего съёма небольшой, так хоть так отработаешь…

Светлана засмеялась и похлопала в ладоши.

– Шикарный текст!

Лида замерла на мгновение и охнула, прикрыв ладонью рот.

– Ой. Прости!

– Да ладно. Я перефразирую, когда озвучивать буду. Чтоб без ненужных ассоциаций. А зачем мне ключ?

– Сделаешь себе копию. Сейчас на любом углу эти умельцы. Замки-то у него, небось, на обе комнаты одинаковые.

Света сложила руки у груди и лукаво усмехнулась.

– Ты забыла. У него же раньше две других были закрыты. Те, в которых я сейчас. А замки, у него, между прочим, везде одинаковые. У него этих ключей штук шесть или семь, сама видела, он, наверное, в эти две комнаты не ключи под замки, а замки под ключи заказывал. Шучу, впрочем. Думаю, он с самого начала купил на все комнаты сразу, если на выбор комнаты предлагал. Просто раньше он, наверное, жильцам ключей от их комнат не давал. Наверное, незакрытые стояли.

– А у тебя, что, есть ключи от твоих комнат?

– Естественно. А как иначе? Он от меня закрывает своё имущество, а я своё должна нараспашку держать?

– Ну, он – понятно, переживает, что к тебе могут прийти… неизвестные ему.

– А с ним не могут прийти… неизвестные мне? Он пойдёт проверять своё имущество, а они, вместо того, чтобы ждать в коридоре или на кухне, пойдут и проверят моё у меня. Знаешь, если бы у меня было много имущества, оно бы и ладно, но у меня его мало. Так что…

– Понятно. Как там говорят – последние сто рублей легче потратить, чем последний рубль?

– Вот именно.

Лида хлопнула себя по коленкам.

– Ну и отлично! Значит, ключ у тебя есть. Надоест слушать грохот каменных тапок – идешь тихонько в одну из балконных комнат, и там расслабляешься. Бьюсь об заклад, там, где тебя нет – она не ходит.

– Почему ты так думаешь?

– Она не тапки купила. Она, я думаю, в комнатах над тобой ковры сняла. У неё раньше ковры и дорожки лежали везде поверх линолеума. Линолеум-то старый, подсевший. За годы уже прилип, наверное, к бетону. Звукоизоляции, соответственно, ноль, скорее даже наоборот.

– И так у неё во всей квартире было?

– Кроме кухни – везде. Она считала это очень изысканным. Королева же. Да и пылесосить было кому, пока Петр не слёг, он же у неё чистотой заведовал. Снимал половики и вперёд. Пылесосил, как целину вспахивал, с остервенением. Тебе повезло, ты въехала, когда он уже не мог пылесос таскать. А то к нему даже Николай ругаться ходил, что ж ты, говорит, так трёшь, что тебе бедный линолеум плохого сделал? Жену, говорит, отметелить прилично не можешь, так тут отрываешься? Ну, Петр Иваныч, муж её, притихнет на время, а потом опять. Даже у меня, через этаж, было слышно.

– Да уж, стены у нас картонные.

– Они ещё и с причудами. Звук гуляет так, что не поймёшь, откуда прилетело.

– А почему ты её королевой зовешь? Она что – дворянских кровей?

– Господь с тобой. Отец у неё, правда, начальник был, на «Волге» ездил, но сама она – ничего особенного. Зато фанаберии хоть отбавляй.

– Это – да, за версту видно. А зачем она половики сняла, если они такие изысканные?

– Кто её знает? Может, убирать надоело, может, ногу сломать боится, старая ведь уже. Запнётся, повернётся неудачно, и здравствуй, перелом. А может, тебе досадить хочется. Или всё вместе.

– Последнее, я думаю, – сказала Светлана, и они замолчали, вспоминая каждая своё.

Света вспоминала, как Лида ворвалась тогда к Ираиде. Как она вызвала её в тот осенний вечер легким стуком по трубе в ванной, на кухне сделала всё так, будто они недавно сидели тут и пили чай. Стулья расставила в картинных позах, чашки приготовила – налила, и даже отпила из обеих, для натуральности представления. Заполнила вазочку печеньем, разломила несколько, раскрошила одну половинку, насорила крошками, и бросила на спинку одного из стульев Лидину кофту, данную ей накануне. Мол, была, потом ушла, а потом вернулась – кофту забыла, и тут услышала эти вопли сверху.

– Тихариться, так с размахом! – заявила Лида, вручая ей кофту и кулек с домашним печевом.

– А печенье-то зачем? У меня же есть! – удивилась Светлана.

– Ну, так будет нечестно. С тебя и чай, и печенье…. И потом всем известно, что я в гости только со своей выпечкой хожу. Терпеть не могу и чужую, и магазинную. Такая у меня прихоть, знаешь ли. И потом, мои коржики действительно вкуснее.

Когда в половину одиннадцатого вечера с потолка заорал телевизор, Светлана постучала по трубе отопления. Лида поднялась мгновенно, вошла, и двинулась в комнату, окнами выходившую на проспект. Светлана спала там, потому что утра в доме всегда начинались громко, но особенно это относилось к их подъезду. Здесь была большая мусорная площадка, именно сюда свозили от всех подъездов мусорные бачки на колёсиках, и здесь их забирала машина. Здесь, в подвале, хранились все дворницкие инструменты, с этой стороны заезжали уборочные тракторы, здесь было шумно всегда – а Света спала долго, потому что работала по ночам и ложилась, как правило, в третьем часу ночи, под рассвет нового дня.

Каждый день она обещала себе лечь пораньше – и каждый вечер нарушала данное обещание. Её мучили страх смерти и неопределенность будущего. От этого она боялась высоты – в любом виде и форме, боялась балконов, боялась выйти на них – и упасть. И не то чтобы по случайности глупой, а по вполне веским причинам. То есть, всё равно, конечно, это было бы нечаянно, но с другой стороны, и не совсем. Светлана боялась панической атаки – собственного страха и собственного больного сердца, боялась приступа, который может вынудить её потерять контроль над собой. Она очень боялась, что не хватит сил пересилить своё дурацкое желание покончить со всей этой ерундой, которую называют жизнью. Желание это приходило не часто, но когда посещало – становилось почти неодолимым и она старалась не давать ему возможности и соблазна разгуляться по полной. Но чем больше она боялась, тем хуже работало её сердце, и тем больше появлялось поводов для страха. Заступничество Лиды, её поддержка, разрывали этот замкнутый круг, даря успокоение и надежду.

Лида постояла посреди комнаты, вышла в коридор, потом на лестничную площадку, и демонстративно хлопнув дверью, сбежала, громко стуча тапками, на свой этаж. Там хлопнула входной дверью, спустя минуту выскочила на лестницу, хлопнула дверью ещё раз, и, взбежав одним духом на четвёртый этаж, нажала кнопку дверного звонка и держала так, не отрывая пальца, пока ей не открыл красный от возмущения Петр Иванович, суетливо поддёргивавший пижамные штаны, бежевые в серую полоску. Майка-алкоголичка висела на его плечах и тощей груди как парус в безветренную погоду. Лида фурией влетела в квартиру, её ярость была цвета льда. Она резала пространство, как нож масло, голос был ровен и тих, но в этой тиши слышался лязг металла. Чаячьи вскрики Петра Ивановича не задержали Лиду ни на миг, она распахнула дверь в комнату, где орал телик, выхватила из рук Ираиды пульт, одним движением заглушила звук до приемлемого уровня и швырнула пульт на кровать.

– Вам хорошо было видно? – произнесла она, глядя прямо в расширившиеся зрачки пожилой дамы в синем банном халате и старомодных бигудях. – Четыре деления. Это всё. После десяти вечера – всё. В противном случае, я приглашаю сюда Сергея Афанасьевича, пишу заявление, составляем протокол, вы получаете штраф. И так – каждый раз. Я вас разорю, милая. Вы, кажется, не очень богаты? Ну, так и не будете. Ясно?

– Что вы себе…. – начала было хозяйка дома, пытаясь одновременно встать с кровати, запахнуть на груди халат, и нажать на пульт, чтобы восстановить громкость.

– Даже не пробуйте – предупредила Лида, перехватывая пульт. – Ещё раз дернетесь, он вылетит в окно, вместе с телевизором. У вас такая рухлядь – даже компенсации не потребуется.

– Это хулиганство! – заверещал Петр Иванович, нервно подпрыгивая у Лиды за спиной. – Вы за это ответите!

– Это – возмездие, – холодно заявила Лида. – Отвечать будете вы. По закону. За нарушение тишины. Виданное ли дело, такой грохот в ночи. Даже у меня через этаж слышно!

– А вы, что, проверяли? – раскричался супруг Ираиды. Сама она хранила молчание, судорожно пытаясь отобрать у Лиды пульт, но так, чтобы это не очень походило на нападение и не перешло, не дай Бог, в драку, потому что в этом случае ни у неё, ни у Петра Ивановича шансов не было – это Ираида Львовна отчетливо понимала.

– Проверяла, – отрезала Лида. – Короче, вы поняли? Четыре деления – это всё. В противном случае я зову участкового. И он придёт – вы это знаете.

И вышла, швырнув пульт об кровать так, что он аж два раза подпрыгнул, прежде чем улечься неподвижно.

Супруги молчали. Они знали. Придёт. Обязательно.

Сергей Афанасьевич, их участковый, и без вызова часто приходил к Лиде. История с Николаем познакомила их и сдружила, в какой-то степени. Она с удовольствием пила с ним чай, выслушивала его жалобы на маленькую зарплату и вязала варежки и шапки с шарфами для его егозливых внуков, которые вечно искали приключений, и естественно, находили их во множестве. Одежда на них просто горела, а варежки и шарфы беспрестанно терялись. Магазинные изделия пацанята не любили, там не было прикольных картинок и узоров, которые Лида делала специально для них – ей это было в развлечение. Многое она делала не руками, а на вязальной машине, стоявшей у неё рядом с окном в одной из балконных комнат. Там было светлее, чем в прочих, и кажется от этого и вязание получалось ярче и радостней. Когда Лида узнала про капризы насчёт рисунков, она предложила Сергею Афанасьевичу купить самых простых, лучше одноцветных, варежек – в магазине или на рынке, а она сделает на них вышивку, мохером или шерстяными нитками. Так будет и дешевле и быстрее. Тронутый её вниманием, Сергей Афанасьевич поклялся, что всё, что будет в его силах – он для неё сделает, если конечно это не будет идти вразрез с законом. На то его обещание Лида и рассчитывала – тем более в данном случае всё было ровно в указанных им рамках. И ещё она рассчитывала на всеобщую «любовь» соседей к Ираиде, вряд ли они бросились бы помогать Лиде, но мешать бы – точно не стали.

Ираида Львовна была занозой не только для их подъезда, её царские замашки бесили всех, кто с ней так или иначе хоть раз столкнулся, но мало кому удавалось воздать ей – пусть даже хлебом за пирог. Она обладала удивительной способностью оскорблять людей, причем, не делая при этом и не говоря совершенно ничего внешне обидного и столь же гениально умела переводить стрелки и валить с больной головы на здоровую. К вышесказанному прилагались махровый, не эгоизм даже, а эгоизмище, и талант к полной невозмутимости. «Благодушие жующей коровы», – называла это Лида в разговорах с самой собой. Прошлое педагога в коррекционной школе-интернате обеспечило Ираиде Львовне более чем незаурядную стрессоустойчивость, а ухудшившийся с годами слух позволял многое пропускать мимо ушей. Я вас не слышу – говорила вся её прямая, как палка, фигура, и ей вторило лицо с плотно сжатыми в злую, тонкую линию губами. Такими же прямыми линиями были её брови и глаза, а на носу, словно вырубленном из камня, уверенно сидели очки с очень толстыми стеклами. Она была подслеповата, но вдаль видела хорошо, и всё время отодвигала голову назад, производя на окружающих впечатление высокомерной особы, знающей себе цену – и такой она и была.

Всю жизнь Ираида Львовна положила на то, чтобы быть выше окружающих. Если не удавалось наступить сразу, значит, следовало тщательно уронить, а потом величаво поставить на шею повергнутого ногу в туфельке. Она безмерно гордилась всем, что так или иначе попадало в её руки, даже если это не могло быть всерьёз предметом для гордости. Той же четырёхкомнатной квартирой, в которой жила. Таких квартир и в их доме, и во всём городе было немало, но она воспринимала их как нечто априори ущербное. Полноценной, настоящей, истинно четырёхкомнатной, подлинно квартирой – была только та, в которой жила она. И это притом, что Ираида Львовна не была в ней единоличной хозяйкой, она делила её с сестрой, доли были расписаны ровно пополам. Сестра, впрочем, не жила здесь уже целую вечность, она рано вышла замуж и уехала в соседний город. Когда умерли родители, сначала мама, а потом отец, они встретились – на кремации и поминках, а потом вновь разошлись, каждый в свою сторону. Потом сестра развелась с мужем и вернулась в родной город. Сняла жильё, нашла работу, и жила, не знаясь с сестрой, однако долю в родительской квартире и прописку сохранила. Собственно, этот факт и был предметом их грандиозной ссоры на поминках, когда умер отец, именно в тот день они разговаривали и виделись друг с другом в последний раз. Инициатором скандала стала, само собой, Ираида Львовна, но подвела она, по своему любимому обычаю, всё так, что прямой зачинщицей и виновницей вышла её сестра, Алевтина. Впрочем, судьба не замедлила наказать Ираиду за подлое поведение – ссора вывернулась неожиданным боком, и теперь, для того, чтобы забрать у сестры её метры, нужно было ждать, пока она придёт с этой просьбой, сама Ираида не могла инициировать процесс – это было не комильфо.

Но Алевтина не шла. Деньги на съём жилья у неё были, а вот на суды, ипотеки и ремонты – нет. Двое детей остались прописанными у мужа, в квартире, где они жили. Сын, который тогда только поступил в колледж, остался жить там под папиным присмотром, а сам папа, Олег Семенович Завалишин, бизнесмен, владелец сети продуктовых магазинов, кафе и ночного ресторана, жил теперь в загородном доме с новой семьей. Средства его позволяли и не такие траты, и если он не мог или не хотел жить с Алевтиной, это не значило, что его не волновала судьба собственных отпрысков. Он планировал продать квартиру и выделить стартовый капитал каждому – либо на личную комнатушку, либо на какой-нибудь бизнес, неважно, пусть решают сами. Он помнил и про половину квартиры, принадлежавшей родителям жены, и считал, что в случае необходимости сёстры как-нибудь смогут утрясти вопросы наследства.

Он так и сказал Алевтине, когда они разводились. Никаких претензий к ней у него не было и быть не могло. Она была отличной женой, матерью и хозяйкой – разве что чересчур тихой и терпеливой. Возможно, если бы она чаще капризничала и стервозничала – пусть и наигранно, муж бы остался при ней. Но она всё прощала, всё принимала – и надоела. Он нашёл другую – яркую, громкую, с гонором и расчётливым умом, причём, свою однолетку. Вариант был не в его пользу, он это внутренне признавал, и резких движений по отношению к прежней семье делать не рискнул. Оставил квартиру бывшей и детям. Хочешь – живи, хочешь – можешь вернуться в родные края, помогу чем смогу. В конце концов договорились, что сын во время учёбы будет жить здесь, в городской квартире, он за ним присмотрит. Сам же переедет за город, где строит сейчас дом для себя и новой семьи, собственно, не строит, а достраивает, ибо дом начат был ещё лет за пять до развода, но простоял законсервированным почти половину этого срока. Строительство возобновилось с приходом нового прораба… которым оказалась энергичная Лёля Чуток, ударение на О, ставшая через полгода новой женой мужа Алевтины. По паспорту она была Лилия, но терпеть не могла своё имя. Длинный вариант был слишком томным, а укороченный – и вовсе бесил до беспамятства. Заканчивала она столичный строительный институт, работала в этой сфере давно, рекомендации у неё были великолепные. Из недостатков – был только пол, не очень подходящий к тому, чем она занималась, очень громкий голос, в котором появлялась бархатная хрипотца, когда она считала необходимым его понижать, и крайне саркастичное отношение к мужчинам, которое она мгновенно меняла на чуть смешливую лесть – если дело того требовало или стоило. Дом был возведён ею в кратчайшие сроки, касательно квартиры Лёля не возражала, и хотя на первых порах внутри себя явно презирала тюху Алевтину, тем не менее, никак этого не показывала, была ровна, предупредительна, помогала с переездом, когда Алевтина решила вернуться туда, где родилась. Дочь Аля забрала с собой, а из имущества взяла только украшения и носильные вещи, да и то лишь самые необходимые. Сказала, что найдёт работу и снимет себе жильё.

Муж попытался предложить помощь в возможной войне с Ираидой Львовной за раздел квартиры, но Алевтина отказалась категорически.

– Не надо, Олег, – сказала она, прерывая его нетерпеливым жестом. – Оставим это. Я ничего не хочу затевать. Мы расстались. А про «поделится» – она поделится, только когда сама ко мне на коленях приползёт, но этого точно не будет, можно не ждать. Детей у них нет, и я подозреваю, не будет, а после её смерти всё и так нашим перейдет. Точнее, сначала мне, как наследнице второй очереди, а потом – им от меня.

– А муж? – прищурилась Лёля, которая присутствовала при разговоре.

– Муж не в доле. И вообще ни при чём. Он только прописан. Жить может, а на имущество претендовать не может.

– А если она ему по завещанию оставит?

– Пусть. С ним договориться будет не в пример легче. Но он уйдёт на тот свет раньше, чем она, вот увидите. Она его уже почти съела. Как доест до конца – так его и не станет.

Лёля впервые взглянула на Алевтину с уважением. Жёсткая речь, и фразы – как эпитафии. «А я считала её дурой, – мелькнуло у неё, – забыла, что нежелание говорить не равно неумению это делать. И не равно отсутствию мыслей. Мы могли бы подружиться, – пришла и вовсе странная идея. – Ну, может ещё получится. Не хочу её обижать, и так, в общем, несколько… обездолила».

– А ты как же? Жить-то где будешь?

– А я сниму. Только вы помогите мне первое время, пока работу не найду. А там алиментов и зарплаты должно хватить. Глашке туговато будет без привычных прибамбасов, ну ничего, может, поумнеет.

«Это вряд ли», – подумала Лёля. Дочь Алевтины, Глаша, Глафира – и кой черт её так назвали, с ума сошли, наверное! – была истинной оторвой. Подросток двенадцати лет, она слушала панк-рок, покуривала косячки, да и просто покуривала. Могла выпить – если предлагали, правда, за тяжёлую артиллерию пока не бралась, так, с легонца – шампанское, джин-тоник в баночках, пивко – в дозах покамест рюмочных, и не при родне, но лиха беда начало. И ещё, что настораживало всерьёз – патологический какой-то интерес к интимной сфере и абсолютный авантюризм. Фраза Наполеона «главное – ввязаться в бой, а там – по ситуации», Глаше подходила идеально. Родителям уже случалось вытаскивать её из не самых безопасных положений. Один раз она, на ночь глядя, усвистала с дальнобойщиками, её сняли с машины на КПП, в пятидесяти с лишним километрах от города, причем сдали её сами водители, когда поняли, что девочку не до дома довезти надо, как она просила, когда садилась, а просто увезти, «всё равно куда, мир велик» – так она им сообщила. Второй раз Глашу забирали из ночного клуба, сонную, окосевшую. Она утверждала, что ей якобы дали что-то понюхать – неизвестно кто, неизвестно, что – но ей стало очень плохо и она отключилась. На вопрос, как она туда попала, она ответила, что шла забрать марки (она их и впрямь собирала), и шла она к девочке из своей же школы, просто адрес не записала, понадеялась на зрительную память, а в итоге заблудилась во дворах. И она ткнулась в первое попавшееся заведение – спросить дорогу и сходить в туалет. Дальше она якобы всё плохо помнит, или не помнит совсем. Вроде и шито белыми нитками, и не придерешься – особенно, когда и клуб, и потерпевшая дуют в одну дуду. Да и то сказать, по Глаше возраст понять было сложно, да собственно, в наше время по большинству девиц это не угадаешь. Идет – каблуки, как у стриптизёрши, юбка – аналогично, грудь – размер третий уже, губы как у рыбки из мультика, полный боевой раскрас, и ногти любой вампирессе сто очков вперёд дадут. Думаешь – ну, лет двадцать пять – двадцать шесть где-то, а потом она нырь в двери школы… и ты такой… обтекаемый. Обтекающий, если точнее.

Были у Глаши и другие грешки, но уже так, по мелочи. Драки с одноклассницами, воровство чужих шарфов, шапок и перчаток. Впрочем, последнее было в основном на спор – «да я вернула, это просто шутка!». И она действительно возвращала, и мирилась с обиженным, а потом обиженный воровал уже её шмотки в раздевалке, и они снова вначале дрались, а потом мирились. Тут в ответе была подростковая страсть нарушать всяческие табу, и это беспокоило, примерно, как выбитое мячом стекло. А всерьёз беспокоил именно её интерес к мужчинам, устойчивый и болезненный – совсем не по возрасту. И не было тут желания любви или замужества, только страстное любопытство и животная, жадная тяга.

Если Алевтина надеялась, что трудности образумят юную Мессалину, то всё получилось с точностью до наоборот, они только подстегнули жадность и безбашенность девчонки. Едва закончив школу, Глаша устроилась в салон красоты на ресепшн и пошла на курсы массажа. Заканчивала она их на деньги матери, пообещав отдать с первых получек, и пусть не сразу, частями, но отдала. Пропадала на работе и днями, и порой ночами, салон был круглосуточный, при нём были ещё хамам и сауна, туда часто заваливались компании и, попарившись, бывало, требовали массаж. Собственно, ничего удивительного, в настоящих турецких банях это обязательный номер программы, странно было только отправлять на такое вчерашних школьниц. Впрочем, Глаша уверяла, что на ночных дежурствах она сама массажи не делает, типа, квалификация не та, да и силы в руках недостаточно, молодая ещё. Делают массаж мужчины-массажисты, а они с напарницей больше «для мебели», принеси-подай. Ну и не так скучно в ожидании клиентов. Массаж после хамама дело тонкое и дорого стоит; не все готовы выложить кругленькую сумму за эту услугу. А количество ночных дежурств, которое месяц от месяца всё росло и росло, Глаша объясняла сочетанием легкости заработка с его величиной, особенно, в сравнении со стандартными дневными сеансами.

Тут, в общем, всё было близко к правде, даже массаж, только в подавляющем большинстве случаев он был не основным видом деятельности, а приложением к основному. По принципу «пойдем в баню, заодно и помоемся».

Мать знала, но ни о чём не спрашивала, обходя молчанием острые углы. Глаше уже стукнуло двадцать один, полное и окончательное совершеннолетие – большая девица. Зарабатывала она отлично, помогала матери деньгами, в редкие выходные драила квартиру и таскала сумки из магазина. И только один раз Алевтина отчетливо высказала всё, чего боялась и о чём думала – в разговоре с Лёлей. Та примчалась под Новый Год проведать их, привезла подарки. Олег не смог, приехали коллеги по бизнесу из Москвы, надо было ублаготворить, обиходить. Лёльку отпустил с трудом, она была нужна тут, рядом, принимать гостей, но жена уперлась – мы обещали. И так она там одна, ни о чём не просит, ничего не требует, всё сама да сама.

3. ПРИТЯЖЕНИЕ СУДЬБЫ. ЛЁЛЯ И АЛЯ. ВЕЧЕР ВДВОЁМ

Аля и впрямь ничего не просила. Не потому что ей было ничего не нужно, а потому что ей это было очень сложно. Она категорически это не любила. Заставлять, уговаривать, объяснять, доказывать. Ей казалось, что если любишь, если действительно любишь – то увидишь, что плохо человеку, и где ему не так, а где всё хорошо. И сам придешь и поможешь. Тем, чем можешь, на что и впрямь способен, и силы есть. Она (вполне справедливо, кстати) полагала, что большинство проблем в отношениях нынешних Homo Sapiens – кроется в невнимании к другим и в завышенности ожиданий. Все исходят из себя. Из того, что они сами хотят и требуют, а когда им это предоставить не могут – обижаются. Но другой не всегда в состоянии соответствовать хотелкам даже самых своих любимых людей. Разные бывают ситуации.

Она связывала эту глухоту с тем, что люди в массе своей разучились смирению, терпению и милосердию. Эти качества всегда воспитывались только верой, прагматический разум их не терпел. Противопоставив когда-то природу и рассудок сказкам о душе и вере в чудеса, общество утратило главный стержень своего существования. Вступив в схватку за право живого существа самому решать свою судьбу, оно докатилось от подлинной борьбы до пустых лозунгов о правах человека, которые оно изобретало во множестве, по поводу и без. Оно не видело, или не хотело видеть, как эти лозунги постепенно обращают людей в существ, примитивнее порой даже животных. Права человека, став квинтэссенцией оголтелого эгоизма, превратились из святых истин в орудие для внедрения тирании.

Так что Алевтина предпочитала не требовать, а просто принимать то, что дают. Она не видела смысла в просьбах. Захотят помочь – придут и спросят, если не знают, а если знают – то зачем просить, а если знают, но не делают – значит, не могут. Спрашивать почему – глупо и жестоко. Так можно только восстановить против себя человека. Не может – значит, не может. Сможет – даст. Всё просто.

Она была тихой, но гордой. Просить – унизительно. Открыть себя, свою слабину – и что? А если скажут «нет»? Будет больно. Очень больно. И как бывает с гордыми людьми, чем больше ей было что-то нужно – тем меньше поводов она видела заговорить об этом. Поэтому молчала и ни о чём не просила. Брала, что давали и благодарила.

Парадокс, но в итоге – она выигрывала. Ей помогали, потому что хотелось ей помочь, причём, именно потому, что она не просила – и делала это искренне, и в этом состоял главный секрет. Искренность эта влекла и очаровывала, в ней крылась интрига. Было тут что-то от спорта, как угадывают фаворита на скачках, или как счастливый билет в лотерею, было азартно-подсознательное» а если вот так сделаю, вот так помогу – угадаю или нет?» А она принимала дар неизменно с радостью, и даритель думал – «я угадал!», и тоже радовался. Вот так и вертелся вокруг неё «круговорот добра в природе», как называла это Лёля. Называла с усмешкой и легким оттенком зависти, ибо сама так не умела. Наверное, стоило бы научиться – но у неё не получалось. Не было в ней пока что нужной безмятежности. И поэтому пока – она сидела у Али на кухне, пила зеленый чай с лимоном и мятой, крошила в блюдечко домашнее печенье и думала, как помочь бывшей жене своего мужа вот в этом данном случае? Крошила печенье она не специально, нет, просто у Алевтины оно всегда было таким рассыпчатым, что Лёля каждый раз, начав отламывать кусочки, заканчивала тем, что сооружала холм на блюдечке, и полив от души сметаной или вареньем, ела его ложкой, как кашу. И теперь она слушала Алевтину и думала – всё правильно она говорит, но как об этом мальчишкам сказать? Олегу и его сыну Вадику, Глашиному брату? И отвечала себе – никак. Не рассказывать. Молчать. Ничего не знаю. И так до самого конца, когда бы он ни наступил.

Аля была спокойна. Во всяком случае, внешне.

– Что ты мне предлагаешь? Запереть её, бить, что сделать надо? Ей двадцать два стукнет через месяц, взрослая девица. У неё своя жизнь.

– Но не такая же!

– Какая есть. Это генетика, Лёль. Поверь. Так бывает.

– Да ну, глупости. Можно подумать, у вас кто-то в роду такой был.

– Так и было, Лёль.

– Аль, не ерунди.

– Ни чуточки, вот те крест. Прабабка была такая, точнее, её мать, прапрабабка. Ладная, красивая, умная – и гулящая! Вся деревня знала, все мужики у неё перебывали, от мальцов до стариков, никем не гнушалась. И не скрывалась, смеялась в лицо и женам и матерям. Говорила – силу свою чую, радость чувствую. Хоть убейте – не прекращу.

– И что?

– И убили.

– Да ладно. – Лёля резко откинулась к стене, чай выплеснулся из стакана, она и не заметила.

Алевтина встала, нашла тряпку, вытерла образовавшееся озерцо. Села на место, помяла тряпку в руках.

– Я не шучу, Лёля. Забили её, насмерть. Руками, ногами, корягами – что было, тем и били. В лесу дело было, бабы не то за ягодами, не то за грибами пошли. Там в лесу и зарыли.

– И что дальше было?

– А ничего не было. Деревня глухая, в стороне от тракта, никому это разузнавать-расследовать не хотелось, только лишняя морока. Была бы ещё городская, или деревенская, но из зажиточных, а то обычная баба из крестьянского сословия. Голь, бось. Кому она сдалась? И не искали даже, решили, волк или медведь задрал. Тогда это часто было.

– А как узнали-то, ну, всё о чём ты рассказала сейчас?

– Те, кто бил, проболтались. Вначале-то они молчали, круговая порука и прочее. Боялись всё же. А потом с годами осмелели, стали по своим, внутри семей шептаться. В одной пошептались, в другой – вот наружу и вылезло. От прабабки этой гулящей, только дочь осталась, пяти лет, неизвестно, как бы повернулось, если бы она в деревне тогда была, но на счастье, её тогда кто-то из дядьёв увёз, погостить в соседний город, в свою семью. Так она там и осталась. Приезжала, говорят, когда выросла, хотела узнать о матери, но все молчали. И только когда прошло уже лет двадцать или тридцать, дети тех убийц рассказали, да и то, говорят, не ей самой, а кому-то из родни её, кто приехал – не то дом продать, не то ещё что… С ней и с дочерью мать её жила, полуслепая, умерла через год или два после того. Дом бесхозный стоял. Всё, что было внутри, растащили мимо ходившие, деревенские не совались. Сначала сжечь хотели, да видно, совесть всё-таки грызла, не решились. А потом дядья, двое, что в городе жили, наняли семью пришлых сторожами. Так и спасли хату, а то сгорела бы в конце концов, не свои, так чужие петуха бы пустили.

– Всё равно, не пойму тебя. Почему не поговоришь с ней?

– С кем?

– Да с Глашей своей, с кем же ещё?

– А что я ей скажу? Ай-яй-яй, как тебе не стыдно, ты же большая девочка, надо быть хорошей, надо правила соблюдать моральные, мать не позорить, ну и что там ещё?.. Так что ли?

– Ну, хотя бы так!

– Брось. Глупости всё это.

– Что глупости? – Лёля подскочила на стуле. – Что глупости? Мораль – глупости? Порядочность?

– Ну, ты мораль с порядочностью не смешивай, это разные вещи. И потом, понимаешь, тут одна тонкость. Она же делает это не через силу, она от этого прётся, понимаешь? Сейчас не 19 век, и не лихие 90-ые, когда шли на панель от нищеты, от страха – чтобы выжить, чтобы кого-то из близких спасти. Сейчас в шлюхи идут от любопытства, ну, или по зову плоти, если так можно выразиться. Нет, бывают, конечно, и те, прежние варианты, но… сейчас, видишь ли, есть куча других способов заработать деньги, не торгуя собственным телом. Это сто лет назад было – либо на панель, либо в петлю. Теперь всё намного… ммм… толерантнее.

– Бог знает, что ты говоришь, – дернулась Лёля.

– А что? Не по прописи? Ну, извини. И всё ж таки, давай без ханжества, начистоту. Если бы Глаша пошла на панель потому что нищая, голая, босая, или её на счетчик поставили, или меня, положим, убить бы грозились, или, там, Олега с Вадиком, или ещё что… то есть, жизни наши спасая или сама, спасаясь от голода – я бы, конечно, всё, что смогла бы сделала. Только не стыдила её, а легла бы костьми, чтобы уничтожить причину, которая вынудила её так поступить. Но ничего этого нет!

– А что есть? – Лёля смотрела на Алевтину во все глаза. Та оперлась руками на стол, подалась всем телом вперёд. На Лёльку пахнуло удивительной смесью цветов и трав – тёмной, густой, дымно-сладкой. Это были любимые духи Али – мужские Xeryus от Живанши. Одна её, Лёли, безграмотная приятельница, выбравшаяся из нищеты в роскошные, уляпанные белым с золотом, апартаменты, обожала совать всем под нос подаренный мужу кем-то из бизнес-партнеров портсигар, выпущенный этим модным домом, и тянуть с придыханием – «ах, это Дживанши, представляете?» И она растопыривала томно пальцы-сосиски, на которых сверкали перстни с камнями всех цветов радуги и добавляла – «…и вот ещё зажигалочка. Тоооже Джииваншиии…», – и улыбалась гостю влажным, пухлым ртом.

Винтажный флакон, большущий, миллилитров в сто, кажется, был куплен Алевтиной на аукционе, когда она ещё жила с Олегом. Флакон был сплэш, без пульверизатора. Аля хранила его как зеницу ока, отливала в небольшой пузырек милликов по пять, и надевала (по её собственному выражению) только по праздникам, или когда предстоял важный разговор, или же случалось нечто, требующее поддержки и утешения. Сегодня, похоже, на то были все три причины.

«Надо зайти на этот сайт, – мелькнуло у Лёли. – У неё, наверное, мало уже осталось, надо купить ей в подарок, если они ещё есть в продаже».

В продаже – Леля знала, – была и современная версия, с той же пирамидой. Но современный вариант был откровенно плох в сравнении с винтажным.

«Зайду, – сказала она себе. – Вот сегодня же вечером и зайду. И куплю ей. И закажу на её адрес. Пусть ей прямо и привезут. Даже если курьером на дом – что у меня денег нет? Надо её порадовать, вон, какая бледная. И волосы поредели, и руки, кажется, тоньше стали, и вообще, она очень похудела. Наверное, всё-таки расстраивается из-за Глаши, хоть вида не подает».

Она потянула носом. Всё-таки удивительно, аромат мужской, а в пирамиде сплошь цветы, штук двадцать, наверное, разных, просто буйство какое-то! Один раз Аля перечислила их все, на память, а сын, Вадик, засмеялся и сказал «фу, цветочный магазин, зачем мужику такое», а она ему ответила, что он ничего не понимает, маленький ещё. И мужику это и впрямь ни к чему, а вот мужчине – в самый раз. И да, это цветочный магазин, тот, куда этот мужчина пришел. Пришел, чтобы купить самый роскошный букет для любимой женщины, и вот этот аромат – это и есть тот самый букет. Другими словами, это аромат мужской, но он для того мужчины, у которого в жизни есть женщина, к ногам которой можно бросить не то что букет, а весь цветочный магазин. Но вот парадокс – если мужчина на такое неспособен, то и женщины такой в его жизни никогда не будет. Подобное, мол, к подобному. Вадим тогда аж осел после этой отповеди, да и Олег тоже как-то попритих. А она, Лёля, остро позавидовала тогда Алевтине. Её свободе и умению говорить такое. Она, Лёля, так не может. Послать на три буквы семиэтажным может, а вот так – нет.

Аля хлопнула по столу ладонями:

– Глашка – авантюристка, понимаешь? Любительница острых ощущений. Жадная, страстная, любопытная. В ней очень сильно животное начало. Как в тех мужчинах, про которых теперь все пишут, что они мачо. А кто такой мачо? Гора мышц, звериная грация и набор примитивных инстинктов вместо хороших манер. Квинтэссенция животной красоты и сладострастия, сдобренная – в лучшем случае! – хитростью и смекалкой. Тарзан из порнофильма – вот идеал современности. Женщина – то же самое. Взгляни на все эти уколы красоты, силикон во всех местах. Надувные куклы из секс-шопа. Губы рыбки гуппи – мечта фанатов орального секса. Я иногда смотрю и думаю – ходячая реклама ведь, неужели сама не понимает этого, неужели ей самой не противно себя вот так публике подавать? А иногда – не смотрю. Не хочу. Не могу. Потому что страшно. Честно. Сегодня идеал для людей – животные. Котики, пантеры, кролики… зоопарк в борделе. Посмотри рекламу, посмотри видеоклипы. Да что там клипы! Посмотри современный балет! Все эти шпагаты промежностью наизнанку. Порно ин колор. И это тотально.

– Не перегибаешь ли палку, девушка?

– Нет. Сейчас найду тебе, вот. Даже сохранила себе, как зеркало эпохи. Сама взгляни.

И Аля сунула ей под нос планшет. На экране девочки – в возрасте от 5 до 7 лет – танцевали под зажигательную латину. Видео называлось «как танцуют знаки зодиака», парочка девиц, правда, были вполне приличны, но они явно не брали уроки танцев. Большинство же, видимо, ходило в какие-то кружки или студии, они все как на подбор были в нарядных платьях или даже танцевальных костюмах и выдавали такое!

– Вихляются, как проститутки привокзальные, – сморщилась Лёля. – Вот эта в красном, вообще кошмар. Если она в пять так танцует, что из неё будет к пятнадцати?

– Что ты сказала, то и будет, – отрезала Аля. – Сначала на уровне чисто подражательном, имитацией движений, а потом и мозг подсоединится. Знаешь, почему сейчас народ так катастрофически тупеет? Потому что пижамные штаны носит. Подштанники и трусы семейные, которые они длинными шортами величают. Идут – нечёсаные, мятые, штаны эти пузырями растянутые, безразмерные. И волосатые задницы торчат. Я всё жду, дойдёт ли до того, что они, как коровы, начнут по-большому прямо на ходу ходить, не останавливаясь…

– Думаешь, это связано?

– Ты никогда не задумывалась, почему самые светлые мысли приходят во время уборки квартиры?

– Нет. – Лёля наморщила лоб. – Погоди, а ведь правда! И почему?

– Потому, что упорядочивая пространство вокруг себя, ты упорядочиваешь и пространство в себе. Хаос внешний создает хаос внутренний. И наоборот. Когда человек в депрессии, в сомнениях – у него всё раскидано, разбросано…

– И всё ломается – я проверяла.

– Когда ломается – это значит, судьба теряет терпение.

– И что будет тогда?

– Тогда будет пинок. Под зад. Чтобы ты побыстрее поменял что-то.

– Что?

– Не знаю. Смотря по ситуации. Себя, жизнь. Работу, семью, город. На что тебя хватает в данный момент. Поменяется одно, за ним другое потянется, и так и пойдет цепная реакция. Просто нужно, чтобы она началась. Нужен катализатор. Пинок. На бытовом людском языке это называется «у нас проблемы» или «у них неприятности».

– Например?

– Пара аварий подряд на ровном месте…. Или одна крупная… болячки.. больница… протечки, завалы на работе… у меня была одна коллега, ездила классно, такая просто гонщица. Не поверишь, говорит, каждый день выезжаю из двора, и там сразу перекресток и светофор. И вот последние три года – во сколько бы я ни выехала, стоит мне вывернуть, моментально загорается красный свет. Утром, днём, ночью, в любую погоду, не важно – красный, и всё.

Аля замолчала, провела рукой по глазам, сжала руки в кулачки. Леля погладила её по руке.

– И что было дальше?

Алевтина усмехнулась, не открывая глаз.

– Не поверишь. Попала в аварию, потом в другую, потом больница, потом через пять лет ещё больница. Потом её начали щемить на работе не по-детски. Ушла. Машину пришлось продать, денег не было её содержать. И вообще денег не было. Потом нашла какую-то работу, с небольшим окладом. На дому. И начались чудеса. Парадоксальным образом стало хватать от зарплаты до зарплаты. Оказалось, что из одежды и ничего не надо и всё есть, а всё потому, что не стало денег шляться по торговым центрам и супермаркетам. Оказалось, что есть много удовольствий, которые не стоят ни копейки, например, аромат сирени, или облака на закате, похожие на креветок. Оказалось, что здоровье действительно дороже любых денег. И что счастье вполне может быть не мгновением, а стилем жизни. А на том светофоре для неё теперь почти всегда горит зелёный, когда бы она ни шла. Представляешь?

– Ты плохо выглядишь, – вдруг ни с того, ни с сего ляпнула Лёлька. И сама испугалась.

«Что это со мной?» – мелькнуло в голове. – «Я же не собиралась это говорить. Зря я так».

Аля поморщилась.

– Устаю. Вроде ничего не делаю – а устаю. На ровном месте. Руки-ноги ледяные всё время. Лихорадит. Температура как при бронхите – тридцать семь и пять, и ни туда, ни сюда. Как простуда затяжная. Может, после пневмонии вылечиться никак не могу, а может, и впрямь устала.

– А может, надоело тебе, наконец, по чужим углам скитаться? Давай, я с Олегом поговорю. Ну нельзя же так! Может, мы с ним к твоей сестре съездим? Разделим через суд, в конце концов. Не хочет размениваться – пусть деньгами отдаст. Олег добавит, купим тебе хоть однушку, если не хочешь слишком сильно быть ему обязана. Будет пусть маленькая, но своя. Зачем ждать так долго?

– Потому что приз для Глаши – вся квартира. Все четыре колеса, в смысле – комнаты. Ради этого я потерплю. Ну и в память о том дне на могиле отца.

– Ты копыта отбросишь, пока дожидаешься! – Неожиданная грубость стала неожиданной и для самой Лёльки, она покраснела и насупилась.

Аля даже не вздрогнула.

– Глашка останется. Ты помоги ей, пожалуйста. Мало ли что. Не бросай. Она хорошая. Пусть там глубоко это где-то запрятано, но она хорошая девочка. Её, знаешь, обхаживают там. И балуют. Из-за этого её изъяна.

– Тяги к мужчинам, ты имеешь в виду?

– Именно. Её даже берегут. Помнишь у Куприна, в «Яме»?

Леля нахмурилась. Куприна она не читала. И про книгу такую не слышала. Аля встала, вышла в коридор, достала темно-зеленый томик из книжного шкафа.

– Вот он. Я не буду тебе зачитывать, не бойся. Достала – просто показать. Роман одного из величайших художников слова. О публичных женщинах в публичном доме. Их жизнь, их нравы, боль и обиды. Люблю нежно. И роман, и Куприна. О нём сегодня не помнят, а эту вещь – не вспоминают совсем. Потому что здесь нарисовано то, что когда-то было только одним из кусочков общества, закоулочком, а теперь это – всё общество целиком. Сверху донизу. Публичный дом. Помнишь Мэрилин Монро с её «лучшие друзья девушки – это бриллианты»?

– Ну, это же была шутка! Или нет?

– В каждой шутке лишь доля шутки. А всё остальное – правда, которую в прежние времена доверяли оглашать только шутам. Остальных она приводила либо на костёр, либо на плаху. А в лучшем случае – в сумасшедший дом.

– И что в этой книге? – Лёлька ткнула пальцем в томик. Она хотела вернуть разговор из общих дебрей к конкретике, боялась, что Алю сейчас унесёт, как не раз бывало с ней в последние годы их брака с Олегом. Собственно, из-за этого брак и развалился – полностью и окончательно. Превращение жены из тихой хозяйственной мышки в пророчицу оказалось не по силам господину Завалишину, и он капитулировал. Сначала просто сбежал в недостроенный дом, а потом, решившись достроить, встретил Лёлю. И понеслось.

– Если вкратце, есть там некая Паша, в этом публичном доме, о котором роман написан. Она больна, Куприн рисует её недуг как начало безумия, и пишет, что именно эта болезнь заставляет её искренне и жадно отдаваться любому мужчине, кто бы её ни выбрал. И что якобы в бордель она попала добровольно. Хозяйка из-за этого недуга её балует всячески, оберегает. А Паша зарабатывает так много, что к обычным гостям даже не выходит, она, как говорят теперь, ВИП-вариант. И что интересно, многие из её постоянных клиентов в неё даже влюблены, пусть и на уровне «ниже пояса». А сама она в обычной жизни – добрейшее существо, бессеребренница, мягка, приветлива, и очень старается наладить дружбу с товарками, которые из-за этого ею брезгуют и презирают даже.

– Ты хочешь сказать, что Глаша больна психически?

– Это вряд ли. Она слишком рассудительна для этого. Но уверяю тебя, те же эскортницы, те, что зарабатывают бешеные бабки, они все – как Паша. Точнее, как Глаша. Без искреннего интереса к тому, чем занят, успеха не будет. Это аксиома любого бизнеса. Да и любой жизни, в принципе.

– Это, как с зелёным светофором? – Лёля, кажется, начинала понимать, зачем Аля всё это рассказывает. Хочет обелить дочь. Нет, не обелить, просто дать понять, что Глаша в порядке, и что она живёт так, как она хочет и может, и не надо ей мешать.

– Угу. Видишь ли, с определенного момента, мы, лицемерные существа, начинаем помнить только то, что долг детей – помогать родителям, но забываем, что долг родителей – не мешать детям. Отпустить их. Иначе они так никогда ничему и не научатся. Глаша молода, она вполне может вернуться к нормальной, моральной жизни..

Лёля засмеялась. Алевтина погрозила ей пальцем, сделав «страшные» глаза.

– Помоги ей, Лёль. Не оставляй её. Олег ей не помощник, Вадик – тоже. Они – мужчины. Ты помоги, если что. И не говори им, не надо.

– Даже не собиралась. Ни сейчас, ни потом. И не скажу. А ты по врачам пройти не хочешь? Что-то больно мрачны твои речи.

– Я там уже была. Пока – ничего серьёзного. Будет плохо – я тебе скажу. А речи… Под Богом все ходим, Лёлик, сегодня есть мы, завтра – нет. На улицу вышел, на остановку встал, и тут пьяный мачо не ту ногу на педаль поставил – и остановка всмятку, и ты тоже. А ничто не предвещало. Дорогу переходил – и не перешёл. Примеров бездна. Утром встал – вечером лёг, насовсем. Как там говорил Воланд на Патриарших: «Плохо не то, что человек смертен, плохо, что он внезапно смертен, вот в чём штука». Поэтому и прошу – пригляди за ней. Она хорошая девочка. Вон – и деньги, и по дому, и массаж мне делает безотказно. Ноги, шею. Шея очень болит последний год, и крестец ещё. Сижу много. И стою. А уже нельзя после пятидесяти. После пятидесяти – или ходить, или лежать. Стоять, сидеть – противопоказано.

Аля повертела солонку в руках, поставила, снова взяла в руки.

– И кстати, массаж она делает действительно хорошо. У неё руки – большие, тёплые. Когда массирует, они у неё словно нагреваются, от них прямо жар идёт, будто печечки маленькие. Я порой даже целителей вспоминаю, тех, что наложением рук лечили в легендах да сказках. Может, это вообще как-то связано. Вот эта животность, эта страсть к тактильности, к осязательным ощущениям, схлестнутая с бешеной эмоциональностью, тягой к неизвестному, с отвагой безбашенной и любопытством, что сильнее страха. Может, это как оборотная сторона того, что ей ещё не дано, может, судьба ещё вывернет её куда следует. Она и массажем могла бы зарабатывать не меньше, я думаю. У неё же не только техника, после её рук, кажется, земля под ногами прочнее становится. У них на курсе была ещё девочка, тоже руки чуть ли не как у хилера филлипинского, а в итоге ушла.

– Почему?

– Сказала, что терпеть не может трогать людей. Барьер. Канал эмоционально-тактильной связи с окружающим миром оказался закрыт.

– А может, эти руки …. – Лёля осеклась. Мысль была интересной, но слишком неприличной.

– … и там ей помогают, где она сейчас, ты хотела сказать? – Аля внезапно рассмеялась. – А что, всё возможно. Но чаевые ей, действительно, отваливают порой просто громадные.

– Ты, кажется, гордишься ею? – вылетела из Лёли ещё одна искренняя бестактность.

Алевтина не смутилась, не возмутилась, только улыбнулась светло.

– Я люблю её, Лёль. Она – моя. Какая бы ни была. И она ведь никого не грабит, не убивает. Она не врет, не ворует. Если кого-то она и губит, так только себя. Но тут одно из двух – или остановится сама, или погибнет. Буду насильно останавливать – уйдёт от меня совсем, уедет, переедет. Тогда я и знать не буду, если что плохое случится. Нет уж. Пусть будет так, как есть. В конце концов, у нас в институте была одна. Дочка каких-то крупных чиновных лиц, мама – где-то в сфере культуры, папа – по налоговой части. Девица спала со всем факультетом, без разбору. Просто из любопытства. Бесплатно. Ну или почти – на коньяк, который она любила, кавалерам тратиться всё же приходилось. Думаешь, так лучше? Тут, в этом салоне за ними хоть какой-то присмотр. Кожно-венерический, по меньшей мере.

У Лёли вытянулось лицо. Аля покачала головой.

– Не обращай внимания. Это я себя так успокаиваю. Потому что, иногда – да, хочется её за волосы взять и башкой о стену, и орать дурниной, чтобы прекратила, чтобы бросила, надела «белый верх – чёрный низ», и в институт, за парту. Но знаю – бессмысленно. И посему только и остается, что изобретать парадоксы. По типу названия салона этого.

– А как он называется?

– «Рай на Окраине».

Леля громко фыркнула и чуть не подавилась печеньем. Аля пододвинула ей стакан, где ещё плескался чай. Леля помахала рукой, давая понять, что обошлось.

– Ишь, как завернули! Неоднозначно.

– Скорее, многослойно. Начнем с того, что они и впрямь на окраине. На выезде из города. Там потише, понезаметнее. Места много, аренда дешёвая. Хотя у них наверняка в собственности домик этот. Потом, рай, он ведь, если так можно выразиться, всегда на окраине – на краю мира, вдали от суеты. Ну и наконец, просится ещё мысль о том, что рай можно найти где угодно, даже на обочине, в степи, у чёрта на куличиках – если очень постараться. Такой вот парадокс. И, как видишь, я ими тоже страдаю. А что делать?

– Говорят, парадокс – одна из форм истины.

– Это правда, Лёль.

– Тогда ты всё делаешь правильно. А про здоровье твоё мы ещё поговорим, не обижайся.

Лёля посмотрела на часы.

– Хочешь поехать? На ночь глядя? Оставайся, поедешь утром.

– Не могу. Там Олег уже косточками моими мысленно похрустывает, отсюда слышу. Надо выдвигаться. И пробки там сейчас. Пока до трассы доползу, к полуночи подкатит.

Аля вышла в прихожую, включила свет. Несколько минут они молчали. Лёля сосредоточенно натягивала сапоги, Алевтина смотрела в зеркало.

– Ты меня услышала?

Лёля подняла голову. Алевтина смотрела не на неё, а куда-то вверх. Лицо было бледным, губы обмётаны, как в лихорадке. Там, на кухне, свет был жиденьким, тёмно-желтым – и было незаметно, а здесь, под яркой лампой, ватт в 100 с лишним, да ещё и без плафона – здесь это прямо бросалось в глаза.

«Совсем сдала», – подумала Лёлька, а вслух спросила:

– Ты про что?

– Я про Глашу. Я просила тебя..

– Присмотреть. Да, Аля. Я тебе, вот, крестом клянусь…. – Лёля вытащила из-под свитера маленький крестик на тусклой, медной цепочке. Крестик был очень старый, края были словно обточенные, оплывшие, как восковые свечки перед алтарем в конце службы. Алевтина расширила глаза.

– Какой он у тебя… никогда не видела.

– Я его только в дорогу надеваю. Когда очень в даль, и за руль. Оберегом. На повседневку не трачу, храню. Он не любит суеты.

– А я думала, ты мирская до мозга костей.

– Этакая насквозь приземлённая?

– Ну, да.

– Ну, вот и нет.

И обе засмеялись. Лёля тут же посерьёзнела, подняла крестик на уровень губ, приблизила ко рту, так, чтобы дыхание его касалось.

– Я тебе обещаю, – сказала она тихо и глухо. – Я обещаю тебе смотреть за Глашей, за рабой Божией Глафирой, и прийти ей на помощь, когда она попросит, или когда Боженька позовёт. Клянусь в том.

И легко поцеловала – сначала крест, потом Алевтину.

Обняла крепко, сдернула с плечиков шубу, подхватила сумку, и шагнула в открывшуюся перед ней дверь.

Алевтина погасила свет в коридоре, зашла в комнату рядом с кухней, включила маленький ночничок, встала у окна и смотрела, как Лёля отъезжает. Помахала рукой – она не увидит, конечно, но на душе легче, попрощалась, и потом долго сидела у окна.

Скоро уже невозможно будет скрывать от родственников правду. Начнется химиотерапия, полезут волосы, скоро всё полезет наружу. Как бы ни швырялась она, Аля, громкими словами, о том, что легла бы костьми, спасая Глашу, чтобы вернуть её на путь истинный – это были только слова. Сделать то, что она говорила, означало наложить на себя руки. А с этим пока не были готовы согласиться ни она, ни Глаша.

4. ЛЁЛЯ, ЗОЯ, ГЛАША. ТРЕУГОЛЬНИК БУДУЩЕГО

Заснеженный проспект, плавно переходивший в безымянный выезд на трассу, что огибала город, отходя от линии залива и возвращаясь к ней, был под завязку забит машинами. До того места, где от широкой асфальтовой ленты начиналась другая, поплоше и поуже, и приводила чуть ли не прямо к воротам их загородного дома – до этого места было ещё далеко. Пока что вокруг Лёли был ад – коллапс, паралич, а на часах стрелки уже летели к полуночи. И это она, Лёля, ещё даже до трассы не доехала, до неё и в свободном-то режиме следовало минут сорок катить, а тут…. Тут – она подозревала – выйдет часа полтора, а то и два. Ей надо было, конечно, либо уезжать раньше, либо надо было остаться – но теперь все эти рассуждения были ни к чему. Теперь – она застряла, и до дома доедет, в лучшем случае, завтра ввечеру. Потому что на свою трассу, по прямой, она встанет теперь не раньше половины третьего. Лёля любила ездить по ночам, но при этом всегда старалась подгадать так, чтобы предрассветные часы – самые муторные и опасные – встречать где-нибудь рядом с пунктом назначения. Чтобы если что – заехать на заправку и подремать там, прямо в машине, пару часов. После такого сна полноценно не восстановишься, но сил на паручасовой бросок хватит однозначно. А здесь получалось, что именно на эти предутренние часы и придется самый длинный и сложный кусок дороги. Плюс, пока она дотолкается в этой пробке до «большой воды», она устанет, как чёртова мать, и это ещё больше всё осложнит. Наверное, стоит попробовать объехать «затык», если конечно, её выпустят отсюда соседи по дороге. Если нет, придется тихо рулить к обочине, искать затишек, и ложиться спать на пару часов. Или искать тут, в округе, какую-то гостиницу или мотель, и прорываться туда. Заплатить за сутки и лечь спать – часов хотя бы до пяти, – а потом, отдохнув и поев, ехать, теперь уже не останавливаясь и не отвлекаясь. Тогда, возможно, она окажется дома к обеду и попадет хотя бы на вечерний приём. Банкетный зал, конферанс и концерт были заказаны и оплачены, а роскошное платье из шифона цвета угольных сапфиров ждало её уже больше двух недель. Её коротенькой стрижке, к счастью, были не нужны услуги парикмахера, макияж она делала всегда сама, а платье в этот раз было красоты настолько умопомрачительной, что к нему не требовалось ничего, кроме правильно подобранных туфель, которые тоже уже были наготове. К своему платиново-чёрному, геометрическому прокрасу волос, Лёля нашла обувь в том же стиле, на высоченной иссиня-чёрной шпильке, перехваченной узкими концентрическими кругами из плотной металлической ленты. Круги шли по всей высоте, сверху донизу, и от этого каблуки походили на небоскрёбы, опоясанные кольцами света через равные промежутки этажей, или на приборную панель или коридор космического корабля. Серебристо-белый верх, как меловой утес, вырастал из чёрных геометрических завитков, шедших понизу, узкой каймой, вокруг всего носа и боков. Туфли были похожи на город на берегу моря, платье – на ночное небо, а прическа Лёли – на полную луну в нём. И тонкий, молочного оттенка, узкий шифоновый шарфик, закинутый через горло назад, концами за плечи, вполне мог сойти за облака, посеребренные ночным светилом.

Лёля могла быть разной, но она всегда была сногсшибательна. И при полном параде на званом ужине, и матерящаяся, в грязном ватнике и резиновых сапогах, заляпанных извёсткой. Она всегда была непререкаемо эффектна, и только она и Бог знали, чего ей это стоило.

Соседи по дороге её выпустили, но объезд не задался. Навигатор упрямо наливался красным, бесконечно перестраивая маршрут, пока она металась по узким улочкам в стороне от проспекта. В конце концов, ей надоело это занятие, она приткнулась у какого-то двухэтажного здания и сняла телефон с подставки. Пора было написать, что, мол, задерживаюсь, и найти место для отдыха. Звонить Олегу не хотелось, проще было написать, что за рулём, что пробка, что еду, приеду, целую – и на этом всё. Разнервничается – сам позвонит, а нет – значит, нет. Собственно, она была уже не так и далеко от края города, если ей повезет, и она найдет что-то приемлемое, то около половины пятого утра можно спокойно стартовать, в эти часы пробок не существует в принципе.

Лёля жалела, что не уехала от Алевтины раньше, и жалела, что не могла остаться. И очень жалела, что не довелось встретиться с Глашей. Аля сказала, что у той сегодня ночная смена, но может быть Глафира просто не хотела видеть Лёлю. Она всегда была не слишком приветлива с новой папиной женой. У неё были сложные отношения с миром, во всяком случае в те годы, когда Лёля с ней познакомилась, но самые непростые из них были именно с отцом. Кажется, Глаша его очень сильно не жаловала, многое, как подозревала Лёля, дочь делала ему назло, и порой Лёле даже приходило в голову, что Глаша хочет рассорить родителей, разлучить их. Если так – своего она добилась, правда, не очень понятно для чего ей было это нужно. Зато было понятно, что хотя Алевтина и сотой доли не рассказала из того, что следовало бы, высказанную ею просьбу придется исполнять. Она, Лёля пообещала, и вовсе не по принуждению, а от чистого сердца. Но одно дело сказать «я сделаю», другое – сделать. А она так торопилась – даже телефон строптивой девицы не взяла у матери. Дома у неё был записан какой-то номер с пометкой Глаша, но фиг знает, может, она меняла номер, или ещё что-то. Она подумала, что утром надо позвонить Алевтине и взять телефон. И не забыть заказать духи! И всё-таки попытаться снова поговорить с Алей о её проблемах со здоровьем, хотя бы уговорить пройти основных врачей – кардиолога, невролога, гастроэнтеролога того же. Ладно, как вышло, так вышло. Значит, пока не время.

Она вспомнила фразу, слышанную когда-то, на каком-то party, устроенном на берегах лазурного озера, в солнечной Италии, на вилле какого-то итальянского олигарха, куда она попала совершенно случайно, в период страстного романа с одним футболистом. Они познакомились когда её контора подрядилась строить ему дом. Футболист играл за местную итальянскую команду, которую спонсировал этот самый олигарх по причине того, что происходил родом из этих мест, и когда-то, ещё ребенком, защищал цвета этой команды на футбольном поле.

Фраза нравилась ей по дрожи. От неё несло ароматом неумолимой судьбы и «черным воронком» сталинских времен.

«Когда вы будете готовы – за вами придут».

Вот именно. Боженька и судьба умнее нас, грешных, когда надо будет – тогда и сложится.

А пока – хорош разлагаться, надо искать ночлег.

Лёля занесла руку над дисплеем, и тут сзади резко гуднули. Она вскинула глаза – чёрный «Чероки», похожий на катафалк, крякая нетерпеливо, объехал её, взметнув тучу снега с обочины. Его клаксон длинно и возмущённо проорал что-то, явно матерное, красные стоп-сигналы вспыхнули, и чёрная туша свернула к гостеприимно распахнутым воротам, вделанным в высокую узорную ограду дома, у которого она припарковалась.

– Ой, – подумала Лёля. – Нехорошо вышло. Это, наверное, его дом, а я тут, под забором тусуюсь, как побродяжка. Надо отъехать, а то ещё охрану вышлет, разобраться.

Она включила зажигание, проехала немного вперед и встала у соседнего дома. Бросила взгляд в зеркало заднего вида, просто из любопытства, и оторопела. Под крышей двухэтажного особнячка, у которого она стояла только что, яркими огнями переливалась надпись «Рай на Окраине».

Вот это было полное и окончательное «да», включая чёрный «Чероки», похожий на так некстати вспомнившийся «воронок». Или, всё-таки, кстати?

Она хотела увидеть Глашу? Пожалуйста.

Она хотела её телефон? Что ж, возможно и это у неё получится.

Она хотела ночлег, то есть подремать немножко?

Нет сомнений, что даже если в этом раю на окраине нет номеров для поспать, она совершенно точно может справиться здесь, где они могут быть в радиусе пары километров.

И это заведение совершенно точно работает ночью, вот они в поиске, она нашла. Да, «Рай на Окраине», салон красоты, массажный салон, баня, сауна, кафе. Работаем круглосуточно, по записи и без. Мэйлы, номера телефонов, фотки интерьеров и мастеров прически и маникюра. Расценки на грани неприличных, но интерьеры очень крутые. Если мастера не хуже – тогда всё в порядке и с расценками. Лёля медленно сдала назад и повернула на боковую аллейку, которая вела к воротам. Ехидно ухмыляясь, заехала на парковку и встала рядом с чёрной тушей «Чероки». Проверила в зеркальце макияж, подправила помадой рот, скорчила сама себе рожицу.

– Ну что, к подвигам готовы?

Вышла, заперла машину и пошла к входу в особнячок, провожаемая пристальным взглядом видеокамер.

Черноволосая фея в белом халатике гостеприимно распахнула дверь.

– Добро пожаловать! Замерзли? Чай, кофе? Чем вам помочь?

– Мой список может оказаться бесконечен, милая, – пропела Леля, и стряхнула с плеч осыпанную снегом шубу прямо на грудь девице. Та автоматически прижала её к себе и только тут осознала глупость содеянного. Рывком оторвала шубу от себя, но поздно. Ржаво-рыжий, длиннющий, пушистый лисий мех щедро поделился влагой с тонкой тканью халата, проступили очертания бюстгальтера и сорочки. На судорожно вытянутых руках девица понесла шубу к вешалкам, стоявшим в углу у окна.

Жест Лёли был продиктован не вредностью, но расчётливостью. Люди нервничают, встречаясь с поведением «не по стандартам», они начинают суетиться, перестают толково соображать, и в итоге делают то, что им говорят или о чём их просят, гораздо менее строптиво, чем могли бы. Такие «барские замашки» обычно принято считать демонстрацией силы. Конечно, есть те, кто способен противостоять наезду, но клерки на ресепшн к этой категории, как правило, не относятся. Черноволосая девица не стала исключением. Минутная оторопь сменилась покорной услужливостью. Она сдернула легкий шарфик – возможно, часть корпоративного наряда – со спинки своего стула и повязала на шею, спустив концы на грудь, чтобы прикрыть влажное пятно.

– Добро пожаловать в «Рай на Окраине»!

– Как-то безлюдно в вашем раю сегодня… – Лёля повела руками раздумчиво. – У вас всегда так? … – подумала мгновение и добавила – … на вашей окраине?..

Девица, старательно удерживая улыбку, запротестовала:

– Ну что вы! Просто время позднее. Но у нас и в сауне, и у массажистов всё равно клиенты сейчас есть. Скажите, чем мы можем вам помочь? Что бы вы хотели?

– Пока не знаю, – капризно надула губки Лёля. – Это зависит от того, что вы можете предложить. Дайте прейскурант, что ли!

Девица наморщила лоб.

– Простите?

Лёля вздернула бровь и смерила её взглядом.

– Кресло, кофе, прайс. Прайс на услуги. Так понятнее? – Девица затрясла головой, мол, да, поняла.

– Всё принесите сюда. – Леля кинула сумку на низенький столик рядом с умопомрачительно-розовым, кожаным диваном. – Я буду тут. Идите. Кофе с сахаром. Две ложки с горкой. Кофе горячий. Не растворимый. Крепкий. И воду со льдом к нему.

– Эспрессо? – перевела на понятный себе язык девушка.

– Йес, – ухмыльнулась Леля. – Эспрессо. Только не в бадье на пол-литра. 40 милликов. Не больше. Не понравится – верну. Будете сами его пить, а мне варить новый. Пока не сделаете как надо. – Лёля резко повернула к ней голову. – Ай капито?

Девушка судорожно сглотнула.

– Это по-итальянски, – сжалилась над ней Лёля. – В смысле, андерстэнд? Поняла?

Девица закивала и унеслась в соседний зал. Там, похоже, как раз и было кафе. Можно было просто пойти туда, но так было и неинтересно и без пользы для дела.

Девушка вернулась, взяла со стойки тяжёлую папку, тоже розовую, кожаную, но с поверхностью не гладкой, а выделанной под змеиную кожу, и положила её перед Лелей.

– Вот, это наш каталог.

Лёля лениво листала страницы, периодически придираясь то к лицам на фотографиях, то к цветосочетаниям в интерьерах. На странице «услуги массажиста» она остановилась.

– О. Массаж. Хочу массаж. У вас отдельные кабинеты, я надеюсь.

– Разумеется. И у нас великолепные мастера.

– Меня после массажа клонит в сон. У вас тут случайно нет номеров, чтобы поспать?

– Нет, чтобы поспать – нету.

– То есть, если я засну под конец массажа, вы меня разбудите, кинете в меня моей сумкой и сапогами, и велите убираться вон, я вас правильно понимаю?

Девица пошла красными пятнами.

– Нет, конечно! Как вы могли подумать? Нет, мы…

– Что – вы? Что вы сделаете?

– Ну, мы просто оставим вас отдыхать, пока вы не проснетесь сами. Просто, ну… стоимость сеанса будет несколько… – она замялась. – Ну вы же, понимаете…

– Понимаю, – с готовностью откликнулась Лёля. – Вы посчитаете мне сеанс массажа не полтора часа, а на всё то время, пока я буду занимать кабинет. Посчитайте мне тогда сразу до пяти утра. И включите в счет ещё душ, утренний кофе и завтрак. И услуги будильника, то есть вас. В смысле, разбудите меня в пять, понимаете? В кабинете есть туалет?

– Н-нет.

– Тогда покажите, где он, зовите массажиста, и посчитайте мне общую сумму.

Девица помялась.

– Массаж придется подождать немножко. Сегодня Андрей Евгеньевич, он сейчас занят.

– Мне не нужен Андрей Евгеньевич. Мне нужна вот эта. – и Лёля ткнула пальцем в фото Глаши, под которым было написано «массажист-стажёр».

– Она не работает отдельно, – возразила девушка, – только в паре с мастером. И она тоже сейчас занята. Вместе с Андреем Евгеньевичем.

– Я уже сказала, меня не интересует ваш Андрей. Я не люблю мужчин. Они мои конкуренты, – Леля отбросила каталог. – Считайте. И не тяните резину. Ночь не бесконечна.

У черноволосой девицы вспыхнули глаза. Она защёлкала ногтями по клавишам калькулятора.

– С вас… – она назвала сумму вдвое большую максимальной по прайсу, но Лёля и глазом не повела.

– Теперь откройте мне свободный кабинет… – она прищурилась. – У вас есть свободный кабинет с мягкой кушеткой? Или только это розовое чудовище? – она постучала ладонью по дивану.

– Да-да, – подскочила девица, – конечно. Я вас сейчас проведу.

– Отлично! – хлопнула в ладоши Лёля. – Давайте, я расплачусь сразу, а потом ведите. Я подремлю пока, в ожидании вашей прекрасной девы. Не с вами же тут сидеть. И принесите вина. Красное. Сухое. Бокала будет достаточно.

– Франция, Испания?

– Да упаси Господи. Даже если у вас есть что-то приличное, пить его здесь, в таких условиях – чистый моветон. Несите Южную Африку, Чили, Австралию – если есть. Лучше Южную Африку. И ягод каких-нибудь свежих к нему.

Через несколько минут она блаженно вытянулась на кушетке. Не мягкой, конечно же, но приемлемой… для массажа. Африки, увы, у них не оказалось, нашлось чилийское, тоже вполне себе приличное. Она тихонько отпивала по глоточку. В райских закромах нашлись малина и ежевика. Ежевику Лёля велела принести с вином, а малину потребовала оставить на пять утра, к кофе и круассанам. Жизнь становилась воистину прекрасна. Оставалось только постараться не заснуть и дождаться Глашу.

Когда через час Лёля уже почти спала, дверь открылась и в кабинет вошла высокая девушка, статная, широкобёдрая, с очень белой кожей и яркими, фиалкового цвета глазами. Их разрез был необычным, как говорят иногда, «русалочьим», удлинённым, с внешними уголками чуть приподнятыми к вискам. Соболиные брови разнились – одна лежала ровно, другая, заломленная, была приподнята, будто в удивлении. Тонкий, изящной лепки нос и красивый рот с очень пухлой нижней губой. Присмотревшись, вы понимали, что нижняя эта губа увеличена искусственно. Контраст смущал настолько, что в первое мгновение хотелось отвернуться – как от уродства. Но дальше, эта диспропорция начинала удерживать взгляд, она тревожила и возбуждала. Тёмные косы, уложенные вокруг головы, свитые из толстых, небрежно закрученных прядей, давали тот же эффект. Припухшая, словно от укусов, губа, встрёпанные волосы, всё работало на один и тот же образ, за всем виделось одно и то же – ласки, экстаз, оргазм. «Возьми меня». И это был почти приказ.

На девушке был надет полупрозрачный халатик, под ним чётко просматривались белые трусы и лифчик, гладкие, без кружев и ленточек. DIMовский стиль спортивного минимализма в данном случае выглядел гораздо сексуальнее, чем всё то навороченное эротическое белье, которое принято у стриптизёрш.

Лёля с трудом разлепила ресницы. Девушка приблизилась, их взгляды встретились. Лёля улыбнулась. Глаша – а это была она – замерла на мгновение, потом сделала непроизвольное движение к выходу из кабинета, и вновь остановилась.

– Угомонись, – тихо произнесла Лёля. – Иди сюда. Я не кусаюсь. – Она обвела глазами помещение. – Камеры есть?

– Только видео. Звук не пишут.

– Ну да. Тут же ничего интересного, наверное. Разве что сплетни, но это вы и сами расскажете, если что.

Глаша усмехнулась.

– Ну, что-то в этом роде. А вам зачем?

– Ну, ты же не думаешь, что я пришла на массаж?

– А зачем вы пришли?

– Мимо ехала. Хотела найти место поспать не за рулём, до утра. И ещё жалела, что тебя не увидела. Не поговорила.

– О чем?

– О маме твоей хотела.

Глаша помрачнела.

– Нечего тут говорить.

– Она попросила меня о тебе позаботиться. Я волнуюсь. Мне не понравился этот визит.

Глаша присела на кушетку рядом с Лелей, положила руки ей на плечи.

– Я видела ваш заказ. Давайте так. Я сделаю вам массаж. Я хорошо делаю. И вы потом поспите. После моих рук будете спать лучше. А в пять я вас разбужу. Если оплатите ещё час моего времени – я с вами позавтракаю. И поговорим. Сейчас не получится. Они всё время смотрят камеры. Будет что-то непривычное – будут вопросы. Мне это не нужно.

– Ну да. Я уеду, а тебе тут жить. Хорошо. Давай.

Аля была права. Руки у Глаши были просто волшебные. От них шло тепло, от них шла уверенность. Лёля даже не заметила, как сон смежил ей веки. Во сне сильный ветер поднял её на крылья, вокруг искрилась прозрачная ледяная синева, а земля была далеко внизу. Многоцветье трав и белые шапки гор бесконечным ковром стелились под её ногами, а она была свободна и вольна лететь, куда ей хотелось. Но ей хотелось просто парить и просто смотреть по сторонам.

А потом ласковые руки ветра опустили её на землю, она свернулась комочком на траве, и тут бархатный, глубокий голос позвал её. Она не разобрала слов, но поняла, что ей пора.

И проснулась.

Глаша улыбнулась и протянула ей ключик с розовым кубиком-брелком.

– Направо по коридору. Там туалет и душ. И вот халат, дойти.

Лёля потянулась сладко.

– Такой же, как был у тебя вчера?

– Нет. Этот махровый, обычный. Мой – эксклюзив. Его, знаете ли, ещё заработать надо!

– Тогда, боюсь, мне он не светит. Я уже вышла из призывного возраста.

– Да, тётя. Сознайтесь, что удача не на вашей стороне!

– Признаю. – Лёля скорчила сокрушённое лицо. – Кстати, а почему ты не в нём? Он тебе очень к лицу.

– Ну, мы же в кафе сейчас пойдём. Он там не комильфо. Да ещё и с утра.

– А у вас тут по утрам всё приличное?

– У нас всегда всё приличное. И ничего личного. Только бизнес.

– Терпеть не могу эту поговорку. Бизнес без лица – это монстр, Глашенька. А в вашем случае и вовсе – оксимюрон.

– Ну, здесь это – стиль жизни. Точнее – иконостас.

– Ты хочешь сказать, что сильно рискуешь?

– Если они пишут звук, то да. Если нет – выкручусь. Не берите в голову, тётя. Идите в душ. Я буду ждать вас в кафе.

– Вот падла, – с чувством произнес бритый атлет в строгом костюме и лаковых штиблетах. Штиблеты были с закосом под ретро, чёрные с белыми носами, костюм сидел как вторая кожа, цветастая шёлковая рубашка длинными кончиками воротника свободно разлеглась на плечах. Атлет был хорош собой – мощные плечи, глаза цвета горького шоколада, опушённые длинными, девичьими ресницами. – Вот, сука, смотри, дообзываешься щас…

Красивая женская рука змеёй скользнула по рукаву пиджака, потрепала бритую голову – так треплют злого охранного пса в награду за послушание.

– Костик, уймись. Она всё правильно сказала.

Костик непонимающе уставился на женщину, сидевшую перед компьютером, на монитор которого были выведены камеры наблюдения. Сейчас на экране крупным планом был дан массажный кабинет, из которого только что вышли Лёля и Глаша.

– Не понял… – растерянно протянул он.

– И понимать нечего, – пожала плечами женщина. – Оксимюрон – это греческое слово. Обозначает понятие или ситуацию или фразу – не важно что, что угодно, но в чём содержится внутреннее противоречие. Понял?

– Ээээ… яяя … – только и смог выдавить из себя бритоголовый.

Женщина расхохоталась громко, по-детски:

– Э, Ю, Я…! Букву Ю забыл назвать.

И добавила, дразнясь как девчонка:

– Тоже мне, грамотей! А ещё костюм надел!

И снова засмеялась.

Костик насупился.

– Смеётесь… знаете же, что у меня семь классов только… Нечестно…

– А ты – честный? Ты здесь что, честными делами занимаешься? Ладно, не бычь. Объясняю на пальцах. Вот смотри, я тебе говорю – «у нас тут прям звенящая такая тишина». Ты понимаешь, о чём речь? Ну, сечёшь, что это такое, почему я так сказала?

Костик нахмурил лоб.

– Ну, секу. Это значит, тихо очень. Так, что ты её прям чувствуешь, эту тишину. Она прям как комар в ухе звенит.

– О! Молодец! А теперь ответь – разве тишина может звенеть? И вообще как-то звучать? Она же тишина.

– Не может. Но…

– Вот. Это и есть оксимюрон. Словосочетание «звенящая тишина» содержит в себе противоречие. И это противоречие называется греческим словом оксимюрон. Таким же противоречием будут – оглушительная тишина, живой труп, жаркий лёд, горячий снег и так далее…. Понял?

Костик облегченно вздохнул.

– Понял. А мы тут причём? Ну, почему она про нас так сказала? И почему это правильно?

– Сам подумай. Наш стиль жизни – ничего личного. Потому что это бизнес. Но это же наш бизнес, нет?

– Ну… да.

– А мы разве не личности? И потом, наш бизнес на чём построен? Косметология, причёски, ногти, массаж – для кого это всё?

– Ну… для клиента.

– А клиент – это кто?

Костик молчал.

– Клиент, Костенька, это – личность. Понимаешь? А у личности не может быть неличного, у неё всё – личное. И то, что в задних комнатах случается – тоже случается между личностями. И согласись, несмотря на камеры и зрителей – это ведь всё равно очень личное. Поэтому и стоит таких денег. Правильно? Или нет?

– Ну… да.

– Ну вот. То есть другими словами, мы про наш бизнес, который насквозь личный, и построен на личностях, на их интересах и желаниях, заявляем, что это просто бизнес, в котором нет ничего личного. И требуем, чтобы всё личное у работников салона оставалось за порогом. А лучше, чтобы его вообще не было. А если оно появляется – мы этих работников наказываем. За нарушение правил. То есть, мы требуем, чтобы не было ничего личного там, где это невозможно в принципе. Там, где бизнес построен на самом глубоко личном, интимном. Поэтому она так про нас и сказала.

– А что, мы не так что-то делаем?

– Нет, Костенька, мы всё правильно делаем. Потому что мы не хотим навредить ни личным делам клиентов, ни лично себе. И если мы не будем так делать, то может случиться что-нибудь неприятное – падение доходов, например. И наших, и там, повыше, – она ткнула пальцем в потолок. – А если упадут доходы, или, упаси Боже, информация какая-то уйдёт, куда не надо, тогда…

– Мы будем списаны в расходы, – в тон ей промурлыкал зашедший в кабинет мужчина в деловом костюме, строгость которого оттенялась ярко-синим широким галстуком, похожим на шейный платок. – Выйди, парень, сделай милость.

Бритоголовый насупился, покосился на собеседницу. Та повела глазами в сторону двери, как бы подтверждая приказ, и атлет покорно вышел из кабинета. Мужчина проследил за ним взглядом и повернулся к женщине.

– Вы не пугайте так парня, Зоечка. Эта дама для Глаши – нечто вроде тётки, родственница её по мужу, если можно так выразиться; она замужем за бывшим супругом Глашиной мамы. Живёт в другом городе. Здесь и впрямь случайно, нам уже пробили номерок. И машинный, и телефонный. Приезжала в гости, одним днём. Может, им что-то обсудить нужно было, у матери со здоровьем, сами знаете…

– Знаю, – женщина помрачнела, словно вспомнила что-то нехорошее.

– Ну вот, – вошедший взял со стола чашку, повертел в руках, поставил. На безымянном пальце сверкнул тяжёлый золотой перстень. – Вы Глашу тогда поддержали, когда она первый раз нарушила правила. И она отделалась только разговором. Да, неприятным, но её и пальцем не тронули. Вы настояли. Но сейчас ей вклеить – обязательно. За самоуправство. Потому что а – рецидив, и бэ – распоследнее китайское, на будущее. Я не сторонник тяжких последствий, но надо, чтобы дошло, что «вэ» уже не будет. Она тут любимица общая – поэтому её и заносит… иногда. Но мы ведь все такие, разве нет?

Он прищурился. Женщина помрачнела.

– Спасибо, что напомнил. Поговорю с ней, если позволишь. Надеюсь, это я заслужила?

Она встала, резко отшвырнула стул и направилась к двери.

– Не злись, девочка, – усмехнулся ей в спину вошедший. – Это ты заслужила. Ты ведь выучила свой урок с первого раза. Просто помоги ей остановиться.

Когда Лёля вошла в кофейню на первом этаже, налево от ресепшн, Глаша уже сидела у окна, за маленьким круглым столиком на толстой витой ноге-треноге. Столешница была сделана под оникс, кремово-коричневый, как пенка от каппуччино, с ржаво-золотистыми прожилками. Окно с непрозрачными толстыми стеклами ярко-голубого оттенка, удивительным образом гармонировало с основными цветами – белым, оранжевым и шоколадным. Но если белый не имел переходов, а шоколад был, однозначно, тёмным, то оранжевый варьировался от цвета сочной хурмы и вырви-глаз-апельсинового, до багряно-охряных оттенков опавших листьев. Даже и в эту рань несколько столов были накрыты, словно для банкета. Салфетки около приборов были льняными, и не белыми, а природного оттенка – серовато-золотистыми; тот же оттенок сохранялся в ложках, ножах и вилках – цвет полустершейся позолоты. Стаканы для воды походили на сталактиты и казались выточенными из камня, потому что сделаны были из стекла, схожего с оконным – такие же голубые и непрозрачные; бокалы под вино и стопки под водку, напротив, были словно слеплены из снежинок. Их стекло было обычным, но резьба покрывала его так густо, что казалось, узоры просто висят в воздухе, как паутина.

«На заказ делали, – мелькнуло у Лёли. – Всё на заказ. Явно. Здесь кто-то очень от души потрудился. Не просто за бабки, а именно душу вложил. Классно. Узнать бы кто. Я бы к себе такого человечка взяла с наслаждением. Мне такого умельца очень не хватает».

Завтрак ждал её на столе. Глаша взяла себе только кофе.

– Возьми рогалик, – предложила Лёля, садясь напротив. – Голодная ведь.

– Переживу, – отмахнулась девушка. – Лучше поговорим. Время не ждёт. Вы хотели меня видеть? Зачем? И причём тут мама?

– Я поклялась ей позаботиться о тебе. Если что.

– Что – если что?

– Не знаю. Она не сказала. Сказала – если что, позаботься. Не отец, не Вадик. Ты. То есть, я. Я поклялась. Вот на этом.

Она вытащила крестик из-за воротника. Глаша расширила глаза.

– Какой странный.

– Он очень старый, Гланя. Очень. Он уж стёртый весь. Но …работает…

Глаша подалась вперед, стараясь разглядеть крест поближе. Лёля тут же убрала его под свитер.

– Боитесь, что руками хватать буду? – вспылила девушка. – Даже и не собиралась.

Лёля виновато наклонила голову.

– Прости, Глань. Я его никому близко не показываю. Он свет не любит. И глаз не любит. Но – работает, как я уже сказала. Согревает иногда. В прямом смысле. И если на нём поклясться – всё получается. Ну, если, конечно, ты делаешь то, что обещано.

– А если не делаешь?

– Тогда тебе прилетает, да так, что мама не горюй. Мне одного раза хватило, ещё в молодости. И надела я его тогда из понтов, и пообещала – тоже, для блезиру. Ну и получила. До сих пор вспоминать жутко. Мурашки по спине.

– Расскажете как-нибудь?

– Как-нибудь расскажу. Как получится. – Лёля усмехнулась, а за ней заулыбалась и Глаша, оценивая игру слов. – А теперь давай мне свой телефон, в смысле номер, и обещай, что будешь звонить – хотя бы раз в месяц. Контрольно. И если что-то случится с мамой – наберёшь меня незамедлительно. И если с тобой – тоже.

– Всё будет хорошо, тётя Лёля. Не переживайте. Мама хандрит просто.

– За тебя переживает, если точнее.

– А я – за неё. Тёть Лёль, мне надо идти. Вы мне вот здесь адрес почтовый напишите. Я вам лучше письмо пришлю. Словами долго. Здесь – нельзя, а выйти мне сейчас никак, да и вам ехать надо. Я вам напишу лучше. И адрес дайте такой, чтобы ни отцу, ни брату письмо на глаза не попалось. Не хочу.

– Вот и Аля туда же. Ты позаботься, а им – ни слова. Тогда пиши мне до востребования.

Лёля взяла протянутый ей крошечный блокнотик, написала свой номер телефона, адрес почты. Потом вырвала чистый листочек, нацелилась ручкой:

– Слушаю. Твой номер.

Глаша продиктовала семь цифр. Лёля подняла глаза изумлённо. Глаша ткнула ноготком в номер Лёли.

– Тот же? – переспросила Лёля, имея в виду код сотового оператора.

Глаша кивнула.

– Тёть Лёль, я хочу попросить вас. Поклянитесь и мне. На крестике вашем. Если что – вы маму не оставите. Вы ей помогать будете. И никогда ни отцу, ни Вадиму слова не скажете. Если только сами вспомнят и спросят. Или предложат помочь. Но и тогда – не подпускайте их к ней пожалуйста! Обещайте мне.

– Что?… Что это значит, Глаша?

– Не спрашивайте. Просто пообещайте. Так надо. Все под Богом ходим – так мама сказала. Так и есть. Обещайте мне.

– Но…

– Вы из письма всё узнаете. Я напишу.

Лёля хотела ещё что-то спросить, но кожу на груди начало жечь вдруг, как огнём. Это крестик давал о себе знать. Он не хотел расспросов, он просто хотел дать слово. И она покорно потянула его наверх.

И так же, как несколько часов назад, вытащив, приблизила его к губам и выдохом-шёпотом произнесла:

– Клянусь рабе Божьей Глафире, что не оставлю её мать, рабу Божью, Алевтину, без помощи и призора. Всем, чем смогу, помогу. Всё, что смогу – сделаю. Даю в том слово. Клянусь.

Глаша легко поднялась из-за стола, сжала руку Лёли:

– Помните, вы обещали. Я очень хочу вам верить.

– Это взаимно, девочка. Иди. Я допью кофе и тоже пойду. Пора ехать.

Глаша повернулась, чтобы уйти, но тут Лёля остановила её.

– Один вопрос. Ты не знаешь, кто у вас здесь всё это делал? Я имею в виду дизайн кафе.

– Я не могу ответить на ваш вопрос.

– Не можешь или не знаешь?

– Я не могу…

– Я могу.

Лёля вскинула глаза, Глаша, сильно вздрогнув, обернулась. У неё за спиной стояла женщина, дорого и со вкусом одетая. Ровная спина, горделиво посаженная голова, красивые руки. И ледяная улыбка.

– Глаша, иди в мой кабинет. Подожди там.

– Но у меня сейчас…

– В кабинет. Сейчас. И жди. Понятно?

Глаша скользнула к выходу. Лёля пристально смотрела на незнакомку.

– Кто вы?

– А вы?

– Я тётя Глаши.

– Разве?

– Ну, на самом деле, это псевдоним. Я не помню, как называется новая жена бывшего мужа в отношении дочери. Я была представлена ей как тётя Лёля. И намерена ею оставаться. Тем более, что в определённом отношении, это правда. Мы с её матерью действительно сёстры.

Женщина вопросительно вздернула бровь.

– По несчастью, – со смешком пояснила Лёля. – Муж один и тот же, брак – фуфло. Обе спохватились слишком поздно. Но она тянула дольше, и плюс отягчающие обстоятельства – дети есть, хватки нет. У меня случилось наоборот. Поэтому я здесь, она – на съёмной квартире, а дочь её – здесь, у вас. А вы, кстати, кто?

– А я директор этого салона.

– Ах!

Лёля скорчила очень выразительную гримасу.

– Не обижайте Глашу из-за меня. Я не планировала никаких дворцовых переворотов. Я просто искала место подремать чуток перед дорогой. Но когда меня тут за углом чуть не снёс «Чероки», я подумала, что стою у частного дома и решила отъехать. Проехала вперёд, и увидела вывеску. Название салона я знала, знала, что Глаша тут работает. Решила заехать – совместить приятное с полезным. О вас в интернете отличные отзывы. И о кофе, и о массаже, и о мастерах.

– Глаша должна была стать приятным или полезным?

– Полезным должна была стать информация о том, где можно в радиусе пары километров поспать до утра и нельзя ли прямо здесь. Глаша была лишь возможным бонусом, очень неверным, к слову. Мне повезло трижды. Я получила место для ночлега, встречу с Глашей, и массаж. Если вы скажете, кто вам делал дизайн этого кафе – мне повезет четырежды. Ах, нет, больше. Четырежды – это ночлег, Глаша, массаж и дизайн кафе. Мне бы ещё имя дизайнера.

– Это я. Теперь у вас пять звёзд.

– Одна из них – безымянная. Вы.

– Зоя Михайловна. Можно просто Зоя.

– Мне приятно наше знакомство, но вы меня расстроили.

– Чем?

– У меня нет шансов соблазнить вас хорошей зарплатой.

– В данный момент – да.

– Но мир меняется….

– … и всё возможно. Уезжайте. Скоро семь, народ поедет на работу, опять начнутся пробки.

– Вы правы, Зоя. Не обижайте Глашу.

– Почему вы это сказали?

– Потому что слышала, как вы её в кабинет отправили. Я дала слово её матери присматривать за ней. На кресте поклялась. Мне бы не хотелось начинать это прямо сейчас, потому что прямо сейчас мне очень нужно домой.

– Поезжайте. Мне нравится Глаша. И я не причиню ей зла больше необходимого. Ровной вам дороги.

Она развернулась и в мгновение ока исчезла за дверью невдалеке от столика, на которой висела табличка «STUFF ONLY» – «Только для персонала».

Лёля постояла, сосредоточенно глядя в окно, за которым не было ничего, кроме нежно-голубого сияния, подхватила сумку и пошагала к выходу. Она всё равно ничего больше сделать сейчас не могла. Надо было ехать. Ещё час – и Олег начнет трезвонить. Нет, ей и в самом деле пора.

Она расплатилась на ресепшн за дополнительное время. Девица, уже другая, рыжая в веснушках, но в таком же халатике и с шарфиком на груди, улыбаясь, проводила её до двери. Увидев «Чероки» на том же месте, рядом со своей машиной, Лёля дернула девицу за рукав.

– Простите, а чья это машина?

Легенда была наготове. Если что – скажу, что купить хочу. Желала бы поговорить с хозяином.

Но девица даже глазом не моргнула.

– Это Зои Михайловны машина, – и пояснила, – она директор салона.

– Спасибо, – церемонно подняла ладошку Лёля. – Хорошего дня.

– Взаимно. Приезжайте ещё. Мы всегда вам рады.

И девица захлопнула тяжёлую дверь, оставив Лёльку в утренней морозной темноте, подсвеченной вывеской и огнями фонарей.

«Рай на Окраине» подмигивал ей на прощанье. Лёля подмигнула ему в ответ, отъезжая.

– Мы ещё встретимся… мы обязательно встретимся, – процитировала она любимый с детства фильм, лихо разворачиваясь на парковке. Ворота открылись, она была на свободе и вольна ехать, куда хотела.

Ей хотелось домой. Там ждало её чудесное платье, туфли и шарфик. Тёплый дом, нервный Олег, меланхоличный Вадик. Куча гостей, суета, и память о тех, кто остался здесь. И тяжесть данных ею обещаний, которые следует исполнять.

5. ЗОЯ, МАРК И КАТЯ. ИСТОРИИ СЕМЬИ

Зоя Михайловна в действительности не была Зоей Михайловной. Она была Зои Мехлебовна, имя её не склонялось по падежам. Но поскольку жила её семья не в Аравии, Египте или Израиле, а здесь, в России, то сначала она из Зои (не склоняется) стала привычной всем Зоей, а потом из Мехлебовны – Михайловной. В паспорте, разумеется, оставалось так, как назвали при рождении и как было записано в метрике, но паспорт – это одно, а жизнь – совсем другое, и скоро она сама, протягивая ладошку, заученно произносила «Очень приятно, я – Зоя Михайловна!». Может быть, где-то, поближе к столице, этого не потребовалось бы, но тут, в провинции, лучше было никого не шокировать. От ближневосточных предков Зое перепали бесконечное терпение, наблюдательность, вдумчивость и чувство стиля – лаконично-строгое, но при этом всё равно слегка вычурное и витиеватое. Она пришла в салон как дизайнер, кафе как раз и было частью того заказа, после которого поступило предложение остаться.

Зоя прошла хорошую школу. Окончив институт, она долго неприкаянно слонялась по агентствам. Там она сидела на телефонах, обзванивая клиентов, носилась по типографиям и готовила реквизит для съёмок. Она искала натуру, варила всем кофе и раскладывала «очень нужные всем» бумажки по папкам, куда в итоге лазила потом одна она, потому что остальные предпочитали не усваивать заведенный ею порядок сортировки и распределения, а просто требовать у неё то, что им было необходимо в данный момент.

Потом она попала в группу рекламщиков, которые занимались полиграфическими дизайн-макетами и тут осела надолго. Тут было сложно, нервно, но очень интересно. А главное, здесь Зоя нашла себе наставника, точнее, наставницу – сорокалетнюю Алису, маленькую, круглолицую женщину с вечно припухшими глазами-щелочками. Алиса жила с одним из айтишников, любила выпить, курила, ругалась заковыристо матом и делала офигенные макеты. Она ненавидела своё имя, потому что не походила ни на одну из классических Алис – ни на Лису из «Буратино», ни на Селезнёву, из романов Кира Булычёва. И с Алисой из песни группы «Аквариум» у неё тоже не было ничего общего. Но вариант Алиска ей нравился, может быть, потому что в детстве её дразнили Алиска-Ириска, а своё детство она любила, и часто говорила, что это были самые лучшие годы её жизни. Потом пришли лихие девяностые и счастье кончилось.

Макеты Алиски были просты как пять копеек, контрастны по цветам, лаконичны – и раздражающе привлекательны. Она, в отличие от коллег, никогда не сердилась, если ей говорили, что, мол, не устраивает. Она только просила сказать что именно, и уходила в свой закуток. Проходил час, и на стол критикам ложились пять-шесть новых версий. Парадоксально, но факт – в итоге, чаще всего, выбирался первый, зарубленный было вариант.

Зоя долго пыталась разгадать секрет Алискиных шедевров. Они противоречили всему, чему её учили в институте, но давали ровно тот эффект, который был необходим, эффект вовлечённости. Ты хотел стать участником того, что происходит. Тебе было нужно туда, сейчас, здесь, сразу. Всё было лишним, кроме этого желания. Только оно одно и было важно. Как так выходило, Зоя не понимала. Она долго считала это мистикой – вслед за всеми прочими – пока Алиса не открыла ей тайну.

Оказалось, что в самом начале своей карьеры дизайнера печатной продукции, в те самые девяностые, Алиса какое-то время проработала в подпольной конторе, выпускавшей порнографические журналы. Там креативной команде представлялась полная свобода – но с двумя условиями: а – результат, и бэ – быстро. При этом результат должен был сшибать с ног. Безоговорочно. И не через пять минут, а сразу. И делать тоже нужно было сразу. И быть готовым немедленно всё поменять, если что-то вдруг шло не так. Никаких стилей, правил, подборок цветовых гамм, рассуждений о психологии – только результат, как удар под дых, неоспоримый и незамедлительный.

Школа, с точки зрения морали, была более чем спорной, но учила всерьёз, и Алиса часто повторяла, что благодарна своим учителям. А Зоя, усердно перенимавшая все фишки и секреты, испытывала те же чувства по отношению к Алиске, и была внимательной ученицей, очень талантливой и вдумчивой. А ещё Зоя была великолепным организатором. Она была человеком, который думает «с конца», и это был редкий дар. Люди специально учатся этому – на тренингах, на коучингах, поглощая кучу литературы, а у неё он был врождённым. И открыла ей глаза на саму себя именно Алиска.

– Ты – человек-бритва, – сказала она ей. – Отсекаешь ненужное, выявляешь неправильное. Ты не знаешь как надо, но видишь, как не надо. И у тебя нет рук. Понимаешь?

Зоя посмотрела на свои руки. Алиска засмеялась.

– Люди делятся на творцов, ремесленников и бездарей. Ты – творец. Но не ремесленник. Иногда это совпадает, но чаще – нет. Микеланджело говорил, что создавая статую, он просто берет глыбу и отсекает лишнее. Вот у него – совпадало. Он видел, и он же и отсекал. А у тебя – ты видишь, а отсечь не можешь, потому что руки тебе не даны. И не потому что ты не можешь научиться, а потому что тебе неинтересна вся эта мелкая моторика, я же вижу. Тебе скучно. В современном мире дизайн это скорее сопромат, чем колористика. Это математика и компьютер. А тебе это неинтересно. Ты всё время норовишь через эту кропотливую мелочёвку перепрыгнуть. Ты – сокол, а не жук-ползун. В твоём варианте Микеланджело видит статую, но чтобы отсечь лишнее, он должен протелепатировать другим, тем, которые с лобзиком. Вот они – придут и отпилят, а он проконтролирует глубину отреза, скорость исполнения работы, и начислит зарплату. В нашей сфере такой человек называется креативным директором. Он придумывает проекты, распределяет задания и проверяет выполнение. Вот здесь твой талант видеть, как не надо – очень в жилу. Ибо это упорядочивание хаоса. Администрирование, другими словами. Дар редкий, но в обычной жизни приводит к успеху ещё реже, чем встречается. Потому что в обычной жизни делать карьеру можно, только совершенствуя и демонстрируя как раз то, чего ты не умеешь – технические навыки.

– Кажется, я понимаю. Нельзя сразу прийти и стать директором.

– Точняк. Поэтому стандартный путь к успеху – не для тебя.

– И что мне делать?

– Ждать своего часа. А пока ждёшь, делать то, что тебя интересует – другими словами, просто жить и просто работать. И учиться. Всему, что попадается тебе на пути, всему, что судьба выкинет тебе на берег. Впитывать этот мир в себя и ждать, пока придёт час, и ты сможешь начать отдавать долг. И если ты будешь последовательна, и не будешь роптать, он обязательно придёт.

– А как я узнаю его, этот час?

– С ним придет тот, кто тебе поможет. Не переживай. Ты обязательно поймёшь, когда это случится. Ты, главное, прими то, что придёт. Не отказывайся. Помни, что прямые пути – большая редкость в нашей жизни. Наши дороги гораздо чаще лежат в тени, чем греются на солнце.

И Зоя успокоилась. Просто работала, просто училась, просто жила. Вышла замуж, родила сына. Постепенно осваивала технические премудрости дизайна, и когда хотелось что-то изменить – меняла одно рекламное агентство на другое. С Алиской связи не теряла, они очень сдружились – к счастью, ибо характер у Зои был жёсткий, язык – острый, и потому с подружками ей катастрофически не везло.

Первый заказ на самостоятельную работу пришёл к ней как раз через Алиску, и пришёл очень вовремя. Зоя собиралась рожать второго. Её муж, Николай, сидел временно без работы. Автомастерская, куда его должны были взять, всё никак не могла открыться, что-то там было с арендой, какая-то волокита, идти в другое место не хотелось, да и не отпускали его, уговаривали, просили посидеть ещё, подождать, сейчас, мол, вот-вот. Он и сидел, ждал. Изредка подхалтуривал, когда срасталось, но срасталось нечасто. Все деньги, которые зарабатывала Зоя, шли только на хозяйство, на себя у неё денег не было совсем. А так хотелось – и новые туфли, и шляпку. И ещё в салон – прическа, макияж, массаж. Губы, ногти, брови. И кофе. А ещё сауну, или хамам. И чтобы целый день нежиться. Всех послать к дьяволу, и нежиться лениво, отдавая себя чужим рукам. И вернуться домой обновлённой. А ещё лучше, тут же в этом салоне, чтобы были небольшие номера, где можно было бы просто поспать. Без мужа, без детей. Одной, самой, в тишине и покое.

Господи, где же найти такое место, где это всё было бы в одном флаконе?! Но такого места не было, и она тщательно выдумывала его для себя.

Она буквально грезила им. Она видела его перед собой. Его стены, драпировки на окнах, убранство кафе, кушетки в массажных кабинетах, мраморные полы в хамаме, и причудливые вазы с цветами в коридорах. Место, где можно было остаться наедине с собой, а утром позавтракать плотно и поехать на работу. Или, если наутро выходной, то не спеша выпить кофе с круассанами, вызвать такси и отправиться в центр города. Прошвырнуться по большим торговым центрам и маленьким магазинчикам, купить что-нибудь очаровательно-ненужное, или наоборот, найти то, чего давно хотелось, и вернуться домой к вечеру. Переодеться в уютный халат и сесть у телевизора с бокалом вина и горсткой изюма с орехами.

Она была уверена, что нечто вроде этого придуманного ею «Рая» категорически необходимо здесь, в этом мире, где, чтобы сохранить рассудок, люди должны хоть иногда оставаться наедине с собой. Ведь именно ради этого, в действительности, мы и планируем отпуск каждый год. Но, если мы не одиноки, то мы вынуждены брать с собой семью. А как иначе? Попробуй, предложи им поехать раздельно – такое начнется! Не свои, так чужие съедят – коллеги, друзья, родственники, соседи. Впрочем, даже такая смена обстановки – это раз в год только. А по-хорошему, нужно чаще. Хотя бы раз в месяц, ну хорошо, в два, в три. Но раз в полгода – точно, вот кровь из носу, надо. У человека должно быть личное пространство, оно ему необходимо. Иначе психика начинает ломаться. Нужно отрешаться – и от людей, и от проблем. И от дальних, и от близких. Иначе – никак.

Действительно, парадокс! В мире, где градус виртуальности нарастает так стремительно, что люди скоро разучатся друг с другом знакомиться и разговаривать; в мире соцсетей, куда можно прийти, обхамить самым мерзким способом и уйти не получив по морде, уйти безнаказанным; в этом мире, истерящем насчет прав личности – личного у людей почти не осталось, оно было уже почти мифом, недостижимой целью и легендой. Личные отношения с появлением интернета из личных стали публичными, а дом человеческий, бывший некогда крепостью и убежищем, разросся и стал открыт всем ветрам и взглядам. И всё, что осталось на долю каждой отдельной личности – это вселенская тоска и мечта по уединению. И может быть это и лежало в основе, или усиливало стремительно восходящую моду на интровертность, виртуальность и бездетность – как знать? Возможно, этот деструктив был просто криком отчаяния: этакое «вы что не видите, мне плохо, отойдите все!» Может быть, в глазах юных мир был таков, что они не хотели в нём быть. Они не желали ни к кому привязываться и не желали, чтобы их дети приходили в мир, что рисковал стать ещё хуже, потому что у них, их родителей, не было ни сил, ни желания его менять. Но одиночество требует мужества, давно утерянного изнеженными детьми прогресса и потому, вращаясь средь собственных отражений в кривых зеркалах соцсетей, они оказывались лицом к лицу со своей мечтой, будучи совершенно к ней не готовыми. И она разрушала их, как волна – песчаные замки. Они ещё умели хотеть, но уже не знали, что такое мечтать. Они все ещё могли жить настоящим, но не видели смысла в том, чего следовало ждать дольше, чем год.

Зое одиночество не светило – ни при каком раскладе. Даже если бы куда-то делся муж, от детей далеко не денешься. И потому, тоскуя по личному пространству и покою, Зоя конструировала свой маленький дворец в уме, отделывала, обставляла его, искала персонал и разбирала воображаемые ссоры и трудовые споры. Она даже название ему придумала – «Рай на Окраине». Окраина была с большой буквы, потому что Зое она виделась огромным пустырём, заснеженным или заросшим сухой травой, и он был как позабытая всеми страна, изрезанная рвами и промоинами, страна, где человек исчезал, растворялся и терял себя, если только не находил для себя убежища. И этим убежищем был придуманный ею «Рай».

Тем временем их маленькая двушка, полученная Зоей от родителей, ветшала, денег становилось всё меньше, повседневность вызывала изжогу, а муж, сидя дома, ждал у моря погоды. Она, измученная тяжелой беременностью, опухшая, отёкшая, с черными кругами у глаз, хотела одного – чтобы всё это побыстрее закончилось. Она не знала, какое «это» должно закончиться – беременность, нищета, брак или жизнь сама по себе, она просто хотела, чтобы закончилось всё плохое и началось хоть что-то хорошее, а оно всё никак не приходило. До родов оставался месяц. Николай, так и не вышедший на работу, запил, даже ночевать не приходил, звонил только. Заплетающимся языком молол в трубку какую-то околесицу, жирно чмокал воздух и пропадал с радаров. В обычное время Зоя уже закатила бы истерику, но теперь она лишь крестилась и приговаривала: «И слава Богу! Вернётся, никуда не денется, а не вернётся, так одним нахлебником меньше. Может хоть бельё себе новое куплю. И колготки! Пять пар! Пять!» И растопыривала пальцы перед носом, веером. И трясла рукой, словно давая себе какой-то зарок.

В один из таких вечеров пришла вдруг Алиска. Принесла пирожных, банку кофе и яблоки. И ещё большой волейбольный мяч, новёшенький. Мяч всучила Пете, сыну Зои, и отправила его на улицу.

Сели пить кофе с пирожными. Алиска явно пришла с каким-то предложением, но почему-то отмалчивалась, а Зое спрашивать не хотелось. Наверное работа какая-то, думала Зоя. Ничего не хочу, и работать не хочу. Деньги нужны до зарезу, но делать сейчас ничего не хочу. Совсем. Хочу только доходить и родить. Вес скинется сразу, отёки спадут, начну шустрить, полегчает. И Кольке скажу – вот, нас теперь и без тебя уже трое. Хочешь с нами жить – ищи работу, а нет – уматывай. И разведусь, ей-Богу, разведусь. Пацанам одна комната – мне другая. И будет у меня свой рай. И буду раз в месяц закрываться от всех. И спать. Целый день. Вставать только поесть и в туалет. И всё. Не читать, не писать, не петь, не рисовать. Ничего не смотреть – просто спать. Или лежать, как амёба, раскинув ложноножки. Звёздочкой. Медузой. Морской звездой.

Отсюда её мысль плавно перекинулась к «звёздной» теме, к знаменитостям, макияжу и массажам, и неожиданно для себя самой она начала рассказывать Алиске про свою мечту, про «Рай на Окраине».

Сбивчивая речь её продлилась часа полтора. Алиска не перебила ни разу. Слушала, как заворожённая.

Потом спросила:

– Ты уже кому-то про это рассказывала?

Зоя помотала головой.

– Не рассказывай пока никому, – попросила Алиска. – И вот, возьми.

Она выложила на стол несколько купюр. Зоя дернулась было отодвинуть их прочь, но Алиска хлопнула её по руке.

– Не смей! Это от чистого сердца. Потом отдашь, если для тебя это принципиально. Тебе сейчас нужны деньги. У тебя их нет, у меня есть. В долг даю. Потом вернешь. Бери, иначе дружбе конец. Поняла?

– Поняла, – ответила Зоя. – Спасибо тебе. Про «Рай» – не переживай, не расскажу. Да и некому мне это рассказывать.

Алиска и впрямь пришла тогда с работой. Собственно, работу эту дали ей, но зная положение Зои, она решила перенаправить заказ. Зоины макеты теперь были немногим хуже, а порой и лучше, только времени ей требовалось больше, и данный параметр, к сожалению, было не поменять. В этот раз сроки не жали, а у Алиски дебет вполне сходился с кредитом, так что она могла позволить себе побыть рукой дающего. Но услышав про «Рай», она перерешила, теперь следовало всё грамотно обдумать. Потому что если Марку Матвеевичу приглянутся Зоины идеи – то все макеты из папки «Кафе. Бар. В разработку», включая тот, который она хотела отдать Зое, можно будет отправить в мусорное ведро. Только идти с этими идеями напрямую было бессмысленно – как все мужчины, Марк Матвеевич признавал годными исключительно идеи собственные, ну, или те, которые предлагались ему проверенными и доверенными людьми. Алиска и Зоины идеи были не тот случай, и следовало действовать в обход, и лучше всего – через Катерину, его сестру.

Катерина – она, конечно же, была Екатерина, но не любила это имя, – была одним из очень немногих в мире существ, имевших влияние на Марка Матвеевича, мужчину средних лет из семьи потомственных коллекционеров-антикваров, когда-то давно пошедшего по кривой дорожке. Алиска познакомилась с братом и сестрой в тот период своей жизни, когда рисовала макеты для упомянутого выше порнографического журнала, который – вскладчину и втихаря – выпускали Марк и два его приятеля. Приятели, впрочем, довольно быстро отправились в мир иной – один погиб по дури, в пьяной перестрелке, а второго хватил удар во время полового акта с одной из ночных бабочек, снимавшихся для журнала, то есть буквально на рабочем месте. Марк Матвеевич остался единоличным владельцем грешного издания и тут же столкнулся с проблемой – два дружка его приятелей, заподозрив Марка в нечестной игре, решили забрать у него бизнес. Угрозами и подкупом они начали лишать его персонала и вытаскивать со счетов деньги через оставшихся родственников покойных. Деньги же в деле были процентов на девяносто пять не Марковы, он вкладывал, в основном, своё усердие и энергию, но это вещи нематериальные, а сейчас требовались вполне осязаемые доллары и рубли. И первым делом, Марку пришлось решать, кому платить и кого сохранять – техперсонал или исполнителей. Он выбрал первый вариант, решив, что с действом пока может справиться и сам, а нет – так позовет друзей на помощь. Но его лишили не только мальчиков, но и девочек, и вот тогда Катерина буквально спасла бизнес брата, став в нём «примой». Говорили, что она в ту пору стала ещё и его любовницей, говорили много разного – грязного и злого, но, тем не менее, знали все, что никого так не уважал, не любил и не жалел Марк Матвеевич, как свою сестру Катю, и ни на какие её просьбы отказа у него не было. Во всяком случае, так это выглядело со стороны, а как там на самом деле – не было известно никому, кроме них самих. Жертва Кати не прошла незамеченной. Правая рука тогдашнего «хозяина города», Иван Ильич Бланшар, в жизни бело-официальной занимавший высокий пост в Н-ской администрации, как-то убедил нападавших оставить брата и сестру в покое. Более того, выждав некоторое время, он сам явился к Марку и Кате, и переговорив с ними, взял журнал под личное крыло. И хотя журнал потом загнулся, сам бизнес остался, и вот теперь Марк Матвеевич искал вывеску и оболочку для своего нового проекта в той же, нынче уже хорошо освоенной и знакомой ему сфере. Зоина идея с «Раем на Окраине» подходила на все сто, и в случае успеха Зое могли бы поручить оформить проект целиком. Алиска отдавала себе отчет, что все технические тонкости Зое одной не вытянуть, но и сама Алиска, и её любовник с радостью впряглись бы в это дело. Это была работа с будущим, так что дело было за малым – правильно представить план обеим сторонам. И вдохновлённая перспективой Алиска отправилась к Катерине на поклон.

Катерина приняла и оценила идею сразу, хотя предупредила, что с Марком будет непросто – как будто Алиска и сама об этом не знала! Но Марк Матвеевич не стал возражать, он тоже почуял и перспективу, и наживу. Хотя, сказал он, в этом деле есть одно «но» – это помещение. Им понадобится дом, отдельно стоящий, в собственность. Никаких аренд, никаких партнеров. Вернее, никаких партнеров, кроме одного – того, к кому всё равно придется идти, ставить в известность и получать добро.

– Так, может быть, у него найдется и дом? – промурлыкала Катерина.

– Возможно, – не стал спорить Марк Матвеевич. – Может быть, ты тогда и сходишь к нему, и спросишь?

– Может быть, и спрошу. Но это не единственное препятствие, Марик. Есть ещё девушка.

– Какая?

– Автор «Рая на Окраине». Ей ведь тоже надо что-то дать.

– Зачем? Мы не собираемся у неё ничего покупать.

– Это её идея, ты забыл? И она не со стороны. Если мы берем в исполнители проекта Алиску и её Венечку, то эту Зою тем более надо взять. Особенно, если мы собираемся забрать у неё этот «Рай», вместе с названием.

– Глупости! Придумаем другое.

– Все другие будут хуже.

– Почему?

– Потому что этот «Рай» вырос именно из названия. Вернее, они росли вместе. Они связаны намертво. Это не просто вывеска – это сама суть идеи, разве ты не видишь? И потом кто-то же должен сделать дизайн-проект.

– Это слишком крупная работа для одного человека.

– Их трое, Марик. Трое! И потом, мы разве торопимся? «Лучше меньше, да лучше». Помнишь, кто так говорил?

– Помню.

– Разве он не был прав?

– Предположим. И как ты себе это представляешь? Вот придем к ней и скажем – давай нам свою идею, мы её пристроим. Мы сделаем из твоего рая бордель, а ты его оформишь как дизайнер. Но не так, как ты видишь, а так, как нам надо. И название мы тоже заберем. Оно классное, мы на нём разжиреем, но мы и с тобой поделимся немножко – если сочтем нужным. А нет – всё равно заберем, и жаловаться тебе будет некуда и некому. Потому что если пожалуешься, найдут тебя по лету где-нибудь в камышах. И труп твой будет вспухший, всплывший и не идентифицируемый. А может, и искать не будут. Кто у тебя муж – автослесарь? Ах, он еще и пьёт? Ну, значит, мужа в пьяной драке, детей – в детский дом. И концы в воду, никому ты не нужна. Так?

– Марик, ну что ты ерунду городишь! Даже странно. Не замечала за тобой никогда такой кровожадности. Не так, конечно, совсем не так. И вообще, предоставь это нам, девочкам.

– Кому это вам?

– Мне и Алиске. Мы найдем ключик.

– Он будет золотым?

– Вот именно. И откроет дверь в новый мир. Вот увидишь.

– Ты поэт, Катюха.

– Я муза, ставшая шлюхой, Марик. Я отказалась от многого. Это дало мне силу выжить. Да ещё и тебя вытянуть.

Марк Матвеевич погладил сестру по волосам. Она всё правильно сказала. Если бы не она – его бы не было. Как жила бы она сама – неизвестно, но, по крайней мере, она бы осталась жива. Скорее всего. А вот он – нет. Она редко напоминала ему ту историю с журналом. Она знала, что он помнит, и он помнил, хотя тоже отказался бы от многого ради того, чтобы забыть. Особенно о том, как он едва не потерял его, а потом неожиданно обрел практически в личное распоряжение. Ему уже тогда показалась странной эта потеря и эти две смерти – одна за другой. Нелепые и жестокие – и сами по себе, и особенно в сравнении с теми методами, какими приятели этих двух покойников пытались потом отобрать бизнес у него. Его это и тогда обеспокоило – потому что нежно они это делали. В белых перчатках. Гуманизм так и сочился. Разве не странно? А потом, вдруг – аллилуйя, пришел спаситель! И тоже в белых перчатках. Одних похвалил, других пожурил, бизнес в карман положил и пошел. Так может, ради этого всё и было? Когда Марк Матвеевич оглядывался назад, ему всё чаще казалось, что их бизнес понадобился как раз таки Ивану Ильичу и тот забрал его, убрав «лишнее». Сам Марк в то время был на мели. От родителей осталось не так много, а сверх того – лишь квартира их четырёхкомнатная, забитая мебелью да старыми безделушками. Он, конечно, помнил, что где-то в этой квартире – в одном из ящиков, в щёлочке или ямочке, где-то ещё могла быть та жемчужина – огромная, бело-розовая, вделанная в оправу, они ведь её так и не нашли. Он помнил, но успокаивал себя – мы же искали её все детство! И потом тоже искали. И не нашли. Значит, говорил он себе, нет её. Она, может быть, и не существовала никогда. Но так или иначе, даже если жемчужина и была – сейчас её все равно, что не было. И денег у брата и сестры тоже не было, ибо всё, что было, они потратили сразу после смерти родителей на покупку двух небольших, но уютных квартир в центре города, в одном из толстобоких купеческих домов в три этажа, с эркерами и каменными херувимами в межоконных простенках.

С журналом Иван Ильич сделал ставку на его «нематериальную составляющую» – и не прогадал. И вся та история, как думалось Марку теперь, смахивала на проверку, подстроенную специально. Их словно испытывали – как поступят, что делать будут? Речь шла не о том, чтобы у них что-то отобрать – оно было уже отобрано, речь шла о том, останутся ли они в этом бизнесе, а точнее – останутся ли они в живых или отправятся на тот свет вслед за подельниками. Теперь Марк Матвеевич видел отчетливо: у Катерины был шанс, у него – нет. И он не прошёл бы испытание, если бы не Катя. Именно она, её безумная идея, её жертва, склонили чашу весов в их пользу. Иван Ильич заинтересовался девушкой. И сам явился к ним домой – поговорить. Уходя, он небрежно кивнул Марку, а Катерине – Катерине он поцеловал руку. Она так покраснела тогда, что Иван Ильич дрогнул лицом, посмотрев на неё. А потом наклонился и поцеловал её руку ещё раз. И сказал, что она может обращаться к нему в любое время. Марк Матвеевич даже подумал, не влюбился ли? Но Бог миловал, и восхищение патрона, так и не перейдя в любовную привязанность, переросло в ровную, почти отеческую заботу и симпатию. Во всяком случае, Марку тогда казалось именно так.

Они с сестрой остались у руля. Позже журнал закрылся, им поручили новое дело, потом ещё, и ещё одно; а теперь им требовались помощь и совет, и конечно, идти за ними нужно было Катерине. Марк был уверен, что она справится, хоть задача и была не из простых. Основная сложность была не в том, чтобы найти помещение, – им бы помогли, разумеется! – а в том, чтобы привлечь к делу эту Зою – так, чтобы ей даже в голову не пришло, что станет истинным назначением для придуманного ею «Рая», который она мнила обителью света и добра. Но вначале нужно было получить дозволение и подобрать дом, а уже потом думать о дизайнах.

Марк Матвеевич не роптал на судьбу. Родительские деловые связи после их смерти были почти полностью утеряны; даже если их бывшие партнеры соглашались выпить чаю, то чаепитием они и ограничивались, и даже советы давать отказывались: «сами-сами-сами!». Брат и сестра остались совершенно без опеки и помощи, и вынуждены были полагаться только на самих себя. Из двоих, Катя оказалась более хваткой и коммуникабельной, Марк же был избалован с рождения и к жизни в социуме малопригоден. Ему категорически необходимы были поводырь и крыша над головой – чтобы не капало. И место под солнцем тоже кто-то должен был держать для него и обмахивать периодически веничком. Хоть Катя была младше, но баловали в семье именно его – и вырос барин. Если бы не сестра, давно бы его пришибли в этом «любовном бизнесе» – и Марк это прекрасно понимал, и действовал, и жил соответственно. Понимание давало ему вкус горечи и обиды. Это были нюансы, да, но они не были приятны.

Дом под новый проект нашелся мгновенно. Настолько, что Катерине даже пришла в голову мысль о прослушке в их с Марком телефонах, такой, что позволяла бы фиксировать не только диалоги абонентов, но и то, что говорится ими в радиусе пары-тройки метров от лежащего, как правило, либо на столе, либо в сумке, либо в кармане, аппарата. Настолько всё совпало, будто только их и ждали с этим проектом. И подготовились заранее.

– Есть особнячок, – проговорил Иван Ильич, катая в пальцах карандаш. – Никому не подходит, кто только ни пытался к нему подъехать. Одним велик, другим – маловат. А вам в самый раз. Пиши адрес.

– А что там сейчас? – поинтересовалась Катя.

– Ничего там сейчас. Заброшен. Был детский дом. Внизу столовая, классы, спортзал. На втором этаже – актовый и дортуары. Спальни, в смысле. Ну и чердак, для хлама всякого. Плюс к этому территория отдельная, забором огороженная.

– Идеальный вариант, я бы сказала.

– Для вас – возможно. Но для прочих – не особо. На куски не подробишь, вход один. Для ресторанов и бань – великоват, да и место пустынное, на краю географии. Не потащатся туда. Если бы ещё на берегу, на пляжу, а оно в болото, почти что, окнами. А за окнами леса чахленькие, с овражками перемешанные – ни зимой, ни летом радости нету. Шоссе большое зато рядом, аж вонь от грузовиков доносится. И ни транспорта толкового там, ни магазинов больших. Кварталы жилые – старые, обветшавшие. В общем, уныло там. Для отеля большого – мал, для маленького – велик и опять-таки, места – мертвечина. А вот к вашей идее катит, как по-писаному. Езжайте, смотрите и забирайте. О деталях потом поговорим.

Особняк и впрямь оказался находкой. Кафе разместили в столовой, спортзал и классы пошли под бани, кабинеты массажа и залы салона красоты. Второй этаж отдали под вип-номера, актовый зал переоборудовали под интим-вечеринки, в рядом расположенные кабинеты завуча, директора и сестры-хозяйки въехало новое начальство. Забор заменили, территорию облагородили, камеры установили; шлагбаум и будку охраны расположили у новешеньких ворот, открывавшихся с пульта управления – он находился в самом здании, на чердаке, где было оборудовано специальное помещение. Там сидел отдел секьюрити, просматривавший все, без исключения, камеры в доме. Яркая вывеска маскировала узкие окна чердака, и отбрасывала световые пятна на парковку и клумбы перед крыльцом, дополнительно подсвечивая территорию в тёмное время суток.

Встреча с Зоей прошла легко. Ей предложили сделать дизайн кафе на первом этаже и в процессе Катя ненавязчиво выспросила всё, что и так уже знала. Про «Рай на Окраине», про отдых для себя, про место, где можно побыть одной и пройти перезагрузку – и моральную и физическую. В итоге, получив в своё распоряжение Зоины идеи, Катерина сообщила той, что отказывается от мысли сделать просто гостиницу из этого обветшалого сарая, а хочет воплотить Зоину мечту и не будет ли Зоя так любезна забабахать дизайн-проект и нет ли у неё дополнительных рабочих рук на примете? Сумма за сотрудничество оказалась настолько внушительна, что благодарная Зоя моментом озвучила имена Венечки и Алиски. После того, как проект был сверстан и просчитан, Катя попросила Зою передать им с Марком Матвеевичем права на название, но предложила ей в обмен не деньги, а должность управляющей с более чем внушительным окладом. Белая его часть была достаточна для того, чтобы конкурировать с зарплатами управленцев среднего звена в коммерческих структурах, а часть неофициальная под названием «процент от прибыли в конверте» заставил Зою окончательно сделать выбор в пользу нового места работы. Катерина объяснила своё предложение тем, что её очень впечатлили организаторские способности Зои, её талант администратора, вкус и чувство стиля. И пообещала в дальнейшем не препятствовать подхалтуриваниям в области дизайн-макетов, только попросила согласовывать с ней и Марком сроки и контрагентов.

– Не все здешние порядочны, а среди пришлых, тем более много мошенников. Если ты отвлечешься на достойных людей – нам это в плюс, будет чем на бизнес-пати похвастаться, ну а если на развод попадёшь – не только тебе урон, но и нам удар ниже пояса. Так что не обессудь, советуйся, тебе же выгодней. Может, потом и мы сами тебе с подработкой поможем. А пока – впрягайся, если готова. Дел, как видишь, по горло. По рукам?

Конечно, они ударили по рукам. «Рай на Окраине» скоро стал реальностью и рогом изобилия для измученной безденежьем Зои. Правда открылась ей не сразу, но к тому времени она уже настолько прочно влилась и в дело и в коллектив, что только пожала плечами, узнав подноготную. Тем более что «обратная» сторона луны напрямую её не касалась, она отвечала только за официальную составляющую. Закулисьем рулили брат с сестрой, и связь между этими двумя мирами шла от Зои к Марку через Катерину. Катя полностью отгораживала Зою от тёмной части, так было спокойнее всем. Но хотя с каждым днем Зоя всё больше привыкала к этому закулисью, оно её беспокоило. Ей хотелось найти некий компромисс между белым и чёрным, и она решила поговорить с Катериной. И тут оказалось, что во многом их мысли схожи.

– Не переживай, – сказала сестра Марка Матвеевича. – Твоя идея про гейшин домик греет душу и мне. Я с самого начала была заточена на элитку. Нет смысла вбухивать бешеные деньги в то, что у всех на виду, только для того, чтобы это тут же загадить. Любители экстремальных поз и ощущений пусть роятся в других местах. Каждому овощу своя грядка. Этот комплекс может работать и без девочек, и без мальчиков, просто как небольшой релакс-отель, эксклюзивный аж до не могу. Но с девочками и мальчиками он намного прибыльнее. И потом, я никого не неволю. Не хочешь спать с клиентами – ради Бога, сиди на ресепшн, чеши им головы, приклеивай ногти…. здесь или где-то ещё, не важно.

– Мне сдается, что многие богатеи приезжают к нам просто отдохнуть. Как я и мыслила когда-то. Девочки им для камуфляжа.

– Ты права. Здесь много кто – как ты хотела. Они настолько измучены бизнесом своим, что у них ни времени на секс, ни желания даже. Им именно что потрындеть, пальцами поводить в воздухе. Ну, плюс, и девочки у меня хорошо воспитанные. Ни одна из них не позволит себе, как те же жены или любовницы, заявить во всеуслышание – да он же ни на что не способен, всю ночь продрых, как я ни раскорячивалась…. Нет, они будут петь ему осанну, даже после того, как клиент коньки откинет в мирной семейной обстановке. И в жизни, и в смерти – сплошное уважение.

– За такие-то деньги, что они тут выкладывают – неудивительно.

– А они за это в первую очередь и платят. За уважение, за гарантии безопасности, безоговорочное внимание. За профессионализм девочек во всех областях, даже в чтении утренних газет.

– Как ты этого добилась, Кать?

– Вместе с тобой, Зои.

Катя была единственной, кто звал Зою так, как её назвали родители, и как было записано в паспорте. Это был один из её методов управления персоналом – делать не так, как проще и быстрее, а так, как надо для получения максимального результата. В этом они с Зоей были сёстрами по духу.

– Идея изначальная твоя же была. Место для отдыха, для возрождения любимого себя. Для ублаготворения лучшего в тебе. А для скотской похоти в мире есть навозные кучи, более того, они теперь на каждом углу – аллилуйя глупости и жадности человеческой. А «Раю» просто нужно было верно определиться с балансом между истинной стоимостью проекта, наценкой, и рекламной компанией. Мне удалось.

– Неужели у нас совсем всё бело и пушисто?

– Нет, Зои, конечно, нет. Но тёмная сторона включается только в случаях ЧП. Зато и бьёт с той же силой. Знаешь, один мой знакомый медик как-то сказал – если по нейрону всё время лупить электрическим током, он привыкнет и перестанет реагировать. Любое наказание, любая угроза работают только когда они редки, но неумолимы. Впрочем, тебе лучше не задумываться об этом. Не притягивай черноту, она любопытна.

Больше вопросов Зоя не задавала. Прошло несколько лет. «Рай на Окраине» доказал свою успешность. Он цвёл неутомимо и грел души хозяев финансовыми урожаями, с каждым новым сезоном всё больше и больше. Зоя купила квартиру, в старом фонде, на краю географии, но четырёхкомнатную. Был момент, когда хотела родить третьего ребёнка, но потом передумала. Отношения с мужем портились неуклонно. Он вдруг живо заинтересовался источниками семейных доходов, потому что слесарничество его в автомастерской – пусть местами на грани криминала, и соответственно, неплохо оплачиваемое – всё равно не шло ни в какое сравнение с заработками жены. Зоя очень старалась не выказывать свою обеспеченность – покупала продукты и одежду в самых обычных магазинах, старалась жёстко соблюдать график «пять на два» и стандартные рабочие часы, но, тем не менее, не могла вовсе удержаться от больших трат. Покупка квартиры встала ей в копеечку, правда, всё остальное – косметический ремонт, мебель – Зоя постаралась сделать по максимуму экономно. Николай узнал, где работает жена; его и так бесил её карьерный взлет, а тут он начал подозревать её ещё и в неверности. Скандалить он побаивался, но злоба копилась; с жены она перешла на детей, он начал раздавать им тумаки, и в какой-то момент всё-таки не вытерпел – сорвался на Зою. Раз, другой, третий – и она ушла. Забрала детей и уехала к матери. Потом вернулась – одна, и развелась с ним. После суда, через пару месяцев, к Николаю пришли трое. В чёрных куртках, в чёрных джинсах. Посидели, даже выпили с ним. И объяснили всё популярно. Расклад теперь для Коли выглядел так – квартира эта, в которой они сейчас сидят, куплена его женой, на её деньги, и она остаётся за нею, ну и за детьми, понятное дело. Коля завтра же съезжает с квартиры, снимает себе угол, неважно где – где угодно, исправно работает и платит жене алименты, а эту квартиру он сдаёт. Вырученные деньги отдаёт бывшей жене. Хочет – лично, хочет – почтой, или на счёт в банке, как понравится, главное – вовремя и сумма не меньше вот здесь обозначенной – один из юношей помахал перед его носом бумажкой, на которой была написана цифра. Подвигов от него никто не требует, цифра не запредельная, но деньги должны поступать исправно. Нет – значит, найдут с носом, засунутым в работающую выхлопную трубу, и скажут, что так и было. Рассказывать об этих договорённостях никому не надо, о том, что жена вернулась в город на прежнюю работу – тоже. Перед знакомыми, если хочет, может выставлять себя кем и как угодно, но ни слова против Зои и детей, ни пол-звука. В противном случае – выхлопная труба. Или сначала попойка, потом синяки, а потом выхлопная труба. Как получится. И никаких брачных планов. Либо сначала выписываемся отсюда, из этой квартиры, куда угодно, хоть в поле, а потом уже планы. А то прослышали мы тут о внезапной страсти к соседке ниже этажом…. Перетопчешься, ты понял? Или повторить? И руки так за ноги ему завернули, что если и были у Николая вопросы, то они моментом растаяли, как снег под солнцем.

6. ПЕРЕХОД ХОДА. НАМЕСТНИЦА

Упорядочивание семейных отношений для Зои омрачилось тучами на работе. Уже на следующий год, по весне, где-то в марте или апреле, Катерина начала всё реже бывать на работе. Их личное общение подзатихло, рабочие вопросы решались, в основном, по телефону. И то, это было либо «сделай сама», либо «пойди, спроси Марка». А потом Катя слегла. Отнялись ноги. Тогда у них и случился разговор, изрядно поменявший Зоину жизнь.

– Ой, Кааать!

– Ну что «Каать»?

– Катюш, как же так? Ну как так? – слова лились сами, жалкие, бессмысленные..

– Ну, вот так. Ну что ты распричиталась, как над покойницей? Ты ещё зареви мне тут…

– Ну и зареву! Ну, Кать…

– Угомонись. И так хреново дальше некуда, а тут ещё и ты… плакса-вакса!

– Надолго, Кать?

– Надолго – что? Ах, это? Навсегда, Зои… как я думаю.

– Думаешь или знаешь?

– Обещать ничего не обещают… в лучшем случае, по квартире ползать буду, на этих, как их там? Ну, такие, как табурет, на ножках….

– Ходунки?

– Они самые.

– Да как случилось-то, Катюш? Ведь ничто не предвещало! Ты даже не болела последний год ни разу..

– Не болела. Но в офисе появлялась редко. Всё по телефону. Вспомни.

– Ну, я думала, ты занята…

– Дома сидела, в основном. Ходить стало тяжко в последний год. Таз распухать начал. Побегаешь, активненько так, и потом двое суток в лежку. Отеки всё время, и не болит, а ноет, противно так,… а потом вот – раз, и всё… и легла… и не встать… ноги не держат… нету ног, нету, Зои, понимаешь…

Голос Катерины поднялся до истерического визга. Зоя схватила её за руки, тряхнула.

– Тихо. Замолчи.

Катя осеклась, уставилась на неё.

– Теперь я замолчи?

– Теперь ты.

– С тобой очень легко, Зои. Ты всегда говоришь то, что нужно сказать. У тебя чутьё. Дай мне воды. Вон она, на столике. И таблетки. Помоги, подтяни меня наверх немножко. Справишься? Не хочу сейчас сиделку звать. Поговорить надо.

– Справлюсь. Вот. Возьми.

– Садись. Слушай меня.

Катя залпом проглотила таблетки, запила водой. Поперхнулась, откашлялась. Зоя терпеливо ждала.

– Значит, так. Из меня работник теперь совсем аховый. Только советы давать могу, и то теоретические, ибо ситуации не знаю, не вижу, а местами уже и не помню. И многое – уже не до того вообще. Наплевать мне на многое теперь. Так что придется тебе меня замещать. Взять на себя и обратную сторону луны, в том числе. Я всё расскажу, объясню. Но только после того, как ты согласишься на расширение полномочий. Просто тебе не будет. Работы прибавится, и знаний не особо приятных – тоже. Ну и ответственность несколько иной будет. Впрочем, Марик остается, да и я здесь; если что, беги к нам – на совещание. По моим делам никакого телефона, только лично, или край – в кабинете. И не в твоём, в моём. Или у Марика. Впрочем, если согласишься – сразу перебирайся в мой кабинет. Так всем понятно будет. У нас народ сообразительный, сама знаешь.

– Мне можно подумать? И сколько?

– Чистые руки требуют тайм-аут?

– Катюш, ну мы же взрослые девочки. Какие чистые руки? Ну да, сама я их под клиентов не подкладываю, но ширму держу крепко. Нет, тут больше психологическая ломка.

– До этого были оправдания, а теперь – всё?

– Вот именно. Привыкнуть надо. И подумать.

– Над компенсацией?

– И это тоже, – Зоя засмеялась. – Зришь в корень.

– Поднимем, не переживай. И – да, полное довольствие. Харчи, одежда, авто. Обслуживание, бензин. Одежда и обувь, но только не в бутиках. Есть пара магазинчиков для своих. В общем-то, там всё то же, что в бутиках, но в восемь раз дешевле. Косметика с духами – там же, драгоценности не включены. Но в «Раю» все услуги по-прежнему бесплатны, – Катя лукаво прищурилась, – включая мальчиков и девочек.

И встретив изумлённый взгляд Зои, добавила абсолютно серьёзным тоном, – я не шучу, Зой. Честно. И ещё есть список ресторанов, клубов и кофеен, куда можно ходить бесплатно.

– Где наши люди?

– Где наши люди. Но там от суммы. Если одна – ради Бога. Если вдвоём, то не выше среднего чека на двоих. Если компания от трёх человек – скидка пятьдесят процентов от итоговой суммы.

– И к этому ещё зарплата?

– И к этому ещё зарплата.

– Много?

– Твою умножить на три. Но официальная останется такой же. И должность тоже. Просто кабинет поменяешь. В твоём начнем ремонт. Потом туда посадишь секретаршу или ещё кого-нибудь, на текучку бумажную. Тебе всё равно понадобятся руки.

– Очень сладко. Слишком сладко.

– Нет, Зои. Потому что процент я сниму. Пока сниму. Но на круг ты ничего не потеряешь. Приобретёшь даже.

– Ну, с учетом тряпочно-пищевого довольствия и услуг салона, даже и без мальчиков-девочек – я в шоколаде. Да ещё и с обсыпкой.

– Ты про дурь?

– Упаси Господь. Про шоколадную крошку.

Катя расхохоталась.

– Ладно, заяц мой из бобов какао. Иди, думай. Срок тебе – сутки. Больше не дам. Марик один не справится. Горяч очень. Напорет, а нам с тобой потом расхлёбывать. Кстати, имей в виду, год-два такой работы, даже и без процента от прибыли, и ты сможешь дом купить, такой себе, квадратов на четыреста, с участочком на полгектара. А ещё годика два плюсом и пожалуйте – домик на побережье, с ремонтом и мебелью.

– Соблазняешь? Виллой в итальянском стиле?

– Нет. Просто ты сможешь детей наконец-то забрать от матери. И не мотаться в чёртову даль каждые три месяца, да ещё на праздники. И вы не будете друг по другу скучать. И я не буду. Я, видишь ли, корыстна, мне теперь обязательно нужен собутыльник на эти самые праздники.

– И я смогу оставить старую квартиру Николаю?

– Если ты этого хочешь.

– Хочу. Он неплохой человек, Кать. Просто слабый. Избалованный.

– Кем, интересно?

– Могу задать тебе тот же вопрос про Марка.

Катерина вскинула руки.

– Туше. Не бей лежачего.

– Прости. Не хотела. Сорвалось.

– Хорошо. Что до апартаментов, квартира твоя – поступишь, как захочешь. Овчарок отозвать – дело недолгое. Но и ты пойми, он платит этот взнос в плюс к алиментам не потому, что нам нужны его гроши. Просто в этом случае он точно будет молчать. Он ведь здесь, в городе, и ты – здесь, в городе. А город маленький. И место работы ты не меняла, а про то, что оно с двойным дном – он знает. К сожалению. Так зачем тебе лишние сложности? Особенно, когда детей от матери заберешь. Оставь ему хату, просто не отдавай пока официально, так, галочкой в голове. Или завещание напиши, если уж хочешь всё по-честному. Но на твоём месте, даже в этом случае, я бы его в известность ставить не стала. Страховки ради.

– Один вопрос, напоследок.

– Спрашивай.

– Почему ты мне ничего не говорила? Про болезнь, про ухудшения эти? Зачем таилась? Я ведь думала уже, что всё, дружба врозь.

– Думала, но не спрашивала?

– Нет.

– Почему?

– Я ждала, пока ты сама откроешься. Не хотела навязываться.

– Почему?

– Мне казалось, тебя что-то гложет. Личное. Очень личное. Вот и не лезла. Но ты – ты могла бы сказать раньше.

– Не могла. Ты права – это очень личное. Если карты лягут, как должно и как им следует, ты всё узнаешь. А пока утешься тем, что ты мне очень дорога, подруга. Поэтому и молчала. Берегла тебя. Меньше знаешь – крепче спишь.

– Тому, кто ничего не знает, и каяться не в чем – так?

– Всё так, Зои. Именно так. Утешила я тебя?

– Не особо, но на большее рассчитывать не приходится – правильно?

– Правильно, душа моя. Потерпи ещё. Хорошо?

– Хорошо.

Зоя решила для себя всё, ещё не выйдя из дома Катерины. Но выждала данные ей сутки. А потом приехала и заявила – согласна. Ломка не была болезненной, она давно уже выработала список ограничений, которые хотела внедрить в закулисье «Рая». Она всё равно когда-нибудь заговорила бы об этом с Катей. Судьба предоставила ей эту возможность раньше, значит, зачем-то это было нужно. Было ли это правильно – она не знала, но неправильные действия тоже нужны. И, в конце концов, кто мы такие, люди недолговечные, чтобы решать, что правильно, а что – нет. Зло тоже вносит свою лепту, оно тоже учит добру – от противного. И порой его уроки действуют сильнее, и человек обращается к добру решительнее, чем мог бы просто следуя хорошим примерам из привычки, или потому, что, как говорила Айседора Дункан, у него не было в жизни действительно веских причин или по-настоящему сильных искушений.

Сказать, что Зоя не чувствовала опасность, которая подстерегала её при отказе, было нельзя – она прекрасно понимала всю шаткость своего положения. У них у всех выбор был невелик; они, как в поле, шли по борозде, и дешевле было не сворачивать. Во всяком случае, пока.

Условий у Зои было всего три.

Первое. Никакого физического насилия. Можно орать «я тебя урою», но пальцем ни-ни. Исключение – режим ЧП, но и там – без членовредительства. Ибо потом лечить дороже обойдется, это раз, и это всё равно «горбатого» не исправит, а вот разумное вмешательство может предотвратить рецидив.

Второе. Перед применением физической расправы в случае ЧП – дать возможность Зое переговорить с провинившимся. Из тех же соображений, что и пункт первый.

И третье – в двух случаях ночная бабочка может выпорхнуть из бизнеса безвозвратно и без каких-либо препон для себя: первое – она полностью вышла в тираж и больше не имеет спроса, и второе – она забеременела и всерьёз собирается составить счастливую семью, как минимум, из двух человек, себя и ребенка. Но никаких детей, пока ты в бизнесе. Либо ты в игре – и добро пожаловать на аборт, либо ты хочешь стать матерью – тогда прошу на выход. Насовсем. Сумма в конверте и если нужно – помощь с устройством на работу или учёбу. Одно условие – обо всём, что было до этого момента, ты молчишь, как рыба об лёд. В противном случае, мы всегда знаем, где ты и где твои дети. Просим учесть на будущее.

Режим ЧП означал, что кто-то грубо нарушил предписанные правила поведения. Особенно каралось нарушение первого и главного: ничего личного, это – бизнес. В смысле, всё личное остается за порогом. Здесь в «Раю», на этой «Окраине», нет ни мам, ни пап, здесь нет друзей и родственников, нет детей, нет личного пространства. Нет личных связей и воспоминаний. Есть только дело, бизнес, которому мы служим. По отношению к клиентам – аналогично, строжайшая конфиденциальность. Никаких личных реакций, симпатий, антипатий, просьб. Особенно просьб. Мы не заводим с клиентами личных отношений, не поддерживаем личных контактов. Даже если они об этом просят. Даже если они на этом настаивают. Даже если твой сын или дочь, мать, брат или кто угодно, при смерти, а перед тобой – волшебник, готовый одним движением исцелить страждущего. Никакого самоуправства. Только через кабинет директора. Пусть волшебник сам идет туда и согласовывает инициативу, если и впрямь хочет тебе помочь. Тот, кто действительно хочет – дойдёт. Остальные, кто не сподобится – значит, плохо хотят. А если плохо хотят, то и помогать будут соответственно. А нам так – надо? Нам так не надо. Вот и весь сказ.

Режим ЧП предполагал физическое наказание, как правило, довольно жёсткое. Чтобы помнили. Не только жертва, но и все остальные. Под это даже бюджет был прописан, негласно, разумеется. А бюджет, раз уж он запланирован, следовало тратить, и персонал в тонусе держать. Поэтому если ошибок долго не допускали, то их начинали придумывать. Средство воспитания превращалось постепенно в способ сведения счётов с неугодными, потому что любимчики всегда имели шанс избежать наказания. Это было, по мнению Зои, неэффективной тратой денег, которую следовало пресечь, если не из соображений гуманности, то хотя бы из соображений финансовых. Ещё и потому, что наказываемый, оформленный, как правило, каким-нибудь учеником массажиста, или ученицей парикмахера, часть времени сидел на больничном, а потом досиживал до полного излечения за свой счёт или в счёт отпуска. И не работал, соответственно, и не зарабатывал. С одной стороны, это тоже было наказанием – проштрафившийся выпадал из рабочего процесса где-то, в среднем, на месяц, с побитым телом и лицом, в синяках и без денег. Но с другой – контора всё равно тратила на него средства, пусть и мизерные, и плюс тратила время на оформление всяческих официальных бумажек, учёт по бухгалтерии, и прочее. Получался абсурд. Правая и левая рука жили какими-то отдельными жизнями. Это следовало прекращать. Зоя давно носилась с этими мыслями, и вот, кажется, ей представился, наконец-таки, шанс реализовать свой план.

Зоин план имел смысл ещё и потому, что все – и клиенты, и сотрудники «Рая» – так или иначе попадали на камеры в помещениях первого этажа, но с одной деталью – все камеры, кроме той, что была на ресепшн, писали только картинку. Звук не записывали, хотя бывали исключения, как с Лёлей – если клиент был со стороны или вызывал подозрение. На втором этаже в ВИП-номерах камеры были, но их включали только «под заказ» от Ивана Ильича. Заказать видеосъемку мог и сам клиент, в этих случаях камеры ставили переносные, на штативах, их даже не маскировали особо, чтобы создалось впечатление, что вмонтированных скрытно здесь не существует. Но они были, и по команде от «хозяина» включались именно они. Все записи хранились у Марка; основную часть потом уничтожали, оставляя только те куски и моменты, которые Иван Ильич почему-либо считал необходимым сохранять. «Рай» был местом, куда приезжали, чтобы отдохнуть от забот, а не для того, чтобы делиться ими с персоналом. Пьяные компании тоже давно не наведывались – «Рай на окраине» считался своего рода «высшим светом», этаким haute couture. Это не значит, что здесь всё было благочинно, но здесь всё было как в «Девять с половиной недель», а не как у Тинто Брасса. Кто-то делал деньги на крови, кто-то на грязи, на садо-мазо и прочем, но это делалось не здесь. Здесь был «Рай»; если вы хотели «Ад», вам следовало стучать в другую дверь, где было ещё дороже, и где бюджет на лечение персонала мог составлять и вовсе астрономическую сумму, которую, оплачивали, понятное дело, клиенты – по схеме «всё включено».

Катерина приняла выдвинутые Зоей ограничения. У неё тоже выбор был невелик. Если бы она отказалась, ей очень скоро пришлось бы искать кого-то на своё место. Это было нежелательно. Катя с Зоей слишком хорошо понимали друг друга. Они умели не мешать, они умели дополнять. Бизнес в их руках шёл как швейцарские часы. Марк только снимал сливки. Новый человек вместо Кати автоматически передавал бизнес в руки Марка Матвеевича. А Зою это решение отправляло на улицу, на поиск новой работы – и это в лучшем случае. В худшем – у Зоиных детей из родителей мог остаться только отец. Катя не хотела осложнений. Ей было проще убедить и Марка, и Ивана Ильича принять Зоины идеи – ведь она уже неоднократно так делала, и ей это удалось – так же, как и раньше. Но разгадка её успеха крылась вовсе не в её даре красноречия, а в том, что Иван Ильич – как и она сама – был категорически против передачи дела в руки Марка, хоть никогда открыто этого не показывал.

Зоя переехала в Катин кабинет. Против ожидания, новая роль затянула её сильнее, чем она предполагала. Видимо, было в ней что-то властное и жестокое, возможно, от тех же её восточных предков, с их прошлым кочевых племен в пустыне, гаремными страстями и неумолимостью согласованных веками запретов. И, скорее всего, именно это позволило ей пройти тогда через наказание, принятое на себя за провинность Глаши. Это было ещё до того, как она стала на место Катерины. И, кстати, условия, которые она озвучила Кате, были рождены именно той давней, историей.

7. ЗЕРНО БУНТА. ГЛАША, КОСТИК, ИВАН ИЛЬИЧ

Глаша ждала Зою Михайловну в кабинете и думала, как странно начали подбираться события, словно кто-то специально складывал вместе нужные костяшки. А Зоя в это время лежала на кровати в небольшой комнатке почти под самой крышей «Рая на Окраине». Узкое пространство было отделано по типу среднестатистического гостиничного номера, с небольшой полуторной кроватью, занимавшей почти всё свободное пространство. Покатый на одну сторону потолок был прорезан небольшой щелью, схожей с бойницей, только ориентированной горизонтально – в этом месте когда-то было слуховое окно, его заделали, но не до конца. Здесь Зоя могла подремать пару часов, если день выдался хлопотливым, или провести ночь, если не хотелось ехать в роскошную, но одинокую квартиру, которую она снимала с тех пор, как вернулась от матери и развелась с Николаем. Здесь она могла принять душ, переодеться. В платяном шкафчике висел, как любила говорить Катя, «малый гардероб». И в этой комнатке Зоя принимала своего любовника, Костика, того самого атлета с шоколадными глазами и семью классами образования. Последний факт роднил его с Катиным воспитанником, Костиком, которого сестра Марка Матвеевича подобрала на улице – в самом, что ни на есть, буквальном смысле слова, и который спустя несколько лет погиб, утонул. Зоя, словно в подражание, увидев эффектного юнца в будке охраны у ворот, забрала его оттуда, подняла до уровня своего персонального телохранителя, а позже допустила красавца и до своего тела. Он был её любовником уже довольно долго; звали его Роман, но она называла его Костиком. Возможно, в память о погибшем, хотя это было странно, ибо кроме незаконченного среднего образования и фактурной внешности, больше ничего схожего между ними не было. Зоин любовник был ровно таким, каким, вероятно, мог бы стать погибший, если бы выжил и принял те изменения, к которым его вели и которых от него ждали. Нынешний Костик-Роман был жесток, необуздан, страстен и глуп – настоящий самец, или, как теперь говорили, мачо. Зоя переназвала его ещё и потому, что имя Роман её бесило – он не был её романом; он вообще не был и не мог быть похож на чей-либо роман – он мог быть разве что героем в голливудском блокбастере, да и то вторым планом и в не слишком бюджетном.

Катю, против ожиданий, это не задело.

– Я смотрю, ты тоже по нему скучаешь, – заметила она как-то вскользь.

Она был права – Зое действительно порой очень не хватало того Костика. Тот, умерший, всегда мог дать совет, подбодрить комплиментом или улыбкой. От него шло тепло, искреннее и радостное – не мужское, скорее, мальчишеское, и порой Зое казалось, что назвав Романа Костиком, она в какой-то степени изобрела для себя и напоминание и наказание – этакое «два в одном». Тот, Катин Костик, который погиб в том числе и из-за неё, Зои, мог бы остаться в живых в «Раю на Окраине», только если бы смог стать таким, каким был Роман. Но Костик этого не мог, поэтому и умер, он сделал свой выбор, и это снимало частично груз вины с Зоиных плеч. Возможно, ей стоило успокоиться и отпустить прошлое, но она упрямилась и называла Романа Костиком, именно чтобы не забывать и не прощать самой себе ту историю. Она жаждала реванша, подсознательно, не делясь этими ощущениями ни с кем, даже с Катериной, и держа этого, нынешнего, на коротком поводке, и превращая его своими ласками в кисель, податливый и покорный, она словно мстила убийцам того, первого. Ей так становилось легче. Она вспоминала Катиного Костика, грустила, а потом звала Романа. Он приходил – и был не похож до одури. Он был таким, какие нравились Марку Матвеевичу. Злые псы, матёрые волчары. И она, хрупкая женщина, клала руку на загривок пса, и он ложился к её ногам, и ничего более знать не хотел, и повиновался только её голосу. Она думала о том, как было бы здорово натравить его на врага, но понимала, что это глупая мечта, и поэтому довольствовалась тем, что оставляла ему поручения для передачи Марку Матвеевичу. Ей самой озвучивать это было нельзя – в её устах это был бы вызов и открытое хамство, а в устах Костика-Романа это звучало всего лишь оскорблением, на которое нельзя было ответить без риска унизить самого себя ещё больше. Она не позволяла себе это часто; Марк Матвеевич был трус и памятлив на обиды (опасное сочетание!), так что Зоя старалась не превышать дозу.

Было уже ближе к восьми утра по её ощущениям, Глаша должна была скоро отправляться на очередную смену. Следовало дотянуть до этого времени, не показываясь в кабинете, но и просто валяться в номере тоже было нельзя. Зоя взглянула на часы, и решила отправиться на рабочее место, что называется, большим красивым кругом. Круг привел её в просторный зал для интим-вечеринок, и Зоя медленно, раздумчиво пошла вдоль стен, отдергивая розово-лиловые портьеры на окнах и придирчиво их оглядывая. У одного из окон она задержалась, вытащила сигареты, зажигалку и закурила, стряхивая пепел в рюмку с выдохшимся, почти высохшим коньяком, которую кто-то забыл на подоконнике. Курила она тоже медленно – тянула время. Стрелки на часах близились к девяти.

«Уборщице руки не забыть оторвать, – мелькнуло в голове. – Лично и публично».

Мысль снова вернула Зою к той давней истории – с Глашей и с ней самой, к истории, что грозила повториться, с той лишь разницей, что в этот раз она уже не сможет помочь девчонке. Тот Зоин поступок был глуп, хоть и отважен, и если бы её саму не заслонила Катя – кто знает, как всё бы повернулось? Глашина оплошность не заслуживала наказания, но она шла вразрез с правилами. Было сказано – никаких выходов на контакт с клиентом вне работы, никаких просьб, а она нарушила запрет. Мама болела – неизвестно чем, а клиент был врач, психотерапевт, и у него был друг – лучший в городе онколог. А маму Глаши в поликлинике гоняли по кругу – от терапевта к гинекологу и всё время брали кровь и ставили то ОРЗ, то бронхит. При чём тут был гинеколог – не объясняли. Возможно потому, что к эндокринологу было не попасть, а для женщины эндокринолог и гинеколог – почти одно и то же. Вот и отправляли к тому, куда были номерки. Надо же было что-то делать – с такими странными анализами. А клиент Глашин разговорился с ней, заметив её нервозность. Простой, обычный человек – не заметил бы, но этот – психолог, психотерапевт – уловил то, что тщательно скрывалось, и буквально въелся в неё с расспросами. А вызнав, спросил, ходила ли мама к онкологу. Глаша разнервничалась ещё больше, а клиент сказал, что у него есть связи, и он мог бы порекомендовать, и что можно посмотреть человека так, что тот и не поймёт, к какому врачу пришёл, потому что многие боятся идти, а это неправильно, здесь чем раньше придёшь, тем лучше. Все это, в общем, понимают, но всё равно идти боятся. И он сказал, что у него есть друг, а у того – кабинет свой, частный, и пусть Глаша и её мама подумают и дадут знать. И пусть она, Глаша, ему позвонит. Или скажет, когда он придет к ней в следующий раз. Но он долго не приходил, и Глаша начала его искать. Он дал ей тогда номер своего телефона, так что она ему позвонила, и он её вспомнил и сказал, что он сейчас в Москве, что будет здесь ещё месяца три, и пусть она идёт прямо к этому другу, и дал ей все координаты. И пока она записывала и переспрашивала, заклятая подружка из числа товарок, услышала весь разговор и накляузничала – естественно, с преувеличениями. И теперь Глаше грозил этот самый режим ЧП, хотя она не сделала ничего плохого и вообще ничего – на взгляд Зои – не нарушала. Ну, разве, чисто формально. Зое, на её заступничество, объяснили, что правило есть правило, и ей лучше не вмешиваться. Но она всё равно вмешалась. Сказала, что режим весь этот – чушь, что он сто лет как устарел, что он не работает, а только помогает подленьким, грязным, трусливым душонкам сводить счёты, и если уж им так нужно – пусть накажут её, вместо Глаши, а Глашу отпустят. Вся эта сцена случилась не где-нибудь, а ровнехонько в кабинете у Кати, куда Зоя притащила Глашу, потому что за час до этого наткнулась на последнюю, когда та рыдала в тёмном углу, в кладовке, за швабрами и горой из пластиковых ведер. «Наказыватели», пришедшие за Глашей, выслушали страстное Зоино выступление, растерялись и пошли обратно к Марку. А Катя, понимая, что может последовать, потребовала, чтобы Зоя где-то спрятала девчонку – дня на два, на три, – и отправилась к Ивану Ильичу.

– Нет, Катюш, – мягко проговорил Иван Ильич, – я с тобой не согласен. Наказать твою Зою Михайловну нужно обязательно. Только не за Глашину вину, а за её собственную.

– Но она не виновата…

– Ну как же не виновата? Очень виновата.

– Но ведь она чужую вину на себя взяла!

– Вот именно, Катюш. В этом и виновата. Разве можно чужое брать?

– Иван Ильич!

– Ну что – «Иван Ильич!»? Это не каламбур, я серьёзно. Нельзя брать на себя чужую вину, запомни! Никогда этого не делай! Это против Бога, против всех законов. Каждый несёт свою ношу, вмешаешься – и его не спасёшь, и себя погубить можешь. И не исправишь ничего, только хуже сделаешь. Вот теперь Глаша, если её простят, уверен, когда-нибудь вновь совершит этот свой «подвиг», но уже так легко как могла бы сейчас, не отделается. И урока не усвоит. И Зоя твоя, если одержит победу, зазнается, будет думать, что ей позволено больше, чем другим.

– У нас так многие думают, Иван Ильич…

– Это до поры, до времени. Всё равно отвечать придется. Не сейчас, так через год, через два, через десять лет. И чем позже, тем жёстче спрос. Но мы сейчас не про других, мы про девочек твоих и про тебя, милая.

– Про меня?

– Естественно. Зоя ведь своим поступком не только Глашу и себя подставила, она и тебя тоже подвела, и сильно.

– Не понимаю вас, Иван Ильич!

– Всё просто, рыбка моя. Вот сядь, выпей вина. Возьми персик или вишенок. Смотри, что получается…

И педантично, как бухгалтер, ей все ходы отщёлкал.

– Вот смотри, рыбка моя. Она ведь тебе подчиняется. Расчёт её в том, что она-то сама ничего не сделала плохого. То есть, ты теперь перед дилеммой – наказать её, невиновную, или простить, потому что перед тобой не провинившаяся Глаша, а верная твоя Лепорелла. Знаешь, кстати, кто это?

– Знаю. Женская версия Лепорелло, преданного слуги дона Жуана.

– Ну вот. Положим, ты говоришь, что прощаешь. Тогда вина, рыбка моя, переходит на тебя, и теперь уже Марк, в свою очередь, будет решать эту проблему, а за ним, девонька, придет и моя очередь. А я не хочу – я знаю, что нельзя брать на себя чужую вину. Каждый должен быть в ответе за содеянное им – не больше, не меньше.

Он сделал паузу. Пожевал, как старик, губами, налил себе виски из толстостенного, хрустального графина. Бросил лёд в стакан, поболтал его. Выпил.

– Я не рассказывал тебе, как с женой своей познакомился?

Катя покачала головой.

– Я её отбил.

Катя вопросительно подняла брови. А он продолжил:

– У тех, кто её бил… в тот вечер. Мы были в ресторане. Две разных компании. Просто в одном зале сидели. Её кто-то привел из моих друзей. Представил не то, как коллегу, не то как бывшую сокурсницу – не помню уже. И вот её приметил один, из другой компании. Начал поглядывать, задираться даже. Но у нас парней в компании было больше, поэтому на публике он границы не переходил. А потом я пригласил её на танец, и после танца мы вышли подышать воздухом, ну и покурить, конечно же. А он вышел за нами. И вот там, когда она отошла ненадолго от меня, он её и поймал. С ним были ещё две девицы, видимо, её знакомые. Во всяком случае, мне так показалось. Я видел, что они разговаривают, мне было не слышно о чём, я не собирался вмешиваться, но что-то меня беспокоило, и я поглядывал всё время в ту сторону. Ну, не было похоже их общение на разговор хороших знакомых. Наоборот, мне казалось, что они чем-то раздражены, и хотят ей навредить. Когда я это понял, я собрался подойти поближе, но не успел. Этот подонок ударил её, она упала, а он пнул её, чуть ли не в лицо. А эти две сучки, что с ним были, захохотали, обе, пьяные в хлам. Да и он, к слову сказать, был не лучше. Я озверел. Не помню толком дальше. Меня оттащили. Он был весь в крови. Девицы испарились куда-то. Она плакала навзрыд. Я уже тогда был известен в городе, милицию вызывать не стали. Потом, когда мы с ней познакомились поближе, она рассказала мне подоплёку того вечера.

Он помолчал. Допил виски. Налил снова, почти полный стакан. Покрутил его в пальцах.

– Видишь ли, однажды она взяла на себя не свою вину. Она не была балованным ребенком, скорее очень одиноким, росла в обеспеченной семье. Городок был небольшим, вот как этот, где все друг друга знали. Отец – уважаемый врач, хирург. На главной улице городка жила в старинном доме пожилая дама. Когда-то это был её дом. Теперь она зарабатывала на жизнь уроками английского. Но она не просто вдалбливала неучам грамматику, как большинство репетиторов, нет, она, как сказали бы в давние времена, держала пансион. По сути, она заменяла собой языковой кружок, школу хороших манер и детский садик. К ней в просторную квартиру приводили детей. С девяти до шести. Ланч, обед, полдник. До ланча – письменный английский, после него – до обеда – устный, потом обед и прогулка, а потом дети играли и она с ними общалась на любые интересующие их темы – до прихода родителей. У дамы этой гувернантки были в детстве, немка и англичанка, а французский в совершенстве знали все в её семье, на нём и говорили. Русский язык был у них скорее иностранным, чем родным. В общем, чистое дворянство. И вот эта Юлия Вячеславовна передавала детям свои знания и манеры, вместе с тем английским, которому её когда-то учили – со всеми тонкостями и деталями произношения. Представляешь?

Катя зажмурилась. Да, это было воистину везение – попасть в такую группу. Иван Ильич будто услышал её.

– Вот-вот, повезло – не то слово. А Женя – жена моя, ещё умудрилась стать любимицей у Юлии. Причём – надо отдать ей должное – она ничего специально для этого не делала. Женя была девочка с великолепным слухом, феноменальной памятью, и очень начитанная для своего возраста, если, конечно, так можно сказать про пятилетнего ребенка. Но у неё были проблемы со здоровьем с самого раннего возраста, и книги были ей куда большими друзьями, нежели живые люди, так что она была очень образованной и знающей в свои неполные шесть. Юлия любила её – за сообразительность, за чистоту души. Ту самую, которая их обеих и подвела в итоге.

Он вновь замолчал. Выпил залпом налитое, и снова налил – опять полный стакан. Катя взглянула тревожно. Он усмехнулся.

– Не бойся. Прошлое отрезвляет. Когда я вспоминаю былое – я никогда не пьянею. Честно. Так вот. В один из вечеров – а если помнишь, я говорил, что после обеда дети обычно играли до прихода родителей – кто-то из них полез в запретный посудный шкаф, неизвестно зачем, но полез, и разбил чашку, которая там стояла. Синюю, кобальтовую, в сеточку, старинную. Она не была особо ценной, но она была любимой чашкой Юлии Вячеславовны, из нее пила ещё Юлина мама. Или сестра – не важно. Кто-то из родственников, дорогих ей. И вот теперь эта чашка лежала перед детьми – расколотая на кусочки. Конечно, они испугались. И единственное, на что их хватило – это упросить Женю взять на себя их вину. Юлия Вячеславовна любит тебя – шептали они ей, – ты у неё самая лучшая, она простит тебя. Тебя простит, а нас – нет. Ну, пожалуйста, ну что тебе стоит, тебе ничего не грозит, ты её любимица, она тебе всё прощает, и чашку она тебе простит. В конце концов, это всего лишь чашка. И они её убедили. И Женя призналась. Призналась в том, что это она разбила чашку.

Но дети выкинули осколки. И Бог весть почему, но Юлия Вячеславовна решила, что Женя не разбила чашку, она решила, что Женя её украла. Возможно, кто-то из детей решил отвести от себя подозрения окончательно, а может быть просто решили свести счёты, или просто кто-то кого-то недопонял, но тем не менее – к Жене домой пришла Юлия Вячеславовна. Пришла со своей кузиной. Они долго говорили с Жениными родителями, потом был унизительный обыск Жениной комнаты и шкафов. Дома Женю выпороли. Из группы её выгнали. Она так и не получила красную ленточку об окончании третьего года обучения. Она не пила чай с печеньями вместе со всеми выпускниками. У неё остались только синяя и зеленая ленточки, завязанные в форме розочек – за первый и второй год учёбы. Может быть, в этом и была причина – кто знает. Может быть, кому-то слишком нравились алые ленты, чтобы делить их с кем-то, или лишиться их вовсе. Так или иначе, Женя стала «воровкой». И осталась ею. Если бы она жила в большом городе – всё это скоро бы забылось, а даже если нет – это не имело бы серьёзных последствий. Но город был, как я сказал, невелик. И с тех пор, куда бы она ни пошла – её везде ждали враждебные или любопытные взгляды и жаркие шёпотки. «Воровка», «предательница», «подлая»… Она уехала. Стала постепенно забывать. Наш город был много больше её родного, и очень далеко от него, но настал день когда и здесь появились люди, знавшие её раньше, в детстве. И судьба свела их на том вечере. Ей повезло, что я оказался рядом – она мне так сказала тогда. Я был с ней рядом и потом, я любил её, я баловал её, как мог, но однажды, когда она решила, что вот-вот умрёт… нет-нет, ничего страшного, она тогда просто отравилась несвежей рыбой, но перепугалась ужасно – она плакала, как ребёнок, и говорила, что хотела бы вернуться в тот день и исправить допущенную ошибку. Или чтобы Бог сделал так, чтобы она встретилась с Юлией Вячеславовной, и сказала бы, что она не виновата. Она повторяла как заведённая – я бы бросилась к её ногам, я бы уверяла, что это не я, что меня уговорили пожертвовать собой ради них, ради тех, кто потом смеялся надо мной… она бы поверила, шептала Женя… и я в тот момент верил, вместе с ней. Но на самом деле, это было не так. Я знаю, что ей бы не поверили. Не поверили тогда, не поверили бы и теперь.

Катя потрясенно молчала.

– Понимаешь, рыбонька? Не бери на себя чужую вину. Никогда. Ты не достигнешь цели, только заплутаешь ещё больше. И потом, подумай о том, что я сказал. Моя Женечка взяла на себя вину не только потому, что её уговаривали. Она сделала это потому, что была уверена в своей невиновности, она-то знала, что ничего плохого не сделала. И знала, что Юлия Вячеславовна и впрямь очень её любит. И она наивно думала, что те, кто её уговаривал, в случае, если ей не поверят, честно сознаются, что это они разбили чашку и уговорили её взять на себя вину. Ведь она же согласилась сказать неправду, чтобы им помочь, так что может помешать им, в свою очередь, сказать – теперь уже правду, что немаловажно! – что это они виноваты, а она ни при чём? Она рассчитывала на самопожертвование, равное её собственному, но просчиталась, и просчиталась жестоко. И здесь у тебя, сейчас, тот же вариант. Зоя твоя рассчитывает на то, что ты не сможешь её наказать так, как полагается, и следовательно, выйдет всем хорошо и удобно: и Глаше, которая избежит наказания, поскольку Зоя её прикрыла, и самой Зое – потому что её ты прикроешь, как я уже говорил. Вот только одно плохо – она ждет от тебя щедрости, а сама, по сути, тебе руки заломила и к стенке припёрла. Разве так делают, разве это – честно? Если тебе не нравится система, уклад, правила – ну, хорошо, положим, она действительно плоха, но тогда бейся, предлагай, доказывай. А вот так – так не делают. Тем более с благодетелями. Где была бы сейчас твоя Зоя, если бы не ты? А? Скажи мне.

Катя молчала.

– И я уже говорил – я не хочу столкнуться с необходимостью выносить тебе приговор. И не хочу давать этот шанс твоему брату. Второе – особенно.

Катерина вскинулась, хотела говорить, но Иван Ильич не позволил. Хлопнул рукой по столу, в дверях мгновенно возник один из охранников.

– Проводи девицу красную. Прости, Катенька, устал я что-то. Ты иди, всё будет хорошо. У тебя всё получится. Ты не торопись только. Ужас наказания не в силе или быстроте возмездия, но в неотвратимости, подумай об этом.

Охранник широко распахнул дверь. И Кате ничего не оставалось, кроме как уйти, наскоро распрощавшись. И всё время пока она ехала домой, в ушах неотступно звенела его последняя фраза. В ней была подсказка, нужно было только понять – какая, о чем. Явным пока было только одно – совет не торопиться.

«Выжду, – решила она. – Потерплю. Они тоже пусть потерпят. Делать – так делать. Как надо, а не как быстрее – на глаз, да на тяп-ляп. Глядишь, может, подсказка сама вылезет, и в руки попросится. Подождём».

Она решила вернуться в «Рай» попозже, к вечеру. Не хотелось встречаться с Зоей. Не сегодня. Поехала в любимую кофейню, та располагалась на первом этаже Катиного дома. Кофе неожиданно нагнал сон, пришлось подняться в квартиру, ноги не держали. За руль в таком состоянии садиться было опасно. Часа три спала, проснулась от жужжания телефона – кто-то настойчиво домогался её внимания. Оказалось, Зоя.

– Ты в порядке? Звоню, звоню, ты не отвечаешь.

– Что-то случилось?

– Да, чуть-чуть. Ты приедешь сегодня?

– Нет. Что-то я сплю сегодня целый день. Ты без меня не обойдёшься?

– Попробую.

– Ну, если не получится, тогда звони снова.

Зоя засмеялась.

– Ладно, проехали. Завтра, если что, меня уволишь.

– Ладно, – легко согласилась Катя. – Завтра так завтра.

Опустила голову на подушку и отключилась в один момент.

Утро следующего дня началось со скандала. Его устроила одна из ВИП-клиенток, хозяйка банка, в котором держали свои средства и Катя с Марком, и по слухам, даже Иван Ильич. Полная шатенка, высокая, черноволосая, с огромными цыганскими очами и тонким, змеиным ртом, топала ногами и требовала уволить одного из мальчиков, обслуживавших её в числе прочих. Причин не называла – хочу, и всё. Катя терпеливо ждала, пока дама выговорится, точнее, выкричится. Зоя курила у окна, повернувшись к действу спиной.

Наконец, фонтан утих. Дама обессиленно опустилась в глубокое кресло тёмно-вишневой кожи, выдохнула всей грудью. Катя поправила серьги, пригладила волосы, и сложила руки в умиротворяющем жесте.

– Карина Кимовна, вы совершенно правы. Во всём. Вот совершенно во всём. Мы примем все необходимые меры. Вы же знаете – вы наша самая любимая гостья. Мы всё для вас сделаем. Простите, что доставили вам столько волнений, и разочаровали. Это не повторится более.

– Значит, уволите?

Катя вскинула бровь. Уволить – кого? Если честно, она всё прослушала. Пропустила мимо ушей. Был у неё такой талант. Если ей очень не нравилось то, что она была вынуждена слышать, она как бы выключала слух, как на кнопку нажимала – «тишина». Точнее, звук при этом всё равно оставался, он никуда не исчезал, но она парадоксальным образом переставала различать слова, их начало и конец, они больше не отделялись друг от друга, сливаясь в единый поток. Так было и в этот раз. У её таланта было только одно «но», сами понимаете, какое.

Катя встала, вытянулась как на плацу и прижала руки к груди:

– Мы сделаем всё, что в наших силах, чтобы исправить положение, уважаемая Карина Кимовна. Я вам обещаю и торжественно клянусь!

Карина Кимовна недоверчиво воззрилась на Катерину.

– Даже так? Ну ладно. Поверю, раз «торжественно клянетесь». Но проверю, учтите.

И она тоже поднялась из кресла, подхватила сумочку, и….

Катя вся подобралась в кулачок.

«Господи, если ты есть, сделай так, чтобы она ушла, вот прямо сейчас, ну пожалуйста, я же всё прослушала, я же понятия не имею, чего она хочет, и что случилось. Ну, Боженька, ну плиз, ну что тебе стоит!»

И Боженька услышал. Банкирша открыла рот, чтобы сказать что-то ещё, но тут у неё в сумке бешено заорал телефон, она вытащила его, прижала к уху, там так же бешено заорали, и Карина Кимовна рысью помчалась к двери. Дверь хлопнула, стук каблуков раскатился по лестнице.

– Стартует, – кивнула в окно Зоя. – Ворота бы только не снесла. Аккуратнее, дьявол! Вот ведьма, в миллиметре проскочила!

Катя вяло помахала рукой, приглашая Зою к столу.

– Ну, а теперь выкладывай! Что стряслось? Это – продолжение вчерашнего банкета, как я понимаю?

Зоя безнадёжно махнула рукой.

– Ты же её знаешь. Эта её забава…

– «Ромашка»?

– Ну, да. Ты же знаешь её требования.

– Пять мужчин-«лепестков», и она – в центре. И они её имеют, они её унижают, они её оскорбляют. Словами и действием. Но при этом без драм и без травм, естественно. Ощущения из породы болезненно-возбуждающих. Словесные эскапады, которые позволяют себе эти «лепесточки», уже менее приятны, но они тоже часть игры. Странная она женщина, эта Карина Кимовна. Могла бы заказать с себя крем-безе слизывать, а вот, поди ж ты…

– Ну, не скажи. Крем с безе с неё слизывают на работе. Точнее, её там им обмазывают.

Катя свела брови вопросительно. Зоя пожала плечами.

– Ну, ты же знаешь, как она с подчиненными обращается. Да и с партнерами – если только они не сильнее и богаче её. Она из них там беспрерывно бутерброды изготавливает. Они её ненавидят вусмерть, но сделать-то ничего не могут! Малейшее неповиновение – и сразу по кумполу, раз-два-три – и ты на улице, с волчьим билетом. А она об этой ненависти знает прекрасно.

– К чему ты клонишь?

– Она их так опускает, понимаешь. А себя возносит на алтарь, как богиню. Понимаешь? Она о них ноги вытирает – да ещё трижды! Сначала – когда унижает словесно и деньгами, потом – когда разрешает унижать себя и оскорблять, но не тем, кто об этом мечтает, а тем, кому она это оплатила, причём на своих же собственных условиях, и в третий раз – когда после очередной «ромашки» приходит на совещание, и вытирая ноги о покорно кланяющихся, злорадно глумится про себя: «Ну что, дурачьё, убить и закопать желаете? Не выйдет у вас ничегошеньки. А вот если бы вы знали, как я сегодня ночь провела! Как бы вы позавидовали этим мальчикам! А им ведь я за это ещё и заплатила. Представляю, какие деньги вы бы отвалили, чтобы только на их месте хоть на пару минут оказаться! Но – не судьба вам, лохи вы мои лопоухие, сидите уж, где брошены…»

– Класс! А она – богиня?

– Ну да. Она имеет своих подчиненных во имя высших целей Большого Бизнеса, по тому же, что и у нас, принципу.

– «Ничего личного, это бизнес», – ты об этом?

– Угу. А потом она, во искупление своих жестокостей, отдает себя на расправу.

– Оплаченную ею же?

– Разгадка в том, что любой Бог устает однажды от своей божественности. И принимает облик человека. И страдает в этом обличье. Получает раны, льёт свою кровь. Но потом снова становится Богом.

– Ах! Как и она. Точнее, она мнит себя, как эти боги. Искупает свою непогрешимость, когда та её утомляет. Когда устает быть недосягаемой и вечно правой, слышать бесконечную лесть, и видеть только склонённые спины. Тогда хочется лиц и крика. Но не всерьёз, ибо с божественностью в её понимании – несовместно. Понимаю. Как там у Стругацких – трудно быть богом?

– Очень трудно, Кать. Неуязвимость всегда толкает на крайности. Как и безнаказанность.

Катерина помрачнела. Последняя фраза Зои напомнила ей о стоящей перед ней задаче. Но прямо сейчас у неё не было никаких идей. Что-то зудело в ухе, как комар, но не приближалось. Подождём…

– А что там с этим мальчиком? Почему уволить?

– Мальчик выпал из обоймы. Пожалел её.

– В смысле?

– В прямом, Кать. Пожалел, да так, что ещё и сказал об этом вслух. Ей сказал. Чем и унизил – понимаешь? А для неё это – как смерть от ножа. Она скорее смирится с побоями, чем с унижением. Синяки пройдут, слова – останутся. Навсегда.

Катя мысленно застонала. Ещё один режим ЧП. Ещё один проштрафившийся. Чёрт, ну что же так не везёт-то? Выпороть обоих. Поставить голыми к столбу и выпороть. Как в Средние века. Стоп. А может, не выпороть? Что Зоя только что сказала? Унижение? Может быть, тогда пойти другим путем?

– А что за мальчик? Ну, в смысле, кто?

– Твой мальчик, Катя…. Костик.

Каменная плита обвалилась на плечи, в горле застрял всхлип. Да что же это такое! Специально они, что ли? И что теперь?

– Что делать будем?

Каменная плита впилась в её тело мертвой хваткой. Она не могла больше сидеть за столом, она не хотела сейчас никого видеть, она вообще не могла дольше здесь находиться. Катя вскочила, схватила сумку, швырнула в неё ключи от машины, очки от солнца, маленький блокнот с крышками из тиснёной кожи, куда записывала самое важное и необходимое.

– Что надо, то и будем. Я пошла. Марк если спросит – я уехала домой. Думать. Без меня – никаких решений. В конце концов, за эту часть «Рая» отвечаю именно я. И за Костика, и за тебя. Так ему и передай.

– Я поняла тебя. Костик…

– Не смей за него просить. Хватит с тебя Глаши.

– Но она…

– Заткнись!

Зоя, опешив, умолкла. Катя хлопнула ладонью по столу.

– Всё. Я уехала. И без обид мне тут. Не до этого. Ясно?

Зоя только так же, молча, наклонила голову.

Снова простучали каблуки по лестнице. Снова взревел двигатель. И снова большой чёрный джип, только теперь уже «Крузер», а не «Порш», стартовал из ворот, едва не снеся их по дороге.

Костика Катя приютила в «Раю на Окраине» после того, как спасла мальчишку-беспризорника от жестокой расправы. Поздним вечером, на одной из рыночных парковок, его чуть не порвали в клочки старшие товарищи по уличному братству. Причина была неожиданной и веской: их подружки – и временные и постоянные – одна за другой валились к ногам парня, словно спелые груши. Возраст и внешность для юного Казановы значения почти не имели. Его мужской талант был мощен, а душа нежна – редкое сочетание!

Катя уверяла, что он похож на Керубино³. Ему вполне могло бы принадлежать знаменитое восклицание последнего, произнесенное в ответ на насмешку над его вниманием к пожилой даме: «А что ж тут смешного? Она – женщина! Она – девушка! Девушка! Женщина! Ах, какие это упоительные слова! Сколько в них таинственного!»

Зоя возразила, мол, Керубино не был столь сластолюбив и примитивен, на что Катя ответила, что у Керубино просто было другое воспитание. Да и юношеская страсть к графине Альмавива⁴ его сильно облагораживала.

– Согласись, – сказала она тогда Зое, – от нас, женщин, много зависит. Если бы графиня не была столь неприступна и добродетельна – из ветреника-пажа вырос бы банальный самец, каких были тучи и в те времена, и возможно, их тогда было не меньше, чем сегодня. Но она примером своим каждый миг доказывала ему, что не все женщины – шлюхи, есть и благородные натуры; доказала, и тем возвысила и его самого. Сегодняшних же мальчиков стоит лишь пожалеть. Все мужчины – романтики, у них это с детства, они из него не вырастают, увы, и все они ищут приключений. Но приключения в нашем сытом мире приличий остались только в сфере амурных интрижек. Не интриг – нет! – потому что наше сильно усреднённое общество скупо и на них, а именно интрижек. Адюльтеров, короче. Вот мальчики и отрываются. Впрочем, и дамы наших дней чуть не поголовно именно «дам», а недам, то есть тех, кто «не дам» – кот наплакал. Знаешь, почему нынешние мужики так массово на стерв ведутся? Да потому что эти раскрутчицы, профессиональное динамо, делают и говорят ровно то, что делали и говорили предкам этих мужчин те самые, чистые телом и сердцем женщины, когда отказывали их прихотям и грубой силе! А мужчины, хоть и понимают, что сегодня тут «ложь по определению», но верить до конца в это не хотят; до последнего надеются, что именно здесь и сейчас, именно ему, грешному, этот лотерейный билет выпал, досталась красивая, умная – и порядочная. Чистая душа, недотрога. Ага, как же! Глупцы они, недотёпы! Наивняк!

– Ну, кто-то всё же вырастает из своих детских шортиков, – заметила ей Зоя. – Не преувеличивай, не всё, я думаю, так плохо.

– Увы, всё плохо, – пожала плечами Катя.

– Почему?

– А потому что вырастают, в том смысле, который ты подразумеваешь, как раз приспособленцы. Слабые, хитрые, жадные, бездушные. Гнильё. А лучшие представители мужской половины так и остаются детьми, поэтому и ловятся на ржавые крючки лести, жалости и фальшивой добродетели.

Костика отмыли, одели и оформили курьером, ибо на большее он не очень-то годился – образование не позволяло. Оно ограничивалось неполными то ли семью, то ли восемью классами самой простой городской школы, безо всяких изысков. Когда Костику стукнуло тринадцать лет, его мать, что пила как не в себя, погибла под колесами авто какого-то заезжего лихача, а её сожитель выгнал Костика на улицу. Идти ему было некуда, и первое время он спал по вокзалам и подвалам и ошивался у большого городского рынка, в центре города, подрабатывая, чем повезёт: носил ящики и коробки, караулил лотки, пока торговки бегали в туалет или за шавермой. Он никогда не позволял себе взять ничего с лотка, как бы ни был голоден. Он был вежлив, улыбчив, для каждого у него могло найтись доброе слово, и даже суровые стражи порядка жалели парня и старательно не обращали на него внимания и не задавали ему лишних вопросов. А вскоре нашлась добрая душа, приютившая мальчишку – отставная местная шлюха, которая теперь торговала на этом же рынке детским бельём, носками, платками и пижамками. Он жил у неё, в маленькой комнатке, в коммуналке, спал на полу, на матрасе, мыл полы, стирал, готовил еду, когда она стояла на рынке, а потом стоял там сам, пока она отсыпалась. Она стала его первой женщиной и научила его всему, что знала и умела. Талант любить женщин, который едва не стал причиной его гибели, после вмешательства Кати привел Костика туда, где его способностям нашлось более чем выгодное применение. Он был красив – нежной, девичьей красотой, не по возрасту умел, невероятно ласков, и шел нарасхват. И если бы не инцидент с Кариной Кимовной, возможно, дожил бы, как тут выражались, до времен «опавшей листвы» или был бы взят кем-нибудь на содержание. Но он ошибся, пожалев не ту, и теперь следовало расплатиться по счёту.

Не успела Катя войти в квартиру, как примчался Марк. Он был в ярости – от слов сестры, переданных через Зою. Но ярость шла не от возмущения, что у него отняли право решать, нет, она была лишь следствием страха перед вмешательством Ивана Ильича – если вдруг тот придет к выводу, что Марк не справился с порученным ему бизнесом. Про визиты Кати к боссу он не знал, про их договорённости – в том числе и касательно его самого – тоже. Но кабы знал – встревожился бы ещё сильнее, ибо, по сути, Иван Ильич выдал Екатерине карт-бланш. Теперь не только судьба персонала – а значит, и дела в целом, – но даже и судьба самого Марка ставилась в зависимость от решений его родной сестры. Именно на неё, в итоге, соизволил сделать ставку хозяин в вопросе, кто останется у руля, а кем будет дешевле пожертвовать.

Марк требовал немедленных действий, Катя ответила ему отказом. Он снова потребовал – теперь уже объяснений, и она вновь сказала «нет». Истерика, которую он закатил, была беспримерна, но Катерина стояла насмерть – когда ОНА примет решение, он будет первым, кто о нём узнает. И её решение обжалованию подлежать не будет. Иначе она в подробностях расскажет Ивану Ильичу о том, кто и как на самом деле управляет «Раем». О том, что Марк Матвеевич, великий и ужасный – не более чем ширма, бесполезная и очень дорогостоящая, а в действительности, всем бизнесом ведают две хрупкие женщины – она, Катя, и её напарница, Зоя. И они вдвоём прекрасно справляются, а редкие инциденты – это нормально. Это жизнь. И в конце концов, профессионализм не в том, чтобы не допускать ошибок, это невозможно, но в том, ставить их себе на службу, извлекая из них уроки. Ошибки – это точки роста, не более; это новые шансы и новые пути. Это будущее, которое у вас всё ещё есть. Когда нет ошибок – это смерть. Вот, братец, как-то так.

Марк притих. Он мог, конечно, попробовать избавиться от обеих, но это вышло бы ему слишком большим боком. И он разбаловался за последние годы, привык только орать, топать ногами и получать за это много благ и денег. А Катя напомнила ещё об одном очень больном – о прошлом. О том, кто на самом деле вывез на себе когда-то их бизнес, тот самый порножурнал, и в придачу – самого Марка. И о том, что он до сих пор у неё в должниках, потому что жив исключительно благодаря ей. А главное – что идея занять её в качестве порнозвезды была его идеей, но он воспользовался её преданностью и любовью, и повернул всё так, что ей ничего не оставалось, как только самой предложить себя на заклание.

Это было – почти ниже пояса. Марку и в голову не приходило, что она знает об этом его «манёвре», а узнать она могла только от одного человека – Ивана Ильича, он единственный был способен об этом догадаться.

Но такой расклад говорил об уровне доверия между этими двумя почти беспрецедентном. И это значило, что Иван Ильич обязательно вмешается, если у Катерины возникнут хоть какие-то мало-мальски серьёзные проблемы. И Марку это было категорически не нужно. В конце концов, если она хотела взять на себя ответственность за решения по нарушителям уклада и порядка – кто он такой, чтобы ей мешать? Пусть берёт. Ошибется – с неё и спрос. Это было даже выгодно. Конечно, ему всё равно следовало учитывать дисбаланс между им самим и его сестрой, и в будущем с этим нужно было что-то делать, но пока…. Пока у него не было ни идей, ни возможностей. Следовало просто ждать. Это было не в новинку, да и условия ожидания ему предоставлялись более, чем комфортные. Чем и следовало пользоваться – на всю катушку.

– Ладно, – буркнул он, делая вид, что нехотя соглашается. – Поступай, как знаешь. Я умываю руки. Твой персонал – ты и в ответе. Выпьешь?

Он показал на бар в углу комнаты. Катя помотала головой.

– Устала. Ты пей, если хочешь.

– Нет. Что я – один пить, как алкаш? Нет уж. Я поехал тогда, выпью в баре где-нибудь.

– Угу. Только тогда за руль не садись.

Марк взъярился вновь, но постарался держать себя в руках. Отчитывает, как маленького, обнаглела. Но надо спокойнее, без драм.

– Хорошо, сестрёнка, – улыбнулся он одной верхней губой, – как скажешь. Пойду пешком в нашу кафешку внизу. Если что – приходи.

– Приду. Может быть. Потом, попозже.

– Ладно. Хорошего вечера.

– И тебе, Марик. Не пей лишнего, хорошо?

Чёрная ярость хлынула водопадом. Он снова оскалил зубы.

– Конечно, солнышко. И ты береги себя. До завтра.

И вышел из квартиры, неимоверным усилием воли заставив себя не размозжить дверь об косяк.

8. КАТЯ, ЗОЯ, КОСТИК. МУКИ ВЫБОРА

Конечно, Катя блефовала. У неё не могло быть знаний об этом «маневре» Марка – только личные догадки. И Иван Ильич с ней ничем таким не делился, да и не стал бы никогда. Не по-рыцарски это. Так что Катя – хоть и знать не могла, но знала внутренне, как это часто у женщин, но это были не чувства, и не туманные прозрения или размышления. Хрупкое «мне так кажется» часто зовут интуицией, но она – не «кажется», а самое что ни на есть твердокаменное знание, когда человек не может объяснить почему, отчего, и где он это взял. Он просто знает. Вот так, и больше никак. Нипочему. Или потому, что по-другому быть не может. И знание это от него не зависит.

Вот Катя именно и так знала, что когда-то давно, решая вопрос, кто останется на хозяйстве, Иван Ильич выбрал её. Не их с Марком, а именно её, Катю. И для него хозяйка бизнеса – опять-таки, она, Екатерина. И главное слово принадлежит (и будет принадлежать всегда!) именно ей. И потому не только деньги и блага, но и сама жизнь её брата – у неё в руках. Опасения Марка были верными – Иван Ильич действительно был влюблён в Катерину все эти годы. Катя знала это, она видела это, она не сомневалась в этом ни единой секундочки из всех, что протикали с момента их с боссом знакомства. В тот момент, когда он взял её руку, чтобы поднести к губам, она знала – он влюблён, и так или иначе сделает для неё все, что она пожелает. Но знала и другое – он не простит, если она предаст его, его любовь и веру в неё. Он был рыцарь, этот Иван Ильич, бывший мальчик-мажор, сын партийного бонзы, но рыцарь умный, дальновидный – и безжалостный. Урок, который преподал ему отец, сославший его после того инцидента в ресторане, из без пяти минут столичного города в здешнее захолустье, полностью перевернул сознание щеголя, избалованного женщинами и деньгами. Этот урок сделал из него дельца – хладнокровного, умелого переговорщика, который прибегал к незаконным методам лишь в самых исключительных случаях. Город был чужим для него, это облегчало решение задач, которые ставила ему жизнь. Он не был привязан ни к людям, ни к стенам, у него не было ни сентиментальных воспоминаний, ни бывших отношений. Он мог позволить себе смотреть на всё без эмоций. Он был как рефери, просто фиксировал стадии схватки, учитывая во всём происходящем только одно – свои собственные интересы. Он не был той обезьяной, которая наблюдает за схваткой тигров, он был той, которая принимает ставки на бой. И выжидал. Ждал, пока очистится поле боя, чтобы выйти в последней, финальной стычке и подмять под себя всех. А пока ждал, собирал детальнейшую информацию. И чтобы получить её, не брезговал ничем. Но «почти столичное» прошлое и хорошее воспитание всё же давали о себе знать и порой он уставал от повседневной грязи и желал чего-то посветлее, нежели принадлежавший ему «Ад» – ресторан на берегу залива, с небольшим мотелем на территории. Главный корпус мотеля стоял за рестораном, подальше от воды. Он был широк и приземист, в два этажа. Деревянный, из толстенного полубруса, загрунтованного и окрашенного в тёмно-лимонный цвет, с легким охряным подтоном. Краска была особая, с пластификаторами, они обеспечивали эффект резинового покрытия, чтобы дерево не гнило и дышало свободно весь год, вне зависимости от сезонов и погоды. За главным корпусом, ещё дальше, на краю леса, что охватывал территорию мотеля ровным полукольцом, доходившим почти до самой воды, стояло несколько флигелей. В одном из них был просторный подвал, оборудованный под дом свиданий для любителей острых ощущений. Подвал соединялся тайным ходом с ещё одним ресторанчиком для фанатов авто и мотогонок, расположенным чуть дальше по пляжу. Там, в знаковые даты – Хеллоуин, Валентинов день, ночь на Ивана Купалу или ночь на 1 мая, известную в литературе под именем Вальпургиевой, проходили совершенно безумные вечеринки – с морем выпивки, наркотой, стриптизом и прочими прелестями «свободной жизни». Блюстители порядка туда не совались; злые языки говорили, что даже начальник местных «хранителей закона» был там дорогим гостем, правда, если верить тем же языкам, он предпочитал смотреть на оргии из отдельного кабинета, через специальное окошечко, что, строго говоря, тоже было недешевым удовольствием, но ему оно предоставлялось бесплатно. Вернее, почти бесплатно – ибо все телодвижения и гримаски увлеченного зрителя в укромном кабинете, записывались на скрытую камеру и хранились у Ивана Ильича. Высокий гость не знал об этом. Знали всего три человека: сам Иван Ильич, тот, кто нажимал в нужное время кнопку «запись» и потом обрабатывал файлы, вырезая нужные куски, и тот, кто когда-то смонтировал это потайное устройство. Последний был давно в могиле – сердечный приступ, с кем не бывает, а записями ведал Марк Матвеевич. В его руках была сосредоточена практически вся видеотека подпольных порноклубов, если так можно выразиться, и содержимое её было настолько взрывоопасным, что иногда у Марка возникало ощущение, что он сидит в пороховом погребе с факелом в руках. Он был почти всемогущ, но если что – первым в пожаре мог сгореть именно он. Это щекотало нервы, но дисциплинировало желания – что, собственно, и требовалось в данном случае. Вопрос «предать или не предать» мог бы стать актуальным только при очень высоких ставках, но, к счастью, интерес к ним всегда виден со стороны.

Со временем, имея на руках такие козыри, Иван Ильич превратился в рачительного хозяина и подмял не только город, но и близлежащие территории в радиусе ста километров. На большее замахиваться не хотели ни сам он, ни его патрон, иначе было бы сложно контролировать. Возвращаться в родной город для Бланшара было бессмысленно; там ему была уготована участь «одного из», а тут он был один такой. «Лучше быть первым в деревне, чем вторым в Риме» – эта фраза Цезаря стала его жизненным кредо раз и навсегда. Женя была с ним: в этом разлегшемся вдоль моря городке она жила вольно, как ей хотелось, бродила по пляжам, гуляла в городском парке, летала в столичные и зарубежные театры на премьеры, выписывала бездну книг, читала, что-то писала для себя, и посвящала мужу всё оставшееся время. Он любил, когда она меняла наряды, выходя к завтраку, обеду и ужину, любил, когда она сидела с ним на террасе, глядя в огненно-серый закат, любил ездить с ней за грибами. Детей у них не было очень долго. А потом родилась девочка, дочь, Александра, Сашенька. Дочь родилась, а мать ушла – поздним вечером, когда плакал за окнами ноябрьский дождик и летели стаи запоздалой рыжей листвы. Ушла тихо, незаметно, красиво. Когда в гостиную вошел Иван Ильич, случайно завернувший домой в разгар рабочего дня, Женя лежала на диване, вытянувшись, раскинув руки, словно позировала для фото. Голова была откинута на подушки, тёмно-зелёное шёлковое платье красиво облегало мёртвое тело, сброшенные с ног туфельки стояли на ковре. Длинная нить янтаря свесилась с её шеи, стекла по груди, и затейливой загогулиной улеглась в уютном пространстве, образованном крутым изгибом бедра и мягкой диванной подушкой. Казалось, что Женя, словно царевна из сказки, просто легла отдохнуть, а потом крепко-крепко заснула. Кажется, не было никаких причин для её смерти – и всё же она была мертва. Девочке Сашеньке было на тот момент всего пять месяцев. Няня поседела, доказывая свою невиновность, в конце концов Иван Ильич оставил её в покое, но кажется лишь потому, что при всём желании так и не смог доказать обратного – что она виновата. Ей выплатили кругленькую сумму и отправили куда-то на Алтай, с глаз подальше. Дочь Иван Ильич воспитывал сам, и оберегал, как когда-то отец Медеи – золотое руно. У Александры было всё, что она хотела, но она росла на редкость разумной девочкой, как будто вместе с генами отца, на которого была очень похожа внешне, унаследовала и весь его житейский опыт. Он не женился после смерти Жени, но не потому, что не встретил новую любовь, а потому что став свободным, он мог теперь спокойно ждать, пока настанет день и он свяжет, наконец, себя узами брака с давней своей тайной привязанностью – с Катей. Она с самого начала стала для него той, которую нужно было защищать, приручать, спасать, той, которую следовало завоевать, поставить рядом с собой и беречь – до самого конца. Он не выказывал явно своих чувств, но о них знали или подозревали все близкие к нему люди, в том числе и его жена, Женя. Поэтому Катерина и не боялась предлагать ему свои идеи – знала, что он примет. У него было достаточно других средств, людей и способов для извлечения сверхдоходов; империя строилась, как и все прочие, которым она была конгруэнтна – на страхе и крови, но как в любой бочке мёда наличествует ложка дёгтя, так и любому тёмному царству полагается свой луч света. Не бывает умных без дураков, красавиц без чудовищ и правил без исключений. Миром правит баланс, а балансом – коротенькое слово «но». Через запятую. И поэтому, к работавшему на всех парах «Аду», однажды добавился ещё и рай. И стал им «Рай на Окраине», нечто вроде светлой стороны того Хаоса, которым до сих пор бессменно правил Иван Ильич.

Решение было готово к ночи, но ещё сутки понадобились Кате, чтобы продумать все детали, и ещё сутки – чтобы смириться с ним окончательно. Ей нужно было решить, кем пожертвовать, и этим человеком стал, в итоге, Костик. Ему предстояло взять на себя главную роль в предстоящем спектакле, и от того, насколько качественно он её сыграет, зависело, без преувеличения, дальнейшее существование «Рая» – во всяком случае, в той его форме, в которой он здравствовал до сих пор. Было совершенно невозможно применить к Зое Михайловне – директору салона, которую знали все, чьи распоряжения выполнялись неукоснительно, чей авторитет был почти непререкаем – ту кару, что полагалась за проступок, подобный Глашиному. Собственно, именно поэтому Иван Ильич и сказал, что Зоя подставила Катю, ибо по факту, её благородный порыв очень сильно смахивал на шантаж. Но закавыка для Катерины была в том, что в этой истории крылось нечто большее – осуществление этой кары было неприемлемо не только для Зои, но и для самой Кати. Побои были нестерпимы для Зои не с точки зрения боли физической, но с точки зрения боли душевной – она развелась с Николаем из-за того, что он несколько раз поднял на неё руку, они были для неё унижением абсолютным. А для Кати, которая когда-то помогла Зое – и с побегом, и с разводом – это стало бы чистым предательством, ибо вышло бы, что она, спасшая Зою от кулаков Николая, теперь подставила её под такие же кулаки. И ещё – после этого с Зоей, как с директором салона, пришлось бы расстаться. Впрочем, она и сама не осталась бы. Потеря лица, потеря авторитета, предательство – не важно, итог был бы один – увольнение. И наконец, ещё одна опасность крылась в том, что Зою вполне хватило бы на то, чтобы написать заявление и уйти из «Рая» самоволкой. И мало того, что это стало бы не на пользу делу, так ещё и дети её в этом данном случае, всерьёз рисковали остаться без матери.

Но наиглавнейшим был риск того, что с уходом Зои – в той или ной форме – бизнес мог попасть под прямой контроль Марка, а этого Иван Ильич не хотел и не мог допустить, и Кате он об этом сказал фактически напрямую. И к счастью, при всём уважении к авторитету босса, не было доказательств того, что Иван Ильич на все сто процентов прав, и что Зоина «подстава» – это осознанный ход, а вовсе не бездумный идиотизм или того же уровня благородство.

Катя бродила по квартире, как зомби по кладбищу. Старинные часы с кукушкой тикали то холодно-равнодушно, то злобно, то умоляюще – а ей всё ничего не приходило в голову. К тому же, проштрафившихся было двое, это осложняло задачу. Следовало выбрать кого-то одного. Вторым нужно было пожертвовать, а она желала сохранить обоих. Она потратила не один час, объясняя себе стальную очевидность необходимости.

Но объяснила. Доказала. Потом долго плакала, слепо тычась лицом в занавески на кухонном окне. Потом, когда не осталось слёз, взяла сигарету, щедро плеснула себе коньяку, и выпив залпом, утёрла рот и начала что-то писать на листках для записей, раскиданных по столу.

Она писала и думала, что если бы это был сценарий какого-нибудь современного фильма, то она бы сейчас вместо кратких вводных о том, как обустроить «ромашку» для Зои, писала бы на листочках краткие поручения на случай своей смерти. А потом на отдельном листке написала бы письмо Костику, о том, как он ей дорог и о том, что она вынуждена идти своей дорогой, на которой они больше не встретятся. А потом она бы как-то дождалась от него ответа и тоже на листочке, возможно, на обороте её собственного, где он написал бы, что любит её и готов отдать за неё жизнь. И потом что-то случилось бы, ну, например, позвонил бы телефон, и сказали бы, что все умерли, что «Рай» сгорел дотла вместе со всеми записями и камерами, а Марк выпал из окна, и теперь никому не важно, кто перед кем провинился, и тогда она облегченно вздохнула бы и сожгла эти листочки. А потом они с Зоей и Костиком уехали бы далеко-далеко. Или только она с Костиком, а Зоя осталась бы здесь, с мужем и детьми. И фильм кончился бы чем-нибудь очень позитивным – например, их с Костиком объятиями, он говорил бы ей, как он давно её любит, что она для него весь мир, а она, Катя, стыдливо опуская глаза, намекала бы на разницу в возрасте, а он смеялся бы и говорил, что это всё ерунда. Главное, что они теперь вместе и будут вместе всегда. И потом финальный поцелуй, жадный, глубокий, во весь экран, с этим его модным нынче животным чваканьем, словно от присоски вантуза. Катю просто выворачивало в такие моменты, но звукорежиссеры, словно сговорившись, всегда упоённо увеличивали тут громкость, будто ставили жирную точку, намекая заодно и на те грядущие радости плоти, которым не случилось попасть в сюжет. Но вместо киновселенной вокруг неё неслась сейчас водоворотом совершенно обычная жизнь. И в этой обычной жизни Катя и так прекрасно знала, что для Костика она и богиня, и святая, и весь мир в одном лице. И поэтому, а точнее, благодаря этому, она как раз и рассчитывала спасти Зою и выиграть партию у своего собственного брата Марка, который спал и видел, как бы ему убрать с дороги сестру и забрать «Рай» полностью под себя, а потом, если повезет, проделать то же самое и с Иваном Ильичом. Для этого часть записей он копировал лично себе и хранил в «Раю», в тайнике. Собственно, у Марка в «Раю» было два тайника. В одном, служебном, о котором Иван Ильич был прекрасно осведомлён, сохранялись все записи с камер до момента их обработки и последующего уничтожения. А вот во втором был личный архив самого Марка, в том числе и копии тех файлов, что в процессе обработки были оставлены в живых по распоряжению Бланшара. О первом, служебном, случайно стало известно Костику – ему рассказал мальчишка-курьер, в, опять-таки, случайно вышедшем у них разговоре. Парень этот, якобы, носил туда, в помещение под крышей, какие-то пакеты, и один раз ненароком подслушал разговор Марка и кого-то ещё, из числа работавших там за компьютерами. Костик пришел к Кате за советом, как быть и как себя вести, вдруг мальчишка-курьер начнет трепать об этом направо и налево, а она, Катя, рассказала об этом Ивану Ильичу. Всё помещение с тайником взяли под круглосуточное наблюдение, чтобы понять, как это произошло. И тут оказалось, что тайник не один, их два.

Не успели ещё вскрыть второй – взглянуть что там, как мальчишка, посвятивший Костика в тайну схрона, пропал. Перед исчезновением его видели в кафе на выезде из города, он сидел с какими-то водилами, они пили пиво, он мусолил чашку с латте и нервно оглядывался по сторонам. Тогда предположили, что он хотел покинуть город втихую, не привлекая внимания. Но его видели в этом кафе дней пять назад. И потом – всё. Деньги со счета не снимал, сумки у него в кафе с собой не было – даже пакета он в руках не держал. На квартире не появлялся, все вещи там были на местах, парнишка, с которым они снимали жильё напополам, подтвердил это. Получалось, что ушёл налегке, выпил кофе со случайными знакомцами и провалился, как сквозь землю.

Иван Ильич дал отмашку не трогать оборудованный неизвестно кем сейф. Пока не трогать. Потому что возможно он там был и раньше. И не трогать Марка, потому что пока неизвестно, что именно он – или кто-то другой – хранит в нём.

И тут началось интересное.

Марк Матвеевич поднял кипеж и заявил, что нужно коренным образом перестроить систему безопасности. Он сказал, что пропавший юноша узнал о служебном тайнике и что поэтому нужно поменять стиль работы. В первую очередь, убрать из «Рая» все захоронки и перенести их к нему, Марку, в квартиру. Там, мол, безопаснее. Там он, Марк, будет сам лично головой за них отвечать. По крайней мере, там он будет знать твердо: если что – виноват он и никто больше. И все его партнеры и начальники тоже будут это знать. А тут – ну что, сейчас начать искать-выяснять? Только переполоху наделаем, да на подозрения народ наведём, включая тех, кто об этих делах – ни сном, ни духом. И опять-таки, если переместить эту деятельность к нему домой, то он, Марк, всегда может заявить, что все эти копии и захоронки – его личная инициатива, и в случае чего взять вину на себя. А на службе, невзирая на все предосторожности, слишком много ушей и глаз, раз даже такие секреты становятся известны кому ни попадя. Опять-таки мальчик – не ясно жив ли, или мертв, возможно последнее, но возможно и первое. И если он до сих пор жив, то где он сейчас, и кому он всё, что знает, рассказывает – неизвестно. Поэтому от греха подальше, нужно принять меры: тайник в «Раю» ликвидировать, и систему обработки и хранения информации перестроить. Впрочем, ничего сверхсложного Марк не предлагал – всего лишь перенести ту часть работы с записями с камер, которая лежала на его плечах, из каморки под крышей «Рая» к нему домой. Оборудовать под это одну из комнат, поставить пару камер наблюдения, сейф. И время удачное – он как раз собирался делать ремонт, назрела перепланировка на кухне, да и вообще, хотелось чего-то новенького: мебелишка там, драпри, обои поприличнее.

Определённый резон в его предложениях имелся. Действительно, в плане скрытности, личная квартира – предпочтительнее. Опять же, всегда проще, когда за базар отвечает кто-то один, а не толпа народу. И – да, в этом случае, слежку за «дорогими нашему сердцу клиентами» будет легче объяснить сугубо частными мотивами. И тут, действительно, все карты в руки Марку, но и все шишки – его. Забрать записи, обработать, передать кому надо – всё на нём одном. Но если, не дай Бог, что – он на арене один, и все прожектора – ему в лицо.

На самом деле, разгадка всей этой «суеты вокруг дивана», заключалась в том, что файлы, которые «нарезались» из общей массы специально для Бланшара, не имели никаких признаков, которые могли бы указать на их происхождение. Но появлялись они на свет в виде «заготовок», которые Марк делал из общей ленты, точнее, из её копии. И вот эти заготовки – были вполне опознаваемы. Где, когда, сколько изменений внесено, и прочая, и прочая. Они выдавали о себе полный отчет, потому что никто в них ничего специально не менял, и никто их не камуфлировал. Марк передавал их Павлику, бланшаровскому личному айтишнику, сидевшему тут же, с ними вместе, под крышей «Рая»; тот обезличивал их, перегонял на флэш и вызывал бланшаровского курьера, который приезжал так быстро, словно сидел в машине за углом. После этого Марк уничтожал заготовки и обе ленты, и копию, и оригинал. Точнее, должен был, но…. Но он делал себе копию с копии, и потом нарезал, что хотел и считал важным – и прятал. И вот по тем файлам, которые оставались у него – вот по ним можно было, путем простого сличения, понять, где и когда были записаны те, что хранились у Ивана Ильича. А у Ивана Ильича хранились не просто файлы, нет, это были досье и компроматы – на друзей, на коллег, на врагов, на банальных конкурентов и порой даже на тех, кто его случайно чем-то заинтересовал. Но ошибкой было думать, что Иван Ильич коллекционирует всё подряд – ни в коем случае! Он тщательно отбирал материал. У него было припрятано не так уж и много, но это была такая отборная «клубничища» – только держись!

Так что Марк, затевая всю эту игру, фактически бился за свою свободу действовать против своего хозяина. Он хотел быть неподконтролен. Чтобы никто не заглядывал через плечо, никто не толкал под локоть. Он рассчитывал однажды воспользоваться этой свободой, и переведя стрелки на невиновную, одержать верх над мужем женщины, которая его отвергла, над человеком, который был хозяином и бизнесу и ему самому, который щедро платил и закрывал глаза на Марковы безделье и бесталанность. Он хотел погубить и сестру – её квартира была ниже этажом, то есть, буквально, рядом, в шаге от того места, куда он предлагал перепрятать всё хранимое. Он планировал использовать эту близость для того, чтобы бросить тень на Катю, и подставить её под удар.

Сейчас, вопреки всем усилиям Марка, в этой истории было несколько «но», которые работали скорее на Ивана Ильича, чем на брата Катерины. Марк думал, что Костик – а с ним и все, кому мальчишка расскажет – узнают только об одном тайнике, о том сейфе, где хранилась информация для обработки и передачи Ивану Ильичу. Он был уверен, что про второй сейф никто, кроме него не знает и не узнает, но просчитался. Это было первое. Марк думал, что получив информацию, Костик пойдет к Кате, а Катя пойдет к Ивану Ильичу, или ещё к кому-то. И он хотел выяснить – к кому? Кто, кроме Зои и Костика, окажется на стороне его сестры, когда грянет драка? Насколько прочна связь между его сестрой и Бланшаром? И главное, он хотел выяснить – босс так снисходителен и щедр к нему, потому что уверен в его, Марка, полезности, или просто потому, что вот уже почти пятнадцать лет влюблён в его сестру? Марк хотел знать наверняка, чему он обязан своей синекурой – любовью Катерины к нему или любовью босса к Катерине? Не то, чтобы он был против безделья, тем более, столь щедро оплачиваемого, но он устал быть значим лишь с виду. Он жаждал власти реальной и был уверен, что у него всё получится, потому что был совершенно не в состоянии по достоинству оценить ту ювелирность, с которой Катя вкладывала ему в голову нужные решения и идеи, и то, с какой элегантностью превращала его промахи в победы. И ещё одной причиной, отчего он так желал перенести весь процесс обработки записей и оба тайника к себе домой, была та, что он не знал, рассказала ли Женя своему супругу о признании, что вырвалось у Марка в их последнюю встречу? А он хотел это знать, потому что именно решение Жени родить ребенка заставило его пойти на крайние меры, ибо он принял его, как свидетельство, что она вернулась к мужу и предала, или вот-вот предаст его, Марка. Она была мертва уже два года, но Марк понимал, что он до сих пор в опасности. Даже если Женя ничего не сказала мужу, всё равно – пока Иван Ильич был жив, он мог в любой момент докопаться до истинной причины смерти своей жены. Или даже просто догадаться.

Смерть Жени квалифицировали как ВСС – внезапную сердечную смерть, на фоне возможного приступа мерцательной аритмии, болячки, которая привязалась к ней во время беременности, а может быть и раньше. Возможного, потому что умерла Женя в одиночестве, и не было доказательств, что приступ был. Так что, её смерть признали ненасильственной, и назвали смертью от сердечной недостаточности, но был в этой истории один момент, и вот, если бы о нём стало известно, Марку, безусловно, не поздоровилось бы. Он ходил по очень тонкому льду, пусть это и не было видно со стороны. Так что от поведения подопытного кролика по имени Костик зависело многое, если не всё, что он, Марк, мог и должен был предпринять. Но в итоге приключился казус. Марк никак не ожидал, что Костик, дойдя до Кати, потом вернётся к нему с докладом, а сама Катя так никуда с места и не стронется. И третья его ошибка состояла в том, что он решил: раз Костик пришёл к нему, значит, либо Катя всё ещё любит своего брата Марка и не собирается его предавать, а самого Марка просто мучает паранойя на фоне общей нереализованности, либо у Кати с Костиком вышел какой-то серьёзный конфликт, и мальчишка решил, что она не стоит его верности. В пользу версии номер два говорила оброненная Костиком фраза про усталость металла и любовь в один конец.

Марк Матвеевич Гольц ненавидел свою сестру Катю. Он мечтал о том, чтобы от неё отвернулись все друзья и покровители. И ему даже и в голову не пришло, что слова Костика могут оказаться неправдой.

Он хотел верить – и он поверил, но он поверил лжи. И когда Костик пришёл к нему, он решил, что почти выиграл схватку. Наказание отменялось. Теперь нужно было удалить мальчишку из города, вырвать его окончательно из-под влияния сестры. Лучше всего, думал он, переправить парня в другой бордель или в ресторан, и поставить в охране. Подтянется физически, распробует «власть силы и силу власти», научится подчиняться не раздумывая, раздавать тумаки, давать сдачи, и ещё многому что может оказаться полезным, когда настанет время вернуться и подставить бывшую покровительницу. А он, Марк, поможет – и с мотивацией, и с наградами за хорошо выполняемую работу.

Что-то подобное и предположил Иван Ильич, когда встретился с Катей в самой простецкой забегаловке на краю шумной городской набережной. Он не мог сказать, что именно будет придумано Марком, чтобы удалить Костика, но он был уверен в том, что это непременно случится.

9. МУКИ ВЫБОРА. ТЕ ЖЕ. ПРОДОЛЖЕНИЕ

Когда папа Ивана Ильича, Бланшар-старший, прислал его сюда, в этот средней руки городок, он, конечно, отправлял его не борделями руководить. Как бы парадоксально это ни звучало, но Иван Ильич до сих пор занимался всей этой нелегальщиной почти исключительно из спортивного интереса. Деньги – деньгами, но тут было нечто большее: ему нравилась опасность, нравились приключения. Он ощущал себя настоящим лишь на краю пропасти, и дышал полной грудью только балансируя на лезвии ножа, на волоске меж допустимым и запретным. В прежние времена он мог бы стать пиратом, кондотьером, или открывателем новых земель, а может быть, сжигал бы еретиков, дрался на дуэлях, или изобретал философский камень. Ему нравились парадоксы. Он любил играть – с другими, с судьбой, с самим собой. Он мог бы стать отличным актёром, он любил театр. Возможно, из него вышел бы режиссёр – он тщательно готовил переговоры, встречи, планы. Он всегда проживал предстоящее, мысленно входя в шкуру тех, с кем собирался иметь дело. Для этого он и собирал свои досье – в том числе. Проигрывая будущую встречу как актёр, он вживался в своего собеседника – и понимал, что тот может ему противопоставить. Он приходил на переговоры, зная заранее едва ли не всё, что ему скажут – даже в каком тоне, и с каким лицом. Он не держался за понты и бирки. Самые фееричные комбинации были продуманы и просчитаны им в его любимой «разливухе» со звучным названием «Закусь», в том самом скромном кафе на набережной, где когда-то созрел его план по покорению города Н.

Когда Иван Ильич прибыл в город в распоряжение его мэра, Ильи Антоновича Свирского, то попал вначале в отдел коммунального хозяйства, а со временем вся эта сфера городской жизни оказалась в его руках. Коллеги, рулившие финансами, строительством, здравоохранением и культурой, морщили нос и презрительно дергали плечиком. Обратный полёт – фыркали они меж собой, – from князи в грязь. И была нужда? Но нужда и впрямь была – и вскоре они это поняли. Поняли, где в действительности золотое дно. Без коммунальщиков не работало ничего – ни театры, ни банки, ни поликлиники. Засор в канализации был способен парализовать любое учреждение. Работники в ведомстве Ивана Ильича были вездесущи, всепогодны, незаметны, и совершенно необходимы. Они могли проникнуть куда угодно, их видели – и не замечали. Их не стеснялись. При них разговаривали о чём угодно, в том числе и о том, чего не следовало знать окружающим. Они были людьми, но ими «не значились», они были никто и звать никак, но были нужны всем и всегда. Из их рядов позже была набрана личная армия Бланшара, и в их рядах она жила и множилась.

Ещё в пору жесточайших подозрений жены Ивана Ильича и её контр с Катериной, Бланшар уговорился с сестрой Марка о том, чтобы видеться незаметно, так чтобы никто не знал. И они встречались вот в этой «Закуси». Он приходил с двумя доверенными охранниками, и выглядели они при этом как два записных алкаша, встретивших третьего, который постарше и, видимо, поумнее, ибо до их уровня ещё не допился. Катя прибывала на встречу в образе роковой разведёнки, материлась через слово и плевалась семечковой шелухой. На голове обычно сидела шляпка с полями из чёрного плотного нейлона, и с бантом. Яркое платье в крупный цветок, каблучищи, сигарета в углу рта, и видавшие виды ажурные перчатки с парой дырок. Сверху – одно и то же чёрное пальто поношенное, зимой – с дешёвым мехом, пристегнутым пуговицами к воротнику. Мужчины занимали места в углу, дама прибывала позже. Двое испитых через некоторое время перебирались за какой-нибудь соседний столик, оставшийся и дама мирно беседовали, строя друг другу глазки. Очень долго не сидели, выходили все вместе и шли сажать даму на автобус. Прощались шумно, на публику, дама уезжала, кавалеры исчезали в ближайшем дворе. Конец спектакля.

Иван Ильич немало развлекался во время этих выездов. Его любовь к театру и острым ощущениям получала дополнительную пищу. За Катей он отправлял такси, которое привозило её на принадлежавшую ему квартиру, где она переодевалась, красилась, и потом, уже на общественном транспорте, добиралась до «Закуси». Ехать тут было всего одну остановку. На обратном пути процесс шел с точностью до наоборот, и даже такси было тем же самым.

Здесь, в «Закуси», они встретились и в этот раз.

– Ты не торопись. Не подавай виду. Он нацелился на меня, думаю. Но сначала он должен разобраться с тобой. Ты ему очень мешаешь. Он будет у тебя всех отбирать. Ты ему нужна слабая, беззащитная. А я тебя прикрыть открыто не могу..

– Я не прошу…

– Замолчи. Поэтому он нашу связь порвать не сможет. Нельзя разрушить то, чего нет. А вот Зоя твоя, Костик… эти – да. Этих он пасти будет и ловить момент. С Костиком мы его, надеюсь, провели, но он всё равно его здесь не оставит, даже если поверит. Он его уберёт, переправит куда-нибудь, подальше от тебя. Не знаю, как именно, но сделает – сто процентов. Мне вообще эта история не нравится.

– Он просит слишком многого? Я имею в виду – эту идею с переездом?

– Нет, это как раз понятно. И даже логично. Но это всё как-то…. Ну не знаю. Поспешно, что ли… И такая… грубая работа, топорная. Что-то тревожит твоего брата. Настолько, что он решил начать игру первым. Сам решил. И теперь это тревожит меня. Он ведь очень ленив и разбалован, твой Маркуша… Надеюсь, ты не в обиде, девочка?

– Нет. Я предпочитаю смотреть фактам в глаза. Так меньше шансов пропустить удар.

Бланшар погладил её по руке.

– Ты молодец, девочка. Так вот я и говорю, такой бонвиван, лентяй – и вдруг такая активность! И такое самопожертвование. Если что – отдайте меня львам, понимаешь ли… Он обычно эти роли…

Катя вздрогнула и сжала кулаки.

Иван Ильич был прав стократ. Самопожертвование не было коньком её брата, это всегда был её удел. Её учили этому с самого рождения. Родителям было так удобно, особенно маме. Так они получали бессменную и бессловесную рабыню-помощницу на хозяйстве. Мужчина не годился на эту роль. «Они такие неприспособленные», – вздыхала Камилла Эдуардовна Гольц, мать Марка и Кати, жена Гольца Матвея Ефимовича. – «Мы должны их оберегать. Жертвенность – вот главное женское очарование, она – лучшее женское качество. Запомни это, девочка моя!». И на смертном одре, пока Матвей Ефимович лихорадочно шептал сыну про Нагмани, розовую жемчужину в форме готовой к удару кобры, требуя, чтобы тот обязательно нашел её, мать, цепляясь за руку дочери, требовала от той клятвы, что она сделает всё, чтобы защитить своего брата. Родители уходили во мрак смерти оба почти одновременно, их машина попала в аварию, травмы оказались слишком тяжёлыми, они умерли с разрывом в два или три часа, сначала Камилла Эдуардовна, а следом – Матвей Ефимович. Катя пообещала всё, что от неё хотели, её брат – тоже, но обыскав детально всю квартиру через год после их смерти, он махнул рукой на мифический Нагмани и постарался забыть о его существовании. Не ломать же стены или мебель – это глупо. Да и родители были очень в возрасте, матери было шестьдесят, отцу – под семьдесят с хвостиком, когда они погибли. Ясно, что они придумали всю эту историю для пущей важности, чтобы коллегам-приятелям пыль в глаза пускать. Он сдался, но вот Катя приняла свой обет более, чем всерьёз.

Тогда, тринадцать лет назад, в час её великой и глупой жертвы, она была не только очень молода, всего-то восемнадцати лет, но и совершенно невинна – во всех смыслах. Она была девственницей. Чтобы снять у неё этот «комплекс», Марк провел её через ту игру, которая теперь должна была искалечить жизнь двух дорогих ей людей – Костика и Зои. Он провел её через «ромашку» с четырьмя своими дружками и Лёнечкой – единственным профессиональным порноактёром, который каким-то чудом ещё оставался в распоряжении агентства. На всех участников надели маски, парики, налепили прикольные татушки-наклейки, а её предварительно не только напоили чуть не до беспамятства, но и дали выкурить несколько «косячков» – чтобы легче прошло. Она не сопротивлялась. Она была полна решимости спасти брата. Она обещала это маме, когда та умирала. И потом, речь шла только о фотографиях. Марк обещал, что она останется нетронутой. Что это будет «почти понарошку». Вначале так оно и было. Но потом, когда всё отсняли, и оператор уже упаковал камеры, она отключилась. И разгорячённые мужики, распалённые алкоголем, «травкой», и безнаказанностью, воспользовались её бесчувствием, и пустили её по кругу. Она была почти без сознания, это их возбуждало ещё сильнее. Где был Марк, и почему он не остановил их – она не знала, как не знала и того, был он среди надругавшихся или нет. Иногда она видела его во снах – с ними в одном ряду, и просыпалась с криками ужаса. После «ромашки» она забеременела – неизвестно от кого, и пошла на аборт, ничегошеньки, ни полслова не сказав брату, не выдав себя ни вздохом, ни взглядом. Во время операции она очнулась на столе. Она не чувствовала боли, но видела операционную, склонившиеся к ней головы хирурга и ассистентов, слышала их голоса. Слышала, как одна из женщин в шапочках сказала про неё что-то вроде: «сучка молодая, струсила рожать, как трахаться так первые, а потом сюда… ненавижу шлюшек мелких этих». Катя заплакала. Слезы жгли веки, они просто текли, она не могла пошевелиться. Ещё одна женщина, которая стояла у неё в головах, заметила, что она плачет, и сделала замечание говорившей. Она сказала: «прекрати, она кажется в сознании, может услышать», а та ответила «да мне наплевать, если проснется, я ей вот это покажу, чтобы знала», и подняла что-то вверх, зажатое в руке. И тут Катя увидела маленькую ножку или ручку, полупрозрачную, похожую на лягушачью лапку. Она была зажата в пинцете, который держала рука женщины в белом халате и шапочке. Она поняла, что это такое. Хотела что-то сказать, крикнуть – но не смогла, и потеряла сознание. Аборт прошел благополучно, но дал осложнения. Ей сказали, что на детей она может не рассчитывать. Бесплодна.

Ножка, а может быть, и ручка, снились ей ещё долго. Она просыпалась тогда, и не в силах двинуться или заговорить, просто молча лежала – часто до утра, до будильника, пока не приходило время вставать и собираться на работу. Или всё-таки вставала – и тогда шла убирать квартиру. Скользила молчаливой тенью по комнатам, мыла их маленькой, размером с носовой платок, тряпочкой, которую через каждую пару квадратных метров ходила методично отполаскивать в ванной в маленьком тазике. Вытирала пыль, мыла листья у цветов – по листику, один за другим, и вытирала их потом, тоже по одному, так бережно, словно это были пальчики новорождённого. Потом шла в ванную комнату, пускала воду, садилась на полотенце, постеленное на дно ванны, и свернувшись клубочком, поливала себя из душа, смывая пот и остатки снов. Постепенно воспоминания блёкли, иногда ей казалось, что всё это было не с ней. А порой, когда что-то напоминало, вот как сейчас, она готова была повеситься, только чтобы забыть однажды случившееся.

И вот сейчас – снова всё всплыло. Безжалостная рука памяти швырнула её грех ей прямо в лицо.

Господи, какой же дурой она была! Как она могла так загубить себя? Во имя кого? Чего? Какая всё это бессмыслица, господи!

Иван Ильич подсел ближе, обнял её за плечи.

– Прости, милая. Я не хотел сделать тебе больно.

Катя смахнула слезу.

– Ничего. Я договорю за вас. Он обычно эти роли для других приберегает, а сам как суфлер – в раковине, невидим для зрителей. Как было со мной. Мне потребовался не один год, чтобы понять, что в действительности, изображать конскую любовь с ним и с его друзьями было не моей, а его идеей. Он просто аккуратно меня к ней привел. Так аккуратно, что я решила, будто сама её нашла. Самопожертвовалась. Ненавижу. Он с детства такой. И ему всегда потакали. Он и жемчужину эту всегда заставлял других искать, меня и соседку нашу, Лиду, а сам изображал пашу или главного пирата, отправляющего отряды на поиски. А потом рассказывал родителям, как он ищет её, и они его хвалили, и всегда давали печенье. Мое любимое, сдобное, у нас на соседней улице в булочной продавалось. А мне не давали – говорили, что мучное вредно, и щёки будут толстые, и замуж никто не возьмет, но если уж я так хочу вкусностей, то надо трудиться – как мой младший брат.

Иван Ильич насторожился.

– Что за жемчужина? Ты никогда о ней не рассказывала.

Катя махнула рукой.

– Это долгая история. Я потом как-нибудь расскажу, хорошо.

– А если вкратце?

– А если вкратце – то это семейная реликвия, которую родители, или может быть, родители родителей затеряли в каком-то шкафу из числа стоявших в доме, и которая неизвестно была или нет, никто её не видел, но считалось, что она всё ещё где-то лежит, и может найтись. И с ней связано какое-то предание, восточное, индийское, кажется. И она, конечно, приносит счастье.

Иван Ильич рассмеялся.

– Ну, это как водится… И вас заставляли её искать?

– Нет. Не заставляли. Просто предложили однажды, как игру, ну, чтобы нас занять. А потом, когда мы начали, стали нас поощрять.

– А кто начал?

– Я. Лида мне помогала. А потом Марк стал нами руководить. Он сказал, что капитаны и цари всегда мальчики. Но надо отдать должное, мне он отводил роли принцесс, а вот бедная Лида всегда была либо матросом, либо слугой.

– Ну, это его тоже не сильно красит. Принцессы в большинстве своём никогда ничего не решали, даже за кого им выйти замуж. Максимум, что им разрешалось сделать самим – это уйти в монастырь. Так значит, придумала ты, начала ты, нашла себе подмогу, а потом пришел узурпатор и начал снимать сливки.

– Что-то в этом роде.

– Мда… – протянул Бланшар, – с тех пор, я смотрю, мало что изменилось. Но ты мне легенду-то потом расскажешь?

– Про Нагмани?

– Она так называется?

– Ну не совсем она, её так назвали из-за формы. Родители говорили, будто она похожа на свернувшуюся в клубок змею. Кобру с капюшоном. Представляете – розовая кобра с капюшоном. В оправе. Только неизвестно, что это было – брошь, кулон, или серьга. На оправе вроде оставался обломок такой, как шип, может, туда что-то крепилось. Но это не точно, потому что они не видели эту кобру никогда.

– А Нагмани что такое?

Катя рассмеялась.

– Ну, это и вовсе история на пару полноценных вечеров. Сейчас даже начинать не буду.

– Тогда я пришлю за тобой как-нибудь. Скрасишь вечер старику.

– Ой, Иван Ильич! Клевещете вы на себя!

– Что – до сих пор молод и прекрасен?

Катя закивала головой и поцеловала его в щёку. Он улыбнулся.

– Я верну тебе это потом. Сторицей.

И не давая ей времени опомниться и что-то возразить, поднялся из-за стола.

– Поехали. И держи меня в курсе. Что-то твой брат обязательно придумает. Злое и грязное. Спинным мозгом чую.

Как Иван Ильич предполагал – так оно и вышло. Именно так и явилось на свет решение подставить её воспитанника, включив его в «ромашку» для Карины Кимовны. Скорее всего, его ещё и любезно проинструктировали, как себя вести, и естественно, с учетом далеко идущих целей, продезинформировали по полной программе. Ничего не подозревавший Костик принял предложенную помощь и попал в капкан. Далее последовал взрыв негодования от банкирши, требование наказать-распять-уволить, и – voila, теперь Кате оставалось только придумать, как обставить Зоину «ромашку» так, чтобы записи с неё не бросили бы ни единого пятнышка на её собственную репутацию. И нужно было, чтобы у неё, Кати, оказалась возможность переговорить с Костиком напоследок. Она во что бы то ни стало должна была объяснить парню, куда он вляпался, и что на этом пути она ему, увы, не товарищ. И не потому, что он ей не важен и не дорог, а потому только, что она – как и сам он, как и все мы – просто хочет жить. Потому что тот, кто проболтался Костику – уже мимо. Его больше нет. Он уже выбыл из игры по имени жизнь, а она Катя, очень хочет в ней остаться. И советует Костику сделать так же – пока и насколько это ещё возможно.

Ей следовало продумать всё самым тщательным образом. Самое лучшее – записывать на бумагу то, что приходит в голову. Когда пишешь – лучше думается. Мысли структурируются. Они перестают путаться друг у друга под ногами, выстраиваются, как по ранжиру, важные выходят вперёд, мелочи – ретируются. Как говорила ей мама: хочешь узнать, правильно ли ты придумала – напиши это на листке, а потом прочти на следующий день. Если это ерунда – то взглянешь мельком и выкинешь. А если не дернется рука – значит, мысль стоит того, чтобы думать над ней дальше.

Сегодняшние записи были важны как жизнь и смерть, и обречены на забвение. Катерина отбросила карандаш, потянулась устало. Бессонная ночь оставалась позади, за окном рассветная дымка таяла под первыми солнечными лучами. Катя сожгла в пепельнице исписанные листочки, поставила её в раковину, и пошла в спальню. Там легла на кровать и уснула, не успев коснуться головой подушки.

Она придумала, как поступить, и теперь следовало выспаться. А потом проснуться, принять душ, сварить кофе, и в последний раз сказать себе, что иных вариантов – нет.

Марк её решение принял в штыки. По его мнению, это была насмешка над процедурой. Он готов был признать, что Костику придется очень несладко, но Зоя… о, Зоя просто получит удовольствие, ей откроется, так сказать, новый мир! Мир рискованных наслаждений и утончённой жестокости. В стальной обертке, но в безопасной форме. Это смахивало больше на поощрение, чем на какую-то там кару.

Катя слушала, как он возмущается, и думала о том, что вся эта схема безбожно устарела. Она была хороша и имела смысл до появления видеокамер и практики беспрерывной записи, но теперь в ней не было нужды. Клиенты, которые приезжали сюда, были, как правило, крупными рыбинами, и попадали в «Рай» либо по рекомендации, либо по личным приглашениям от узкого круга людей, во главе которых стоял всё тот же Иван Ильич. И эта крупная рыба прекрасно знала правила игры и приезжала просто отдохнуть и поговорить – но не о работе, не о делах, и не о личных сложностях. Отдельные случаи, когда у клиента развязывался язык, были, как правило, тщательно спланированы и срежиссированы самим Иваном Ильичом, или кем-нибудь из его доверенных помощников. Но в этих случаях к жертве отправляли девочек опытных – ловких, сообразительных и проверенных неоднократно. Видеокамеры писали встречу, а девочки потом писали детальнейший отчет – и горе, если не сходились концы с концами. Мелкие детали, безусловно, могли разниться – человеческий фактор, куда деваться! – но общий тон и канва обязаны были совпадать. Допустившие серьёзную ошибку – исчезали бесследно. Их не находили, а если находили, то очень и очень нескоро, а найдя, зачисляли в категорию «неопознанных трупов», так как опознать их было почти невозможно, разве что чисто умозрительно, методом дедукции знаменитого Холмса. И стоит ли говорить, что территориально эти находки, само собой, не имели никакого отношения к городу и тем его окрестностям, где был на хозяйстве Иван Ильич.

Конечно, это было сурово – но это работало. Такие исчезновения – о них, конечно же, тут же становилось известно – плотно и надолго запечатывали остающимся рот. Что же до показательных порок – они были никчёмной ерундой, пережитком тех доисторических времен, когда камер в салоне было всего три – в будке охраны на парковке, на ресепшн над стойкой администратора, и у Кати с Марком в кабинете. Но отменить всю эту устаревшую «профилактику» просто потому что захотелось, пока не представлялось возможным. Катя периодически порывалась поговорить на этот счёт с Иваном Ильичом, но каждый раз останавливалась, понимая, что пока не время, нет у неё для этого веского повода. И в этот раз его тоже не случилось. Скорее уж, наоборот.

С Марком Катя долго спорить не стала. Они договорились – напомнила она ему. Он пожал плечами. Пусть делает, как знает. Пока пусть делает. Он не будет спорить. Пока не будет. Она права – они действительно договорились и согласились, что её персонал – ей решать. Он помнил об этом. Равно, как и помнил о том, что так не должно быть, и что нужно подумать, как сделать так, чтобы этого больше не было. Конечно, у него в руках были определённые рычаги – типа всех этих «клиентских записей» с камер, но это было оружие обоюдоострое.

Во-первых, официально – никаких записей нет, и никогда не было. Официально – если кто-то хочет, мы запишем и вручим на выходе в коробочке с ленточкой. Официально – если кто-то из сотрудников позволит себе подобное «что-то, где-то» – его за ноги подвесят и поджарят. Ну, может и не поджарят, но точно подвесят и забудут – на сутки, как минимум. Так что загнётся сам, без посторонней помощи. И, наконец, официально Иван Ильич не имеет никакого отношения к этой шарашке под названием «Рай на Окраине», равно как и Катерина, сестра Марка. И более того, даже Зоя, Зои Мехлебовна, числится директором всего лишь релакс-салона. «Рай» – даже не гостиница, это просто комплекс, который работает круглосуточно. А то, что войдя и пройдя по элегантно отделанным комнатам второго этажа, можно увидеть в некоторых из них спящих людей – так эта услуга есть в прейскуранте. Называется «лечебный сон». Обычно предлагается вместе с тайским массажем, травяными и масляными обертываниями. Так что ничего удивительного. А то, что попадаются парочки – ну, если человек хочет вместе с подругой сеанс массажа на двоих – кто мы такие, чтобы запрещать? Ничего незаконного. А потом, да – лечебный сон. Массажист выходит, люди остаются. Ну, а чем они там вдвоём вместо сна занимаются – это уже их дело. И потом, мы же не подглядываем, вот и не знаем. У них трёхчасовой сон, если хотят отдохнуть подольше – пожалуйста. Всё для клиентов. Мы только хотим помочь. Не более того. Это, как сказано, первое.

Второе. Те записи, которые делал Марк Матвеевич, а особенно те, которые он сохранял, с одной стороны, давали ему некоторое «конкурентное преимущество», а с другой…. А с другой – ему в любой момент могли предъявить, что он делает и делал их совершенно неофициально, незаконно, злоупотребляя, мы бы даже сказали – подло злоупотребляя. Причём, не только доверием клиентов и сотрудников салона, но и – о, ужас! – доверием самого Ивана Ильича, который хоть и не имеет – как уже говорилось – никакого отношения к салону, но тем не менее, периодически здесь, в этом «Раю» бывает, обедает с партнёрами, пьёт кофе и беседует – и с самим Марком, и с его сестрой. А это очень некрасиво – быть в хороших знакомых у такого человека, как Иван Ильич, и при этом так неправильно себя вести!

И наконец, третье. Они были совершенно бесполезны для него, эти записи. Эйфория всемогущества, охватившая его, когда он только придумал и решился снять первые копии с уничтожаемых кадров, и с тех, что ему давали указание сохранять – эта эйфория давно прошла. Более того, она постепенно начала переходить в острое чувство опасности происходящего с ним и вокруг него. Эти кадры, эти файлы из козырей в рукавах перерождались в кандалы, в приставленные к его вискам пистолеты. Когда-то он думал, что сможет сорвать джек-пот, обладая копиями компромата. Сейчас, несколько повзрослев, он понимал – это не крыша для него, это – крышка гроба.

Нужно было как-то выбираться из этого капкана. Пора было становиться самостоятельным, в конце концов, стоило придумать что-то своё, без этой парочки. Он снова пожал плечами, встал и вышел из кабинета Катерины, где они беседовали. В коридоре, у лифта, он наткнулся на Зою – та шла к его сестре. Марк отвернулся, у него не было настроения даже здороваться. Она глянула удивлённо, но не спросила ни о чём. Дошла до кабинета, постучалась и вошла.

Тот разговор Зоя помнила до сих пор. Дословно. То, что озвучила ей Катя – не было предложением, приказом или советом. Это была просто констатация. Сделаешь вот так и вот так. И всё. Другие варианты – нет. Они никого не устраивают. Точнее, устраивают только одного человека, но он не хозяин здесь, и ничего не решает. И не должен – ни сейчас, ни когда-нибудь потом. Тебе ничего не грозит – кроме унижения, разве что, но тут ничего не попишешь. В конце концов, Карина Кимовна чуть не каждый месяц проходит эту процедуру – и, ок, жива-здорова. Для остальных, в том числе и для участников планируемой «ромашки», это будет эксклюзив, специально для нашего дорогого директора. Зоя Михайловна наконец-то решила протестировать и процесс, и персонал. Придумаем антураж, добавим садо-мазо. Немножко. Ну, придется потерпеть, совсем чуть-чуть. В главные палачи запишем ещё одного провинившегося – Костика. Ему придется искупать свою излишнюю жалостливость необходимостью вести себя прямо противоположно привычному. Лицо он будет делать страшное, но и только. Со стороны жуть, по факту – ни о чём. Но тебе придется ему подыгрывать. Потому что запись будет – это могу пообещать на все сто. Могу даже поклясться. Максимум, чем могу снивелировать – наденем маски, на всех, кроме Костика. Это чтобы тебе было спокойнее. Он останется с тобой до утра. Типа в награду. Ему в награду, не тебе. Утром его заберут. Не спрашивай, куда – тебя это не касается. В «Рай» он больше не вернётся. Пойдёт охранником в другой бордель. Ну что ж, что не умеет, научится, не боги горшки обжигают. Не важно, чей он воспитанник, мой – не мой, какая разница? Пора на крыло вставать, нельзя всё время около мамки тереться. Заодно научится молчать в тряпочку – пригодится на будущее. Понимаешь, Зои, не могу я ни тебя, ни его безнаказанными отпустить. На него нажаловались, а ты сама напросилась. Его уволить требовали. Знаешь, что это значит на местном жаргоне? Знаешь, ага, молодец! И что предлагаешь – так и поступить? Нет? Ну, а ты – вообще красавица! Этот бизнес на нас двоих держится, мы столько сил вложили – а она такие фортеля выкидывает! Побейте меня вместо Глаши! Да кто она такая, эта Глаша, чтобы я тебя из-за неё лишалась? Ну, ок, мы тебя побьём – и что дальше? С авторитетом-то твоим среди персонала что будет? Ты здесь ноль будешь – мгновенно и автоматически. И я вместе с тобой. А ты меня спросила – мне это надо? Тут все жёсткие девочки-мальчики, а ну как тебя подставлять начнут? Они же всё узнают мгновенно. Ты за всех спину подставлять начнёшь? Ах, ты уволишься? Ещё лучше! А ты уверена, что ты доживёшь до выходного пособия? Я тебе ничего гарантировать не могу. Ну, что ты на меня так смотришь? Не ожидала? Резко? Ну что поделаешь. Вот такой расклад, Зои. И это не учитывая одной мелочи. В чём мелочь? Да в том, что все эти «иные варианты» – это ты меня под монастырь подводишь, в качестве благодарности. Нет? Ты так не думаешь? А ты подумай. Вот тебе стакан, вот виски. Сиди, пей, думай. А я пойду вниз, поем. Из кабинета не выходить. Приду – расскажешь, что надумала.

Когда Катя вернулась, Зоя спросила – а как же муж? У неё же семья. Катя зло рассмеялась.

– А ты не поняла? В этом и есть наказание. И другого я тебе придумать не могу. Только разве простить тебя – на что не имею права. Так что прими, как есть. Мужу докладывать, естественно, никто не побежит, но даже если он узнает – и что? Ему пить-гулять, на твоей шее сидеть – можно, а тебе – что? Только бабки зарабатывать, да служить ему верной женой до гроба? Ты с ним когда последний раз спала, пардон за нахальство?

Зоя покраснела.

– Давно, Кать.

– Ну как – давно? Месяц, два?

– Да не помню уже!

– Значит, больше. Это что – отношения мужа и жены? Ты молодая тётка, огонь в жилах. Я же вижу, как ты на мужчин смотришь. И они на тебя. Расслабься. Верность подразумевает достоинство. Нет достоинства в том, чтобы блюсти себя в угоду ничтожеству, которое на твоей шее сидит, да ещё и тобой помыкает. Дети – тоже не повод для верности.

– А как же принцип?

– Это ты мне сейчас говоришь? Ты, которая мужняя жена, работающая ширмой в борделе? Ты серьёзно?

Зоя прикрыла глаза, вдохнула глубоко, успокаивая себя. Катя подошла, обняла ласково.

– Ты пойми, Зои, не могу я по-другому. Я должна оставить тебя здесь, при себе. Так нужно. Не только тебе, но и мне. И возможно, мне даже больше, чем тебе. Возможно, мне это нужно до зарезу. До смерти. От этого, возможно, жизнь моя зависит. Так что, если ты уверена, что есть принципы, которые стоят жертв, возьми это за принцип. Пожертвуй собой. Ради принципа, ради меня. Ради моего спасения. Так пойдёт для мотивации?

– Ты расскажешь мне подробности?

– Нет, Зои. Тогда и ты окажешься в опасности. Но если ты дашь себе труд подумать, ты поймёшь, в чем дело. Это не сложно.

Зоя долго молчала, они так и стояли, Катя не шевелилась – ждала. Зоя смотрела ей в глаза, в самую глубину. Там был страх, но была и вера. Вера в неё, Зою. И она не могла обмануть эту женщину. Как бы нелепо это ни звучало, ей действительно была нужна мотивация. То, что предлагала Катерина – было из ряда вон. И чтобы сделать это – тоже должно было быть что-то из ряда вон. Какое-то оправдание железобетонное. Не могу по-другому. Вот как у самой Кати. Она же сказала: для неё иначе – никак. Значит, и у неё, Зои, должно быть такое же объяснение.

То, что предлагала Катя – было безумно, но имело смысл. Наказание как унижение. Унижение мужней жены, верной супруги, матери двоих детей. Плюс – это рушило её имидж «чистенькой», «незапятнанной». Теперь после «ромашки», отныне и навсегда, она, Зоя, становилась такой же, как и все здесь. Грешным созданием, подчинившимся воле и силе обстоятельств. Становилась тем, кто струсил когда-то сказать «нет» – неважно, в какой форме.

– А как же Костик? – вырвалось у неё. – Что с ним? Меня отдать не можешь, а его – отдаёшь? Ведь отдаёшь же? Что с ним будет? Охранником в другой бордель? Что это за эвфемизм?

– Это тебя не касается, Зой. Не лезь сюда, хорошо? Ты остаёшься – вот что важно. Ну и Глаше повезло.

– А Костик – что? Не важно?

– Я не могу спасти всех, Зои. Придется выбирать. Ты мне нужна больше, чем прочие. Гордись.

– Кать, ты могла бы отменить всю эту чушь, весь этот ЧП дурацкий!! Ты же знаешь, что он давно уже не работает так, как его задумали, ты же видишь! Это же теперь просто способ сведения счётов – ну, видишь же!

– Вот именно, Зои. Вот именно. Способ сведения счётов. Именно об этом я тебе и говорю. И отменить я его не могу. Иначе будет придуман новый, более изощрённый и уже неподконтрольный мне.

Зоя молчала. Она уже начинала догадываться, где собака порылась. А главное, ей становилось ясно кто именно есть та собака. Не стоило ничего говорить про Костика. Он был обречён. Сакральная жертва. Принять и забыть. И простить – в том числе и себе.

Она обняла Катю, погладила по волосам.

– Я поняла… почти поняла. И… я с тобой, Катюш. Честное слово.

Костика нашли наутро после «ромашки», в заброшенном городском парке, в дальнем его углу. Тело плавало вниз лицом в позеленевшем от ряски и тины пруду, близ ветхих мостков, почти развалившихся от старости и гнили. Отлогий спуск зарос кустарником и сорной травой. Глубина тут была – взрослому по середину бедра, дно песчаное, ровное; метрах в пяти-шести от мостков, наискось к западу, оно срывалось под уклон, образуя большущую промоину. В гребень подводного обрыва работники парка воткнули длинный, толстый шест, он торчал высоко над водой, и его отлично было видно с берега. Конечно, погибший мог утонуть и на глубине, и от чужих рук, но течения в озере не было, ветра в тот день и ночью – тоже, к тому же труп нашли справа от мостков – он зацепился за одну из опор, казалось, он словно причалил к ней. Никаких следов насильственной смерти, драки, борьбы. Он не был раздет. Пиджак, ботинки, ремень, кошелёк, ключи – всё было аккуратно сложено у ближайшей к берегу кочки, и тоже на правой от мостков стороне. По всему выходило, что он пришёл на берег, снял всё лишнее, или то, что посчитал лишним, или наоборот, самым ценным, сложил на траву, после чего зашёл в воду, лёг в неё ничком, погрузил лицо – и утонул. Сам. Потому что никаких следов колёс, множества ног, борьбы и прочего – не было и на берегу. Не было похоже, что тело волокли к берегу, не было похоже, что его несли. Всё указывало, что погибший пришел сюда сам. И даже если кто-то с ним и был – этот кто-то не оставил следов, и даже если и был причастен к гибели этого человека, сам он, лично, руку к ней не прикладывал.

За неимением доказательств, и с учетом известной правоохранительным органам истории жизненного пути покойника – смерть Костика квалифицировали как самоубийство при невыясненных обстоятельствах.

«Появятся новые обстоятельства – откроем производство. А пока – сам. Другого не дано».

На самом деле, другого и не было. Костик действительно умер сам. Он не хотел – ни побоев, ни позора, ни работы палачом. Он хотел любить женщин и жалеть их. И он хотел быть с Катей. Она объяснила ему, что это невозможно, и теперь он не хотел ничего. Когда он вышел из комнаты, где осталась спать Зоя, его встретили два амбала, которых он хорошо знал, и отвезли сюда, в этот парк. Здесь они завязали ему глаза и привели к мосткам. И сюда же пришла Катя. Она была честна с ним. Он мог остаться в живых, но в другом городе, вдали от неё, и только в качестве охранника-«палача». Для него это была смерть. Он попросил время подумать. Она согласилась – с условием не пытаться бежать. Он засмеялся. Она спросила – чему он смеётся? Он ответил, что не дурак и понимает прекрасно, чем она рискует, приходя с ним сюда. Подводить её не входит в его планы, сказал он, достаточно того, что он сделал это один раз. Ему просто нужно немножко времени. Освоиться с новым будущим, хотя бы в первом приближении. Катя кивнула и ушла к стоявшим невдалеке охранникам. Что-то сказала им, и они втроём скрылись за пышными кустами, изгородью поднимавшимися в этом месте вдоль тропинки, которая лентой опоясывала пруд. Он посидел немножко на траве. Потом медленно снял ремень, пиджак, ботинки. Сложил в кучку кошелёк и ключи от квартиры. Поднялся и быстро, пока никто не добежал и не остановил, зашёл поглубже в воду, опустился на колени, потом на руки, опустил в воду лицо и оторвал от дна руки. Он мог пойти на глубину, там возможно было бы вернее, плавать он не умел. Но он хотел, чтобы его нашли, чтобы знали и поняли – он умер, и умер сам. Пусть это было сколь угодно странно – но факт самоубийства должен был быть непререкаем.

Для избранной им смерти ему понадобилась вся сила воли, и столько же её понадобилось Кате, чтобы оставив охрану, выйти на берег самой, и увидав тело в воде, не устроить крик, не расплакаться, а просто вернуться назад и, бросив краткое «уходим», скорым шагом дойти до машины и сесть в неё.

Марку, который ждал её там, она сказала только одну фразу: «Эта проблема решена». И потом она замолчала и никогда больше, ни с кем, не говорила – ни об этом вечере, ни о Костике – мальчишке, подобранном ею когда-то, а потом выброшенном ею же на помойку, ту самую, которая зовется смертью и является концом всего.

10. ЗОЯ И ЗАГОВОР. ГЛАША ВЫХОДИТ ИЗ ДЕЛА

За окном начинал разгораться день, а она словно забыла обо всём – о салоне, о повседневных заботах, которые грозили вот-вот прорваться телефонным звонком, шагами или окликом; забыла о Глаше, которая должна была уже отправиться работать, но, возможно, до сих пор ждала её в кабинете. Зоя плыла в потоке прошлого, слышала голоса и всматривалась в лица. Картины давно ушедшего набегали, заполняли собой пространство и потом блёкли, давая место новым.

Как странно, думала она, что пройдя через ту «ромашку», она испытала не стыд, как ждала, но чувство освобождения. Что-то в ней оказалось совместимо с той действительностью, в которую она попала когда-то и в которой предпочла остаться. Возможно, это была воля; без неё – как удалось бы предкам Зои выжить в знойной пустыне, сохранить – во многом и по сей день – традиции и уклад, и как удалось бы ей, хрупкой женщине, не сдаться там, где обстоятельства ломали и более сильных? Родить двоих детей, обеспечивать – и их, и родителей, и даже бывшего мужа, а теперь ещё и крепко держать штурвал, имея при этом в противниках родного брата своей напарницы и подруги, официального, кстати сказать, хозяина и штурвала, и яхты. Это учитывая ту мелочь, что брат этот самый буквально спал и видел, как бы ему съесть сразу всех троих, ближайших к нему: и свою сестру Катю, и её, Зою, а на закуску ещё и покровителя сестры, который, вот незадача, заодно был покровителем и этому брату.

Они, все четверо, были вроде бы на стороне порока и зла – и всё же они были такими разными! У черноты, оказывается, масса оттенков, и строго говоря, никого из них нельзя было назвать полностью дурным человеком, ну, только если Марка – он был ближе всего к типажу классического злодея. Даже когда у него была возможность сделать что-то хорошее – ну, просто для разнообразия – он никогда этим не пользовался. Он никогда никому не помогал. Он был мальчиком, который считал, что все конфеты в мире должны принадлежать ему. Этакий дракончик на шоколадной фабрике, был когда-то такой мультик. «Это – мне, это – снова мне, это опять мне…» Он был готов поделиться половиной, но только если взамен получит целое. Ну, то есть, я тебе – пол-апельсина, а ты мне – целый. А лучше два.

Зоя гадала, в кого превратится Марк, когда ему будет лет семьдесят или восемьдесят. Он представлялся ей кем-то, вроде пушкинского скупого рыцаря. «Ключи мои, ключи! – говорит, – а потом упал и умер». Это было тоже из фильма какого-то детского. Но порой ей думалось, что Марк не доживет до старости. Он был так жаден, так нетерпим, и так зол на всё и вся, что ей казалось, однажды его просто разорвёт. Или от злобы, или от жадности. Или сразу от всего. И будет большой-большой «бум». И мир станет лучше. Вот ведь парадокс!

Зоя всегда считала, что неправы те, кто делит мир только на две полосы – чёрную и белую, на добро и зло. Вспоминала кем-то сказанную фразу, что добро можно делать только из зла, ибо больше его делать не из чего. И снова и снова отвечала сама себе на вопрос Воланда, заданный им Левию Матвею:

«..Не будешь ли ты так добр подумать …: что бы делало твоё добро, если бы не существовало зла, и как бы выглядела земля, если бы с неё исчезли тени… не хочешь ли ты ободрать весь земной шар, снеся с него прочь все деревья и всё живое из-за твоей фантазии наслаждаться голым светом?»

«Нет, – отвечала себе Зоя, – не хочу!»

И снова, и снова, звучала в голове детская песенка, услышанная невесть где…

«В жизни всему уделяется место,
Рядом с добром уживается зло.
Если к другому уходит невеста —
То неизвестно, кому повезло…»⁵

Она думала о том, как странно поворачиваются сегодня смыслы. Казалось бы, ну что плохого в мире, полном комфорта и тишины? Ну что плохого в том, что сегодняшние мальчики не бегут с дубиной за мамонтом, как их далекие предки, не учатся с детства владеть шпагой, или на худой конец, ножом, потому что есть мамы, папы, суды и комментарии в соцсетях, и сегодня не надо делать карьеру, убирая соперников ядом и кинжалом. Сегодня, чтобы преуспеть на работе, достаточно быть пластилиново-гибким, уметь льстить, ждать, наушничать под видом заботы, обливать помоями под видом дружеского участия, доводить жертву до психушки или самоубийства под флагом верности делу, семье и Родине, и ювелирно подставлять конкурентов в служебной переписке, переводя стрелки и перекладывая с больной головы на здоровую. Всё это не было проблемой, это было намного проще, чем выйти с пистолетом к барьеру, но становилось проблемой для семьи, страны, и дела, в тот момент, когда ищущий обретал искомое. Потому что ползти наверх он худо-бедно умел, но там, наверху, следовало летать и это было непременным условием процесса управления. А нашедший своё место под солнцем обучен полёту не был, да и не мог быть, так как, чтобы научиться, ему нужно было бы обладать набором качеств, категорически отличных от тех, с помощью которых сегодня принято забираться наверх. Для процесса управления требовались наблюдательность, широта кругозора, чувство ответственности, отвага и готовность рисковать, в том числе и собой. Требовался интеллект, умение играть вдолгую, на перспективу. А где было взять это тому, кто учился только врать и рвать исподтишка?

Главная червоточина крылась в том, что когда сегодняшние трусы и кисели доползали-таки до Олимпа, оказывалось, что они ни на что не способны, кроме как ползти дальше, выше, к какому-то немерянному мифическому успеху. И они отправлялись в путь, оставляя за собой хаос, которым никто не управлял. Новые приползали на их место, и потом тоже ползли дальше, и так – до бесконечности.

Реальность рушилась, пронизанная проделанными ими дырами.

Во времена давно прошедшие, даже убийцы, интриганы, коварщики и подлые души, замахиваясь на трон, на крупный куш, всё равно должны были иметь характер: смелость, твердую руку, таланты оратора и ловца душ. Они должны были уметь вербовать сторонников не только за деньги, они должны были уметь внушать любовь и преданность, они должны были уметь сражаться, скакать верхом без отдыха, переносить тяготы воинской жизни. Да, собственно, даже банальное убийство соперника требовало, как минимум, решимости. Трусы могли планировать дворцовые перевороты, но не они воплощали их в жизнь. И часто выходило, что придя к власти, вчерашние злодеи становились умными и дальновидными правителями. История той же Италии – прекрасное тому свидетельство. Возьмём семью Медичи. Фердинандо, священник, кардинал, родной брат герцога Франческо Медичи, правителя Тосканы, встретился со своим братом-герцогом и его женой Бьянкой, урожденной ди Капелла, за обедом, 9 октября 1587 года. После обеда герцог и его жена слегли, и через десять дней умерли – оба, чуть ли не в один и тот же час. Врачи назвали причиной малярию. Через несколько дней Фердинандо отрекся от сана и взошёл на престол, заняв место брата. Кажется, он даже женился. Он оказался хорошим правителем, и этому никак не мешали слухи о братоубийстве, в котором его за глаза обвиняли до конца жизни, и как оказалось потом – не беспочвенно.

Люди прошлого, люди войн и битв, знали, что такое риск, знали, что такое ответственность. Он умели брать её на себя и несли – как могли. Эти, мирные, сытые – почти ничего не умели и не знали. Почти – потому что одно они всё-таки умели – хотеть. И знали тоже только одно – они хотят успеха. Потому что они этого достойны. Им это говорили каждый день по телевизору. «Вы этого достойны». И они вырастали с этой уверенностью. На то, что речь шла исключительно про шампунь для волос – они не обращали внимания. Потому что иначе получалось, что всё чего они достойны – это шампунь. А это было как-то… обидно, что ли.

Чем больше приходила в негодность официально-светлая сторона мира, тем больше набирала силу сторона тёмная, неофициальная. Там, теснимая законом, с одной стороны, и извечными человеческими страстями – с другой, ковалась реальность, которая становилась всё привлекательнее по мере того, как тучнела и скучнела жизнь в мире приличий. Здесь, в черноте, в тени, всё ещё были приключения, азарт, и доли секунды на принятие решений. Риск и ответственность, которые оба могли быть синонимом слова «смерть». Здесь всё было пронизано солоноватым вкусом крови из прокушенных губ – из губ, разбитых ударом кулака; здесь было опасно, но было интересно. А где интерес, азарт – там движение, там жизнь. Жизнь зарождается в хаосе, во тьме. А свет – это финал существования, это бессмертие. Один большой, огромный «стоп». Увы, но это так – свет абсолютный может оказаться безжалостнее зла.

«Ну, привет! Дофилософствовалась. Поздравляю!».

Зоя звонко рассмеялась своим мыслям.

Кто-то ойкнул у неё за спиной. Она обернулась и увидела растерянное лицо Фани, уборщицы, её испуганные глаза, надвинутый на лоб платок, который Фаня не снимала никогда – Зоя даже не знала какого цвета у неё волосы. Увидела – и разъярилась моментально. Швырнула коньячную рюмку ей куда-то в колени. Окурки разлетелись по полу. Пепел вздулся облачком. Фаня закашлялась.

– Заткнись. Убери здесь всё. Ещё раз оставишь грязь – уволю к чертям собачьим. Без пособия, вообще без всего. Один головной платок оставлю.

На глаза девушки накатились две огромных слезы, губы высохли мгновенно, на щеках загорелись красные пятна. Зоя дернула плечом в досаде.

– Не реви. Убери зал. Всё вылизала, а рюмку оставила. В следующий раз заставлю и рюмку вылизать. Для равновесия. Дай сюда ведро!

Фаня, всхлипнув, протянула Зое оцинкованное ведро, которое держала в руках. Зоя растерла окурок об край ведра.

– Действуй. Я потом проверю, как ты тут поработала.

Отпихнула Фаню с дороги и вышла из зала.

Глаши в кабинете не оказалось. Верный пёс, Костик, сидевший в приёмной, пожал плечами.

– Марк Матвеевич забрал. Сказал – смена у неё. Сказал, пришлёт, когда она отработает.

Зоя вернулась из приёмной в кабинет, открыла сейф, достала гроссбух в чёрном переплете из тонкого картона. Выходило, что Глаша освободится ещё только часа через три, потом у неё будет перерыв до восьми вечера и потом вновь смена – до часа ночи, предварительно. Знак вопроса около записи означал, что вечеринка может затянуться и до завтрашнего утра. Зоя вышла в приёмную, поманила Костика-Романа пальцем.

– Когда вернётся – скажешь, пусть придёт завтра утром. В десять. Если она не появится тут до восьми утра, посмотришь камеры наверху, найдёшь её, заберёшь, сунешь в душ, потом притащишь сюда. Кофе и завтрак, мой обычный, на двоих – тоже сюда, к десяти. Я буду к этому времени.

– А если в восемь она будет ещё с клиентом?

– Ну, придумайте что-нибудь, с Эльзой на пару. За что-то я ведь ей плачу. Всё, малыш. До завтра.

Костик преградил ей путь. Она скользнула руками по его плечам, спине, прижалась, выгнулась как кошка, когда он чуть не намертво стиснул её в объятиях. И поцеловала – легонько, в лоб.

– Потом, мой ангел. Потом. У нас с тобой всё впереди. И страсти жар, и небо в алмазах. Всё будет. Позже.

Хотела оттолкнуть, но почувствовала – обижен. Взяла за подбородок, впилась поцелуем в твёрдо очерченный рот. И отстранилась сожалеюще.

– До завтра, милый. Всё будет хорошо.

Он вытянул руки, но Зоя, покачав головой, исчезла за дверью.

Безусловно, она могла бы подняться с ним наверх, в комнатку под крышей. Хотя бы ненадолго. Пусть даже на полчаса. Более того, она хотела этого. И он это почувствовал, как зверь, тайным нюхом, чутьем, потому и потянулся к ней в неурочный час. Восточные дикие предки, покорители пустынь, снова дали о себе знать в Зоиной крови – опасность всегда возбуждала её, ярила, она подбиралась, как пантера перед прыжком, и становилась неотразимо привлекательной. Секс давал простор первобытным страстям и желанную разрядку. Но сейчас Зое было не до любовных игр. Подождёт. Это – потом.

Зоя отправилась к Катерине. Надо было посоветоваться. Очень надо. Пока Марк ждет её реакции на Глашину провинность, святое дело – время потянуть. Пускай подождёт. Он сам разрешил поговорить с девчонкой, и Зоя сделала всё, что от неё зависело. Нашла провинившуюся, отправила к себе в кабинет. То, что сама долго туда шла – ну, что поделаешь! Начальство не опаздывает, начальство задерживается. У него, у начальства, на всё есть веская причина – ему, начальству, нужно грамотно всё обдумать, основательно предположить, план действий тщательно проработать – и прочее в том же духе. На то оно и начальство, от него всё зависит. Не так ли, Марк Матвеевич? Вы должны знать, вы же и сами начальство! И вот она, Зоя, дошла до кабинета, полностью готовая к разговору – а Глаши там не оказалось! Как это понимать прикажете? И ведь провинившаяся не сама ушла. Её забрали. Точнее – услали. Отправили восвояси. Зная при этом, что девчонка нарасхват и у неё плотный график, и что не с руки директору салона бегать за массажисткой. К тому же для дневных сеансов – замена девочек вообще не вопрос. Потому что дневные сеансы – это чаще всего обычный массаж без всяких дополнений и отклонений. Неужто вы не знали всего этого, Марк Матвеевич? Ну, а коли знали – в чём она, Зоя, не сомневается ни секундочки – значит, теперь разговор с Глашей состоится только тогда, когда у Зои найдется для него время. Через сколько это произойдет, одному Богу известно, но до тех пор – в соответствии с достигнутой договорённостью! – Марк Матвеевич и его хлыстуны не имеют права Глашу и пальцем тронуть. Так что, эта вот детская фанаберия взрослого мальчика нам только на руку. Пусть, пусть ещё ножкой потопает, глядишь, может, разобидится – прямо насмерть! – тогда и вовсе никого наказывать не придется. Но последнее, увы, это мечты, которым – увы, опять! – не суждено сбыться. А жаль!

И вновь, в который раз, Зоя подумала, что вообще всё это надо давно отменить, всё это ЧП дурацкое, потому что глупо это уже донельзя. И бордель уже давно не бордель, а что-то вроде элитного релакс-центра, где иногда богатые и важные заказывают «тонные» (от слова «тон»), вечеринки, слегка – если так можно выразиться – эротического свойства, и где (опять-таки, иногда!), втайне от широкой публики, ублажают тех людей, которые зачем-либо нужны или важны Ивану Ильичу. И с элитным персоналом все эти примитивные пережитки крепостного строя – бред и анахронизм. Выставить ночную бабочку на деньги, наложить крупный штраф или лишить того же халявного обслуживания – еда, вода, косметика, одежда для работы – это да, а эти все порки – нет, не вписываются уже. Элитный персонал, как дорогой товар – уж коли взялся им торговать на условиях хай-класс – так его беречь надо. А проучить можно по-разному. Слово бьёт иногда посильнее хлыста, и рубцы потом порой кровят до самой смерти.

Катя ждала её, полусидя в своей огромной кровати, в подушках, исхудавшая, побледневшая.

– Ты осунулась. Что с тобой?

Катерина махнула рукой.

– Наплюй. Долго рассказывать. Не сегодня. Что у тебя?

Зоя рассказала всё, без прикрас и преувеличений. Как на духу.

– Помоги, Катюш! Надо прикрыть эту лавочку с ЧП этим придурочным.

– Не могу, Зои. Сейчас не могу.

– Но почему? Ты же со мной согласна!

– Да. Согласна. Ты права, это – херь. И я бы отменила, видит Бог. Но есть два «но»…

– Какие?

– Во-первых, Марк. Ну, кто он без этого ЧП? Просто начальник охраны, смотритель по камерам. Ни о чем. А ведь он считается «правой рукой» у окружающих. А по факту – ноль, ибо руки – это мы с тобой. Ну, отнимем мы у него эту игрушку, лишим его власти «вязать и решать», и кто он после этого будет? Ты думаешь, он нам спасибо за это скажет? С этим ЧП, он – царь и бог, и даже если начиная с завтра, никто, ничего, ни разу, никогда, ни за что не нарушит – неважно, он может себе говорить, что это, мол, потому что они меня все до одури боятся. Вот какой я молодец-удалец, Карабас-Барабас! А без ЧП он что? Винтик, да ещё и не значащий. Пока у него есть эта «дымовая завеса» – он герой, а убери её – и останутся…. штаны с дырой.

– А второе?

– А второе, Зоинька, это то, что он мой брат. Понимаешь? Брат. Родная кровь и плоть. И я не могу предложить Ивану Ильичу его вот так просто взять и уничтожить. Он, Иван Ильич, может и поймёт меня, и в душе – там, где-то глубоко внутри, может, даже и обрадуется, но наружу – никогда этого не покажет. Наоборот. Потому что в этом мире так нельзя. Да-да, знаю, что ты сейчас скажешь – можно и отца родного на ножи поставить, но это должно быть мотивировано. Как месть – да! В погоне за прибылью – нет.

– Хочешь сказать, так не делают?

– Делают. Но так – не принято. И за такие решения дорого платят те, кто их принимает. Иван Ильич не будет, и я не хочу на себя это брать таким вот образом. А ты можешь. Это твой персонал, ты его директор. Но и отвечать тогда – тебе придётся. И с Марком схлестнуться – тоже самой. И уж если хочется тебе рисковать, тогда не сейчас, не до разборки с Глашей, а потом. После неё. Вот как с тобой когда-то было. Ты ведь сначала приняла положенное, а уж потом оказалась нам так необходима, что смогла поставить свои условия. И всё так повернулось, что мы не нашли причин тебе отказать, не только я, но и Марк, в том числе. И были вынуждены несколько перестроить механизм. Ты победила.

– Ну, тогда это была случайность. – Зоя чуть не сказала «повезло», но вовремя спохватилась. – Совпало.

– Случай – имя Бога, Зои, а совпадение – его подпись. Нет ничего случайного.

Зоя усмехнулась.

– Забавно ты про совпадение сказала. Тут ведь и впрямь – совпало. Даже имя. Опять Глаша.

И осеклась. Не дай Бог, Катя сейчас про Костика вспомнит. А она, действительно, похоже, вспомнила – ещё больше побледнела. Зоя поднялась из кресла, подхватила сумочку.

– Прости. Значит, пока оставим всё как есть.

– Не совсем.

Катя похлопала рукой по кровати, приглашая Зою сесть поближе. Та повиновалась.

– Тебе, подружка, и впрямь надо с Иваном Ильичом встретиться. Есть на то причины. Мои личные. Но о них тебе пока говорить не могу и не буду. Позже, возможно. А пока – тебе нужно просто с ним познакомиться.

– Мы знакомы.

– Нет, милая. Вы – представлены. Знакомство – это несколько другое. Но для встречи нужен повод, и Глаша подойдёт. Только сначала кое-что проверим.

– Что?

– Правильно ли мы идем. И идем мы, или всё-таки только ты.

– В смысле?

– Если сомневаешься, спроси Вселенную. Сделай шаг-другой и посмотри. Если она подставит тебе плечо, впряжется в воз вместе с тобой – значит, верна твоя дорога.

– Ты хочешь сказать, если ответ «да», то она это как-то покажет?

– Точно. У тебя начнет «срастаться». Паззлики сползаться начнут, занимать положенные им места. Причем сами. А коли нет – всё время будут какие-то сбои, люди не те, и будешь ты сумки дома забывать да каблуки ломать перед важными встречами. Сечёшь?

– Секу. И что нам делать?

– Нужно встретиться с Глашей.

– Ну, я и так завтра с ней увижусь. Сегодня, видишь, не вышло, Марк работать услал.

Катя посмотрела вопросительно, и Зоя рассказала, как было дело. Катя хлопнула в ладоши, рассмеялась.

– Ну, вот же, об этом я и говорю! Видишь! Между прочим, я именно поэтому предложила тебе сейчас встретиться с Иваном Ильичом лично. Потому что время пришло.

– Как ты это узнала?

– А вот – сползлось. Смотри. Для наших целей с Глашей нужно разговаривать не в салоне. Но ты её отправила в свой кабинет. И шла сама туда же, но зарулила зачем-то сначала в кровати полежать, а потом ещё и в актовый зал. И там задержалась. А Марк пришёл – и нахозяйничал. А потом ты пришла – а Глаша работает! Не сидеть же её ждать, ты же ночь не спала. Не комильфо, однако.

– Я бы подождала, но у неё три часа ещё от смены, а потом восемь часов перерыва и снова пять часов работы, и возможно, ночь. Ей бы поспать. Да и мне – аналогично. И Марковы инициативы пока отложатся.

– Вот! Вот видишь! Даже по времени – смотри, как красиво получается! И с местом – тоже. И тебя из салона выдуло, и она через… Через сколько?

Зоя посмотрела на часы.

– Через час где-то освободится.

– Вот. Сейчас мы её сюда позовем. На массаж. А заодно и судьбу, мм-м… перепроверим.

– А почему не в салоне?

– А ты уверена, что вас не услышат?

– У меня в кабинете нет записи.

Катя прищурилась.

– Ты уверена?

Зоя похолодела. Катя покачала головой.

– Шучу. Нет у тебя записи. Пока не было, во всяком случае. Но – бережёного Бог бережёт. Лучше перебдеть. Дай мне телефон, вон он, на столике.

Катя солгала Зое. Запись в кабинете Зои была, её вел Марк. Катя знала, что брат всё пишет, и кабинеты начальственные тоже. Все – кроме своего. Это она знала от Костика, своего найдёныша, который сказал ей об этом перед тем, как покончить с собой. Так что Марк знал всё, что творилось во всех уголках и кабинетах «Рая», не знал он только того, что и в его кабинете тоже велась запись. Круглосуточно, по личному приказу Ивана Ильича. Об этом ей как-то раз, очень вскользь, намекнул сам Иван Ильич. Как раз тогда, когда она рассказала ему о смерти Костика и о том, что она от него узнала.

Зоя протянула мобильный Кате. Та потыкала в экран.

– Ксюша, девочка, здравствуй!

– Ой, Катерина Матвеевна, добрый день! – раздалось из айфона. – Надеюсь, всё благополучно, вы здоровы?

Зоя сморщилась, а Катя расхохоталась.

– Всё прекрасно, зайка, всё просто замечательно. Ноги только болят. Зоя Михайловна на работе? Не могу дозвониться…

Зоя расширила глаза, подняла свой «Сони» повыше, а Катя показала ей жестом – выключи, мол. Зоя послушно нажала на кнопку. Катя уменьшила звук на своём аппарате.

– Да-да, Ксюша, зайка, слушаю тебя… Нет, никак, вне зоны, не отвечает, нету дома никого… Что хотела? Хотела, чтобы она мне массажиста какого-нибудь нашего привезла. … Да, неважно, хоть стажёра. Ноги болят, просто жуть. Размассировать немножко, разогреть. Чтобы не сводило…. Что, есть варианты? А-а-а…. И кто свободный? Глаша? Это какая, маленькая блонди? Нет? Ах, эта! А она когда может? У меня через три часа капельница и уколы. Или через два, не помню. Отправишь ко мне? Отлично! Найди ей там денежку на такси, быстрее будет. И, плиз, если Зоя Михайловна объявится или позвонит – скажи, что я, да, искала, но мы с тобой уже всё решили. Ага, насамовольничали… Ну, простит она нас, я думаю. Я за тебя словечко замолвлю обязательно. Разумеется, моя хорошая. Конечно. Спасибо, зайка. Всё. Жду.

Катя ткнула пальцем в айфон и, отшвырнув его в сторону, захлопала в ладоши, как девчонка. Зоя притворно нахмурилась.

– И сколько мне ещё с выключенным телефоном сидеть?

– Пока Глаша сюда не доедет. Не будем рисковать.

– А если Марк позвонит, или приедет?

– И что?

– Ну, моя машина…

– А ты пойди, отгони её на парковку. Там, под «Мега-Летом», есть же подземная, заедь в угол куда-нибудь. Встретишь кого, скажешь – зашла колготки купить и зависла в торговых рядах… Что мне, тебя учить?

Зоя поднялась, пошла к двери. Остановилась. Повернулась к Катерине.

– А вдруг….

– Иди уже! Не будет никакого «вдруг». Не должно. Разве что накаркаешь сейчас сама. И колготки купи – на всякий случай. Для алиби. И давай начистоту – даже если он узнает, что я позвала Глашу на массаж, и что? Она там что – под арестом? Она никого не убила, ничего не украла, расписание даже не нарушила. Пыталась, правда, с твоей подачи, но Марк сам же это и исправил. А я – что? Я позвонила, попросила. Свободная, кстати, там сегодня действительно только одна Глаша. Так сложилось. И почему я должна от неё отказываться? Она – бесплатная, а прочим платить придется. Так что, извините, всё шито-крыто. И уж если ты так нервничаешь, иди сюда, я тебе сейчас дырку на колготках сделаю, пойдешь в магазин. Скажешь, шла, до двери дошла, колготка лопнула, решила, пойду куплю, переоденусь и приду обратно. Не мой день. И телефон глючит – выключается сам по себе, новый надо покупать. То есть тебе сейчас только за дверь мышкой выскользнуть. Иди, давай! Кыш! А то сейчас кину чем-нибудь, и впрямь колготку порву!

Она замахала на Зою руками и та, улыбаясь, исчезла за дверью спальни. Выскользнула из квартиры на лестницу, там было пусто. На улице тоже народу почти не было. Оно и понятно. Новый Год на носу, тридцатое декабря. Все либо на работе, либо по магазинам бегают. Хотя ещё и двенадцати нету, какие там магазины, спят, небось. Ладно, вот машина, слава Богу, она не у подъезда её поставила, как любила обычно делать. Сегодня все, похоже, действительно спят ещё – мест свободных нет, а когда она приехала, вообще битком было, и она встала за углом дома, ближе к соседнему – толстопузому, пятиэтажному. Может, тогда оставить здесь, загнать просто поглубже? Нет, не стоит. Сделаем, как договорились.

Она села в машину. Неловкое движение – и на колене вспыхнуло белое пятно. Вот дьявол! Дыра. В колготке, на коленке. Как по заказу. Теперь и придумывать ничего не надо. Приехала в магазин, решила встать здесь, а потом ещё и к Катерине заглянуть на кофеек, а тут колготки лопнули! Вот к чему приводит желание сэкономить на парковке!

Зою обуял праведный гнев, она вдавила педаль газа и вылетела из проезда между домами, как ведьма на помеле. Вихрем проскочила до торгового комплекса и ворвалась на паркинг, чуть не снеся шлагбаум. Встала в самый тёмный угол, заперла машину и прикрывая коленку полой пальто и сумкой, направилась к лифту.

Отправив Глашу трудиться, Марк поднялся наверх, на чердак, к камерам. Там у него был свой уютный уголок, с кофемашиной, мягким креслом-качалкой, музыкальным центром и большой коллекцией вкусняшек, распиханных по цветастым жестяным коробочкам. Он опустился в кресло, знаком показал охране, сидевшей у мониторов, чтобы не отвлекали, и погрузился в раздумья.

В любом союзе всегда кто-то сильнее, кто-то слабее; кто-то хищник, кто-то жертва. Брак по расчету – вещь не слишком приятная, но морганатический ещё хуже, особенно для того, чьи интересы возлагаются на алтарь. В его отношениях с «Раем на Окраине» жертвой был как раз он, и этот союз был именно морганатическим. Марк жалел, что недостаточно глуп, тогда он мог бы не обращать на это внимания и просто радоваться сыплющимся на него благам. А так – не получалось.

Господи, как же он устал за эти годы! Как надоело ждать бесконечно, когда наступит его очередь управлять – на деле, а не на бумаге. Как осточертело ждать их решений – решений двух клуш и одного петуха, которому давно было пора на пенсию, в деревню, «к тетке, в глушь, в Саратов», да куда угодно, а лучше всего – в суп, то есть в могилу, следом за женой, за его драгоценной Женечкой. Супруги должны быть вместе – и в жизни, и в смерти, Иван Ильич сильно подзадержался. Следовало ему помочь, но Марк пока не знал, как это устроить. На место самого Бланшара он не замахивался, ибо не потянул бы – тут он не строил себе иллюзий. Не то, чтобы Марк сомневался в своих способностях, но он почитал это место излишне хлопотным, и слишком многое зависело здесь от их хозяина, от Ильи Антоновича. Но вот если бы хозяином стал кто-то другой, то можно было бы рискнуть, и договориться, и отжать себе «Рай» целиком, а остальных, включая Ивана Ильича – сдать с чистой душой. Но время шло, а ничто не менялось; и Марк сцеплял зубы, руки, кулаки – и ждал. И педантично копил – и компромат, и всё, что могло бы при случае за него сойти. На работе у него хранились записи с камер, и здесь же он снимал копии с заинтересовавших Ивана Ильича кусков, и передавал их его людям. И здесь же он снимал копии для себя – со всего, что его интересовало, в том числе и с того, что интересовало его патрона. Свою добычу он хранил дома, в хитро устроенном сейфе, и там же он хранил записи, которые делались в кабинете у Зои. Единственным человеком свободным от его «взгляда» была Катерина. В её квартире не было камер, точнее, там не было его камер. Когда-то у Марка была возможность установить их – но в те дни отношения были ещё очень близкими, и было как-то и неловко и незачем. А когда понадобилось – оказалось поздно, ибо первое, что сделала Катя, когда слегла, это установила собственные следяще-пишущие устройства. И помог ей Иван Ильич, отправив к ней своих специалистов. Сиделку и приходящую экономку Катя тоже наняла сама, причем всё было проделано настолько молниеносно, что Марк оторопел. Казалось, она будто бы только и ждала момента, чтобы окружить себя своими собственными людьми, и не подпустить ни одного из тех, кого ей могли предложить другие. Она вела себя так, словно вокруг враги. Когда он сказал ей об этом, она засмеялась. Смех был странным. Он отправился к знакомому психотерапевту. Тот покачал головой.

– Не обращайте внимания. Ваша сестра просто богатая женщина, и, как я понимаю, с хорошими организаторскими способностями. У неё случилась возможность заказать всё «оптом» – она так и сделала. Что-то не устроит – поменяет. Понимаете, иногда нужно просто сделать дело. Просто принять решение. Не важно, какое именно. Просто принять его, и… баста! То есть не думать, не гадать и проверять – кто лучше, кто хуже – а просто взять на работу того, кто есть. А дальше – «будем посмотреть». Что до молниеносности – болезнь её не из тех, что косит внезапно, это процесс, и довольно протяжённый, ухудшения нарастают постепенно. Она, думаю, знала, что вот-вот сляжет, и готовилась к этому. Женщины, невзирая на всю безалаберность и капризы, – существа, как правило, предусмотрительные.

– Я подумал, она не хочет, чтобы я ей помогал. Мне так показалось. Будто я враг.

– Вам правильно показалось. Но не потому, что вы – враг. Наоборот. Она вас любит, и не хочет взваливать на вас эту ношу. Хочет оградить от этого, не хочет быть вам обузой. Не мешайте ей. Просто будьте готовы прийти на помощь, когда понадобится. И всё.

Психотерапевт был неправ. Марку казалось совершенно правильно. Но душевед вещал так внушительно, а Марк так хотел ему поверить… И поверил. А зря.

Но с Зоей – с Зоей всё было по-другому. Она была не просто лишней должностью, которую следовало упразднить, нет, она была прямым врагом, она всё время ущемляла его, посягая на его права. Зою следовало уничтожить. Непременно. Просто уволить – было ни о чём. Слишком просто.

Он знал, что Зоя постарается не отдать ему Глашу. Знал, что она будет её защищать, хотя бы даже из принципа. Он видел, чувствовал это – и злился. Она вновь перешла ему дорогу. Она снова противостоят друг другу – и вновь из-за Глаши, как тогда.

В мозгу что-то щёлкнуло. Он аж подпрыгнул в кресле. Вот оно – решение. Простое и элегантное. Увечить Глашу, может, и впрямь не стоит, но проучить её – обязательно. И эти две дуры сами дали ему способ, как это сделать. «Ромашка». Как тогда. Идея Кати – эксклюзив для Зои. Отлично. Ничего личного, девочки. Я перенимаю передовой опыт. Ваш опыт. Следую вашим курсом. Или вы считаете, что были тогда неправы? Ну, сорри!

За двумя зайцами погонишься – ни одного не поймаешь. Он отловит сразу трёх. Это будет урок не только для Глаши. Та же «ромашка», только теперь с его командой – с его охранниками. Мальчикам понравится. Что до Глаши – травм и следов не будет, это мы соблюдём, но запомнится надолго – это он гарантирует.

Ну, а если найдёт коса на камень…. Что ж, тогда придётся напомнить, кто в доме хозяин. В конце концов, от Кати проку никакого, она инвалид, дома, на койке. Нет, она может, ещё может немножко двигаться – но только по дому, либо на коляске, либо с ходунками или с костылями, как те, кто учится заново ходить. Она всё ещё надеется встать на ноги, но это утопия. Хотя… кто знает, может и получится, но даже если так – это будет нескоро, а пока… пока она там, а жизнь – здесь. С Зоей будет проще – Зоя пойдёт вон. Наёмный раб пойдёт за борт. К чёрту её, достала! Что я – администратора не найду? Вон, эта Эльза, спит и видит, как бы хозяйку подсидеть, вот пусть и сядет в её кресло. Остается Иван Ильич, но с ним как-нибудь решим вопрос. Зоя ему никто, он с ней даже не знаком, кажется. Она к руке не допущена. А его любимицу, Катерину, я и не трогаю, она в стороне.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

устаревшее (см. «неосмысленный», «несмышленыш»)

Вернуться

2

здесь – мания, пунктик, от французского idee fixe – навязчивая идея

Вернуться

3

Мальчик-паж, герой пьесы Бомарше «Женитьба Фигаро».

Вернуться

4

Жена графа Альмавива, героиня той же пьесы Бомарше.

Вернуться

5

Строчки из перепетой финской народной песни «Рула-тэ, рула» (муз. обработка О. Фельцмана, новый текст – А. Войнович).

Вернуться